Разные годы

ПИСЬМА ИЗ ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

ДИНАСТИЯ

Французы, хозяева Макеевского завода, ценили деда Григорку за необычайную работоспособность и смелость. Это был первый доменщик в семье Коробовых. «Отчаянный доменщик» — так звали его все, и это было для него высшей похвалой. «Этот Коробов — в нем сидит русский шерт», — говорил о нем мастер-француз своему коллеге. Григорка работал горновым и не уходил с поддоменника по нескольку суток. Он засыпал на песке у литейного двора. Он умер внезапно, простудившись и отказавшись от врача.

Его хоронили все доменщики Макеевки.

На домнах остался Иван, сын Григорки, которому пришлось нести дальше шальную славу своего отца; пришлось выполнять самые тяжелые и опасные работы внутри доменной печи. Да, тридцать лет назад была такая профессия — Ивана поднимали на колошник, связывали канатом, по блоку спускали в шахту домны. Там, внутри, нужно было лопатой равномерно распределять руду, приближать ее к футеровке. В домну опускали только сильных и самых смелых людей. Раньше это умел делать только дед Григорка. Понадобилось тридцать лет, чтобы придумать примитивнейшее приспособление в виде вращающейся бадьи.

Иван Коробов переехал в Макеевку с семьей. В деревне он жил, как и все, в «черной хате». Зимой, чтобы не проникал воздух, верхнее отверстие покрывалось перегородкой. Внутри черной хаты всегда было дымно, потому что в центре горел костер. И вот семья приехала в Макеевку, вырвавшись из этого дыма. Иван начал работать, сперва на шлаковой свалке, а потом на домне.

Первого сына — Павла — решили учить. Мать говорила, что нужно учить во что бы то ни стало, отказывая себе во всем, преодолевая любые препятствия. Она понимала, что повторять ее жизнь и жизнь ее мужа — нельзя. Как и каждая мать, она думала о счастье, о лучшей жизни для своих детей. Счастье она видела в ученье. Восьми лет Павла отдали учиться в заводскую школу.

Каждый день после школы Павел приходил на домну: он носил отцу обед и ужин. Он возвращался оттуда с шумом в ушах.

— Там страшно, — говорил он матери. — Там страшно и жарко…

Но все же он собирал соседских мальчиков и строил на дворе домны из осколков кирпича, разводил костер, «пускал чугун» и кричал. Он кричал без конца, как бы видя в этом крике главный смысл трудовых процессов на домне.

После заводской школы он пошел работать. Это было в дни революции, и людям некогда было учиться. Мальчиком он пошел работать на шлаковую свалку. Вскоре его перевели газовщиком. За два года он освоился со сложной работой, начал изучать аппараты. Павел Коробов уже твердо решил повторить жизненный путь, пройденный его отцом. Но отец воспротивился этому: он хотел, чтобы Павел продолжал учебу. В 1921 году Павел Коробов уехал в Москву.

Он жил на Садовой, в общежитии студентов, на самом верхнем этаже. Это были дни напряжения и голода. Иногда Коробов решал бросить все и уехать работать. Одиночество подрывало волю и тягу к учебе, несколько месяцев продолжалась эта борьба. Наконец, не выдержав, Коробов уехал обратно в Макеевку. Отец его встретил сухой и внешне безразличной фразой: «Что ж, Павел… иди работать…» Мать, увидев сына, только заплакала.

Через год Коробов снова уехал учиться: мать настаивала на этом. Издалека она следила за его учебой. Учась, сидя над книгами до поздней ночи, Коробов чувствовал внимание своей матери. Это поддерживало его в Москве. До 1926 года он сдал все зачеты и прослушал специальный курс лекций академика Павлова. Оставалось только сдать дипломный проект. По окончании лекции Коробов спросил академика Павлова — над какой темой дипломного проекта работать. Михаил Александрович Павлов ответил не задумавшись, — как будто ответ был заранее подготовлен:

— Вы ведь из Макеевки? Разработайте-ка проект большой реконструкции доменного цеха Макеевского завода.

Через три дня Коробов уехал в Макеевку.

Работая сменным мастером, он готовил проект. Он стремился сделать этот проект как можно тщательнее и лучше. Он продумывал каждую деталь. Он не мог допустить тех элементарных недочетов, которые обычно допускают студенты в своих проектах. Он слишком хорошо знал Макеевку. Он работал над каждым чертежом кропотливо и долго. Весной 1928 года он уехал в Ленинград к академику Павлову, чтобы перед защитой показать ему свой проект.

Академик Павлов жил в Политехническом институте, в Лесном. Прямо с поезда Коробов уехал туда, ему открыла дверь жена академика Павлова.

— Что вы хотите? — спросила она.

— Я хочу видеть Михаила Александровича, я приехал с завода…

— Кто вы?

— Павел Коробов. Я делал по его заданию проект. Хочу показать…

— Михаил Александрович будет в три часа. Пожалуйста, погуляйте где-нибудь…

Коробов ушел в институт, ходил по лабораториям, бесцельно шатался. Он сжимал чертежи и в десятый раз спрашивал себя: что он скажет?

Ровно в три часа Коробов постучался в квартиру академика Павлова. Павлов сам открыл дверь. Увидев Коробова, он отступил и поморщился:

— Ну, что там еще?

— Я Павел Коробов, — напомнил он Павлову. — Два года тому назад вы дали мне задание по Макеевскому заводу…

— Так вы что?

— Вот я уже сделал и хочу показать…

— Ага, интересно! Вот что, вы знаете, я ни черта еще не ел. Вы погуляйте где-нибудь, а я пообедаю…

Коробов ушел, а через несколько минут его начали разыскивать: «Что я наделал? Человек с дороги приехал, наверное, голоден, а я его погнал пейзажи смотреть…» Коробова разыскали.

— Ну, показывайте, — сказал академик Павлов после обеда.

Коробов развернул чертежи и следил за карандашом академика. Павлов изучал каждую деталь проекта. Больших поправок он не вносил. Потом он начал читать и подчеркивать объяснительную записку к проекту. Потом он все это вернул Коробову и посоветовал: «Бегите защищать».

Защита проекта была назначена на 15 июня 1928 года.

В присутствии тысячной аудитории Коробов развернул свои чертежи и развесил их по стенам. Он подверг разбору старый профиль доменных печей Макеевского завода и работу печей на руде «желтая река». Профили старых печей были далеки от профилей рациональных. Коробов доказывал, почему печи, не имеющие рационального профиля, все же хорошо работают. Это было очень важно для Макеевки. Печи эти имели так называемый мертвый угол. Этот угол заполнялся материалом и, как говорят специалисты, зашлаковывался. Таким образом, получался свой рациональный угол. Академик Павлов отметил это как оригинальный вывод.

— Чувствуется, — заметил Павлов в конце защиты, — человек делал проект с некоторым знанием практического дела. Он заводской человек, это хорошо…

Коробов получил звание инженера и на следующий день уехал на завод, в Макеевку, там он был назначен сменным инженером, а через некоторое время стал во главе доменного цеха. Его отец тогда уже работал обер-мастером домен. Коробову было очень неудобно перед отцом. К тому же в цехе начали поговаривать: «Все Коробовы начальники». Это создавало много неприятностей. На заводе решили оставить сына, а отца перевести в другой город. Это решение Коробову-сыну показалось неправильным. Отец с детства здесь работает и живет. Он так много сил и средств потратил, чтобы научить своего сына, и вот из-за него ему приходится покинуть Макеевку. Павел Коробов заявил дирекции, что решил уйти. Он уехал в Енакиево, где его назначили старшим сменным инженером и прикрепили к домне № 5.

На заводе в Енакиево все его знали по отцу. Начиная от Иванченко, который был тогда директором завода, и кончая рядовыми рабочими, — все о нем говорили:

— Это сын Коробова, Ивана Григорьевича…

Как-то раз начала холодать домна № 5. Нужно было спасать положение. На домнах тогда властвовали старые мастера. Это был период, когда инженер был отодвинут от непосредственного руководства доменным процессом. Инженеры ведали ковшевым хозяйством и должны были регулировать подачу чугунных и шлаковых ковшей. С инженером никто не считался. Инженер не имел права менять обороты. Это право было дано только обер-мастеру. Но Башарова, который был обер-мастером цеха, нигде не было: он очень много пил и редко бывал на домнах; инженер. Шешуков — начальник цеха — часто разъезжал на лошади по базарам, разыскивая своего обер-мастера. Не найдя Башарова, Коробов позвонил Шешукову:

— Пятый номер холодает. Нужно принимать меры…

— Какие?

— Температуру я повысил, но этого недостаточно. Надо резко сбавить обороты…

— Нет, — ответил Шешуков, — вы поищите Башарова…

— Но его нигде нет, я его искал…

Шешуков повесил трубку.

Через некоторое время Коробов снова позвонил и снова получил тот же ответ: поищите Башарова.

— Сейчас поздно искать, — ответил Коробов резковато. — Мы уже с вами запоздали. На фурмах шлак. Если даже сбавим обороты, все равно несколько фурм забьем шлаком…

— Ну, хорошо, сбавляйте обороты, — ответил Шешуков.

Коробов передал распоряжение начальнику, и все бросились спасать фурмы. Но поздно! В сопло попал чугун, пришлось остановить печь. И в это время пришел Башаров.

Он был пьян, пошатывался, кричал и начал звонить Шешукову.

— Два часа домна стоит, — говорил он в трубку. — Если бы не я — еще три часа стояли бы… Коробов где-то шляется…

Шешуков вызвал к телефону Коробова и начал возмущаться:

— Почему печь стоит?

— Мы с вами прозевали, — ответил Коробов, — а домна этого не любит.

— Да, прозевали, прозевали… Если бы не Башаров, сутки стояли бы…

Коробов вспылил. В цехе нарождался инцидент. На следующий день Коробов подал заявление об увольнении.

Иванченко — директор завода — очень удивился, прочитав заявление Коробова.

— Что тебе не хватает? — спрашивал он. — Квартиры, денег?

— Нет, всего этого достаточно, — ответил Коробов. — Мне трудно работать по семейным условиям…

Коробову не хотелось говорить директору точных причин своего ухода. Не то что он стеснялся директора. Но ему казалось, что, рассказывая эти причины, он как бы просит прощения или жалуется на кого-то. Это показалось ему унизительным.

— Отпустить тебя не могу, — ответил Иванченко. — Иди подумай и приходи завтра.

— Завтра я скажу то же самое.

На следующий день Коробов пришел к директору к концу смены.

— Ну, что? — вскричал Иванченко.

— Не остаюсь, — ответил Коробов тихо.

Иванченко вспылил:

— Это безобразие, к тебе прекрасно относятся. Ты не хочешь считаться с заводом. Думаешь только о себе! Ну, ладно! Иди куда хочешь…

Несколько минут Коробов молчал. Что это — директор его пугает? За что? В это время он вспомнил всю свою жизнь. Он вспомнил годы лишений, годы труда и учебы. Он вспомнил, какой путь проделала страна, чтобы повернуть всю человеческую культуру лицом к тысячам и миллионам таких, как Коробов. Он почувствовал в вспыльчивом крике директора обвинение завода. У Коробова в жизни бывало, когда в мгновение он решал и освобождался от того, что связывало его годами. Он подумал и ответил:

— Я остаюсь на заводе.

Иванченко успокоился. Коробов побрел в цех.

После этого Коробова перевели помощником начальника цеха по оборудованию. Это было сделано для того, чтобы ему не приходилось сталкиваться с Башаровым. Коробов изучил все оборудование цеха, все механизмы, все мощности. Эта работа ему многое открыла: он увидел обратную, подчас невидимую сторону работы домен.

Домны не выполняли программы, на домнах тогда еще считали, что программа — это цифра не обязательная. Цех работал очень плохо. Инженеры цеха сидели день и ночь на домнах, но выпускали сплошной брак. Ночью к ним приходил Карл Васильевич Месерле — главный инженер завода и возмущался:

— Кто это вам давал заказ на брак?

— Карл Васильевич, мы не знаем откуда это берется. Шихта легкая, температура максимальная — все условия для нормального режима соблюдены…

— А все-таки идет брак… какая цена вашим режимам?

— Да, это верно, — отвечали инженеры, — но помогите нам, мы ведь молоды…

Тогда в цехе еще не понимали, что нужно лечить серьезно и глубоко все хозяйство завода. Люди прибегали к паллиативам, не изучая коренных причин плохой работы цеха. И в это время директором Енакиевского завода назначили Романа Ивановича Пучкова.

Пучков сразу пришел на домны. Он присматривался к людям, вникал в мельчайшие детали производства. Пучков — человек большого хозяйственного ума и большой сметки — увидел, что весь цех серьезно болен, что здесь нужны глубокие, продуманные и терпеливые операции. «Вы бьетесь, как птицы в клетке» — вот одна из первых фраз Пучкова. В цехе было настолько тяжело, что люди даже не разговаривали друг с другом.

Вся работа завода, как известно, зависит от доменного цеха. Пучков перенес всю свою работу на домны. Он почти ликвидировал директорский кабинет. В помощь доменному цеху были переброшены инженеры Мусиенко и Артеменко. Коробов и все инженеры доменного цеха после длительного изучения установили, что транспортные линии, идущие в цех, были чрезвычайно запущены. Не было правильного регулирования работы транспорта. Рудный двор был велик, но находился в хаотическом состоянии. На первой печи горн, шахта, заплечики нуждались в капитальном ремонте. На второй печи образовалась огромная дыра, которую систематически закладывали. Через несколько часов все закладки вываливались, и снова зияло огромное отверстие. На четвертой печи нужно было исправить горн и колошниковый затвор. Пятая печь имела уже три прорыва. Шестая печь работала без кирпичной кладки. В общем, совершенно разбитый цех.

Пучков, Мусиенко и Коробов сидели в цехе до пяти часов утра. Коробов приходил домой только затем, чтобы три часа поспать. Пучков аккуратно выведывал у инженеров и записывал все, что надо сделать в цехе, чтобы домны работали нормально. Вечерами они уходили к Пучкову домой и там подробно обсуждали каждую деталь прошедшего дня. Пучков был неутомим. В своей синей тужурке, немного сгорбленный, он двигался быстрым шагом. Он появлялся на домнах в любой час суток.

После детального изучения Пучков издал приказ, в котором были разобраны все мероприятия по улучшению работы цеха. Было решено по очереди останавливать все печи для капитального ремонта. Решили разрушить литейные дворы с их адским трудом чугунщиков. Начали строить разливочные машины. Но чтобы осуществить все намеченное, Коробов предложил прежде всего создать группу молодых и инициативных мастеров. Коробов несколько раз просматривал весь состав цеха, обдумывал каждую фамилию, каждую кандидатуру. Он остановился на молодых газовщиках, которые, как ему казалось, были способными ребятами. Коробов послал их учиться в вечерний техникум. Через несколько месяцев началась реорганизация руководства цеха. Старых консервативных мастеров, не желавших работать культурно и мешавших оздоровлению цеха, Коробов начал смещать. На их место назначались молодые люди. Это был первый, пожалуй, самый трудный шаг! Молодые газовщики, став мастерами, были неопытны и робки. Приходилось систематически им помогать. Но потом они быстро начали приучаться к капризам домны, и квалифицированный руководящий костяк цеха был создан.

После этого Коробов решил начать постепенный ремонт печей, очистку цеха от грязи. Первые зеленые насаждения заставили людей по-иному относиться к машинам, к работе — это дисциплинировало их. Работать приходилось очень много и не только Коробову, но и всему коллективу. Каждый отдавал цеху все, что он имел, и все, что он знал. Это были последние усилия, и все понимали, что долго так напряженно работать нельзя. Четкость и плановость — вот показатели подлинной организации, подлинного умения руководить. Но надо было возродить цех, возвратить его к жизни.

За полтора года на заводе была создана совершенно иная обстановка. Выросли люди; Коробов был поражен, увидев Башарова снова на работе. Башаров начал следить за печами, делиться своим опытом с молодыми мастерами. Однажды он пришел к Коробову, чтобы признать:

— Печи творят чудеса… Все это молодые твои…

Такое признание далось старому мастеру нелегко. Коробов это понимал. Он приблизил его к работе цеха, часто беседовал и советовался с ним. Башаров совсем перестал пить.

Енакиевский завод начал выполнять план. Этот план все время увеличивался: сначала было две тысячи тонн, потом две тысячи двести тонн чугуна в день. И даже этот увеличенный план цех выполнял. Тогда Коробов подал заявление в партию.

Несколько инженеров — Гудовщиков, Руднев, Славиковский и Коробов — подали коллективное заявление в партком. Приход в партию они считали вполне естественным: они ведь работали неплохо. Но через некоторое время их заявления вернули, так как началась чистка. Во время пуска домны № 3 секретарь парткома подошел к Коробову. Коробов стоял в стороне усталый, опираясь о стенку трибуны. Он несколько ночей не спал, головокружение еще больше усилилось от волнения: результат задувки еще не был известен. Коробов стоял в стороне, полузакрыв глаза, и ждал. За литейным двором начинался митинг. Гремели оркестры и кричали люди. Тогда секретарь парткома сказал:

— Ваше заявление пришло обратно с предложением разобрать после чистки…

Коробов слабо улыбнулся в ответ, прислушиваясь к шуму на литейном дворе. Через несколько минут к нему подошел Пучков и начал успокаивать:

— Ничего, чистка пройдет, и мы тебя проведем…

Потом они все вместе ушли к литейному двору.

После пуска третьей домны завод начал работать лучше. Ровный ход печей вычертил на движущихся диаграммах прямую бесстрастную линию. В этой линии воплотились усилия и труды тысяч людей. В этой линии Коробов увидел себя. Впервые захотелось немного отдохнуть, и тогда он решил съездить в Москву. Пучков даже обещал:

— Поедем вместе.

Вскоре, однако, выяснилось, что Пучков ехать не может, и инженеры — Коробов и Гудовщиков — поехали одни. Приехав в Москву, они зашли к Гуревичу, начальнику Главного управления металлургической промышленности. Они рассказывали ему о заводе, о людях. Гуревич всех знал, обо всем расспрашивал. Коробов просил направить его к врачу, и ему сразу дали путевку в Кремлевскую лечебницу. Во время их беседы с Гуревичем вошел Семушкин, секретарь Орджоникидзе.

— Тебя просит Орджоникидзе, — сказал он Гуревичу.

Два инженера — Гудовщиков и Коробов — остались в кабинете одни. Они огляделись: на стенках висели диаграммы. Они увидели по этим диаграммам динамику выплавки чугуна по всей стране. Енакиевский завод занимал здесь одно из первых мест. Они впервые почувствовали значительность своей победы. Вернее, такое ощущение было у Коробова. Он хотел об этом сказать Гудовщикову, но в это время в дверях снова показался Семушкин.

— Кто здесь из Енакиево? — почти крикнул он.

— Мы все из Енакиево, — пошутили они.

— Вас просит зайти Орджоникидзе.

…Орджоникидзе стоял у стола. Когда Коробов и Гудовщиков входили, он улыбнулся и пригласил их сесть. Сам он все время стоял. Наступило молчание. Это молчание длилось секунду или две. Но оно было мучительным. Когда Коробов шел в кабинет, он подбирал слова. Все, что было сделано за полтора года огромным коллективом рабочих и инженеров, все усилия и ошибки, удачи и обиды — все нужно было вложить в десятиминутный рассказ. К тому же Коробову казалось, что для этого рассказа нужны какие-то особые слова, которых у него не было. Коробов молчал. Орджоникидзе начал беседу шуткой.

— Ну что же вы план не выполняете?

— Нет, мы выполняем. Вот за последнее время…

— Знаю, знаю, — перебил их Орджоникидзе. — Расскажите коротко и просто, как дела на домнах и на мартенах…

Коробов рассказал о доменных печах. Потом говорил Гудовщиков. Орджоникидзе слушал их молча. Только изредка он прерывал: «Как дела на третьей печи? Какой анализ?»

Если рассказывали о работе людей, спрашивал: «Как фамилия, как он живет, какая у него квартира?»

Вся беседа продолжалась минут двадцать. Орджоникидзе спешил. Прощаясь с ними, он сказал:

— В конце апреля я приеду к вам на завод. Посмотрим, как вы работаете… — А потом добавил уже у дверей: — Имейте в виду — вы сейчас именинники, не зазнавайтесь!..

В конце апреля Орджоникидзе действительно приехал на Енакиевский завод. Он обошел все домны, рудный двор, эстакады, мартены, бессемер, прокат. На домне он встретил Коробова и узнал его. Орджоникидзе оглядывал все уголки цеха, расспрашивал о мельчайших деталях производства, говорил с каталями. Вечером он созвал техническое совещание, на котором присутствовали все заводские работники. Орджоникидзе говорил о культуре производства. «Культура?» — спрашивали друг друга заводские работники. «А разве у нас нет этой культуры? Разве кругом не очищено, не растут цветы. Разве у нас нет ярких проявлений этой культуры?» Вслушиваясь в слова наркома, инженеры и мастера молча переглядывались. Орджоникидзе говорил:

— Вам кажется, что чистый двор и цветы это и есть техническая культура. Вы глубоко заблуждаетесь. Все это внешнее. Вот у вас каталь везет крупные куски к домнам. Коробов знает, что надо дробить эти крупные куски, а он этого не делает… Какая ж тут культура?

Совершенно по-новому предстали перед инженерами будничные факты. Это был рассказ о простых вещах. Орджоникидзе иллюстрировал каждую свою мысль большим фактическим материалом. Он помнил фамилии рабочих, с которыми он днем говорил, помнил технические детали событий. Потом Орджоникидзе говорил об отношении к специалистам:

— На Енакиевском заводе все очень молодо. Начальник доменного цеха — молодой инженер; начальники мартена и бессемера — молодые люди; технический директор завода — Бутенко — молодой талантливый инженер. Это очень интересно. Нужно следить за этими инженерами, помогать, растить. Я думаю, что они будут хорошо работать и оправдают наши надежды… Вот, например, Коробов. У него дед был доменщиком, отец доменщиком. Вся семья из одних доменщиков состоит. Он потомственный пролетарий, учился на советские деньги, работал на заводе чернорабочим, а теперь начальник крупнейшего цеха и очень способный инженер. Мы должны создать ему условия для работы, окружить его вниманием.

Совещание окончилось поздно ночью. Когда расходились, уже начинался рассвет. Некоторые ушли прямо на завод. Коробов ушел домой, чтобы, отдохнув, успеть встретить смену.

Оставалось два часа сна.

Прошло полтора года. За это время на Енакиевском заводе пустили разливочную машину, изменив стиль всей работы цеха — Коробов добился той четкости, о которой так долго мечтал. Он следил, чтобы инженеры вовремя приходили и уходили с доменных печей, чтобы за каждое дело персонально отвечал один человек. Сам он вникал во все детали жизни цеха.

Однажды Коробову позвонил Бутенко — технический директор — и сказал:

— Тебя собираются перебросить в Днепропетровск…

Коробов был даже обижен. После такой длительной работы, после стольких лет напряжения — и вот его отсюда убирают; плоды его трудов будет пожинать кто-то другой. К тому же из Донбасса Коробову вообще не хотелось уезжать.

В Сталино на слете ударников металлургии они встретили Гуревича. Пучков решил уговорить Гуревича, чтобы Коробова не трогали. Пучков сказал Коробову тоном заговорщика:

— Вечером, когда окончится слет, мы возьмем в свою машину Гуревича и поговорим с ним…

После слета они уехали обедать к директору Макеевского завода Г. В. Гвахария. В машине Коробова сидели Гуревич, Бутенко, Пучков. Пучков начал говорить о трудностях, о нехватке людей. Он начал издалека подготовлять беседу. Но Гуревич его прервал:

— Я знаю, о чем будет разговор… О Коробове… Ничего из этого не выйдет. Все решено!

Пучков замолчал и потом бессильно выкрикнул:

— Это Бирман все работает… это он людей у меня забирает!

После обеда они уехали домой. Всю дорогу от Макеевки до Енакиево все сидели в машине молча. Коробов прибавил скорость, и машина неслась по тракту, разбрасывая брызги. В Енакиево Коробова ждала молния:

«Сегодня выезжайте ко мне Москву. Орджоникидзе».

В тот же день Коробов выехал.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал? — спросил Орджоникидзе, как только Коробов открыл двери его кабинета.

— Догадываюсь.

— Ну и как же?

— Если надо, так поеду.

— Да, — твердо сказал Орджоникидзе, — надо ехать… Надо, я тебя вызвал, чтобы поговорить с тобой лично.

Орджоникидзе помолчал.

— Сначала я хотел просто дать распоряжение об откомандировании тебя в Днепропетровск. Потом решил, что так делать нельзя. Ну так вот, надо ехать. Там народ может работать. Просили только хорошего хозяина на домны. Поезжай, налаживай дело. А кто в Енакиево останется?

— Инженер Банный, — ответил Коробов.

— Как он, — не захромает цех?

— Нет, там люди крепкие.

Несколько мгновений Коробов молчал, а потом добавил:

— Все-таки мне очень тяжело уезжать.

— Я понимаю, — улыбнулся Орджоникидзе. — Поэтому-то я тебя и вызвал.

— Понимаете, — продолжал Коробов свое, — я там пять лет прожил, три года начальником цеха был, попал в самую тяжелую пору. А теперь, когда все восстановлено, цех работает хорошо, надо уезжать. Очень тяжело…

— Ну, что же… Все равно… Надо ехать.

Снова наступило молчание, и у Коробова уже не было слов.

— А как старик работает? — спросил Орджоникидзе об отце Коробова.

— Работает в Макеевке, доволен. А брат здесь, в Москве — преподает…

Орджоникидзе продиктовал по телефону приказ о назначении Коробова начальником доменного цеха завода имени Петровского. Это было в конце октября.

Первого ноября 1933 года Коробов приступил к новой работе.

К приезду Коробова завод имени Петровского уже выполнял программу. Вторая печь была остановлена на капитальный ремонт. На заводе чувствовался подъем. Степан Павлович Бирман — директор завода — сделал уже много. Он сосредоточил свое внимание и свою неутомимую волю на самом уязвимом участке завода — на транспорте. С приездом Бирмана и назначением инженера Феленковского техническим директором на заводе уже началась новая жизнь. Бирман взял в свои сильные хозяйственные руки весь этот расшатанный производственный организм. Он заставил его звучать по-новому, как дирижер с большой волей заставляет звучать провинциальный оркестр. Поэтому, когда Коробов приехал на завод, ему показалось, что больше уже нечего делать. Но надо было внимательно присмотреться к обстановке, к оборудованию цеха, к людям. Нужно было наметить четкую программу, чтобы двигаться дальше. Коробов понимал, что в цехе скрыты большие возможности. Завод мог давать значительно больше чугуна. По приходе в цех Коробов обратил внимание на односторонний ход печей. Это происходило от неправильной нагрузки. Коробов потребовал, чтобы в цех давали только четыре класса руды, и все время следил за тем, чтобы классы руды не перемешивались. Это нововведение позволило правильно вести шахту и рационально распределить эстакады. Потом он начал коренную перестройку рудного двора. И так вот, просто, без всяких затрат начали изменять стиль работы цеха. Коробов решил привлечь к контролю за четкой работой всех механизмов, всех частиц доменного цеха самих исполнителей. Ему при этом вспомнился рассказ одного инженера, недавно приехавшего из Америки: в Мильвоки, на заводе «Мак-Кормик», был объявлен конкурс на лучший лозунг по качеству. Первую премию получил лозунг: «Каждый рабочий сам себе инспектор». Каждый каталь должен сам следить, чтобы мусор и кокс не попадали в печку. Коробов изменил систему распределения материалов на колошнике: материал должен распределяться совершенно ровно.

Однажды поздно ночью на домну позвонил секретарь Днепропетровского обкома партии товарищ Хатаевич. Коробов был тогда на первой домне. Хатаевич вызвал его к телефону. Коробов был очень удивлен таким поздним звонком.

— Могу вам сообщить о решении ЦК, — сказал Хатаевич, — и поздравить вас…

Коробов не понял в чем дело.

— Вы член партии. Решением ЦК вы приняты в партию…

От неожиданности Коробов застыл с детски раскрытым ртом. Он хотел что-то сказать, но Хатаевич перебил его:

— Как дела на домнах?

1933, октябрь

ЗАСТАВА

В этот день бойцы ушли на свою «стройку»: на заставе строилась бревенчатая баня. Каждому нашлась там работа: обнаружились и стекольщики, и плотники, и печники, и слесари. Баню построили в часы, свободные от дозоров, — остались лишь мелкие недоделки. «Вечером затопим», — сказал лейтенант Евграфов.

На охрану границы Евграфов выслал трех бойцов — Коротеева, Летавина и Медведева.

Три пограничника ушли по заснеженной тропе, карабкаясь по крутым сопкам, спустились к буйному и никогда не замерзающему ручью, пробирались среди сухих и низкорослых кустов орешника. Подошли к пограничному знаку, снова вернулись к сопкам и залегли в дозоре.

Но за кажущейся тишиной и покоем острый слух пограничников уловил какие-то неясные голоса. Прошло несколько минут, и с маньчжурской территории, из-за сопки, вышел вооруженный отряд японо-маньчжурских солдат. Коротеев насторожился: куда они идут? Всегда жизнерадостный и иронически настроенный Летавин заметил:

— Должно быть, к нам в гости идут, — ребята для них баню готовят!

Тем временем японо-маньчжурский отряд перешел границу и начал осторожно продвигаться по советской территории. Теперь бойцы ясно различали лицо японского офицера, ехавшего впереди отряда на лошади, видели группу вооруженных солдат. Нужно было немедленно сообщить на заставу. Скорее бежать! Каждая минута дорога!

Коротеев подполз поближе к Летавину, шепнул ему:

— Беги, поднимай заставу, мы останемся здесь!

Летавин прополз к тропе, поднялся и побежал. Он сам себя подгонял. Скорей, скорей!

Летавин спустился с горы, перепрыгивая через кочки, побежал по долине, снова начал карабкаться по крутой сопке, обливаясь потом и задыхаясь. Летавин сбросил с себя тулуп. Остался в красноармейском костюме и валенках.

Тропинка извивалась среди кустов, выходила на вершину сопки, — до заставы было еще далеко. Летавину казалось, что прошло очень много времени и японо-маньчжурский отряд уже занял сопку — важный тактический пункт, захватил Коротеева и Медведева. Что с ними? Летавин расстегнул ворот рубашки и прижал к мокрому телу винтовку.

Вот уже видна застава… Неужели не хватит сил добежать? Часовой сразу понял, что на границе что-то произошло, и быстро распахнул перед Летавиным двери. Начальник заставы лейтенант Евграфов выбежал навстречу:

— Что случилось?

— Японо-маньчжуры перешли границу… Большой отряд… В ружье! — крикнул Летавин и выбежал снова на улицу.

— В ружье! По коням! — скомандовал лейтенант Евграфов, и со всех концов заставы сбежались бойцы. Через несколько минут пограничники галопом мчались к границе.

Кони преодолевали сопки, перепрыгивали через ручьи, кочки, канавы. Лейтенант Евграфов скакал впереди бойцов и на ходу обдумывал тактический план предстоящего боя. Японо-маньчжуры, очевидно, прошли в глубь территории Советского Союза, заняли выгодные рубежи. Как заставить их уйти восвояси?

Основной удар лейтенант Евграфов решил принять на себя. Навстречу Евграфову выбежали Коротеев и Медведев и коротко доложили, что японо-маньчжуры прошли в глубь территории Советского Союза больше, чем на полтора километра, и пытаются пробраться к сопке.

— Сколько их? — спросил быстро Евграфов.

— Около пятидесяти человек, — ответил Коротеев.

К сопке уже пробиралась спешившаяся группа Киселева, Евграфов приказал передать коней коноводам, и пограничники поползли навстречу врагу. Японский офицер заметил бойцов Киселева. Нарушители открыли по пограничникам огонь из пулеметов и винтовок. Бойцы легли за кустами орешника, пулеметчик Петрушенко установил свой пулемет, ожидая команды.

— Огонь! — скомандовал Киселев.

Группы Евграфова и Лемина заметили японо-маньчжур, обстреливавших Киселева. Пограничники с трех сторон начали наступление. Евграфов понимал, что каждому пограничнику придется сражаться против трех и даже четырех японо-маньчжурских солдат. Но он верил в победу, потому что знал преданность и бесстрашие своих бойцов, знал, как любят они землю, которую охраняют.

Японский офицер не ожидал такого резкого и решительного сопротивления. Оставляя на советской территории убитых и раненых, пулеметы, винтовки, снаряжение, японо-маньчжурский отряд начал отступать. Но потом остановился и начал обстреливать пограничников из минометов.

Евграфов послал Ивана Коротеева в разведку. Он спустился с сопки и в это время был смертельно ранен. Пограничники увидели, как он упал.

Бойцы поползли к Коротееву, чтобы вынести его в безопасное место. Под прикрытием пулеметов пограничники Честнейший, Медведев, Анисимов спустились с горы, поползли по снежной пади. Коротеев стоял на коленях, руками удерживал кровь. Горячие красные ручейки стекали с головы, просачивались между пальцами, капли падали на снег.

Бойцы вынесли Коротеева с линии огня. Японо-маньчжуры не прекращали стрельбы, желая помешать пограничникам вынести раненого. С исключительной смелостью бойцы пронесли Коротеева к орешнику. Там, за кустами, пограничник Рыбалко перевязал ему рану бинтом из индивидуального пакета, положил Коротеева на свой тулуп.

Передав раненого коноводам для перевозки к заставе, Рыбалко снова ушел в бой. Нарушители опять попытались пойти в атаку, но были отброшены метким огнем пулеметов. Японские офицеры покинули свой отряд и побежали на маньчжурскую территорию, солдаты еле поспевали за ними.

Когда бой был закончен и граница Советского Союза была очищена от японо-маньчжурских солдат, выяснилось, что ранено еще два бойца — Анисимов и Требушенко. Эти мужественные пограничники не захотели покинуть своих товарищей и продолжали героическую защиту границы. Только подчиняясь приказу лейтенанта Евграфова, Анисимов и Требушенко уехали к заставе.

Наступил вечер. Силуэты сумрачных сопок слились с горизонтом. Пограничники начали убирать тела убитых японо-маньчжурских солдат, оставшихся на советской территории. Тут же лежали брошенные нарушителями границы пулеметы, винтовки, снаряжение. Лейтенант Евграфов выставил дозоры. Бойцы, только что прогнавшие японо-маньчжур со своей земли, залегли в кустах, на сопках, прислушиваясь к шорохам темной дальневосточной ночи. Где-то там, за чертой границы, прогремел выстрел, ветер зашуршал в орешнике, и все стихло.

До рассвета бойцы не покидали своих дозорных пунктов, готовые в любую минуту снова вступить в бой.

Ночью приехали пограничники с других застав. Они сменили усталых и гордых своей победой людей.

На заставе, на склоне сопки, в бревенчатой избе сидели раненые Анисимов и Требушенко. Они выполняли обязанности связных, докладывали капитану Румбешату о характере и исходе японо-маньчжурского налета.

На заставу передали печальную весть: по пути в госпиталь умер тяжело раненный Иван Коротеев. Все замолчали. Лейтенант Евграфов вышел на улицу, скрывая волнение.

Новый наряд бойцов торопливо ушел к границе, в дозор.

Дальний Восток, 1936

ИНТЕРВЬЮ В ЯПОНСКОМ МОРЕ

На рассвете корабль вышел из бухты Золотой Рог в Японское море. Корабль шел навстречу подводной лодке, уже ставшей в Тихоокеанском флоте легендарной. Командует этой лодкой М. С. Клевенский. Имя Клевенского произносится во Владивостоке с уважением и заботой: как закончит свой отважный рейс этот молодой подводник, с какой новой победой он придет в бухту?

Встреча с Клевенским была назначена в одном из заливов Японского моря. Подводная лодка должна всплыть на поверхность моря перед вечером, и наш корабль должен прийти к этому квадрату. Странное место для интервью! Но таковы были будни Тихоокеанского флота, — людей здесь нужно «ловить» в океане, искать их «на дне моря», в походах.

Подводная лодка вышла в море уже давно. Михаил Клевенский получил от командования флотом чрезвычайно важное и трудное задание: нужно решить проблему длительного автономного плавания подводного корабля, перекрыть все существующие нормы и рекорды. Для подводного флота проблемы автономного плавания так же важны, как важна для авиации проблема дальнего беспосадочного полета. Автономные походы подводных лодок в Тихоокеанском флоте в шутку так и называют: плавание «без посадки». Нужно, не заходя в бухту, не пополняя запасов, без отдыха «путешествовать» по океану, на длительный срок забираться под воду, или, как говорят подводники, «уходить на грунт», бороться со штормами и — выполнять свою обязанность: следить за условным врагом. А для этого нужны не только запасы продовольствия, воды и горючего, — нужны еще больше «запасы» отваги и мужества, решимости и воли. Всем этим богат Тихоокеанский флот!

Командование флотом избрало для этого рейса лодки осенние и зимние месяцы, когда Тихий океан напоминает людям, что он далеко не тихий. Людям, бывавшим во время сильного шторма на Тихом океане, понятна эта грозная сила стихии, на героический поединок с которой выходили подводники.

Как и было условлено, перед вечером мы встретили в Японском море подводную лодку. Она только что всплыла. Мостик, палуба, борты еще были влажны. На шлюпке мы перебираемся с корабля на подводную лодку. Инспекция штаба флота начинает осмотр. Врач выслушивает сердца и пульсы людей. Инспекция требовательна и придирчива. «Все в порядке», — докладывают инспектора. «Все здоровы, но усталость чувствуется, хотя они это и скрывают», — докладывает врач. Теперь, когда поход уже заканчивается, все они — и командиры и краснофлотцы — собираются вместе в узком отсеке подводной лодки. Со сдержанностью людей, привыкших к молчанию, подводники рассказали о себе, о своей жизни под водой, о борьбе со штормами.

Экипаж подводной лодки был укомплектован из молодых краснофлотцев. Когда лодка покидала бухту, командующий флотом говорил экипажу: «Не уходить от трудностей, а идти навстречу им». Лодка шла навстречу трудностям. В первый же день похода она попала в шторм. В Татарском проливе подводников встретил еще более сильный шторм. Это уже был тайфун. Но лодка мужественно и стойко продолжала бороться с двенадцатибалльным ветром, с волнами, перекатывавшимися через борт, с бушующим морем. Ветер выбил стекла в ограждении рубки, — их заменили стальными щитами. Мотористы Иван Башмаков и Николай Шмидт во время шторма ремонтировали ограждения. Волна окатывала их ледяной водой, поднималась выше рубки, и каждое мгновение мотористы могли быть сброшены в море. Когда работа закончена, нужно было вынести инструмент, спустить его в отсек мотористов. Какое это простое дело, но сколько усилий и отваги понадобилось Ивану Башмакову, чтобы это сделать! Сперва Башмакова привязали веревкой к поручням. Когда он там укрепился и ветер донес его крик: «Никакая волна не возьмет!» — Башмакову разрешили проползти дальше. Он собрал инструмент, связал его. Теперь нужно было вернуться обратно — всего несколько метров, и на этот путь был затрачен еще час. Комиссар лодки кричал:

— Не ходите, пусть погибнет инструмент, добирайтесь сами!

— Ничего, доберусь, инструмент ценный! — пытаясь перекричать завывание ветра, отвечал Иван Башмаков.

«Подводники не отступают!» — эту фразу нам часто приходилось слышать во Владивостоке, и это становится их девизом. Внутри лодки во время штормов люди привязывались, но продолжали работы. Не покидали своих постов торпедисты Головко, Козлов и Юрьев. Кок Михаил Косарев привязывал себя к дверям отсека и готовил отличные обеды. Он даже открыл походную пекарню: краснофлотцы получали свежий белый хлеб «подводной выпечки». Когда лодка погружалась в воду и проходила безбрежные пространства, жизнь людей ничем не нарушалась. В меню обедов только прибавлялись блины.

Николай Шмидт, моторист, открыл парикмахерскую с вывеской: «Главный подводный цирюльник». Регулярно выпускался иллюстрированный юмористический журнал «Подводный крокодил», в котором богато отражена вся напряженная и бодрая жизнь подводников. Работали политические кружки, библиотека готовила читательскую конференцию. Клевенский стал инициатором шахматного турнира. Устраивались вечера самодеятельности. И все это происходило под водой, в глубине океана, в трудных условиях похода. Приходилось жить только при электрическом свете — днем лодка лежала или шла под водой. Приходилось привыкать к холоду — краснофлотцы решили экономить энергию, чтобы еще больше пробыть в море.

Высокий столб воды давит всей тяжестью на корпус подводной лодки. Краснофлотцы испытывают механизмы, испытывают себя — отказывают себе в какой-то доле кислорода. Электрики, торпедисты, трюмные следят за каждой деталью лодки. Так складывались будни длительного автономного плавания. Так завоевывался новый рекорд продолжительности пребывания под водой и на воде без захода в базу, в бухту, к берегу. Тихоокеанский флот сможет гордиться еще одной серьезной победой. Подводная лодка под командованием Клевенского в пять раз превысила существующие нормы длительного плавания.

Перед тем как покинуть подводную лодку, нас приглашают к ужину. Подают какао, разнообразные закуски, вино, которое тоже входит в ежедневное меню подводника. Потом мы поднимаемся на палубу, лодка покачивается на волнах, люди держатся друг за друга. Клевенский ждет приказа. Низкорослый, загорелый, с обветренным лицом и в кожаном костюме, стоит он у люка и вглядывается в туманную мглу. Инспекция штаба разрешает ему пробыть в море еще несколько дней и закончить поход.

Мы спускаемся в шлюпку, возвращаемся на корабль. Курс на Владивосток. И когда мы вскоре выходим на палубу и вглядываемся в бескрайнюю даль океана, — подводной лодки Клевенского уже нет на поверхности. Она погрузилась в глубину Японского моря.

Японское море, 1936

ПОЛЕТ С ЛЕВАНЕВСКИМ

СВИДАНИЕ В АРКТИКЕ

Еще в начале тысяча девятьсот тридцать пятого года Сигизмунд Леваневский, прославленный летчик, Герой Советского Союза, один из участников спасения челюскинцев в Беринговом море, предложил совершить перелет из Москвы в Соединенные Штаты Америки через Северный полюс. Леваневский долго и терпеливо готовился к этому перелету, но потерпел неудачу. Вылетев из Москвы, он вскоре вынужден был вернуться и совершить посадку под Ленинградом из-за неисправности маслопровода в самолете. Леваневский решил отложить свой перелет, подготовив для этого более быстроходный самолет, чем тот, на котором он столь неудачно стартовал из Москвы. А пока новый самолет готовился, Леваневский и его штурман Виктор Левченко вылетели в Америку для изучения американской авиационной техники и закупки самолетов для нашей гражданской авиации.

И вот на одном из таких самолетов Леваневский и Левченко должны совершить полет из Лос-Анджелеса в Москву, через Арктику, чтобы не только лучше изучить трассу будущих беспосадочных перелетов советских авиаторов, но и доказать американским летчикам, что нормальная, будничная эксплуатация арктической трассы возможна и вполне реальна для современной авиации. Американские летчики дважды пытались лететь этой трассой и оба раза потерпели аварию. Именно Леваневский спасал американских летчиков и доставлял их на своем самолете в Америку. И поэтому его популярность в Соединенных Штатах очень велика. И за перелетом Леваневского из Лос-Анджелеса в Москву теперь уже следил весь авиационный и, пожалуй, не только авиационный мир.

Еще перед отъездом из Москвы Леваневский обещал редакции «Правды» взять на борт корреспондента. «Я заранее сообщу о дне вылета, и ваш корреспондент прилетит в Лос-Анджелес», — сказал на прощание Леваневский. И поскольку меня и Леваневского связывала дружба, то для участия и освещения перелета в газете выделили меня.

Однако Леваневский слишком поздно мне сообщил о начале перелета, и мы условились, что я вылечу для встречи с ним в Арктику. Сперва предполагалось, что свидание с Леваневским и Левченко произойдет где-то на Аляске, потом выяснилось, что я туда не успею, и вылетел в район бухты Тикси. Правда, добираться туда мне пришлось не только самолетами (наши летчики проявили здесь подлинную отвагу, так как лететь им пришлось по неизученному пути), но и пароходами, катерами по Лене. Так я добрался до маленького селения Булун у устья Лены, где меня застала радиограмма от Леваневского: «Ждите меня в Булуне, туман не позволяет сесть в Тикси». И до позднего вечера я сидел на берегу Лены и ждал, прислушивался к каждому мотору.

Арктическая осень заставляет всех нас кутаться в оленьи кухлянки. Все готовятся к посадке гидросамолета Леваневского в устье Лены, с опаской поглядывают на волны, которые поднимает на реке штормовой ветер. К берегу пришли рыбаки, пастухи оленьих табунов, приехавшие в Булун верхом на оленях из тундры.

Перед вечером ветер усилился. Обеспокоенные этим, люди пошли в горы «смотреть погоду». Поднимались по скалам. Преодолевали сопротивление ветра.

— Нет, нельзя лететь, штормит! — замечают синоптики Булуна.

Но все же шли дальше в горы, будто желая там найти источник ветра. Ветер обжигает лица и руки, пробирается сквозь меховые костюмы, сбивает с ног. Сверху отчетливо видно, как зловеще чернеет и пенится вода в реке, как рвутся к берегу волны.

Не добравшись до вершины горы, мы легли на камни отдыхать.

Возвращаемся, когда уже темнеет. За горами штормит. Старожилы утверждают, что «это надолго». Начались осенние дни, и метеорологи «обещают» на завтра шторм. На всей трассе полета Леваневского от устья Колымы до бухты Тикси и устья Лены — штормы, туманы, низкая облачность. Но все же я жду его на берегу реки.

Поздно вечером радист приносит извинительную радиограмму от Леваневского. Если погода не улучшится, сообщает Леваневский, придется лететь в Якутск не через бухту Тикси, а через Средне-Колымск, по Колыме. Это тоже нелегкий путь: через горы, перевалы, большие пространства суши надо будет лететь на гидросамолете. Да и как я туда доберусь? По-видимому, наше свидание не состоится. Во всяком случае, здесь в Арктике.

Однако ночью пришло другое сообщение: несмотря на шторм и туман над морем, Леваневский решил все же лететь через бухту Тикси в Булун. Леваневский поднял свой самолет над облаками. Летел все время по приборам. Он пересекал горы, тундру, вековые перевалы, закрытые сплошной пеленой тумана. До Булуна Леваневский летел восемь с половиной часов.

Когда самолет появился над Булуном, все побежали к берегу и восторженно приветствовали Героя Советского Союза.

Леваневский легко и плавно посадил машину. Через полчаса красно-синий самолет, укрепленный якорями, покачивался на волнах. Леваневский коротко рассказал о последнем этапе перелета:

— Мы все время пробивались в тумане. Погода менялась несколько раз. Местами шел снег, — в Арктике уже пахнет зимой. Над океаном шли на большой высоте. Приближаясь к Булуну, попали в дождь.

— И все это мы терпим ради дружбы, — улыбается Левченко, — как мы можем вас оставить здесь?

Леваневский и Левченко, одетые в теплые комбинезоны и высокие резиновые сапоги, сидят сейчас в кабине самолета. Во время шторма они не хотят покидать свою машину. Сюда пилотам доставили ужин.

— Вы будете у нас равным членом экипажа. Мы должны привести самолет в Москву в прекрасном состоянии, без единой царапины. Завтра компас уже покажет курс на юг.

До поздней ночи Леваневский рассказывает о полете над Америкой, о научных результатах перелета, об американских впечатлениях и встречах.

РАССКАЗ ЛЕВАНЕВСКОГО

После трагической гибели американского летчика Вилли Поста в Америке заявляли, что северные пути еще недосягаемы для авиации, что здесь еще слишком сильна власть стихии и что Вилли Пост избрал чрезвычайно опасный путь для своего полета.

Перед нашим перелетом из Лос-Анджелеса мы сообщили в Москву, что летим через Сан-Франциско, Сиэттль, Канаду, Аляску и Чукотку, частично охватывая маршрут Вилли Поста. Разница заключалась только в том, что от Чукотки мы решили лететь более северным путем, чем это предполагал сделать американский летчик. Понятен поэтому интерес американской общественности к перелету.

Авиаторы, военные и гражданские деятели, авиационные конструкторы и инженеры подробно расспрашивали нас о предполагаемом маршруте, желали нам успеха. Американские газеты посвящали перелету специальные статьи и беседы. Журналисты расспрашивали нас о всех деталях перелета, о нашей жизни, далее о наших личных взглядах, интересах и замыслах.

— Один журналист спросил нас, — вставляет Левченко, — как мы относимся к заявлению Чарльза Линдберга, сделанному им в Берлине, о том, что все летчики мира должны объединиться для решительной борьбы против войны. Мы ответили, что это прекрасные слова, но они произнесены, к сожалению, в Германии, которая сама готовится к войне и которая является главным очагом войны.

— В Лос-Анджелесе перед отлетом, — продолжал Леваневский, — я устроил обед для авиационных деятелей. Во время обеда американские инженеры произнесли много торжественных слов о величии и мощи советской авиации. После обеда мне хотелось рассказать американцам о Советском Союзе, о том, какая это мужественная и прекрасная страна — моя Родина, хотелось рассказать о наших успехах. И я пригласил своих гостей в кинотеатр, который расположен тут же в гостинице «Амбасадор», где мы жили, и попросил продемонстрировать два фильма: «Подруги» и «Счастливая юность». Первая картина талантливо показала, какой героической борьбой мы завоевали право на новую жизнь. Вторая кинокартина познакомила американцев с этой молодой жизнью, с молодым поколением нового человечества: сильным, красивым, крепким, ловким и жизнерадостным. И когда в комфортабельном зале кинотеатра вспыхнул свет, все долго и восторженно аплодировали.

Вскоре наступили дни напряженной подготовительной работы. С утра и до позднего вечера мы находились на заводе, где собирали наш самолет. Готовясь в далекий путь, мы тщательно подбирали снаряжение и запасные части, следили за сборкой самолета. Мы предъявляли высокие технические требования к отделке и прочности каждой детали.

Я шел по «пятам» новой машины. Следил за ее рождением, сборкой, отделкой, покраской. Вот самолет уже вышел с завода, вот он взлетел. Мы поднялись на нем в воздух. Долго и кропотливо мы проверяли его. И только после тщательной проверки назначили время старта.

5 августа 1936 года в 11 часов утра мы взлетели над Лос-Анджелесом и взяли курс на Сан-Франциско. Над океаном встретились с туманом. Мы поднялись высоко над облаками и шли над морем, не видя ни воды, ни берегов.

В тот же день мы совершили посадку в Сан-Франциско, где были гостеприимно и радушно встречены. Здесь в честь нашего прилета был устроен банкет, на котором присутствовали военные и гражданские власти Сан-Франциско и виднейшие общественные деятели. Все очень интересовались нашим маршрутом, на картах вычерчивали наш путь. Журналисты расспрашивали о целях нашего перелета. Мы отвечали, что не собираемся ставить никаких рекордов. Перелет носит научный характер, послужит известным толчком для будущей воздушной связи между Старым и Новым Светом, между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом.

Наутро мы вылетели из Сан-Франциско в Сиэттль. Летели сперва по побережью океана, а затем над сушей. От Сиэттля начались наиболее трудные участки. Пробивались в сплошном тумане над Канадой. Садились в океане у необитаемого острова Гуз-Айленд, перелетали через высокие хребты и горы Аляски, попадали в штормы и ветры. Мы могли избрать маршрут более легкий, как это нам советовали американские полярники, но хотелось ознакомиться со всеми трудностями северного маршрута.

Сейчас все это уже в прошлом. Туманы и ветры, дожди и облака, штормы и всяческие перелетные невзгоды имеют для нас теперь только научное значение. И, может быть, именно поэтому о них следует рассказать.

От острова Гуз-Айленд мы перелетели в бухту Свенси-Бей. Снова попали в туман. Вынуждены были совершить посадку в узком канале между скалами и до бухты добираться по воде. В течение часа наш самолет был не воздушным кораблем, а плавающим. Шел проливной дождь. Туман окружал нас непроницаемой стеной. А лететь было нельзя потому, что высота гор в этих местах достигает двух тысяч метров.

Переночевав в бухте Свенси-Бей, на берегу которой живут только два человека, мы на следующий день долетели до города Джюно — центра Аляски. В Джюно мы видели золотоискателей, которые одержимы манией обогащения. Как они не похожи на наших геологов, ищущих и находящих золото на Колыме, на Дальнем Востоке, в Забайкалье, в Сибири!

От Джюно наш путь снова преградили туманы. Пришлось опять подниматься на большую высоту. По пути из Джюно в Фербенкс мы были связаны с радиостанциями Аляски, и нам посоветовали совершить посадку не у города Фербенкса, а в 80 километрах от него — на большом живописном озере. Несмотря на его отдаленность от города, сюда после нашей посадки приехали мэр Фербенкса и многие местные жители, преимущественно молодежь. Мэр города категорически потребовал от нас, чтобы мы переехали в Фербенкс и остались хотя бы на день в качестве гостей Аляски.

В Номе, куда мы прилетели 13 августа, стоял такой густой туман, что Виктор Левченко, возвращаясь из города, долго не мог найти в бухте самолет. Из Нома мы хотели скорее долететь до Уэллена — к родным берегам! Но туман удерживал нас.

Виктор Левченко уже начертил карандашом на карте прямую линию от Нома к Уэллену. Днем 14 августа мы решили попытаться лететь к берегам Советского Союза.

В Беринговом проливе попали в туман. По радио нам сообщили, что туман сгущается. Мы уже ощущали близость своей Родины, слушали голос родных мест; рация Уэллена передала нам: «Неподвижно стоит туман, сплошная облачность». Мы вернулись к берегам Аляски и совершили посадку у селения Тэйлор. Здесь мы ждали полтора дня.

Берингов пролив был все еще закрыт. Американские радиостанции передавали: «Погода не летная». Но мы все же поднялись в воздух. Как найти Уэллен? Острова Большой и Малый Диомид закрыты туманом, мыс Дежнев тоже куда-то исчез. Мы начали пробивать облачность. «Здесь должен быть Уэллен», — сказал мне штурман Левченко. Мы пробили один ярус облаков, но под ним оказался другой. Теперь уже исчезло небо, как раньше исчезла земля.

Мы летели в каком-то чудовищном тоннеле — под нами и над нами были сплошные облака. Так кружились мы над предполагаемым Уэлленом несколько минут. В это время в нижнем ярусе облаков открылось маленькое «окошко». Облака решили нас все же пропустить на Родину! Мы нырнули в это окошко и через несколько минут увидели неясные очертания берега и селения Уэллен. Совершили посадку в лагуне. К берегу бежали чукчи-зимовщики, первые советские граждане, приветствовавшие нас в родной стране.

Отсюда мы полетели уже по советской Арктике. Как ни сурова она, но каждая бухта, зимовка, поселок, остров вызывает у нас воспоминания о нашей работе, жизни и борьбе. Вот здесь, за Уэлленом, был аэродром, куда привозили спасенных челюскинцев. Здесь вот, у селения, которое уже разрослось, мы чертили на снегу «маршрутную карту полета» к лагерю Шмидта.

Теперь в Арктике появились мощные радиоцентры. Они связывают людей Севера с Москвой. В Уэллене, на мысе Шмидта и в бухте Амбарчик нам рассказывали последние московские новости.

Большие изменения произошли за последние три года в Арктике! Мы себя не чувствовали одинокими. Когда Левченко в полете включал радио, целый хор радиостанций Севера звал нас. Все предлагали нам сводки о погоде, запрашивали о местонахождении, принимали наши радиограммы.

Летать стало в Арктике легче. Невольно приходит на намять вся история борьбы человечества за освоение Севера. Сколько мужественных людей погибло здесь! Сколько прекрасных умов мечтало о полетах, о воздушных путях через Арктику! Большевикам суждено было осуществить эти мечты: они открыли Арктику.

В бухте Амбарчик нам пришлось несколько дней ждать, когда разредится туман. Но вылетели мы, так и не дождавшись улучшения погоды. Наступала уже полярная осень. Дожди и штормы на море, снег в горах. Времени терять было нельзя — наш самолет на поплавках. От бухты Амбарчик до Булуна мы летели над тундрой, или, вернее, над облаками. У бухты Тикси вышли к морю, сделали круг над портом, над бухтой, над маленьким поселком, выросшим на берегу Северного Ледовитого океана. Перелетели через горы и совершили посадку на реке Лене.

Бескрайние просторы Севера остались позади. От Булуна до Красноярска нам тоже могут встретиться туманы, но здесь уже нашими спутницами будут великие сибирские реки — это наши старые знакомые места.

— Что еще? — Леваневский задумывается. — Хочется сделать несколько практических замечаний. Этот перелет сыграет некоторую роль в создании воздушной трассы между Соединенными Штатами Америки и Дальним Востоком.

Мы по-прежнему считаем, что наиболее короткий путь из Москвы в Америку лежит через Северный полюс. Для создания постоянной трассы между Америкой и Дальним Востоком через Аляску и Чукотку и для открытия воздушного пути через Северный полюс нужны высокая техника, большие знания Севера и мужество пилотов.

Советский Союз располагает и тем, и другим, и третьим.

ТРАССА

За окном самолета бурлит, шумит, бьется река. Летчики прислушиваются, молчат. Высокий, светловолосый, всегда подтянутый Леваневский и смуглый брюнет, чье красивое и обаятельное лицо никогда не покидает веселая, добрая улыбка, — они стоят перед окном-иллюминатором и вглядываются в кромешную тьму.

Леваневский ложится спать. Он долго устраивается, укутывается, лезет в олений спальный мешок. Левченко остается дежурить — с арктическими ветрами шутить нельзя. Лучший штурман Балтийского флота, а теперь — один из лучших знатоков арктических трасс, он перебирает в памяти все трудности полета.

— Если бы у меня спросили, — говорит Левченко, — какой участок воздушного пути от Лос-Анджелеса до Булуна был самым трудным, я бы, не задумываясь, сказал:

— Северное побережье Канады.

В Америке летчиков предупреждали о предстоящих трудностях. Известный полярный исследователь Стефенсон прислал Леваневскому трогательную и заботливую телеграмму. Стефенсон советовал изменить маршрут перелета, избрать более изученный и легкий путь, лететь за высоким хребтом, за цепью гор, защищающих самолет от штормов Великого океана.

Леваневский дважды прочитал телеграмму Стефенсона, подошел к карте, на которой был вычерчен их путь, провел рукой по острым зигзагам побережья и повернулся к Левченко:

— Подсчитайте, Виктор Иванович, какой путь короче — северный или южный.

Левченко разложил карту на полу. Измерил, подсчитал, ответил:

— Короче, конечно, северный.

Леваневский подумал несколько мгновений и решил:

— Летим по северу Канады!

Утром они побывали на заводе, где готовился их самолет, а вечером и ночью вновь возвращались к маршрутам, дорогам, путям. Они заглядывали в историю. Кто летал там, на северном побережье Канады? Никто. Какая там бывает погода в это время? Никто не мог ответить летчикам на этот вопрос. Они вспомнили фразу Стефенсона: «Там лететь трудно, а местами невозможно».

В Сиэттле Леваневский обратился к метеорологу:

— Мы полетим на Джюно. Какая нас ждет погода в Британской Колумбии?

Метеоролог долго сидел над синоптической картой и, наконец, заявил:

— Там всегда туман!

Потом, помолчав, добавил:

— Видите ли, мы воздерживаемся от прогноза. Мы считаем свою науку слишком несовершенной для этой цели.

Леваневский встал и сказал:

— Полетим, посмотрим. В сущности, для этого мы и летим.

Долетев до северной оконечности острова Ванкувера, летчики попали в дождь, туман, низкую облачность. Они снизились и летели над океаном на высоте 50 метров. Неожиданно вынырнул из тумана архипелаг скалистых островов Британской Колумбии. Облака «прижимали» самолет к воде. Летчики совершили посадку в Великом океане.

Два дня Леваневский и Левченко мужественно боролись со штормом и туманом. Здесь решалась судьба всего перелета. Здесь они столкнулись лицом к лицу с бушующей стихией. Леваневский не жалел, что он полетел именно этим путем. Стефенсон прав: путь этот труден. Но надо не бояться его, а изучать, исследовать, бороться. Нужно отыскивать новые пути и новые дороги: короткие и быстрые. Именно это имел в виду Леваневский, начиная свой перелет.

Левченко устраивает себе кровать из двух кресел, смотрит на спящего Леваневского, не решается будить его.

Булун — это маленькое село, расположенное в горах, недалеко от бухты Тикси. В этот день с гор дул холодный пронизывающий ветер. Волны Лены бились об острые изломы земли. Рыбаки, спасая снасти и улов, вытащили свои узкогрудые лодки далеко на берег. Люди торопливо бежали с гор. Ветер сбивал их с ног.

Левченко закрепил самолет на якорях на середине широкой и буйной Лены. С берега люди все еще звали летчиков в гости. Они предлагали отдых и сон, покой и ужин. И когда Леваневский передал стоявшим на берегу реки, что в село он не пойдет и всю ночь останется у самолета, летчику не стали возражать. Этого требуют условия Севера. Леваневский знает Арктику. Пусть он поступает, как считает нужным.

— Но, может быть, вам нужна какая-нибудь помощь? — кричали заботливо с берега.

— Нет, — откликнулся Левченко, — шторм еще не так велик.

Он прислушивался к вою ветра, определяя его силу. Виктор Левченко заснул. Но ненадолго. Разбудил ветер.

Было холодно и тревожно. Шторм мог сорвать самолет с якорей и прижать его к скалам. Нужно следить, прислушиваться, не спать.

Леваневский проснулся, прошелся по кабине самолета, поежился от холода и снова лег. Все-таки нужно отдохнуть — предстоит тяжелый день. Во время перелета из бухты Амбарчик в Булун они попали в туман, забрались в облака, шли вслепую, не видя ни земли, ни моря, доверяясь приборам и своему опыту. Но как уснуть? Левченко стал у окна, вглядываясь в непроницаемую тьму.

— Скоро должно светать, — сказал он, — к утру ветер стихнет.

— На рассвете и уснем, — ответил Леваневский.

Так сидели они вдвоем, прислушиваясь к каждому шороху на реке. Перед рассветом ветер стал стихать. Река успокоилась, шум прибоя уже не заглушал крики людей. Леваневский завел мотор, и перелет из Лос-Анджелеса в Москву продолжался.

От Булуна мы летели над рекой. Лена сверкала внизу, то разветвляясь на протоках, то вновь сливаясь. Река пробила себе путь в горах, в тайге, в скалах.

— Это наша спутница, — говорил Левченко.

За Полярным кругом, после Жиганска, летчикам пришлось расстаться со своей «спутницей». Туман вновь закрыл от Леваневского берег. Решение принимается мгновенно. В воздухе нет времени для раздумья, и самолет начал набирать высоту. Исчезли скалы, берега, реки, тайга. Под нами плыли облака. Они напоминали айсберги, поднятые высоко в воздух.

Леваневский передал управление Левченко, открыл окно своей кабины и начал фотографировать. Он попросил Левченко повернуть немного самолет, чтобы ярче заснять облака.

В воздухе Леваневский часто превращается в кинооператора. Левченко не только штурман — он и пилот. В этом году штурман окончил Севастопольскую школу летчиков и ведет самолет уверенно и смело. И поэтому Леваневский спокойно занимается своими «киноделами» с таким же увлечением, как и авиационными. Таков уж характер у этого человека. Он отдается целиком тому делу, которое его увлекает, со всей силой своей страстной души.

От Булуна до Якутска и Красноярска мы летели почти без отдыха. Леваневский и Левченко засыпали поздно ночью и пробуждались еще до рассвета. Их день начинался задолго до восхода солнца. Они сами заливали масло, сами чистили самолет, заполняли баки бензином.

Перелетая с Лены на Ангару, Леваневский в течение часа вел свой гидросамолет над горами. Пилот показал нам: в этих горах проходят знаменитые древние сибирские тракты. Два тракта соединяют Восточную Сибирь с Якутией. Первый идет из Иркутска до Качуга. Когда-то по этому тракту гужевые обозы везли грузы с верховьев Ангары к верховьям Лены, везли месяцами в течение всего лета. Начинали свой путь ранней весной и завершали его поздней осенью. Леваневский пролетел этот путь в течение одного часа.

Недавно в горах построена и другая дорога: для автомобилей. Дорога извивается в ущельях, проходит по краю крутогора, ведет к вершине перевала. Новая дорога называется Ангаро-Ленскнм автотрактом. С высоты видно, как по дороге мчатся автомобили, скачут верховые, торопясь, обгоняя друг друга.

Леваневский повернулся к окну кабины:

— Короткие и быстрые пути революционизируют жизнь и быт людей, вливают в них новую кровь. Вот так и наш путь от Америки до Советского Союза в скором будущем сблизит Старый и Новый Свет.

Сигизмунд Леваневский верит в это будущее. Сильная и безграничная вера наполняет летчика решимостью, придает ему еще больше отваги и мужества.

На пути из Красноярска в Свердловск мы все пережили тревожный час. В воздухе обнаружилось, что шасси убраны только наполовину.

Мы летели над землей на небольшой высоте. Облака низко нависли над нами. Самолет терял скорость. Неубранные колеса и зияющие отверстия под крыльями оказывали большое сопротивление.

Леваневский «встряхнул» самолет, поднялся на большую высоту и начал пикировать. Бесполезно: колеса застряли.

Леваневский вышел из своей кабины, передав управление Виктору Левченко.

— Хочется пить, — сказал он и налил из термоса воды.

Летчик был абсолютно спокоен или не выдавал своего волнения. Изредка он поглядывал в окно, присматриваясь к колесам. Чтобы отвлечь мое внимание, заговорил об Америке. Потом вдруг сказал:

— Пойду загонять шасси!

Когда самолет пролетел над Обью, Леваневский позвал меня в свою кабину, предложил наушники от радиоприемника. Для них передавали концерт — музыку Чайковского, и Мусоргского. Тем временем летчик снова начал пробовать убирать шасси. С большими трудностями это ему наконец удалось сделать. Леваневский облегченно вздохнул.

— Все хорошо! Пойдем курить!

Мы вошли в пассажирскую кабину. Самолет летел над тайгой. Будто отвечая своим мыслям, Леваневский заметил:

— Вот они какие наши пути-дороги!

Он сел на свое место, и трудный, полный отваги и упорства путь летчика Леваневского и штурмана Левченко продолжался.

В Красноярске Леваневский и Левченко на несколько дней превратились в механиков. Они приучали и меня к этому точному и сложному ремеслу. Мы работали с рассвета до поздней ночи. Леваневский все время был молчалив, как бывает с ним в те дни, когда он не может лететь.

Сегодня у Леваневского большой день: самолет перевозят на сухопутный аэродром.

К самолету привязывают веревку, и трактор тащит сине-красную птицу через весь остров, где расположен гидропорт, к берегу Енисея. Люди поддерживают самолет за крылья, как ребенка за руки, когда его учат ходить. Самолет покачивается, медленно ползет. На берегу реки выстроен помост. Он соединен с баржей. Самолет вкатывают на баржу. Буксир тащит по Енисею необычный груз. На другом берегу, где расположен красноярский спортивный аэродром, толпы людей приветствуют Леваневского, который неотступно идет за своим самолетом.

Уже стемнело над Красноярском, силуэты гор слились с сумрачным небом, когда самолет поставили на краю аэродрома. Здесь Леваневский начинает сухопутный участок своего пути. Здесь он прощается с морем, рекой, поплавками, которые доставили ему немало хлопот.

— Спасибо, дорогие мои друзья, — говорит Леваневский всем. Усталые люди садятся отдыхать тут же на аэродроме.

Не отдыхает только Леваневский. Он бежит к аэродрому, в темноте измеряет, ощупывает, считает шаги. Потом все расходятся, и мы остаемся в кабине самолета втроем. Леваневский намечает план завтрашнего дня:

— С этого аэродрома мы взлетим с ненагруженной машиной. Перелетим на другой аэродром под Красноярском. В воздухе попробуем выпустить и убрать шасси. Если все будет благополучно, завтра же махнем до Свердловска.

Но вот наступил день отлета. Накануне Леваневский и Левченко были заняты на аэродроме и поздно легли спать. Как всегда, они рано проснулись и уехали к самолету. Снова началась будничная жизнь в воздухе, борьба с туманами, облаками. Леваневский часто выходил из своей кабины.

— Спать хочется, — говорил он и открывал окно. Вместе со свежим ветром в кабину самолета врывался шум мотора. Леваневский возвращался к штурвалу, грыз шоколад, глядел на часы.

— Сколько до Свердловска? — спросил он у Левченко.

— Еще час, — ответил штурман, — встречный ветер!

Во время полета Леваневский получает сведения о погоде, высоте облаков. На борту самолета передают ему телеграммы из Москвы от друзей и родных. Леваневский не только работает в воздухе, он живет здесь. Его жизнь — это полет и все, связанное с ним. Он намечает уже новые планы полетов, дерзких и мужественных. Когда он начинает говорить об этих полетах, он загорается. Глаза его начинают блестеть от возбуждения. Так бывает с ним редко. Леваневский принадлежит к числу людей больших чувств, но старающихся их не проявлять.

Последнюю ночь перед отлетом в Москву летчики провели на даче, в лесу, недалеко от Свердловска. Леваневский проснулся задолго до рассвета. Он вышел на балкон. Шелест леса напоминал далекий, приглушенный шум прибоя.

— Поскорей бы светало, — говорит он, обращаясь к Левченко.

На заре они завтракают и едут на аэродром. Летчикам подносят здесь цветы, желают счастливого пути. Из Москвы сообщают:

— Ждем вас ровно в пять часов вечера!

Леваневский в последний раз внимательно осматривает самолет. Пробует тормоза. В каждой мелочи проявляется его требовательность.

— Что там у нас впереди? — спрашивает Леваневский.

— Конечно, туманы, — отвечает Левченко и передает ему сводку погоды.

Летчик аккуратно складывает сводку, передает ее штурману, задумчиво смотрит вдаль, в сторону Уральского хребта, и быстро идет к самолету.

И вот начинается последний летный день, завершающий славный путь, начатый в Лос-Анджелесе. До Красноуфимска нас сопровождает солнце. В кабине самолета становится даже жарко. Леваневский снимает шлем и пиджак. Но вскоре мы попадаем в туман, и начинается слепой полет. Мы летим не видя ни земли, ни солнца.

Птицы не умеют летать вслепую! Во время нашего полета из Свердловска в Москву Сигизмунд Леваневский и Виктор Левченко доказали свое превосходство над птицами. Сперва летчик попытался пройти над лесом бреющим полетом. Но туман и тяжелые облака запутались уже в кустах.

— Пойдем вверх, — говорит Леваневский.

Самолет быстро набирает высоту. Я стою у альтиметра и вижу, как скачет белая стрелка по циферблату. Неожиданно летчик принимает другое решение.

— Над нами очень толстый слой облаков, — говорит Сигизмунд Александрович, снова пойдем вслепую!

Исчезли долины, берега рек, села, города, железные дороги, тракты. Вверху где-то светит солнце. На земле — текут реки, мчатся поезда. Здесь всего этого нет. Здесь, в тумане, только Леваневский и Левченко на своем сине-красном самолете. Они одни в огромном воздушном мире. Компас, искусственный горизонт, часы, вариометр, показатель скорости заменяют летчикам землю, солнце, реки. В руках Леваневского самолет идет ровно и в тумане.

— Болтает сильно, — жалуется Левченко, который пытается связаться по радио с Казанью.

— Ничего не поделаешь!

Сигизмунд Леваневский сидит у штурвала, он уже не смотрит в окно своей кабины: там все равно ничего не видно, кроме мутной, сероватой мглы. Летчик как бы слился с приборами, он не отрывает от них своих острых глаз.

— Сейчас под нами должна быть Казань, — говорит Левченко.

Леваневский пытается спуститься ниже, уйти от тумана. Он выключает мотор, мы чувствуем, как машина мчится вниз. Уже, кажется, совсем близка земля, а туман все так же непроницаем. Леваневский вынужден снова уйти в высоту и продолжать свой слепой полет. Он все время посматривает на часы.

— Как бы не опоздать в Москву! — говорит он.

Мало-помалу Леваневский свыкается с туманом. Он сидит, откинувшись в своем пилотском кресле. Он поворачивается и просит что-нибудь закусить. Что бы ему дать? Я предлагаю ему колбасу, помидоры и хлеб.

Потом Леваневский просит достать ему комбинезон. Я иду через весь самолет, к багажнику, приношу комбинезон. Он осторожно начинает натягивать его на себя — сперва один рукав, потом другой, затем, придерживая штурвал, начинает застегиваться. Левченко показывает рукой вниз: там показался просвет. Леваневский направляет туда самолет, но вскоре вынужден вернуться в туманную зону.

— Нас может отнести в сторону. Сильный ветер!

Это опасение, высказанное Леваневским, поддерживается штурманом. Надо во что бы то ни стало найти землю. Надо, наконец, определить: где мы находимся? С хладнокровием, которое отличает Сигизмунда Леваневского, и решительностью, которой так много у этого человека, летчик ведет самолет вниз. Вот мы уже над самым лесом. Но ничего не можем разобрать: земля закрыта. Наконец мы уходим от тумана. Вдали показался какой-то город.

— Это Муром, — радостно восклицает Левченко. — Скоро Москва!

Пролетев пять часов в тумане слепым полетом, Сигизмунд Леваневский устало поднимается, выходит из своей кабины, жадно пьет воду, садится отдыхать. Но проходит минута или две, и летчик снова вскакивает. Впереди опять туман! Летчик искусно обходит гигантское облако, берет курс на Щелковский аэродром.

— Не опоздали? — спрашивает Леваневский.

— Нет, успеем, — отвечает Левченко и торопливо складывает черновики радиограмм, карты, карандаши.

Ровно в пять часов вечера самолет проносится над Щелковским аэродромом. Из окна кабины мы видим вереницу автомобилей, ярко украшенную трибуну. Тень гигантской птицы мчится над зеленым аэродромом, над лесом, над асфальтированным шоссе, снова сворачивает на аэродром и сливается с землей.

— Выходите скорей, — кричит Леваневский, обращаясь к Левченко. — Предупредите, что я сейчас выйду.

Левченко выходит из самолета, а мы торопливо одеваемся.

Перелет закончен!

1936, сентябрь

ЧЕРЕЗ ПОЛЮС В АМЕРИКУ

Летом тысяча девятьсот тридцать седьмого года летчики Чкалов и Громов совершили свои беспосадочные перелеты из Москвы в Америку. Они проложили новую воздушную трассу из Москвы в Соединенные Штаты Америки через Северный полюс. Молодая Россия остро, жизненно нуждалась в таком «окне в Америку», как в свое время — в «окне в Европу». Надо вспомнить — это была трудная пора. Ни одна ночь не проходила без столкновений на дальневосточной границе, наши летчики уже дрались с фашистской авиацией в Испании, война приближалась, хотя, как всегда, никто не верил, что она будет. Наши дипломаты напомнили Японии древнее изречение — «Мы будем искать союзников среди врагов наших врагов». Имелась в виду — Америка. Намек был понят, и тогдашний японский военный идеолог Араки ответил: «Америка слишком далека».

Такой короткий воздушный мост нужен был и нашей индустрии — она нуждалась в обмене техническими идеями и открытиями. Уже миновали годы, когда американский консультант в Магнитогорске говорил: «Прежде чем выдвигать новые технические идеи, нужно научиться отличать борщ от машинного масла». Индустрия наша стала к тому времени зрелой, и люди ее посмеивались над подобным вздором. Но они нуждались в равных партнерах, и все взоры были обращены к высокой технической культуре Америки. Беспосадочные перелеты тридцать седьмого года были вызваны исторической необходимостью. Эти перелеты нужны были и нашей молодой авиации — она в то время утверждала свое господство в воздухе. Как это было уже не раз в истории России — в самые напряженные ее периоды перед миром представали великие и прекрасные свойства характера народа.

Именно это и произошло в те пятьдесят пять дней тридцать седьмого года, о которых было в свое время написано много статей, очерков, книг.

Пятьдесят пять дней — с 18 июня по 13 августа 1937 года — это целая эпоха в истории нашего государства. Эта эпоха оказала влияние на формирование характера моего поколения, она оказала влияние на многие наши победы — во время войны, потом — после войны, в космосе, вошла, наконец, в родословную мужества нашего народа. Ранним утром со Щелковского аэродрома под Москвой стартовал Чкалов. Он летел на самолете АНТ-25 и совершил посадку в районе Портланда (штат Вашингтон). В тот день, когда летчики покидали Нью-Йорк на «Нормандии» — в воздухе над Северным полюсом уже был другой такой же самолет АНТ-25. На нем Громов, Юмашев и Данилин установили мировой рекорд дальности беспосадочного полета — он и совершил посадку в Сан-Джасинто, почти у мексиканской границы. Вот о втором экипаже — громовском — в то время довелось писать для «Правды» двум корреспондентам газеты — мне и Л. Бронтману.

КАК ОНИ ГОТОВИЛИСЬ

1

По сути дела, вся жизнь этой замечательной тройки за последние годы была как бы подготовкой к необыкновенному перелету. Многогранная работа летчика-испытателя Михаила Громова, высотные полеты Андрея Юмашева, точное ведение военных кораблей штурманом Сергеем Данилиным — вот где ковалось мастерство и умение экипажа, пролетевшего над бескрайними просторами Северного Ледовитого океана.

Мысль о дальнем перелете зародилась в 1934 году. Спускаясь с трапа самолета, пробывшего в воздухе без посадки 75 часов, Михаил Михайлович Громов сказал своим спутникам — Филину и Спирину:

— Хорошо летает машина. На ней можно бить официальный мировой рекорд дальности!

Год спустя, узнав о готовящемся перелете Героя Советского Союза Сигизмунда Леваневского из СССР в Америку через Северный полюс, Громов загорелся. Он загорелся по-своему, без ажиотажа, без видимого блеска в глазах. Этот спокойный и выдержанный человек воспламенился самой идеей перелета. Он сел за расчеты, графики, географические карты. Не раз он задумчиво прочерчивал линии по белому полю Центрального полярного бассейна. Что ждет летчика здесь, в центре, где сходятся меридианы земного шара?

— Если мы бы могли знать погоду полюса! — не раз говорил Громов, лелея мечту о дальнем перелете.

Исподволь, осторожно и критически Михаил Громов присматривался к людям, подбирая себе товарищей для необычного рейса. Так, он остановил свой выбор на жизнерадостном, чуть лиричном мастере летного дела майоре Юмашеве. Штурманом он избрал инженера Данилина — человека необыкновенной скромности, изумительных знаний и богатейшего опыта. Летом прошлого года эта тройка выдвинула исключительно смелый проект беспосадочного перелета по маршруту Москва — Бразилия. Местом посадки намечался город Пернамбуку — веселый портовый город заокеанской страны. Значительную часть пути сухопутный самолет должен был лететь над водой.

Экипаж внимательно и настойчиво готовился к перелету Москва — Бразилия. Андрей Борисович Юмашев уехал во Францию и детально изучил трассу предстоящего полета, состояние аэродромов на их пути, всю немногочисленную литературу о метеорологических условиях полета над бурным и вспыльчивым Атлантическим океаном.

Полет решено было совершить на самолете АНТ-25. В эти дни на Щелковском аэродроме готовился к своему знаменитому рейсу другой славный экипаж: Герои Советского Союза Валерий Чкалов, Георгий Байдуков и Александр Беляков. В их распоряжении были два самолета типа АНТ-25: один предназначался для тренировки, другой — для самого полета. На тренировочном самолете и предполагал лететь в Бразилию Михаил Громов. Но вот неожиданно произошло несчастье. В тренировочную машину, стоящую на старте, врезался во время посадки самолет. С огромной силой быстро мчавшаяся машина ударила в крыло АНТ-25, перевернулась в воздухе и упала на спину. Летчик, к счастью, остался жив. Крыло тренировочного самолета АНТ-25 было разбито вдребезги.

Валерий Чкалов неистовствовал: тренировка к полету затруднялась и усложнялась. Но еще в большей печали были Громов и его товарищи: их машина разбита, лететь нельзя…

Громов уехал за помощью в Центральный аэрогидродинамический институт. Творцы самолета АНТ-25 несколько дней осматривали повреждения, нанесенные истребителем, коротко посовещались и сказали:

— Через месяц можете лететь!

В течение месяца в цехах завода опытных конструкций шла напряженная ювелирная работа. Мастера и рабочие завода делали новое крыло. Спустя месяц они позвали Громова, Юмашева и Данилина. Экипаж несколько раз обошел вокруг машины, затем они поочередно проползли по тонким лонжеронам внутри крыла и, удовлетворенные осмотром, зашли к директору завода.

— Жаль, что истребитель не сломал нам оба крыла, — заявил Громов серьезно, и эта фраза была высшей оценкой качества проделанной работы.

В это время правительство Бразилии прислало через консульства держав-посредников ответ на просьбу принять советские самолеты.

Ответ содержал лестные похвалы по адресу советских летчиков, выражения умиления перед их смелостью и отвагой и отказ в просьбе о посадке в Бразилии. Делать было нечего: без разрешения не полетишь и не сядешь. Андрей Юмашев предложил изменить маршрут и лететь в Тасманию либо во Французскую Гвиану. Громов решительно возражал.

— Нет, — говорил он, — метеорологические условия здесь слишком сложны и мало изучены. Если лететь, так через Северный полюс. Вот это путь!

2

И они снова и снова возвращались к этому заветному проекту. Их мечтой было проложить еще одну новую трассу между материками через Северный полюс.

Еще не успели улететь Герои Советского Союза Чкалов, Байдуков и Беляков, а в Щелкове, в гулком коридоре штаба, появился новый экипаж. Со своими радистами, механиками, техниками, со своим врачом, заботами и снаряжением. Два героических экипажа жили по соседству: Чкалов, Байдуков и Беляков — в комнате № 63, а Громов, Юмашев и Данилин — в комнате № 58. У экипажей был общий склад, общая оперативная комната. Они питались в одной столовой. Их самолеты — два близнеца АНТ-25 — стояли в одном ангаре.

Утром 17 июня 1937 года шесть летчиков, шесть отважных сынов Советского Союза, вышли на аэродром. Валерий Чкалов своим неторопливым баском сообщил, что нынче ночью — в 4 часа утра 18 июня — они начинают свой полет в Соединенные Штаты Америки. Михаил Громов помолчал несколько мгновений и, улыбаясь, ответил:

— Скоро встретимся, желаю успеха!

Конечно, они не сомневались в успехе! Слишком много труда, испытательных ночей, тренировочных полетов, споров и волнений осталось позади.

Они прошлись по бетонной дорожке, зашли в ангар, где загружался самолет Чкалова, снова неторопливо прогуливались по бетону, говорили о посторонних делах, вспоминали друзей, первые полеты на «самолетах-гробах», с восторгом отзываясь о советских истребителях. Утро было безветренное и знойное, солнечные лучи сверкали на лопастях винта. Одинокое облачко плыло над землей, будто торопясь очистить небо для авиаторов.

— Пойдемте завтракать, — предложил Юмашев, и все пошли к столовой.

Потом экипажи расстались. Чкалов, Байдуков и Беляков уехали в Москву доложить о готовности самолета к старту. Громов и Юмашев ушли на аэродром, собираясь в испытательный полет. Данилин вернулся в свою комнату, где на полу лежали карты, на которых вычерчивалась трасса перелета.

Под вечер из Москвы в Щелково вернулся экипаж Чкалова. В это время Громов и Юмашев совершили посадку: испытательный полет обнаружил какой-то стук в моторе, и летчики были озабочены. Но они не ложились спать, решив проводить и пожелать счастливого пути Чкалову и его друзьям. И когда на рассвете Чкалов взлетел над Щелковским аэродромом, Громов стоял у края стартовой дорожки. Не отрывая глаз от самолета, Михаил Михайлович дважды повторил:

— Еще килограммов полтораста бензина можно взять… Еще полтораста… Безусловно!

3

Во время полета Чкалова «вторая тройка», как называли в штабе экипаж Громова, снова испытывала то на земле, то в воздухе мотор. Это сердце самолета. Оно не имеет права, не должно стучать, от него зависит успех перелета. Опытный слух Громова улавливал какую-то нечеткость в работе этого сердца. Решили переменить мотор, привлекли специалистов. Конструктор мотора АМ-34 А. Микулин ощупывал и проверял детали нового самолетного «сердца», прислушивался к его пульсу, следил за приборами.

Тем временем экипаж самолета занялся радиотренировкой. Радист-инструктор А. Ковалевский превратил в радиорубку рабочую комнату экипажа, где были и секстанты, и глобусы, и медикаменты, и кислородные приборы. Юмашев и Данилин садились к столикам, к которым были прикреплены ключи, и начинали выстукивать друг другу те точки и тире, с помощью которых мир будет следить за полетом советских летчиков. Юмашев начал быстро осваивать радиотехнику, у него обнаружились неожиданные способности, и он получил от Ковалевского высокую оценку. Как известно, радисты ревностно относятся к своей профессии, скупы на похвалу.

— У вас хороший слух, — говорил Ковалевский. — Дело пойдет быстро… Только побольше усидчивости!

И утром, и вечером, и ночью тренировались летчики, передавали из одной комнаты в другую: «Иду над Северным полюсом, видимость плохая, высота — 5 тысяч метров…» Или: «Летим уже вторые сутки, облака закрыли землю, наши координаты… переходим на работу с Америкой…» А Данилин выстукивал в другом конце комнаты: «Дайте обзор погоды над Канадой, скорость сто восемьдесят километров, на самолете все в порядке…» Был вечер, когда Ковалевский приучал летчиков и к другой «тематике» радиограмм: «Началось обледенение, идем в тумане слепым полетом, проходим район циклона, дайте погоду….» А иногда летчики передавали друг другу отрывки из радиограмм Байдукова и Белякова, статьи из газет о Северном полюсе. Приходил Громов и отрывал от радиодел.

Начались тренировочные и испытательные полеты — ночные и дневные, длительные и короткие.

4

Полеты следовали один за другим. То они испытывали новый мотор, то горючее, то радиооборудование, то работу приборов. В воздух поднимались инженеры-электрики, врачи, моторостроители, астрономы. Они проверяли все сложное хозяйство самолета, прислушивались к дыханию мотора, его пищеварению, смотрели за показаниями десятков приборов. На разных высотах врачи исследовали воздух кабины пилотов, инженеры ползали по фюзеляжу, проверяя электропроводку, моторостроители напрягали свой слух, стараясь уловить какие-нибудь изъяны в работе мотора. Механики сидели у доски приборов и следили за стрелками, записывали все наблюдения в свои дневники. Порою самолет АНТ-25 напоминал научно-исследовательскую лабораторию, поднятую в воздух. Громов неустанно все сам проверял, осматривал, испытывал.

Тысячи людей — на авиационных заводах, на меховых фабриках, в портняжных мастерских, в институтах и лабораториях — готовили этих трех смельчаков в дальний, беспосадочный перелет. С любовью и вниманием подбиралась или изготовлялась каждая деталь снаряжения экипажа. Как мать готовит любимых сыновей в далекий путь, так заботливо и трогательно народ снаряжал трех своих героев. Вот почему советские летчики, поднимаясь в воздух, никогда не чувствуют себя одинокими. Даже на Северном полюсе, даже у полюса неприступности!

— Почему аптечка весит так много? — начал допрашивать Громов доктора Борщевского. — Зачем порошки упакованы в тяжелые стеклянные банки? Выкинуть!

И доктор, еще несколько дней назад кричавший на летчиков, когда они отказывались есть диетические простокваши, робко и послушно уносил в свою комнату криминальные банки, заменяя их простой плотной бумагой или коробочками из пластмассы. Но иногда пилоты требовали увеличить «груз». Просматривая как-то содержимое походных рюкзаков, Юмашев обнаружил, что ни в одном из мешков нет иголок.

— А если у меня дорогой лопнут штаны? — спросил Андрей Борисович врача, пробегавшего мимо. — Что ж, я, по-вашему, так и должен вылезать в Америке? Почему не положили иголок?

— Я боялся, что вы дорогой можете уколоться, — ответил растерянно Борщевский и через несколько минут принес в комнату десять дюжин иголок. Юмашев, смеясь, уложил одну дюжину в карман рюкзака, а остальные девять вернул.

Затем, притащив в комнату насос, летчики испытывали резиновую лодку. Юмашев качал, Данилин смотрел на часы. Наконец лодка была надута.

— 18 минут 32 секунды, — меланхолично сказал штурман. — Предлагаю лодку оставить в Щелкове, не загромождая самолет лишним грузом. Все равно при посадке в воду утонем раньше, чем успеем достать насос и накачать эту махину.

И лодку оставили в Щелкове. Она лежит в углу комнаты, рядом с лыжами, оставленными экипажем Чкалова, и приемником радиостанции, на котором летчики тренировались перед стартом.

Стараясь проверить все, инженеры иногда выводили летчиков из терпения. Особенно им досаждали специалисты по маслу. Они бесконечно проверяли поведение масла в воздухе и на земле, его теплопроводность, вязкость, определяли различные коэффициенты и показатели. За несколько дней до старта в комнату экипажа вошел инженер из Центрального института авиационного топлива и масел и сказал:

— Нужно налить горячее масло в баки и посмотреть, насколько оно охладится в полете.

Юмашев подошел к окну и молча показал на термометр. Он отмечал 32 градуса в тени.

— Вы лучше налейте холодного масла и посмотрите, насколько оно нагреется, — посоветовал Громов.

Все рассмеялись.

Отдыхая после полетов, летчики уходили в лес, раскинувшийся за аэродромом. Они молча бродили по тропинкам, собирали ягоды, рвали цветы, прислушивались к извечному счету кукушки, к соловьиной трели. Андрей Юмашев устраивал Громову и Данилину экзамен по естествознанию. Они резвились и бегали по лесу, выходили к реке, купались, загорали, катались на лодке. Потом вновь возвращались на аэродром, где их ждали новые испытания и контрольные полеты, где ведущий инженер Евгений Карлович Стоман, всегда чем-то озабоченный, возился у самолета.

5

День старта приближался, напряжение в комнате № 58 достигло своего кульминационного пункта. Михаил Громов объявил:

— Приготовьтесь: сегодня вечером уходим в десятичасовой полет.

Доктор побежал готовить бутерброды и фрукты, инженер Кербер проверил шлемы с прикрепленными к ним телефонами, синоптики принесли сводку о погоде над Москвой.

— Куда вы пойдете? — спросил Стоман у Громова.

— Будем путешествовать из Москвы в Рыбинск и обратно… К утру вернемся.

В сумерки они поднялись в воздух. В течение десяти часов экипаж придирчиво испытывал мотор, приборы, расход горючего, поведение масла, послушность самолета. Поднимались на большую высоту и проверяли кислородные приборы. Всю ночь, когда Москва отдыхала, три летчика бодрствовали в воздухе, испытывая высокую технику и самих себя. И всю ночь не спал на аэродроме Евгений Карлович Стоман. Он сидел у радиоприемника и по выражению лица радиста угадывал, что на самолете люди бодры и веселы, что мотор работает идеально, приборы послушны, а рули податливы.

Утром экипаж прилетел на Щелковский аэродром. Громов и Юмашев ушли спать, Данилин начал писать телеграммы — запросы в Америку.

Сергея Данилина больше всего интересовал вопрос о поведении приборов в районе Северного полюса. Поэтому он специально запросил Белякова, перечислив все свои недоумения. Беляков немедленно ответил, что магнитные компасы работали сносно, гирополукомпас — хорошо, солнечный указатель курса и радиокомпас — превосходно. С этими же вопросами Данилин обратился к приехавшим в Щелково участникам экспедиции на Северный полюс. Внимательно прослушав их подробный рассказ, он удовлетворенно сказал:

— Я так и думал.

А Юмашев, проснувшись, вызвал по телефону товарищей, недавно вернувшихся из Америки, и попросил их срочно к нему приехать.

— Вот что, друзья, — сказал он им, — видимо, скоро нам придется встретиться с населением Северной Америки. Языка мы не знаем. Составьте для нас небольшой, но исчерпывающий перечень английских фраз. Там должны быть выражения на все случаи жизни: где найти советского консула, как проехать на телеграф, просим подозвать такси и прочее в этом роде.

Накануне старта друзья вручили ему этот оригинальный словарь, аккуратно переписанный на пишущей машинке. Юмашев бережно спрятал его в нагрудный карман.

— До свидания, ребята, сейчас у нас уже все есть, — говорил Юмашев таким тоном, будто без импровизированного словаря полет был бы невозможен.

В ночь перед стартом, после ужина, они снова прошлись по лесу. Звездное небо сверкало над миром, тишина обнимала и успокаивала их. Они вернулись в свою комнату, легли спать.

6

Самолет и экипаж были готовы к старту. Предстояло еще совершить последний контрольный полет. Перед вечером Михаил Громов, Андрей Юмашев и ведущий инженер самолета АНТ-25 Евгений Стоман поднялись в воздух.

В этом последнем полете Громов, продолжавший придирчиво проверять поведение машины и приборов, обнаружил, что мотор расходует слишком много горючего. В воздухе он многозначительно взглянул на Стомана.

— Что же у вас мотор — с ума сошел?

— Не может этого быть, — обиженно ответил ведущий инженер.

Они всю ночь проверяли литромеры бензиновых баков, вычисляли коэффициенты удельного расширения горючего от высокой температуры, считали нормы расхода бензина различными двигателями. Ранним утром Стоман разбудил командира перелета.

— Что я вам говорил?! — торжествующе произнес он. — Литромеры выдумывают черт знает что, а вы им верите. Сейчас мы их исправим.

Громов недоверчиво вновь поднял самолет в воздух. Пресловутые приборы вели себя в этом полете чинно и благопристойно. Расход бензина был нормальным.

Затем потянулись мучительные дни ожидания погоды.

Лететь нельзя! — категорически говорили сводки погоды, развертывая перед экипажем бесконечную вереницу циклонов, теплых фронтов и окклюзий, затеявших немыслимую чехарду во всем Полярном бассейне от Кольского полуострова до берегов Канады.

И вот строгий метеорологический консилиум подписал наконец пропуск на океан. Радостный и взволнованный, Громов почти сбежал с широкой лестницы, сел в машину и вихрем понесся в Щелково.

— Летим! — еще от ворот крикнул он Стоману. — Готовьте самолет.

Техники бережно вывели гигантскую машину из ангара. Огромные баки до пробки залили бензином, заправили машину маслом и водой. В кабину штурмана Стоман уложил несколько термосов, наполненных горячим чаем, свертки бутербродов, апельсинов и другой дорожной снеди.

Затем наступил торжественный обряд взвешивания самолета. Стоман настороженно ждал результатов.

— 11 500 килограммов, — удовлетворенно сказал он. — Хорошо. Почти на 300 кило больше, чем весила чкаловская. А оторвется легко!

Светало. У стартовой дорожки Щелковского аэродрома стояли люди, пришедшие проводить экипаж. Здесь были родные летчиков, члены правительственной комиссии — Рухимович, Туполев, Алкснис, Шмидт, Герои Советского Союза Шевелев, Спирин, Бабушкин, участники экспедиции на Северный полюс, летчики, полярники, инженеры, советские и иностранные корреспонденты.

Пилоты вышли на поле. Они пристальным взглядом окинули белесый горизонт и широкое поле аэродрома. На горке, могуче распластав крылья, стоял, пригнувшись, красавец самолет, готовый к гигантскому прыжку.

Спортивные комиссары Кривиский и Дымов опечатали бензиновые и масляные баки, уложили в крылья и фюзеляж три барографа.

Летчики попрощались с провожавшими. Громов подождал, пока его товарищи — Юмашев, Данилин — поднялись по трапу в кабину самолета. Спокойный и сосредоточенный, взглянул он на летное поле, на дорожку, на людей, очищающих путь самолету, на облака, плывущие над лесом. Герой Советского Союза постоял несколько мгновений молча, будто прощаясь с родной землей, с народом, верным сыном которого он является. Потом летчик влез в кабину самолета, приказал убрать трап, вытер и без того чистые стекла кабины.

Прозвучала и вспыхнула ракета, искры ее рассыпались в воздухе. Это был сигнал: путь свободен.

Михаил Громов дал газ, и самолет побежал. За бегом самолета напряженно и взволнованно следили все — и участники экспедиции на Северный полюс, и ученые, и герои, и друзья летчиков. Громов спокойно вел быстро несущуюся машину, выжидая, пока она наберет достаточную скорость для взлета. С поразительным искусством и мастерством, плавно, без единого толчка Михаил Громов оторвал машину от земли. «Блестяще взлетел!» — послышались восклицания со всех сторон. А Громов уж набирал высоту, повернув самолет на север.

Далекий и ровный шум мотора был отчетливо слышен в предутренней тишине. На стартовой дорожке все молчали. Трое отважных понесли на мощных крыльях славу авиаторов Советского Союза. В то мгновение, когда Михаил Громов совершил взлет на Щелковском аэродроме и вышел на великий воздушный тракт Москва — Северный полюс — Северная Америка, в то мгновение Советский Союз поднялся на новую, еще более высокую ступень цивилизации и прогресса. Это не только три летчика — советский народ совершил еще один смелый взлет. И мировая слава Союза Советских Социалистических Республик вновь гремит, пробуждая человечество, открывая перед ним новые пути и горизонты.

1937

ЮМАШЕВ

1

Вот как Андрей Борисович Юмашев стал летчиком, вот как закалил он свою волю.

О своей жизни Андрей Юмашев говорит со свойственной ему скупостью и лаконичностью: «Родился в Питере, воспитан в Красной Армии». В Питере Андрей учился в реальном училище, потом поступил в художественную школу. Он увлекался живописью и готовился в Академию художеств. Пятнадцатилетнему юноше — светловолосому и мечтательному — сулили художественное будущее. Но в годы революции Андрей решил сменить кисть художника на винтовку бойца, добровольно ушел в Красную Армию. Его зачислили в артиллерийский дивизион.

Еще будучи юнцом — в 1919 году — Андрей Юмашев уехал на Южный фронт. Жил в окопах, был бойцом, номером в артиллерийской батарее, разведчиком. Он выделялся своей находчивостью, спокойствием, смелостью. Молодой и проворный, он проникал в самые опасные места фронта, наблюдал за противником, всегда возвращался улыбающимся и невредимым. После разгрома Врангеля Андрей остался на Украине. Шла жестокая борьба с бандами Махно. Бойцы жили в состоянии вечной тревоги. Шли по пятам врага, окружали его, дрались, терпели поражения и побеждали. Люди любили свободу, и во имя человеческого счастья они не жалели своих жизней. Красная Армия пробудила в этих людях новые чувства, она привила им крепкую волю, решимость, отвагу, бесстрашие. Эти качества проверялись и оттачивались на войне, на фронте, в окопах, в смертельных схватках.

Он был молод, Андрей Юмашев, ему не хватало знаний. Он уже стал командиром-артиллеристом, ему нравилась математика артиллерийского боя: в одной цифре выражен глубокий стратегический смысл. После гражданской воины Андрей решил учиться. Вечерами он бродил по украинским степям и обдумывал: какое будущее избрать, какую новую цель перед собой поставить? Случай подсказал ему выбор. Андрея Юмашева послали на учебу в артиллерийско-техническую школу. Он приехал в Москву и с огорчением узнал, что в эту школу набор уже окончен. Надо было возвращаться в полк. Андрей стоял в комнате военного комиссара, повторяя про себя: «Какая неудача, какая неудача!»

Комиссар взглянул на этого высокого светловолосого и загорелого человека, успокоил его:

— Вы еще очень молоды, артиллерийская школа от вас не уйдет. Впрочем, а не хотите ли вы стать авиатором?

Перед ним открылась новая жизнь.

В школе летчиков инструктора звали Карп. Это был низкорослый и медлительный человек, но у него были легкие крылья. Его прозвали «ласточкой». Карп приучал людей к воздуху, наделял их хладнокровием и выдержкой. Был строг и придирчив, всегда и всюду требовал точности и точности. Когда Андрей Юмашев в первый раз улетел без «легких крыльев ласточки», без Карпа, сверкало теплое мартовское солнце. Это было в 1924 году.

Юмашев попросил научить его высшему пилотажу. В те годы это было пределом человеческих дерзаний: «мертвая петля». Учителем был выделен летчик Рейтер. Андрей Юмашев принадлежал к числу людей, увлекающихся и страстных, целиком отдающихся своему любимому делу. Вскоре Юмашев умел не только летать, но и «кувыркаться» в воздухе: петлил, описывал глубокие восьмерки, делал боевые развороты, переворачивался через крыло, уходил в штопор, пикировал, скользил вниз, быстро теряя высоту, парашютировал на самолете, удерживая машину на малой скорости.

— Куда бы вы хотели ехать, в какую часть? — спросили Юмашева, когда он окончил школу.

Андрей Юмашев подумал несколько мгновений, улыбнулся и тихо ответил:

— Если можно — в истребительную!

2

Жизнь среди летчиков-истребителей оказала большое влияние на формирование характера Андрея Юмашева. Истребитель должен отличаться упорством и настойчивостью. Человек, летающий на скоростном истребителе, должен не только мастерски владеть своей машиной, но и в совершенстве владеть своими нервами, сердцем, чувствами. В бою истребитель стремится «прижать к земле» противника, заставить снизиться или разбить его в воздухе, обезоружить или уничтожить. Истребитель должен быстро подняться ввысь над врагом или расстреливать его в упор. Два самолета несутся друг против друга, и побеждает тот, кто крепче волей, кто более смел и настойчив, а погибает тот, кто хоть на сотую мгновения усомнился в своей силе, дрогнул, «выпустил из рук свои нервы». Советские истребители тем сильны, что всю жизнь учатся не отступать. И в окружении таких людей начал свою авиационную жизнь Андрей Юмашев. Нужно было вместе со всей эскадрильей подниматься на большую высоту. Долго пикировать, приучать себя к быстрой мгновенной реакции и ориентации. В любых положениях самолета метко стрелять, прекрасно владеть искусством высшего пилотажа. В истребительной авиации были тогда лучшие летчики. Они создали традиции непрестанного совершенствования и движения вперед. У входа в ангар висел лозунг: «Летчик-истребитель, учись!» Не довольствуясь своими знаниями, Юмашев перешел в высшую школу воздушного боя и успешно окончил ее. Он вернулся в отряд, в эскадрилью, возмужалый, серьезный, сосредоточенный. Теперь уже и он учил молодых пилотов. Поднимался с ними в воздух, показывал сложные боевые операции, в воздухе экзаменовал и испытывал летчиков, а на земле говорил им:

— Запомните: у вас есть нервы, но когда нужно, они должны стать железными.

Андрей Юмашев находил еще время для конструкторской работы — вместе с летчиком Грибовским строил планеры. И уже в 1925 году планерист Юмашев выступил на Международных планерных состязаниях в Коктебеле. Вскоре после этого Юмашева пригласили на другую работу.

Здесь он встретился с другим летчиком, человеком большой авиационной культуры и большого мастерства — Михаилом Громовым. Здесь он приобрел новую профессию — летчика-испытателя.

3

Испытание новых машин — дело сложное, опасное и трудное. У летчика-испытателя каждый день жизни равен подвигу. 72 типа новых самолетов испытывал Андрей Юмашев. 72 конструкции выдерживали придирчивый экзамен летчика-испытателя. Все самолеты подчинены единым аэродинамическим законам. Но у каждой машины есть свой характер, свои особенности, свои качества. Юмашев поднимал самолет в воздух и оставался с ним наедине. Он разговаривал с самолетом на своем особом языке, оживлял приборы, которые становились чувствительными и послушными, испытывал самолет на скорость, на маневренность, на грузоподъемность, на дальность. Самолет, впервые поднятый в воздух, может развалиться, обнаружив ошибку конструктора или погрешность завода, — и тогда летчик должен спасаться на парашюте. К этому он всегда должен быть готов. В воздухе, во время испытательных полетов, Андрей Юмашев все время находился лицом к лицу с опасностью. И профессия испытателя выработала в нем хладнокровие и самообладание.

Блестящий дальний полет Юмашев совершил на четырехмоторном самолете АНТ-6. Летчик вел тяжелую машину во время полета командующего Военно-воздушными силами СССР Я. И. Алксниса в Прагу. День был дождливый, над Чехословакией полная облачность. Карпаты были закрыты облаками. Но откладывать полет нельзя было, и Юмашев провел свой корабль по приборам, идя по узкому «коридору», который был вычерчен у штурмана Данилина на карте.

В Праге советским летчикам продемонстрировали спортивный самолет. На нем совершались продолжительные полеты вверх колесами. Юмашев сразу заинтересовался этим самолетом. Ему любезно разрешили взлететь. И к всеобщему удивлению, советский летчик проделал сразу весь пилотаж, который демонстрировался чехословацкими авиаторами. Впервые он совершил обратную мертвую петлю — вверх колесами.

Во время полета из Праги в Москву — снова в тумане, в облаках, вслепую — Юмашев решил начать высотные полеты. Уходя от тумана, летчик поднял свой самолет на большую высоту. У него мелькнула мысль: значит, на этой машине можно идти вверх с грузом. Надо испытать! И Андрей Юмашев увлекся «высотной идеей».

В Щелкове на белой, залитой солнцем стене вывешен широкий разграфленный лист. Бесстрастной рукой вписаны в клетки этого листа мировые авиационные рекорды. Здесь сконцентрированы величественные результаты человеческого героизма, мужества и отваги. В этой таблице воля людей, их дерзость и страсть, таланты и знания переведены на язык сухих цифр. Две клетки листа перечеркнуты, и на то место, где значились имена итальянского летчика Антонини и французского летчика Люсьена Купэ, вписано имя майора Юмашева.

Всем памятно это: Андрей Юмашев нагрузил самолет АНТ-6 пятью тоннами песка и по прямой линии начал набирать высоту. Черный квадрат барограммы сохранил для истории авиации этот блестящий и тщательно продуманный взлет. Юмашев поднялся на высоту 8102 метра и оставил позади себя французского летчика. Через несколько дней неутомимый и всегда увлеченный авиатор взял на борт самолета уже 10 тонн и побил рекорд итальянского летчика. И летчик Андрей Юмашев вместе с Михаилом Громовым начал готовиться к новым перелетам.

Андрей Юмашев переселился в Щелково. Вся жизнь вспомнилась ему. Теперь все способности, данные природой и приобретенные воспитанием, надо было собрать и подчинить единой цели — перелету. Три дня надо было пробыть в воздухе. Вести самолет, трудиться, пробиваться сквозь циклоны, прокладывать новые пути, нести крылатую славу СССР через полюс, океан, из одного земного полушария в другое, через весь мир. Юмашев готовился к полету как к самому большому событию в своей жизни. Этот внешне спокойный и сдержанный человек ходил возбужденный; каждый шаг его приобретал особый смысл; жизнь его была яркой и полнокровной, и он это с особой силой чувствовал в дни кануна старта. Андрей Юмашев уезжал отдыхать и успокаиваться в Москву, где его ждали его картины. Он закрыл чехлами картины, начатые и недописанные, простился с родными и уехал в Щелково. Он был спокоен, он верил в успех. Машина испытана и крепка. Путь изучен и продуман. Командир самолета опытен, уверен в своих силах, смел, готов к любым испытаниям. Штурман, этот человек, мыслящий градусами и углами, пользуется славой искусного навигатора. А он сам, второй пилот? Он тоже готов к полету: ведь годами закалялась его воля, вырабатывались в нем черты, характер, которые присущи советским людям.

1937

ПОЛЯРНАЯ ЭПОПЕЯ

1

Весь мир следил за жизнью на дрейфующей станции «Северный полюс» четырех отважных исследователей — Ивана Папанина, Петра Ширшова, Евгения Федорова и Эрнста Кренкеля. Напомню — двадцать первого мая 1937 года советская воздушная армада — четыре тяжелых самолета — совершила посадку на Северном полюсе, в центре Центрального полярного бассейна. Советские люди не только завоевали Северный полюс, к которому стремились самые выдающиеся исследователи Арктики со всего мира, но и создали на дрейфующем льду полярную станцию «Северный полюс». Четыре советских исследователя начали свою героическую трудовую жизнь, полную тревог, отваги, доблести и великих побед. Каждый день почти все газеты и радиостанции мира сообщали короткие сводки о погоде, дрейфе льда, ветрах, температуре воздуха в самой важной «кухне арктической стихии» — на Северном полюсе. Все радиограммы Папанина с дрейфующей станции были полны оптимизма, бодрости и спокойствия. Четыре полярника, четыре депутата Верховного Совета СССР (они избраны депутатами, когда были уже на льдине) несли свою научную полярную вахту с той удивительной внутренней силой, которая свойственна подлинным героическим натурам.

Но в январе 1938 года появились первые тревожные вести со льдины — трещины, сжатия, штормы постепенно уменьшили льдину, на которой находились палатки, продовольствие, научные приборы, да и сами советские полярники, до крохотного поля. Жизнь наших исследователей была в опасности. Никто не мог предвидеть, какие новые коварства готовит им Центральный полярный бассейн. Хоть Папанин продолжал успокаивать всех советских людей своими скупыми радиограммами, но в Москве начали спешно готовить спасательные экспедиции. Дирижабли и самолеты, ледоколы и ледокольные пароходы — вся могучая советская техника готовилась к отправке в район дрейфа полярной станции «Северный полюс».

В каждой спасательной группе находился корреспондент «Правды». Так я оказался на небольшом ледокольном пароходе «Таймыр», который должен был вместе с другим пароходом — «Мурман» — пробиться из Мурманска к станции «Северный полюс».

Сперва я был огорчен выпавшим на мою долю выбором — мало верилось, что ледокольный пароход «Таймыр» опередит дирижабль или самолеты. Но теперь, когда наш героический корабль пробился сквозь тяжелые льды и мучительные штормы к кромке льда, откуда мы уже можем пройти пешком к станции «Северный полюс», теперь я благодарю судьбу.

Еще ночью луч прожектора с ледокольного парохода «Таймыр» прорезал арктический горизонт и осветил далекие торосы.

— За ними, надо полагать, Папанин, — сказал начальник экспедиции Ананий Остальцев.

Мы спустились на лед, где был сформирован передовой отряд для разведки. Естественно, что в этот отряд были включены корреспонденты «Правды», «Известий» и «Комсомольской правды». Кто-то крикнул: «Давайте возьмем с собой знамя». С парохода нам подали свернутое знамя, мы сняли чехол, ветер подхватил красное бархатное полотнище, и луч прожектора осветил четыре буквы «СССР». Подняв знамя, мы отправились на станцию «Северный полюс», перепрыгивая через торосы, поддерживая и помогая друг другу.

На следующий день, когда мы уже были на пароходе, Иван Дмитриевич Папанин рассказывал нам об этих последних часах жизни дрейфующей станции:

— Эту ночь и этот день я никогда не забуду. Вчера мы даже не ужинали: волновались настолько, что кусок не шел в горло. К тому же обед мы сварили неважный. Щи и гречневая каша на этот раз получились невкусные, и мы почти к ним не притронулись. Так и стояли на столе кастрюли с последней пищей, которую мы сварили на льдине.

В час ночи на вахту вступил Ширшов: он дежурил по лагерю. Я был выходной, но мне не спалось, не хотелось в такую напряженную ночь оставлять Петра Петровича одного. Сели играть в шахматы. Каждые полчаса выходили из палатки и смотрели, не оторвался ли кусок льдины. Ширина нашей льдины — 30 метров. Кроме этого, она еще лопнула в четырех местах, и мы регулярно осматриваем трещины, чтобы в случае подвижки успеть вывезти наш ценный груз, уложенный на нарты.

Все шло как обычно: Женя Федоров сделал метеонаблюдения, Кренкель передал сводку на «Таймыр»; я проиграл Пете четыре партии в шахматы.

Вышли из палатки и увидели упершийся в небо луч прожектора. Потом прожектор начал бродить по горизонту. Нас нащупывали, но не могли найти. Мы побежали на пригорок. Я схватил по пути бидон с бензином. Сорвав с себя меховые рубашки, обливали их горючим, насаживали на палки и зажигали. Дважды разводили костер, сложенный из тряпок старых мехов и валенок, облитых керосином. Горело великолепно, пламя поднималось высоко.

Наш пес Веселый вел себя ночью очень плохо. Как только в нашу сторону проникал серебристый луч прожектора, пес начинал неистово лаять. Мои нервы были так возбуждены, что я не мог вынести этого яростного лая. Поймав Веселого, я зажал его между коленями, и он молчал. Но как только я выпустил его, он убежал на соседнюю льдину и там, чувствуя себя в полной безопасности, опять начинал лаять до тех пор, пока прожектор погас.

В шесть часов утра на вахту вступил Кренкель. На небе были звезды — Федоров начал делать астрономические определения. Я спал три часа, но чувствовал себя свежим; только сердце билось тревожно, часто замирая. В полдень хотел начать делать метеорологические наблюдения, но получил по радио требование с кораблей: давайте огни, факелы!

Рассвет только начинался. Я был удивлен: целую ночь жгли бензин, керосин, а они все еще требуют огня. Что им здесь — Баку, что ли!.. Все-таки огни зажгли.

В час дня ваши пароходы задымили вовсю. Они были уже совсем близко. Решил привести себя в порядок. Начал бриться. От волнения руки дрожали. Порезался, потекла кровь. Посмотрел на себя в зеркало — ужас! Ведь мы с Нового года не мылись. Руки, как у трубочиста. Попробовал потереть снегом, но только грязь размазал, — чище не стали.

В два часа дня корабли достигли кромки льда, пришвартовались к ней. В бинокль было видно, как люди спешат спуститься на лед. Не могу сдержаться, отворачиваюсь: текут слезы радости. Вижу — Петя усиленно моргает глазами и тоже отворачивается.

И радостно, и в то же время немного грустно было расставаться со льдиной, обжитой нами. К нам шли люди со знаменами. Я бросился вперед — навстречу им. С двух сторон подходили таймырцы и мурманцы. Ну, дальше вы уже знаете, — заканчивает свой рассказ Папанин.

Люди с каким-то благоговением робко и неторопливо проходят на льдину или, вернее, на обломок льдины, где расположена станция «Северный полюс» — зимовка четырех исследователей. Доносится лай собаки — это пес Веселый бежит навстречу. Станция окружена торосами, своеобразным естественным частоколом. На краю льдины лежат медвежьи шкуры, в центре — между жилой палаткой и снежным домиком кухни — стоят нарты, нагруженные чемоданами, резиновыми мешками, ящиками. Еще на рассвете зимовщики начали разбирать свою «усадьбу», как в шутку называет лагерь Иван Папанин.

— Вы были уверены, что сегодня придется прощаться со льдиной? — спрашиваю я Папанина.

— Конечно, дело ясное, — говорит он. — Ночью ваши прожектора скрещивались на наших торосах… Стало быть, совсем близко… Ну, начнем, братки!

Они собираются у радиодомика — четыре жителя Северного полюса. Никто им не мешает. Эрнст Кренкель готовится к передаче последней радиограммы. Четыре зимовщика подписываются на широком, густо исписанном листе бумаги.

Отважные полярные исследователи — Иван Папанин, Петр Ширшов, Эрнст Кренкель, Евгений Федоров — стоят рядом, и мы можем их более внимательно рассмотреть. Они одеты в меховые костюмы — старые, замасленные, порванные. Все гладко выбриты, и у всех видны порезы от бритья. Волосы давно не стрижены и спрятаны за воротники. Нельзя сказать, что они похудели после того дня, как мы их провожали на центральном аэродроме в Москве. Но видна усталость, глаза воспалены, лица выдают то, о чем предпочитают умалчивать зимовщики. Много пережито ими на льдине. Особенно за последнее время, когда штормы напоминали о себе со страшной силой.

Перед тем как проститься с обломком льдины, на которой долгие месяцы протекала жизнь и научная работа наших героев, зимовщики повели нас знакомиться со своим лагерем. Впереди по-медвежьи переваливается Иван Дмитриевич Папанин в мягких меховых унтах, в длинной меховой рубашке, гладковыбритый. За ним идут Эрнст Кренкель, с красным и обветренным лицом, Евгений Федоров, спрятавший в воротник свои длинные волосы, Петр Ширшов с воспаленными от бессонницы глазами. У всех усталые, но радостные лица.

Последние дни героических зимовщиков были особенно трудными. Приходилось оберегать зимовку от яростных штормов, нести бессменную вахту, готовить аэродром, который накануне ночью ветер оторвал от льдины.

— Вот как мы жили, братки, — говорит Папанин и показывает палатки, ледяной домик, радиостанцию, склады.

Знаменитая палатка, очертания которой так же популярны в народе, как и люди, жившие в ней, занесена снегом. Люди лопатами прокладывают путь, очищают снег. Мало-помалу из снежной траншеи начинают вырисовываться четыре буквы: «СССР». Все научные приборы, снаряжение, домашняя утварь уже погружены на нарты. Только маленькая радиостанция Кренкеля продолжает передавать миру последние донесения со станции «Северный полюс».

Эрнст Кренкель спускается в свой снежный домик, где стоят нарты с радиостанцией. Он садится на ледяную ступеньку, покрытую меховой курткой. Перед тем как начать передачу, он согревает свои руки, прячет их в меховой сапог, в рукава рубашки, в рукавицы.

Тем временем начинается эвакуация лагеря. В снежной кухне еще горит лампа, в алюминиевой миске — остатки супа. Чашки из пластической массы стоят на фанерном столике, еще не остывший чайник — на примусе. Иван Дмитриевич вносит ящик — собирает посуду, гасит лампу и начинает грузить на нарты свой «камбуз», так называли кухню зимовщики. Потом мы переходим к жилой палатке. Быстро собрали спальные мешки, меховые куртки, книги. Тонкая шелковая палатка рушится, когда кто-то из таймырцев вытаскивает палки из снега.

Петр Ширшов и Евгений Федоров собирают свою лабораторию. Это — «научный квартал» зимовки. Его больше всего оберегали во время ветров. Лаборатория построена из снега. Ширшов выносит ящики с пробами планктона, колбы, склянки, тетради.

— Лебедку, — говорит он, — придется оставить… Льдину, на которой она стояла, оторвало и унесло… Очень жаль!

Петр Ширшов вспоминает о лебедке, как о хорошем, верном друге. Много бессонных ночей провел молодой ученый наедине с этой лебедкой.

— Она хорошо и безупречно служила нам, — замечает с некоторой грустью Ширшов.

Иван Дмитриевич суетливо и хозяйственно перебегает от одной группы людей к другой, подбадривает, шутит, помогает грузить нарты, дает напутственные советы морякам, впрягающимся в упряжку, чтобы везти научные приборы и ящики со льдины на корабль.

Знаменитая палатка, которую построили зимовщикам во время высадки их на льдину, занесена снегом. После того как ледяное поле начало на языке Эрнста Кренкеля называться «осколком», отважные исследователи вели кочующий образ жизни. Под их жилой палаткой появилась трещина. Они переселились в шелковый прорезиненный «домик». Но спустя несколько дней шторм повторился, и шелковая палатка была разрушена. Зимовщики построили себе снежный домик. Они даже провозгласили лозунг: «Снег — лучший строительный материал!» В этом снежном домике они жили до дня снятия их со льдины. Иван Дмитриевич приглашает нас в гости:

— Заходите — только здесь холодновато.

Мы влезаем и сразу ложимся, потому что стоять не очень удобно.

— Вот как мы жили, — говорит Папанин.

Он связывает пачку серых тетрадей. Это дневник начальника станции «Северный полюс».

— В этих тетрадях, — замечает Иван Дмитриевич, — вся наша жизнь, до мелочей!

Папанин вылезает из домика. Евгений Федоров уже погрузил теодолиты и секстанты, магнитные приборы, оборудование своей обсерватории.

Быстро наполняются нарты. Из занесенной снегом палатки извлекаются книги по астрономии и магнитологии, романы Бальзака, трактаты Стендаля о любви. Книги смерзлись и тверды, как кирпич. За торосами висят шкуры медведей, — их тоже грузят. Теперь пора снимать ветряк — источник электрической энергии для радиостанции Кренкеля.

Вот он сидит в снежном домике и выстукивает простые слова, полные глубокого смысла. Не отрываясь от своей работы, Кренкель кивком головы приглашает нас к себе. Я сажусь у входа в домик, который можно было, пожалуй, скорее назвать снежным ящиком, потому что шелковую крышу домика сорвали. Папанин уже не вмещается, и он кричит, перегибаясь через мое плечо:

— Теодорыч, может быть, тебе малицу принести? Ты не замерз?

Эрнст Кренкель прерывает передачу радиограммы, говорит «нет», но быстро прячет руку в меховой сапог. Он потирает руки, стараясь быстрее разогреть их. Теперь мы понимаем, каких трудов стоила этому мужественному человеку передача даже маленькой корреспонденции с полюса.

Кренкель снова протягивает указательный палец к ключу. Мы видим окоченевшую, синеющую руку, на которую нельзя смотреть без волнения. Казалось, эти грязные, недавно ошпаренные кипятком пальцы Кренкеля отражают всю трудную жизнь четырех зимовщиков на льдине. Суставы с трудом сгибаются. Когда замерзает один палец, Кренкель начинает выстукивать другим.

Но вот радиограмма передана. Кренкель встает, высокий, гордый, задумчивый. Он говорит деловито и спокойно:

— Ломайте!

Мы разрушаем стены снежной радиостанции, вытаскиваем нарты и идем к ветряку.

Теперь можно снять «энергетическое сердце» зимовки. Но прежде всего надо вырыть снежные ямы — тросы, удерживающие ветряк, уходят в глубь льдины.

Папанин просит:

— Братки, все снимайте тихо, без спешки.

Люди опускаются в снежные ямы. Федоров им подает ножи. Тросы освобождаются, и люди осторожно, как ребенка, несут на руках ветряк к нартам.

Иван Дмитриевич Папанин появляется то здесь то там и хлопотливо, по-хозяйски, спрашивает:

— Ничего не забыли?

Нет! Можно ли забыть на льдине вещи, которые были спутниками наших героев в беспримерном дрейфе! Кренкель уговаривает нас: «Потихоньку несите мачту, она в музей пойдет!» Мелочи обихода, оставленные папанинцами, мгновенно подхватывались нами и прятались по карманам. На льдине осталась лишь большая банка с продовольствием. «Пусть подберут ее белые медведи», — сказал Папанин.

В это время таймырцы разбирают старую жилую палатку, которую зимовщики покинули во время сжатия льдов. Нагружаются последние нарты, и моряки, пробившиеся к станции «Северный полюс» ценой величайших усилий, протянувшие руку помощи четверке героев, впрягаются в нарты.

А они, четверо зимовщиков, стоят еще на льдине. Они молча прощаются со своим лагерем, с которым свыклись, с торосами, очертания которых они так хорошо изучили.

— Все-таки мы поработали здесь неплохо, — говорит Папанин.

— Конечно, конечно, — отвечает Кренкель.

— Ну, что ж, пойдем, — предлагает Ширшов.

Однако все продолжают стоять.

Они поднимаются на высокий торос, где развевается алый флаг СССР. Там они стоят несколько минут, взявшись за руки. Льдина опустела. Лагерь уже погружен на корабли.

Иван Дмитриевич набрасывает на голову меховой капюшон. Говорит тихо:

— Надо идти, братки, дело к вечеру… Что ж вы стоите?

Тогда Петр Ширшов и Евгений Федоров с нарочитой веселостью сбегают со снежного холма и возвращаются на льдину. За ними идет Иван Папанин. Усиливается ветер. Крепчает мороз. Кренкель стоит несколько мгновений в раздумье и быстро покидает льдину.

Пройдя немного, он останавливается, оглядывается и снова идет вперед.

Иван Дмитриевич покидает льдину последним. Идет медленно, задумчиво. Он кутается в малицу и снова стоит сгорбившись. За ним приходят моряки с кораблей, берут его под руки.

— Ну, пойдем, — говорит он, — пойдемте!

Под торжественные гудки ледоколов Папанин и Кренкель поднимаются по трапам на «Мурман», а Федоров и Ширшов — на «Таймыр». Среди флагов, расцветивших ледовые корабли, поднимаются вымпелы: «На борту — депутаты Верховного Совета СССР».

2

«Таймыр» и «Мурман», перекликаясь гудками, освещая путь голубыми лучами прожекторов, начали разворачиваться.

Иван Папанин и Эрнст Кренкель стояли на капитанском мостике «Мурмана», усталые, грязные и обветренные, в меховых костюмах, но с обнаженными головами. Измятые и порванные шапки-ушанки они засунули за пояса, которые отвисли под тяжестью револьверов и охотничьих ножей. Ветер ерошил давно не стриженные волосы. Кто-то сказал Папанину: «Пожалуйста, в каюту, там уже все готово!» Иван Дмитриевич коротко ответил: «Сейчас!» — но продолжал стоять на мостике.

В радиорубках кораблей уже бушевала буря. Широковещательные станции разных стран прерывали свои программы, дикторы оглашали последнюю радиограмму станции «Северный полюс» — спокойную, деловитую, будничную. Радиограмма передавалась по всей Европе, неслась в Америку, гордо звучала на всех языках. Она завладела короткими и длинными волнами, и, по образному выражению Кренкеля, «в эфире стало тесно». А советские люди, завершившие этой радиограммой свою исследовательскую деятельность на дрейфующей льдине, стояли на ледокольных пароходах и молча прощались с ней. Льдина уже скрылась во мгле, дрейфующая станция или, вернее, ее остатки — были позади.

— Что ж, Дмитрич, пойдем! — сказал Кренкель. И они начали молча спускаться в каюту.

За ними шли моряки, пробившиеся к станции «Северный полюс» через свирепые штормы и грозные льды. Люди поддерживали Папанина и Кренкеля, когда они шли по скользкой палубе, заботливо предупреждали:

— Потихонечку… осторожно — там ящики… Эрнст Теодорович, нагнитесь — низкая дверь…

Они шли тихо и осмотрительно, с детской послушностью. Кренкель складывался вдвое, влезая в низкую дверь.

— Вот ваша каюта, — показал старший помощник капитана, — ванны уже приготовлены…

Папанин и Кренкель вошли в каюту и остановились в нерешительности. Обычно хлопотливый, деятельный Иван Дмитриевич осматривался по сторонам, ощупывал накрахмаленные простыни, новые черные костюмы, приготовленные для них, почему-то снял телефонную трубку. Усмехнулся: «Давно не звонил по телефону! Давай раздеваться, Теодорыч…»

Не дожидаясь этого приглашения, Кренкель сбросил с себя меховую рубашку. Папанин сиял меховые унты, осмотрел их.

— Полазил я в них по торосам… Пора и им на покой!

Потом он стащил с плеч куртку, замасленную, заплатанную, и бережно, по старой привычке (осталась от флотской службы!), сложил ее. Под меховой курткой оказалась еще одна — почище и поновее.

Вошел врач, начал перечислять закуски, поданные к столу… Кренкель выслушал и сказал:

— Это все хорошо, доктор, но нам бы хотелось послать радиограммы домой — родным!

Принесли бумагу, и несколько минут полураздетые, продрогшие полярники размашистым почерком писали теплые слова любимым людям, с которыми расстались много месяцев назад.

Теперь они, кажется, повеселели, Кренкель даже пошутил, примеряя костюм:

— Это что, на пол-Кренкеля?

Костюм был явно мал, и его заменили. Папанин вышел из каюты.

— Ну, братки, где тут у вас ванная?

Ледокольные пароходы «Таймыр» и «Мурман» остановились во льдах на ночевку. Есть возможность посмотреть, как устроились на «Таймыре» Петр Ширшов и Евгений Федоров.

В кают-компании уже сидит Ширшов — переодетый, чистенький, неузнаваемый. Федоров подстригает свои «косички». В этой операции ему охотно помогает кто-то из моряков.

Фотографы упорно преследуют молодых ученых. Стоит им остановить свой взгляд на газете, лежащей в каюте, как с возгласом: «Они читают первую газету!» — к ним бросаются люди с фотоаппаратами. Затем в объектив попадают «ошеломляющие» кадры — первое бритье, первый стакан чаю, первая прогулка на верхней палубе, первая улыбка, первый обед — словно зимовщики только начинают жить, словно они никогда не улыбались там, на своей льдине, или не пили чая, или не обедали!

— Вот самое главное, — говорит Ширшов и показывает на три небольших ящика, спрятанных на верхней полке в их каюте.

Это — научные результаты девятимесячной работы дрейфующей станции «Северный полюс».

Уже на рассвете Папанин выходит на палубу. Корабли стоят во льдах, прижавшись друг к другу. Тихая звездная арктическая ночь. Только откуда-то доносится гул. То затихая, то вновь усиливаясь, гул этот напоминает отдаленные орудийные салюты.

— Подвижка льдов, — говорит Папанин, — слышите? Какая сила!

Выходит Кренкель и зовет его в каюту.

— Пора, Дмитрич, спать, пойдем!

Днем позже все четверо прощаются с друзьями — моряками «Таймыра» и «Мурмана» — и переходят на «Ермак».

Теперь путь лежит прямо к Ленинграду.

С трудом полярные исследователи «осваивают» шум. Они привыкли к тишине и одиночеству в своей маленькой палатке. Ледяной мир, который они исследовали, был велик и бескраен, но их жизнь протекала в шалашах-лабораториях или в тесной палатке, где они работали, питались, спали, вели свои дневники, слушали концерты, коротали досуги, проводили торжественные банкеты по праздникам, согревались в полярную ночь, готовились к научным наблюдениям, устраивали горячие диспуты. Такая жизнь требовала от четырех зимовщиков взаимного понимания и большого внутреннего напряжения, «полной мобилизации внутренних ресурсов», как выразился однажды Кренкель. У них была общность цели. Этого было достаточно, чтобы каждый из них, рискуя жизнью, в нужную минуту пришел на помощь другу.

Не впервые они попали на зимовку. Папанин давно известен в мире полярников как человек беспримерной отваги. Эрнст Кренкель — ветеран полярных зимовок. Еще в 1924 году его увлекла трудная профессия радиста-зимовщика. Два молодых «ученых-неразлучника», как прозвали Петра Ширшова и Евгения Федорова, принесли на станцию «Северный полюс» свой опыт, упорство, трудолюбие. Папанин так и называет их по-отечески «Наши молодые».

Все они прекрасно представляли себе, какие трудности ждут их на этой подвижной зимовке, сулившей неизмеримо больше опасностей и риска, чем земная полярная станция на побережье или островах Северного Ледовитого океана. Они должны были совершить научный подвиг. Со всей страстью отдались они своему делу и ради него жертвовали тем, что принято называть «личной жизнью».

И вот теперь, когда наступил час встречи с друзьями, зимовщики с большим трудом свыкаются с новой обстановкой. Шум утомляет их. Жалуясь на головную боль, они стараются уйти в свои каюты, посидеть там без людей.

Но так было только в первые дни нашего плавания. Шторм продолжает неистовствовать. Идущий на буксире «Мурман» зарывается в волны. Название судна смыто с бортов соленой водой океана и только угадывается по неясным очертаниям букв. Когда смотришь, как моряки «Мурман» после двухмесячного непрерывного плавания ведут свое маленькое судно, невольно вспоминаются слова Фритьофа Нансена, что на деревянных ботах могут плавать только железные люди. Во время штормов, неотступно сопровождавших нас от Гренландского моря до Финского залива, когда крен судна доходил до 58 градусов и по бортам было легче ходить, чем по палубе, — в это время «Мурман», подняв паруса, твердо шел вперед. И, когда Иван Дмитриевич Папанин пришел на «Мурман» и сказал его команде: «Молодцы, братки», они почувствовали себя вознагражденными за все многострадальные дни их плавания.

Как-то встреченные нами в пути норвежские рыбаки, увидев Папанина, закричали ему «ура». Начальник станции «Северный полюс» недоумевал: откуда они знают? Да, теперь четырех советских зимовщиков знает весь мир!

Постепенно все четверо становятся более общительными. Они рассказывают о своей жизни на полярной льдине.

В каюте, где живет Кренкель, рядом с его кроватью лежат семь толстых тетрадей. Это — радиожурналы станции «Северный полюс». Журналы, в которых записаны тексты всех исходящих и входящих радиограмм, начиная от первых слов «какая радость» и кончая последней фразой, переданной перед уходом со льдины «всем, всем, всем», рассказывают всю историю жизни дрейфующего полярного лагеря.

Иван Папанин ночью, когда почти все население ледокола спит, забегает в кают-компанию. Он одет по-домашнему, в мягких туфлях, китель его расстегнут.

— Эх, тихо идем, — вырывается у него.

— Шторм, — кратко отвечает штурман.

Мимо дверей кают-компании одиноко бродит черный пес Веселый, ко всем ласкаясь, с тревогой поглядывая на Папанина. Иван Дмитриевич говорит с Веселым на различные темы, как, бывало, там, на льдине, когда друзья отдыхали в спальных мешках и хотелось с кем-либо поговорить.

На рассвете Папанин спускается в трюм. Там лежит вся станция «Северный полюс», упакованная в ящики. Ивана Дмитриевича окликают. Он оглядывается: видит Ширшова и Федорова. Будто оправдываясь, Папанин говорит:

— Вот шел в кочегарку и решил заглянуть — как тут?

Но молодым ученым, знающим характер своего начальника, не нужны оправдания. Их тоже потянуло сюда.

— Скоро Ленинград, — задумчиво говорит Федоров.

— Да, — отвечает Папанин. — Скоро простимся с «Ермаком». А там и Москва. Совсем близко!

3

Об этих людях, проживших девять месяцев на дрейфующей льдине в Центральном полярном бассейне, уже много рассказано в советской и иностранной печати. Человечество отдало должное четырем героям-зимовщикам — Ивану Папанину, Эрнсту Кренкелю, Петру Ширшову и Евгению Федорову: во всем мире с восхищением говорят о них. Мне пришлось наблюдать у берегов Норвегии и Дании, как толпы журналистов и нежурналистов часами дожидались в портах, чтобы хоть издали увидеть четырех советских героев.

Мне бы хотелось еще рассказать не об общепризнанном мужестве жителей станции «Северный полюс», а об их журналистских делах. Хотя не следует забывать, что выполнение ими журналистских обязанностей было сопряжено с такими же трудностями, как и выполнение плана гидрологических исследований в Центральном полярном бассейне.

Во время плавания на ледоколе «Ермак» Папанин передал мне и корреспонденту «Правды» на ледоколе «Ермак» Л. Хвату, с которым мы писали корреспонденции в газету на этом последнем этапе пути в Москву, свои дневники. Это пять объемистых, исписанных мелким почерком тетрадей. Они отражают всю жизнь станции «Северный полюс». Папанин впервые пишет дневник, но когда читаешь записи начальника дрейфующей зимовки, порой кажется, что они написаны рукой опытного человека.

Иван Дмитриевич Папанин — человек с большой природной сметкой. Его талант организатора и полярника наиболее полно проявился за последний год, когда Папанин готовился к экспедиции на Северный полюс и жил на льдине. Дневник Папанина подробно знакомит нас со всеми деталями жизни на станции «Северный полюс». Иван Дмитриевич точно и тщательно, порой сухим, протокольным языком, записывает все события дня. Он пишет не только о себе и своих переживаниях, но и о том, что сделал в течение суток каждый зимовщик. Он с удивительным прилежанием описывает трудовые будни Кренкеля, Ширшова и Федорова. Он не забывает записать, что Кренкель ушел отдыхать и в течение пятнадцати минут не мог заснуть… Федоров ночью проснулся, потому что с крыши палатки потекли капли. Папанин посвящает этому две страницы в своем дневнике.

На фоне всей жизни зимовки этот факт, может быть, не так уж значителен, но Папанин как тонкий наблюдатель пишет об этом подробно.

Об Эрнсте Кренкеле можно говорить как о талантливом журналисте. Это прежде всего человек большого литературного вкуса. Его статьи, очерки, фельетоны, которые печатались в «Правде», обычно шли в газету без единой поправки. Он и сам пишет без помарок, обдумывая каждое слово, произнося фразу вслух, словно он творит музыку, а не очерк.

Мне приходилось наблюдать, как Кренкель писал свою статью «Мои радиокорреспонденты». Это было в каюте боцмана на «Ермаке». Кренкель пришел туда во время сильной качки. Долго стоял у иллюминатора и думал. Потом попросил бумагу, и мы оставили его. Часа через два он вышел с готовой статьей, написанной остроумным и свежим языком.

Кренкель пишет хорошо, умно. В своем дневнике он записал много мыслей, возникавших у него. Кренкель пишет целые исследования о холоде: как он влияет на жизнь человека, как он мешал работать на льдине. С подлинным лиризмом и теплотой говорит он о Родине, о своей семье, о детях — обо всем, что составляет жизнь советского человека.

Когда ледокольный пароход «Таймыр» подошел к льдине и мы все пешком пошли по торосам к станции «Северный полюс», у каждого из нас, журналистов, была тайная мысль: обязательно передать со льдины небольшую корреспонденцию в Москву. К сожалению, этому не суждено было осуществиться: Кренкель сказал, что передавать корреспонденции у него нет сил.

Писать корреспонденции зимовщикам приходилось после дневного труда. Вечером (если вообще можно говорить о дне и вечере во время полярной ночи) они собирались в палатку, усталые, продрогшие, порой проголодавшиеся. Быстро пообедав, доставали куски фанеры, которые заменяли им письменные столы, фанера укладывалась на колени, и начиналось литературное творчество. Обычно статьи зачитывались вслух, подвергались критике, сокращениям. К литературным трудам Кренкеля все относились с благоговением: его литературный вкус считался безупречным.

Евгений Федоров и Петр Ширшов, несмотря на всю свою занятость непрерывными научными наблюдениям», находили время для систематического корреспондирования в «Известия» и «Комсомольскую правду».

Научным работникам приходилось проводить свои наблюдения по гидрологии, гидробиологии, земному магнетизму, атмосферному электричеству в любую погоду, во всякое время дня и ночи. Ширшов уходил в гидрологическую палатку и работал там двое суток без сна и отдыха. Федоров забирался в свою ледяную обсерваторию на трое суток. Начальнику станции приходилось напоминать им о том, что надо пообедать или поужинать. И несмотря на эту чрезвычайную занятость и огромное увлечение научными работами, Ширшов и Федоров, возвратившись в палатку, начинали писать. Они не ограничивались научными исследованиями или записями о результатах научных наблюдений. Их корреспонденции изобилуют бытовыми деталями, их статьи посвящены самым различным событиям зимовки.

Как все сильные люди, они относились к трудностям, тревогам и волнениям немного иронически. Это очень ярко проявилось в их статьях и корреспонденциях, особенно в очерках Эрнста Кренкеля.

Я рассказал об этом, чтобы подчеркнуть, с каким чувством ответственности, с какой тщательностью обрабатывали свои корреспонденции и статьи люди, жившие на льдине, в палатках, в трудных и опасных условиях. Когда в аккумуляторах не хватало энергии и на льдине господствовал штиль, Папанин оборудовал так называемый солдат-мотор. Это велосипедный двигатель, который в штилевые дни заменял ветряк. Но для того чтобы передать большую корреспонденцию в газету, автор должен был в течение трех часов непрерывно руками и ногами вращать этот мотор. Зимовщики, помня о том, что их работой интересуется весь советский народ, по очереди крутили свой мотор.

4

Весь путь от Ленинграда до Москвы — в специальном поезде — четыре полярных исследователя, четыре героя, четыре зимовщика проехали по дороге «цветов, митингов, речей и восторгов», как заметил Кренкель.

И когда поезд подошел к Москве, Папанин больше себе, чем нам, сказал:

— Ну, теперь — дома!

Итак, они высадились на дрейфующей льдине, на Северном полюсе в 11 часов утра 21 мая 1937 года, а покинули обломок льдины — 19 февраля 1938 года.

На этом закончилась одна из прекрасных страниц полярной одиссеи советского народа.

Северный полюс — Москва,

1938, февраль

ЛЕДОВЫЙ ПОХОД

С ЗАПАДА НА ВОСТОК

Прошел год, и я снова с Папаниным. На этот раз я отправляюсь с ним в ледовый поход по Северному морскому пути — от Мурманска до бухты Провидения, через весь Северный Ледовитый океан. За одну навигацию — с запада на восток и обратно — с востока на запад.

В солнечную полночь, какая бывает в летнее время за Полярным кругом, ледокол «И. Сталин» покинул берега Кольского полуострова и начал свой поход на восток по великому Северному морскому пути. Пожалуй, ни одна морская магистраль земного шара не потребовала столько усилий, упорной, бесстрашной борьбы и жертв, как завоевание этой гигантской трассы.

Дорога на восток, проходящая во внутренних морях, всегда была жизненной необходимостью русского государства. С точки зрения стратегической она может стать такой же важной коммуникационной линией на море, как Сибирская магистраль на суше. Но царизм вспоминал об этой дороге только в периоды острой военной опасности. В советском же государстве на освоение Северного морского пути было послано больше технических средств и мужественных людей, чем за всю историю завоевания Севера.

Мореплавание в Ледовитом океане связано с изучением характера дрейфа льдов, течений, режима ветра. В течение нескольких лет молодые советские ученые самоотверженно и упорно изучали природу Арктики. Дрейфующая экспедиция Ивана Папанина обогатила арктическую науку новыми знаниями. Основные законы жизни Центрального полярного бассейна были разгаданы.

Весь большой человеческий опыт — от русских поморов и сибирских казаков и до наших дней — советские арктические моряки перевели на язык навигационных формул и повели на восток караваны кораблей.

Наибольший размах арктическая навигация приняла в 1939 году. Командование морскими операциями находилось на флагманском ледоколе «И. Сталин». Предстояло провести грузовые транспорты в бухту Тикси, устье реки Яны, Индигирки и Колымы, проложить дорогу во льдах каравану кораблей, идущему сквозным рейсом на Дальний Восток, сопровождая его до тихоокеанских вод.

Сперва весь арктический флот сконцентрировался в Баренцевом море. У пролива Югорский Шар уже стало ясно, что наиболее трудный этап пути начнется в районе архипелага Норденшельда. За ним и в проливе Вилькицкого еще был тяжелый лед. Папанин решил двигаться прямо к проливу Вилькицкого, не заходя на остров Диксон.

Тем временем было организовано «наблюдение» за льдами. Летчики доносили каждый день о подвижке льдов, разводьях, полыньях, следили за кромкой льда, как за хитрым и опасным врагом. На флагманском корабле гидролог Михаил Сомов составлял ледовые карты. Караваны судов были распределены между ледоколами «И. Сталин», «Ермак» и «Литке».

У пролива Вилькицкого, как и ожидалось, был встречен тяжелый лед. Корабли остановились и легли в дрейф. Искусство мореплавания в северных водах состоит в том, чтобы уметь не только идти напролом через льды, но и выждать, может быть, отступить, чтобы потом, в благоприятную минуту, начать быстрое продвижение вперед. Таким маневром ледоколам удалось пройти пролив Вилькицкого.

До пролива Санникова, через который ледокол прошел в Восточно-Сибирское море, корабли двигались по узкой полосе чистой воды. Этот своеобразный «канал» был обнаружен воздушной разведкой и патрульными гидрографическими ботами.

Могло показаться, что сама природа идет навстречу мореплавателям. В действительности же, если бы в Арктике в этом году не было четкой координации действий между авиацией, кораблями и полярными станциями, ледоколы не смогли бы двигаться так быстро.

В проливе Санникова флагманский корабль проявил свою мощь и прекрасные мореходные качества. В тяжелом льду он шел быстро, не задерживаясь, раздавливая корпусом ледяные поля, расталкивая их, оставляя позади себя. Оставалось пройти еще два моря — Восточно-Сибирское и Чукотское. И ледокол, и караваны преодолели их, показав замечательную выдержку советских моряков.

Мысль о сквозном плавании по Северному морскому пути — туда и обратно в течение одной навигации — уже давно привлекает советских полярников и моряков. Обычно пароходы, совершившие плавание на восток, остаются, там до следующей навигации или возвращаются обратно через Панамский либо Суэцкий каналы. Такое одностороннее движение всегда напоминало о некоторой неполноценности Северного морского пути.

Ледокол «И. Сталин» и его экипаж должен доказать, что в течение одной навигации можно пройти на восток и после разгрузки совершить обратный рейс на запад по Ледовитому океану. Вот почему с таким неослабным вниманием полярные моряки следят за походом флагманского корабля. Этот переход продемонстрирует не только мужество и мастерство советских людей, но и полное овладение своенравной суровой дорогой на восток, проложенной вдоль северных берегов СССР.

ЮГОРСКИЙ ШАР

Ледокол «И. Сталин» шел проливом Югорский Шар. Наперерез кораблю, лавируя между льдинами, пробирался катер. На нем находились инженеры, возвращающиеся с мыса Варнека в Амдерму.

Инженер — это новая фигура, появившаяся в Арктике. Но он стал здесь таким же популярным человеком, как летчик, радист. Пытливые, упорные люди говорят о цементе, лесе, угле, кораблях с такой спокойной деловитостью, словно дело происходит не у берегов Новой Земли, а в Донбассе, на Украине или в Ленинграде.

Катер причалил к борту ледокола. Инженеры продрогли и посинели от ветра. Их пригласили в каюту, и беседа сразу пошла о самом волнующем и главном. Они работают в Амдерме на руднике, добывающем плавиковый шпат. План выполняется, но нужны пароходы для вывоза шпата. Теперь удобное время для погрузки — море спокойно. Сразу же намечается пароход, который должен незамедлительно отправиться в Амдерму.

На пологом берегу пролива расположена одна из старейших полярных станций, которую в Арктике кратко называют Юшар, что означает Югорский Шар. Катер подходит к берегу.

На склоне горки стоят четыре домика, мачта радиостанции, ветряной двигатель, маяк-мигалка для мореплавателей. Навстречу нам мчится большая стая ездовых собак, оглашая притихшую землю страшным воем. Папанин идет к ветряному двигателю, с интересом осматривает установку. Вспоминая свою жизнь на льдине, он советует зимовщикам, как нужно ухаживать за ветряком во время пурги.

Полярная станция Югорский Шар возникла на Новой Земле еще в 1918 году. Это очень важный пункт для Северного морского пути. Проливом Юшар корабли выходят из Баренцева в Карское море. Изучение режима его вод и льдов — основа успешного мореплавания. Потому-то зимовщики станции с таким упорством наблюдают ледовую обстановку, климатические условия, господствующие ветры — всю многообразную жизнь пролива. И делают это с методичностью, аккуратностью и прилежанием исследователей.

Начальник станции Константин Журавлев пришел в Арктику из Красной Армии. Он живет на Югорском Шаре с женой.

— Год прошел быстро, — говорит он. — Когда много дел, время бежит, как волна!

Мы приходим в кают-компанию, как по корабельному называют полярники столовую, она же — комната отдыха, клуб, читальня. Люди взволнованы и рассказывают о своей жизни с некоторым смущением. Они признаются, что больше, чем солнцу после полярной ночи, больше, чем весне после суровой зимы, арктические жители радуются человеку. Человек с Большой земли заменяет все.

Повар станции 63-летний Алексей Гаврилович Шелонков приехал в Арктику из Саратова. Живет на Новой Земле три года, но уезжать не хочет. Не только люди завоевывают Арктику, но и Арктика завоевывает людей. Уже двадцать лет живет в этих местах каюр Андрей Колосов. Зимой он совершает дальние путешествия на собаках, возит ненцам и кочевникам газеты, написанные карандашом. Это — новости, принятые по радио радистом Павлом Зеленковым.

Метеоролог Дуся Синицына, аэролог Даниил Баренцей показывают нам свои лаборатории. Нас угощают молоком! На полярной станции есть коровы.

На стене висят мандолины, домбры, балалайки. Тут организован оркестр, в котором участвуют все жители станции. Девять человек играют для себя, слушателей у них нет. Впрочем, по праздникам в гости к ним приезжают на оленях ненцы. Тогда устраиваются концерты, игры, даже танцы.

БУХТА ТИКСИ

Бухта Тикси — большая арктическая гавань. Правда, здесь нет еще благоустроенных причалов, портальных кранов, подъездных железных дорог. Но все-таки бухта Тикси, расположенная на побережье Ледовитого океана, в устье великой сибирской реки Лены, заслуженно считается крупным транспортным узлом на Северном морском пути. Тут можно проследить глубокие изменения, которые произошли за последние годы в Арктике. Люди принесли сюда технику, знания, неизбывную энергию. На 72-й параллели зашумела полнокровная жизнь, с ее радостями, тревогами, напряжением, весельем.

Поутру, при свете яркого полярного дня, флагманский корабль «И. Сталин» остановился на рейде у бухты Тикси. На берегу толпятся грузчики, загорелые, обветренные, в широких сибирских шароварах. Они живут в верховьях реки Лены, а в Тикси приезжают на баржах только на время арктической навигации. Поэтому им приходится пока ютиться в трюмах причального судна, где на нары, построенные в два этажа, положены матрацы, чистое белье и теплые одеяла.

В бухте нынче стоит пятнадцать кораблей: одни разгружаются, другие бункеруются, третьи готовятся к плаванью на восток и на запад. На берегу лежат грузы — мука, сахар, овощи, одежда, машины. Это — для жителей Якутии и порта Тикси. Слышны гудки грузовых автомобилей и сигналы гусеничных тракторов, — они уже прочно вошли в арктический быт.

Когда-то здесь была только полярная научная станция. Люди приезжали сюда зимовать, вести борьбу с пургой, проводить научные наблюдения. Потом в бухту все чаще начали заглядывать корабли, идущие по Северному морскому пути. На высоком берегу появился угольный холм для бункеровки судов.

Возникла мысль — создать в бухте Тикси порт. Для этого было много экономических и стратегических предпосылок. Быстрая и многоводная Лена связывает порт с богатыми золотыми приисками, с Якутском, а дальше через Ангару — с Иркутском. Бухта Тикси расположена на границе запада и востока Арктики, почти в центре Северного морского пути. Корабли могут заходить сюда для пополнения запасов угля и воды.

Освоение богатейших недр Севера вызовет оживление на реках и на побережье Ледовитого океана. Уже теперь на полярные новостройки потянулись люди — не на зимовку, а на длительный срок. Едут с семьями и детьми, всерьез, понимая, что их путь не может быть усыпан цветами, что им самим придется создавать то, что принято называть удобной и радостной жизнью. Порт Тикси мало-помалу превращается в один из крупных узлов пассажирского движения в Арктике.

Гости с флагманского корабля посетили клуб. Там временно поселились «транзитные пассажиры», едущие с верховьев Лены в устье реки Анабар. Скоро они уедут по своему маршруту, и тогда в клубе начнут гастроли московские певцы, музыканты и балетные актеры; пока они выступают на кораблях. Зимой, в долгую полярную ночь, в этом маленьком клубе организуются самодеятельные концерты, ставятся спектакли. «Лекарь поневоле» Мольера был сыгран в костюмах, при полных декорациях.

Маленький поселок Тикси разбросан на склонах гор. На берегу сооружены дощатые бараки, имеются бревенчатые домики, где уплотнение проведено до пределов. Много народа живет в брезентовых походных палатках. А между тем в Арктике нужны хорошие, теплые, фундаментальные дома.

Вот почему по равнине, зажатой между горами, окруженный инженерами, грузчиками, капитанами кораблей и полярными жителями, ходит Папанин, обсуждая детали генерального проекта тиксинского порта. План предусматривает сооружение механизированной гавани, благоустроенного поселка и парников для выращивания овощей.

В 1881 году в устье Лены погибла полярная экспедиция американского путешественника Де-Лонга. А ныне, спустя 60 лет, советские люди сооружают в той же бухте большой порт, утверждая навеки свою власть над ледовым океаном.

РАДИСТЫ

Радисты пользуются в Арктике особой симпатией и популярностью, хотя занимают они скромное положение и подвигов обычно не совершают. С точки зрения городской жизни радист, как и телеграфист, — это человек, «выстукивающий» бесстрастной рукой точки и тире, передающий вести о печалях, радостях, делах, победах. Как будто самая прозаическая фигура!

В Арктике радист находится в центре внимания жителей. Он заменяет им газету, театр, город, связывает исследователей и моряков с родной землей, семьей, со столицей.

Василий Ворожцов пришел на север еще полтора десятка лет назад. В штормовой осенний день он подошел на пароходе к мысу Канин Нос. Молодой радист должен был зимовать на берегу Баренцева моря.

В первый день произошла катастрофа: друзья Васи Ворожцова, отправившиеся на шлюпках с парохода к берегу, попали в водоворот и погибли. На зимовке осталось пять человек. Они наблюдали за погодой, морем, льдами: радист передавал их наблюдения в Москву.

Через год Ворожцову предложили поехать на остров Вайгач. Там он провел два года, полных упорной и терпеливой борьбы. Потом Вася Ворожцов жил в Москве, учился. Вновь поехал в Арктику. Два года был на мысе Нордвик, плавал на кораблях, приобретал знания и опыт. Теперь он живет с женой на мысе Челюскин.

Трудовой день радистов на полярной научной станции начинается с передачи метеорологической сводки. Затем надо следить за самолетами, ведущими ледовую разведку. Потом в эфире «появляется», как говорят радисты, остров Диксон. Крупный арктический радиоцентр передает радиограммы от родных, оперативные запросы.

Утром на радиостанцию приходят гидрографы: нет ли чего из Ленинграда? Потом начинается день, рассчитанный до минуты. Связь с кораблями, их запросы, прием новостей. Днем радисты Арктики принимают специальный бюллетень из Москвы, в котором рассказывается о жизни страны и международных событиях. Это — газета Арктики. Листки бумаги, исписанные торопливым почерком, вывешиваются в кают-компании полярной станции.

Вечером радисты стараются заполнить досуг своих товарищей. Хорошо, если можно транслировать концерт или спектакль из Москвы. Тогда включается репродуктор, и люди, живущие на берегу Ледовитого океана, слушают далекий шорох предконцертной суеты, покашливания, стук откидных кресел, сдержанный говорок. Как-то яснее ощущается город, близкий, прекрасный!

Ночью надо слушать море: может «появиться» мощная радиостанция ледокола «И. Сталин», флагманского корабля, с борта которого направляется движение караванов и грузовых транспортов.

В этом году полярные моряки наладили четкую оперативную связь между самолетами, портами, бухтами, научными станциями, кораблями и штабом. Штаб знает все, что происходит на Северном морском пути. Это дается нелегко, ценою больших усилий. Воспаленные от бессонницы глаза радистов ледокола являются только внешним свидетельством того, что происходит в радиорубке. В сущности это не рубка, а плавучий радиоцентр.

На Севере — большой простор для роста людей. Вот на одном из островов архипелага Норденшельда живет молодая радистка Тамара Козловская. В эти дни она бессменно несет свою вахту: на полярной станции всего пять человек. Сводки и наблюдения станции оказали большую услугу штабу по проводке кораблей. Тамара Козловская стала участницей операции большого государственного значения.

ДОМАШНЯЯ ЗЕМЛЯ

Возьмите карту Ледовитого океана и найдите у Северной Земли, в архипелаге Седова, причудливой формы островок, носящий совсем не арктическое название — Домашний. Если смотреть на остров с самолета, сверху, то он напоминает обыкновенную кухонную кастрюлю, что и дало, очевидно, повод полярным морякам в обиходе называть остров Домашний просто — Домашней Землей.

Далекий, окруженный тяжелыми льдами клочок земли лежит на пути арктических циклонов. Возникает ли шторм, происходит ли передвижка льдов, усиливается ли ветер, туман ли начинает окутывать океан непроницаемой стеной — за всем этим человек может наблюдать, если он будет жить на берегу острова Домашнего. Уже давно советские полярники заметили важность такого наблюдательного пункта в борьбе за проникновение в тайны природы и овладение Арктикой. На остров с большим трудом, пробиваясь сквозь льды, люди привезли домик и радиостанцию. Начала свою деятельность полярная научная станция. Но вскоре ее пришлось закрыть: жизнь на Домашней Земле была слишком суровой, доступ к острову затруднялся туманами и льдами, штормы не прекращались ни днем, ни ночью.

И все же, когда к освоению Северного морского пути советские полярники подошли более серьезно и продуманно, вновь возникла мысль о Домашней Земле. Это было уже поздно осенью… С Большой земли не успели бы приехать к острову. Тогда решили найти жителей для новой полярной станции среди наиболее мужественных людей Арктики. Нужен был человек, который мог бы выполнять обязанности и радиста, и метеоролога, и гидролога. Такого универсального полярника нашли на острове Диксон. Не дожидаясь приглашения, Борис Григорьевич Харитонович изъявил желание ехать на Домашнюю Землю. Его предупреждали о лишениях и опасностях, которые ожидают там человека. Придется жить в «гнезде циклонов», вести неутомимую борьбу со штормами, свирепыми и резкими ветрами. Выдержит ли он длительную одинокую жизнь? Борис Харитонович жил на острове Диксон с женой — Нонной Иосифовной и сынишкой, которому было всего пять месяцев: он родился на Диксоне и с первых дней своей жизни привыкал к Арктике. Но можно ли ехать с такой семьей на далекий остров, на Домашнюю Землю, где, говорят, есть домик, но никто не знает, в каком он состоянии? Борис Харитонович был непреклонен в своей решимости.

— Выдержим, — улыбаясь, говорил он, — разве мы не любим полярное дело? Но вот — поедет ли жена?

Молодая женщина отнеслась к замыслу мужа с полным одобрением.

— Я, конечно, тоже поеду, — сказала она просто.

Но сын? Это было серьезное затруднение. Имеют ли они право везти в неизвестность ребенка? Там, на Домашней Земле, предстоит выполнять сложные обязанности дозора за теми кознями, которые природа готовит для мореплавателей. Стало быть, нужно самим уметь переносить эти невзгоды. Высокий и широкоплечий стоял Борис Харитонович перед начальником полярной станции острова Диксон и упрямо говорил:

— Все-таки я поеду… Можете вы дать корову?

— Конечно, могу, а что?

— Мы поедем с ребенком. Нонна у меня настоящая женщина. Она согласится… Начинаю готовиться!

И вот ледокол доставил их к пустынной заснеженной земле. Кроме семьи Харитоновича, туда поехал еще 16-летний сын охотника с острова Диксон Николай Андреев, моторист, выросший в Арктике. Они взяли с собой продовольствия на два года.

Как и следовало ожидать, жизнь на Домашней Земле была трудной, потребовавшей выдержки и упорства. Им самим — трем взрослым людям, если только Коля Андреев может быть назван взрослым человеком, пришлось очищать домик, в котором уже давно не жили, наладить радиостанцию, соорудить склад для продуктов в безопасном месте. Они трудились не зная отдыха. Впрочем, они отдыхали, когда несли но очереди «вахту» у кроватки ребенка.

С наступлением полярной ночи усилились и ветры, началась арктическая пурга, сбивающая с ног, закрывающая перед людьми горизонт, море, землю и весь внешний мир. В эти дни жители острова Домашнего вели научные наблюдения, переводили их на лаконичный язык цифр и выстукивали на маленькой радиостанции сводки на материк, в Москву. Может быть, авиаторы или моряки, получая прогнозы о погоде и состоянии льдов, не представляют себе, что одним из важных источников синоптических познаний является Домашняя Земля, расположенная в самом пекле «кухни погоды».

В нынешнем году отважные жители острова Домашнего должны были уехать на материк. Хоть чувствовали они себя хорошо, жили дружно, а сын вырос и окреп, хоть они и не жаловались на одиночество, были полны бодрой силы настоящих полярников, — несмотря на все это, их все же решили послать отдохнуть и заменить новыми людьми. Но ледокольный пароход «Сибиряков», на котором люди пробирались к Домашней Земле, вынужден был вернуться: тяжелые сплоченные льды преградили путь к острову. Тогда на помощь пароходу послали мощный ледокол «Ермак». Но и он не смог пройти к архипелагу Седова. В дни арктической навигации эта операция все время волновала полярников. Уже начали готовить самолет. Летчик Николай Сырокваша хотел лететь к Домашней Земле.

Обо всем этом узнал Борис Харитонович. Он прислал радиограмму, полную мужества. Все здоровы и чувствуют себя прекрасно, писал он. Если только их деятельность удовлетворяет Родину, они готовы остаться еще на год на острове. В штабе арктической навигации получили эту радиограмму и начали придирчиво выведывать у Бориса Харитоновича, какие продукты у них есть, как сохраняются, обеспечены ли они обувью и одеждой. С острова Домашнего выстукивались спокойные фразы: у нас все в порядке.

— Мы можем вызвать большой самолет из Москвы, — говорили им.

— Ничего не нужно. Мы решили трудиться на своем посту.

И вот теперь начинают второй год своей жизни на острове Домашнем семья Харитоновича и Коля Андреев. Только что получена очередная сводка с Домашней Земли: там шторм. Нонна Харитонович уже научилась вести метеорологические наблюдения. Борис Григорьевич — страстный охотник — заготовил на зиму медвежье мясо. Каждые шесть часов появляется в эфире маленькая радиостанция Домашней Земли, и радист, он же начальник острова, метеоролог, гидролог, Борис Харитонович сообщает обо всем, что арктическая стихия готовит для материка. Спокойные, мужественные руки выстукивают — циклон движется к югу, ветер — десять баллов, северо-восточный. Три бесстрашных человека продолжают выполнять свои обязанности, скромные и незаметные, но требующие напряжения, преданности и любви к делу.

УГОЛЬНАЯ БУХТА

На угрюмом скалистом берегу Анадырского залива, в бухте, которую путешественники когда-то называли Угольной, возникает новая арктическая база. Уже появились здесь буровые вышки, зашумели автомобили, в глубь тундры проникли пытливые советские люди. Эти люди разрешают большую экономическую проблему, столь важную для Северного морского пути.

Сейчас весь флот, плавающий в Ледовитом океане, получает уголь — на востоке Арктики с Сахалина, а на западе — со Шпицбергена. Это и далеко, и дорого.

Полярные моряки выдвинули смелую идею использования угольных залежей Чукотского полуострова. Еще в XIX веке было известно об этом Чукотском месторождении. Но для его освоения тогда не было ни средств, ни культуры, ни опыта. Так же, как и золотые сокровища Колымы, которые казались недоступными, уголь на берегу Берингова моря никого не привлекал.

В связи с развитием мореплавания в полярных водах и сооружением портов в Арктике «угольная проблема Чукотки», как называют ее геологи, стала насущной и жизненной для Северного морского пути.

И вот в Угольной бухте высадились топографы и геологи, буровые мастера и гидрогеологи. Это было поздней осенью, во время жестокого шторма, обычного в этих местах. На утлых деревянных кунгасах люди перевезли с пароходов на берег и станки Крелиуса для бурения, и продукты, и книги, и фанерные домики — все необходимое для жизни в пустынной тундре. А шторм напомнил им, что жизнь эта потребует выдержки, мужества и энергии. Начальник экспедиции Николай Рогожин не раз повторял то, что стало уже аксиомой у советских северных жителей: новые земли можно осваивать только трудом и упорством.

Пласты угля выходят даже на поверхность. Но, как велики его запасы, как начать разработку залежей, можно ли в условиях вечной мерзлоты сооружать шахты? Дать исчерпывающие ответы на эти вопросы можно было только после всесторонних исследований.

Начались буровые разведки. Три вышки с полным оборудованием установили на больших санях. Старший геолог Михаил Иванович Бушев ходил от вышки к вышке на лыжах. Этот 40-летний человек с большим опытом жил в тундре в маленьком домике, фундамент которого тоже был заменен санями. Трактор передвигал и вышки, и домики по тундре. Буровые мастера Сергей Каратаев и Семен Рудой приходили к берегу бухты лишь раз в месяц. Там уже был «культурный центр»: три домика, две палатки с камельками, баня, столовая, а главное — радиостанция.

Угольные запасы на Чукотке исчисляются десятками миллионов тонн. Первый уголь уже лежит на берегу бухты. Надо сооружать шахту и причалы. С ледокола «И. Сталин» на берег мы перебирались на катере и на шлюпке. Иван Дмитриевич Папанин предложил взять на борт ледокола 100 мешков угля, чтобы испытать его в топках.

Усилия, затраченные этими людьми, лишения, которые приходилось испытывать, тяжелые дни, которые уже остались позади, — все это не пропало даром и явилось началом освоения Угольной бухты.

ДУША ЕВДОКИИ СЛЕПЧЕНКО

В чукотском селении Майна-Пыльгино, расположенном в тундре, на побережье Берингова моря, открыли в школе еще один класс — третий. Правда, в класс этот перевели только пять учеников, но и их ведь надо обучать. А одному учителю — Сергею Кудрявцеву, который вот уже два года живет в Майна-Пыльгино, не справиться с тремя большими классами. Он и так учит детей от зари до зари, в две смены. Вечерами же приходится рассказывать чукчам — охотникам или оленеводам о новостях на Большой земле, о Хабаровске, где он учился, о Москве, где он был один раз в течение трех часов. А ночью надо готовиться к занятиям, отрываясь от книги только на минуту или две, когда радист, неутомимый вихрастый чукотский радист Сенька Карташев вылавливает в эфире что-нибудь очень заманчивое — овации в концертном зале в Москве или звуки скрипки, которые вызывают у Кудрявцева одну и ту же фразу: «Царица музыки!»

Когда открыли третий класс, решили пригласить еще одного учителя. Хорошо бы, конечно, такого же молодого, всей душой отдающегося своему делу, как Кудрявцев. И обязательно такого, который умеет ладить с суровой природой Чукотского полуострова. Об этом написали в Анадырь и Хабаровск. И вскоре в Майна-Пыльгино была получена радиограмма, что учитель приедет к началу учебного года. Вернее, не учитель, а учительница, и зовут ее Евдокия Харлампиевна Слепченко.

Учительница эта тем временем только заканчивала педагогическое училище в Хабаровске. Она сдавала экзамен, прощалась с друзьями, с которыми вместе жила и училась три года.

— Куда ты едешь, Дуся? — спрашивали ее подруги.

— В Майна-Пыльгино, это где-то на Чукотке, — отвечала она.

И девушки бежали к карте, шарили по побережью Берингова моря, находили маленькую точку без названия. Может быть, это и есть Майна-Пыльгино?

Евдокия Слепченко, или Дуся, как ее все звали, покинула училище и уехала сначала в чудесное таежное село Стольное, что за Бикином. Если послушать Дусю Слепченко, то прекрасней нет места на земле. В этом селе она родилась и провела свое детство, и до сих пор там живет ее мать.

И вот она ходит по селу, высокая, тонкая и хрупкая, голубоглазая и смеющаяся Евдокия Харлампиевна. Она бегает к реке, купается, поет и резвится, как когда-то в дни детства. Ходит в тайгу, где знакомы ей и тропинки, по которым она ходила с отцом, и кустики, где отец ставил капканы на соболя. Отец ее — Харлампий Никифорович, или Никифорыч, как звали его в Стольном, вырос в тайге. Он был неугомонным охотником и метким стрелком. В тайге же на охоте он и погиб. Дуся вспоминает отца с болью и грустью. Она вспоминает, что когда-то она читала наизусть «Мцыри» и отец ее, суровый охотник, плакал при этом. Она советовалась с отцом, кем ей быть. Но тот сказал только, что надо выбрать одно дело и отдаться ему всей душой, без остатка.

Вернувшись в Стольное, Дуся Слепченко задумывалась над словами отца — хватит ли у нее той силы души, о которой он говорил? Что это такое — Майна-Пыльгино? Какие там люди и как они ее встретят? Эти мысли невольно возникали у Дуси и в тайге, и у реки, и в тихом домике, где она жила, и даже ночью во сне.

Дуся перебирала в памяти всех друзей — не совершила ли она ошибку, став учительницей. Вот Маринка уехала в Москву, говорят, будет агрономом. Коля стал летчиком. Что же выдающегося может сделать она, молодая двадцатилетняя учительница Евдокия Слепченко?

Солнечным сентябрьским днем 1939 года Дуся ехала на пароходе в Анадырь. Прошло десять дней, полных неизвестности, и она увидела берег и бревенчатую столицу Чукотки — Анадырь. Это уже была тундра, с ее редким приземистым кустарником.

В Анадыре она узнала, что ей предстоит еще долгий путь. Попадет ли она к началу учебного года? Там рассмеялись: осталось ведь восемь дней! Конечно, нет. Надо еще добраться до бухты Угольной. Это морем, а там — еще километров двести пешком, по тундре. Дуся задумалась. Да, это нелегкая дорога. Она все же должна торопиться. Как можно добраться в бухту Угольную? Только на пароходе. А когда он пойдет — неизвестно. Она провела беспокойную ночь, прислушиваясь к завыванию ветра и страшному вою ездовых собак, привязанных к плетню. На рассвете вынула из мешка маленькую ученическую карту, нашла там бухту Угольную, измерила пальцем путь. Бухта находится на том же берегу, что и Анадырь, стало быть, можно идти пешком вдоль берега. Но это вызвало смех. Путь лежит через сопки. Тогда можно ехать на катере или лететь на самолете. Конечно, можно, но самолет будет через две недели. Да и будет ли он? А что касается катера, — надо уговорить Андрея Селезнева, старшину и шкипера, рыбака и зверобоя. Дуся пошла к Андрею Селезневу.

Она думала встретить бородатого и сурового человека в брезентовой шляпе, образ, созданный ее воображением после прочитанных книг о северных рыбаках. Навстречу же ей вышел молодой парень, коренастый и низкорослый. Он выслушал Дусю Слепченко.

— Ночью будет шторм, — сказал он кратко и начал внимательно смотреть на Дусины туфли. На губах у него мелькнула улыбка. Это были легкие городские туфли-лодочки, явно не приспособленные к морскому походу. Дуся уловила усмешку и спокойно сказала:

— У меня есть и сапоги, вы не беспокойтесь. Я понимаю, что идти в море опасно, но я не могу здесь больше сидеть. Вы понимаете?

Андрей Селезнев понял и согласился. Он сказал, что на рассвете катер будет готов к выходу в море. Может быть, удастся пройти до бухты Угольной до начала шторма.

Но шторм застиг их на полпути. На катере находилась команда из пяти человек и Дуся Слепченко. Сперва на море появились «беляки». А к вечеру катер бился о волны, как прибой о скалистые камни. И брызги летели на палубу, в узкую каюту, где на жесткой скамье лежала Дуся. Ее укачало, и, уткнувшись лицом в мешок, она тихо стонала. Больше всего она боялась, что к ней спустится Андрей Селезнев и начнет упрекать ее. Подумав об этом, Дуся подняла голову и увидела Андрея Селезнева. Он стоял перед ней в брезентовом плаще, вода стекала с него. Лицо его было злое.

— Наверх, — вдруг сказал он повелительно, — наверх! Там легче будет, на свежем воздухе, — заключил уже тихо.

Он хотел ее поднять, но Дуся отстранила его, поползла по ступенькам на палубу, цепляясь за поручни. Волна окатила ее своими брызгами. Она постояла у рулевой рубки с полчаса и как будто ожила. И с той минуты Дуся не покидала палубу. Она стояла молча и спокойно, как стоит капитан во время бури. Два дня и две ночи шел катер вдоль берега, и бессменно сидела у якоря молодая девушка. Она спускалась вниз только за чаем для экипажа или за консервами. Она заботилась о каждом, но отказывалась от их заботы сама.

И за эти двое штормовых суток она поняла, что вступила в новую жизнь, полную неожиданностей и суровых испытаний. И полюбила эту жизнь.

В бухте Угольной она распрощалась с Андреем Селезневым, поблагодарила весь экипаж катера. В маленьком поселке, где жили геологи, искавшие уголь, Дуся встретила и двух чукчей из Майна-Пыльгино. Они пришли ей навстречу за 200 километров. И тут она вспомнила о самом главном — она же не знает чукотского языка. Ну, что же, придется изучить язык. Когда она сможет пойти? Дуся задумывается на мгновение и отвечает:

— Утром — я очень хочу спать!

Но ей не удалось уснуть, потому что в бухте Угольной был вечер, ее пригласили на танцы, там она неожиданно поднялась и прочитала «Мцыри». Только потом уснула до полудня.

Ее провожали всем поселком. В лыжном костюме и в сапогах, с рюкзаком за спиной она пошла в тундру.

Восемь дней шла Евдокия Слепченко в Майна-Пыльгино. Ночевала на влажном оленьем ягеле, в спальном мешке. За эти дни выучила много слов, во всяком случае самых необходимых. Всю дорогу она распевала, и чукчи прозвали ее певуньей. Проводники следили за ее покоем, и когда она ложилась спать, они сидели у изголовья и бодрствовали, хоть Дуся и противилась этому. И когда она пришла к своей школе, к месту своего будущего жилья, там собралось все население Майна-Пыльгино. Так велико стремление людей к знанию, так велико уважение к женщине, которая, сама того не замечая, совершает подвиг!

И вот начались трудовые будни молодой учительницы. Школа помещается в трех круглых деревянных ярангах. Дуся преподает в двух классах — во втором и третьем. Здесь дети уже знают русский язык. Но ей приходится объяснять и повторять каждое выражение трижды. С рассвета до поздней ночи учит других и учится сама. Она поняла, что самое главное у нее есть: она полюбила свое дело, детей, Чукотку, эту богатую землю, всей душой. И чукчи платят ей тем же: они полюбили ее как верную дочь русского народа, — веселую, жизнерадостную, смелую во время опасности и крепкую в дни испытаний, стройную и голубоглазую девушку с большой и сильной душой.

С ВОСТОКА НА ЗАПАД

С чувством удовлетворения уходят в этом году полярные моряки на Большую землю. Все задуманное осуществлено, ни один корабль не отступал перед льдами, упорная борьба людей со стихией увенчалась успехом.

Корабли уже покидают Арктику. Только в Игарке — лесной гавани, сооруженной за Полярным кругом, грузятся последние транспортные суда. Скоро и они отправятся на запад. Закончил свой поход ледокол «И. Сталин». Северный Ледовитый океан снова до следующей навигации отдается во власть тяжелых льдов.

Три сложные операции выполнили полярные моряки в течение короткого арктического лета. Флагман арктического флота прошел через весь Северный Ледовитый океан из Баренцева моря до Тихого океана и вернулся в Баренцево море. Этот гигантский рейс осуществлен в течение одной навигации, без зимовки в Арктике и на Дальнем Востоке. На побережье Ледовитого океана началось сооружение полярных портов и освоение угольных месторождений. По Северному морскому пути прошли караваны кораблей. Все это дает полярным морякам право говорить, что они вступили в полосу нормального судоходства в северных водах СССР.

Каждая из этих трех операций имеет глубоко жизненное значение для Арктики. Поход ледокола показал, каких конструкторских успехов добились люди, проектировавшие корабль, на какие вершины технической культуры они поднялись. Корпус ледокола был испытан в тяжелых льдах, корабль двигался, обнаруживая выносливость, ледовые качества. Как известно, ледокол проводил караван кораблей с запада на восток, выполняя в то же время роль флагмана арктического флота. Но весь свой путь через шесть полярных морей, через ледовые барьеры и штормы ледокол прошел как подлинный арктический властелин, не задерживаясь без цели в океане, почти избегнув дрейфа во льдах, — этого печального спутника всех арктических походов.

За такой кажущейся легкостью и быстротой движения скрываются, однако, большие усилия и неутомимый труд людей корабля. Им приходится вести борьбу не со льдами, а с жарой. Спуститесь в кочегарку, и вы увидите обнаженные, мокрые от пота фигуры. Термометр показывает 55 градусов жары. Здесь забывается арктическая обстановка и живописные пейзажи заснеженных берегов.

У котлов трудятся молодые советские люди. Двадцатипятилетний Леонид Савельев считается здесь самым старшим. Он уже успел поплавать на грузовых транспортах, на гидрографических судах. Леонид Савельев стоит у «сигнального ревуна», с помощью которого на ледоколе управляют огнем в котлах. Один короткий, но резкий сигнал предлагает кочегарам приподнять в котлах слои угля, чтобы дать доступ воздуху; два сигнала — подшуровать, три сигнала — подбросить уголь. У «ревуна» стоит обычно лучший кочегар, который личным примером у своего котла показывает, как нужно трудиться.

В машинном отделении ледокола сорокаградусная жара. Молодые машинисты стали здесь центральными фигурами. На ледоколе славится Федор Альшевский. Из уважения его зовут Федор Федорович, хотя ему всего двадцать четыре года. Он выдвинул новый метод, рационализирующий обслуживание машин. Худой, бледный, низкорослый парень совсем не гармонирует с теми гигантскими машинами, над которыми он так умело властвует. Федор Альшевский завоевал уважение своим самоотверженным, неутомимым трудом. В его бригаде — моряки, пришедшие на ледокол с военных кораблей Балтийского флота. И успех похода ледокола по Северному морскому пути с запада на восток и с востока на запад является серьезной победой этих молодых полярников.

Они вернулись из Арктики, накопив новые знания и новый опыт. Арктическая навигация 1939 года была подготовлена и проведена с большим размахом и с должной организованностью. В Арктике раньше не хватало деловитости, экономической сметки, романтика иногда оказывалась сильнее здравого смысла. Теперь в арктических просторах появился новый тип полярника: рачительный хозяин, которому известны все коварства стихии, с большим беспокойством думающий о портах, угольных базах, грузовых перевозках.

Уже сооружаются порты в бухтах Провидения и Тикси, на острове Диксон. На берегах Ледовитого океана находят уголь и нефть, олово и золото, вольфрам и соль.

В этом году в северных морях плавало 104 корабля. Караван из десяти судов проведен на Дальний Восток. Грузы доставлены к устьям северных рек. Одиннадцать кораблей занимались гидрографическим изучением трассы Северного морского пути.

Полярные моряки возвращаются из Арктики с будничными, но очень важными победами.

Северный Ледовитый океан, 1939

КРЫЛЬЯ ЧЕЛОВЕКА

ШКОЛА В ЕЙСКЕ

Утро в школе морских летчиков начинается, когда над Кубанью еще плывет ночь, еле видны узкая полоса зари и бледные предутренние звезды, когда еще спит тихий город Ейск. В это утро по аллеям, освещенным прожекторами, мимо величественных скульптур, украшающих корпуса школы, люди, затянутые в комбинезоны, идут на аэродром, к морю. Гигантские летающие лодки покачиваются на волне. Сейчас они поднимутся в воздух. Их поднимут молодые, но уже крепкие, уверенные руки. Море отражает, как в зеркале, блеск уходящей ночи. Одинокие чайки взмывают вдали. Летчики ждут команды.

Два года назад, вот так же на рассвете все они приехали в Ейск, приехали со своими «земными» привычками, они привыкли ходить по земле. Человек должен выйти на аэродром с непоколебимой уверенностью: «Я полечу!»

В школе их учили культуре: с самолетом обращаться только на «вы». С самолетом — никаких фамильярностей! Прежде чем их допустили к самолету, их превращали то в пловцов, то в математиков, то в мотористов, то в радистов.

Потом им разрешили «летать» на земле. Есть чувства и навыки летчика — они вырабатываются на «скамеечках», где инструктор учит элементарным навыкам («Как вы сидите — прямее! Смотри́те на меня!»), или на «журавлях» и «штырях», где нужно запомнить расположение рычагов, приборов, где усваиваются повороты, крены, виражи, где человек ищет и находит равновесие, где самолет изучается как свое собственное тело. Инструктор постепенно разлучает человека с землей, подымает его в воздух, как ребенка над головой, — всего на несколько метров. Самолет поднят, но привязан к земле. Инструктор имитирует полет. Он дает советы новичку: «Как вы держите руку — не напрягайте! Почему вы дрожите — мы ведь еще не в воздухе». Инструктор видит все, от его взгляда ничего не ускользает. Он учит человека летать, «приделывает» ему крылья, и он обязан следить не только за учебой, но и за переживаниями новичка.

И человек поднимается над землей, ощущает первую робость и первую гордость полета. Он отрывается от земли, судорожно хватается за руль — это ведь единственная точка опоры. Внизу пенится море — оно становится вдруг узким. Уходят вдаль дороги — они уже не нужны. Перед человеком открываются новые горизонты и новые дороги. Облака движутся у самых ног, словно расступаясь перед ними. Самолет покачивается, как люлька, и новичок в ней чувствует себя младенцем. Инструктор начинает обучать там, вверху, виражам, начинает знакомить человека с воздухом, «отшлифовывать» каждый жест, каждый взгляд, каждое движение. Он говорит: «Не бойтесь!» — как говорят человеку, впервые начинающему плавать, он повторяет громко: «Смелее!»

Потом наступает час, когда человека оставляют наедине с самолетом. Человек летит без инструктора. Тогда все перед ним оживает. Приборы начинают двигаться, холодные и бесстрастные рычаги податливы и ласковы, серые тросы, которые тянутся вдоль фюзеляжа, как мертвые змеи, вдруг оживают и начинают трепетать. И тогда человеку кажется, что у него действительно крылья, согретые сердцем. А тот, кто дал ему эти крылья и теперь выпустил его одного в воздух, тот стоит у косяка стартовой курилки, «истребляет» одну папиросу за другой, нервно поглядывает вверх («Чего-то долго его нет…»). Такие минуты тянутся часами.

Так учат в школе летать, так учит Николай Каменский, один из прославленных инструкторов Ейской школы, так учит инструктор Браславский, чья фраза всеми повторяется в школе: «Нынче каждый может научиться летать — люди у нас стали умнее!» И вот, через два года инструкторы сдают своих птенцов командирам звеньев и отрядов. Молодые летчики получают звания лейтенантов. Перед экзаменами командиры хотят проверить сами, достойны ли курсанты такого звания. Инструкторы волнуются — это ведь экзамен и для них.

Командир звена Николай Челноков подходит к молодому летчику, низкорослому Абанину:

— Мы с вами пойдем в зону, высота — тысяча метров… У вас задание есть?

— Есть, товарищ командир!

Александр Абанин пришел в школу из села Вяжи, что за Новосельем, на Волге. «Что вы делали раньше?» — спросил его тогда в первый день знакомства Челноков. «Хлеб, — шутливо ответил Абанин. — Я из села Вяжи…» Челноков усмехнулся: «Здесь мы вас развяжем!» Этот разговор вспомнил Абанин. Ему показалось, что командир избрал именно его, вспомнив эту первую встречу. Абанин мысленно представил себе полет. Он поднял голову. Через две минуты он будет там, между тем продолговатым облачком и горизонтом. Уж совсем стало светло. Пожелтели яркие огни. Начало утихать море.

— Заводи мотор! — это сказал командир.

Абанин повел самолет, разрезая море стремительно и смело, оставляя позади себя ровную линию пены. Брызги поднимались высоко над моторами, они попадали в кабину, застилали видимость. Осторожно пробираясь, Абанин вывел самолет на ровную «площадку» и начал подниматься. Челноков сидел впереди и следил за каждым движением Абанина. Молодой летчик вел большой, тяжелый самолет ровно и уверенно. Абанин знал — снизу видят каждое его неуверенное движение или неровный поворот. Они ушли далеко в море. Абанин не видел берега, он вел самолет по компасу и часам. Сквозь тучи к ним пробивалось солнце. Абанин улыбнулся, он свесил голову вниз — там, на море, видны были рыбачьи катера. Ему хотелось крикнуть туда: «Летим, братцы!» Но Челноков был безжалостен. Он лишил Абанина и этой последней ориентировки. Он накрыл летчика колпаком, Он приказал ему:

— Вы ничего не видите, это происходит ночью, возвращайтесь!

Теперь Абанин остался один со своими приборами. Мир был закрыт для него. Он должен доверять этим белым и черным стрелкам. Исчез горизонт, исчезла земля, исчезло солнце, которому так обрадовался Абанин, ушло море, к которому он так привык, кажется, даже исчез воздух. Но осталось мужество, искусство и знание летчика. Они не подведут! В Ейской школе есть летчики, их немало, их зовут «слепцами». Но эти «слепцы» видят лучше всех. Они учатся летать в любую погоду, преимущественно ночью. Они поднимаются в воздух, и с этого мгновения все их жесты и движения тесно связаны и как бы переплетены с приборами. По приборам они летят и по приборам совершают посадку.

— Школа может вами гордиться, — говорит Челноков, расстегивая шлем и пожимая руку Абанина, когда они сошли с самолета на берег.

Да, в Ейской школе есть очень много людей, которыми она может гордиться. Сам Челноков, который так восторженно отзывается о своем ученике, искусный летчик. В школе — свои особые традиции. Они вырабатывались годами. Здесь не знают аварийности.

На сухопутных аэродромах молодых летчиков обучают высшему пилотажу. Вот инструктор Браславский поднялся со своим учеником Воробьевым. Браславский обучил Воробьева, как описывать глубокие восьмерки, как делать боевые развороты, как переворачиваться через крыло, петлить, уходить в штопор, скользить вниз, быстро теряя высоту, парашютировать на самолете, удерживая машину в равновесии на малой скорости. В руках искусного летчика самолет становится послушным, он выполняет любые прихоти авиатора.

В Ейской школе учился и работал Василий Молоков. Школа воспитала авиаторов, прославившихся на весь мир. Здесь выросли люди, установившие мировой рекорд продолжительности полета на планере. Здесь учатся метко стрелять и бомбить. Лейтенанты, выпущенные в этом году, умеют не только летать, но и «кувыркаться» в воздухе.

Ейская школа родилась на развалинах офицерской школы летчиков. Школа путешествовала с Каспийского моря на Балтийское, потом попала на Волгу. В Самаре школа помещалась на одной барже. Сейчас ей тесно на огромной территории. Чтобы более рационально «использовать территорию» воздуха, командование школы разделило весь воздушный мир над Ейском на зоны, этажи, высоты, коридоры, заходы, выходы, площадки, потолки. У каждого отряда — своя зона, свой этаж, свой вход. Советские летчики построили над Ейском фантастический город. Очень многолюдно в этом городе! Бывают дни, когда в воздухе больше людей, чем на улицах Ейска. В своем воздушном городе авиаторы открыли университет. На одной высоте занимаются начинающие, на другой — более зрелые летчики. Они учатся и ночью. Специальные «этажи», специальные «дворцы», специальные проспекты и зоны отведены для «слепцов». Звезды им заменяют прожектора. Появляются там, где их не ждут. Они делают свое дело смело и упорно. Летчики — сегодняшние и будущие — двигаются там, вверху, по своим фантастическим дорогам и проспектам, не запутываясь, не сбиваясь с пути.

И когда на рассвете попадаешь в Ейск, кажется, что это — город будущего: население, очевидно, вылетело на утреннюю прогулку.

ИСПЫТАТЕЛИ

В авиации окружены большим почетом летчики-испытатели, люди, поднимающие в воздух самолеты после того, как они вышли из цехов. Испытатели должны быть людьми смелыми, решительными, опытными. Их главное качество: хладнокровие. Для испытания самолета требуется колоссальное самообладание: что бы ни случилось, надо быть спокойным.

Те четыре летчика-испытателя, о которых мы хотим рассказать, принадлежат к категории «королей испытательной армии». Эта кличка дана им друзьями, такими же, как и они, испытателями, людьми, скупыми и сдержанными на похвалы. Самому старшему из этих четырех — Ивану Калиншину — уже сорок восемь лет. Он летает четверть века. Он сдружился с воздухом еще в те годы, когда об авиации говорили, как о чем-то чудовищном, когда в высоту поднимались только люди наиболее отважные.

И, может быть, именно поэтому Иван Калиншин вскоре после гражданской войны, после учебы, избрал себе профессию испытателя: она требует, эта профессия, большой отваги. Пятнадцать лет назад Иван Калиншин пришел на авиационный завод, на испытательную станцию. Он увидел самолет, маленький, неуклюжий, смешной, но считавшийся тогда чуть ли не вершиной авиационной техники. Калиншину предложили испытать этот самолет. Он трижды поднимался в воздух, проверил рули, приборы, мотор, побыл на «потолке», покружился там, сел на аэродром и сказал, что все в порядке. Так начал свою жизнь испытателя летчик Иван Калиншин.

И теперь, когда он уже испытывает истребители, которые проносятся со сказочной скоростью, вызывая у всех восхищение, теперь Калиншин трудится так же спокойно, сосредоточенно и уверенно, как и в те первые годы. Да, это будни, наполненные отвагой, жизнь, каждый день которой равен подвигу. Истребитель выводится на аэродром. В этой маленькой, совершенной и компактной машине скрыт труд тысяч людей — конструкторов, инженеров, сборщиков, механиков, клепальщиков. В каждом винтике, в каждой детали — плод их усилий, их напряжения, их ума. Но последнее слово должен сказать летчик-испытатель. Он решает, годится ли эта машина к эксплуатации. Он произносит приговор, хвалит или ругает, восторгается или гневно обвиняет. Но для того чтобы высказать это компетентное суждение, летчик-испытатель должен сам подняться в воздух, на этой еще не изученной, не опробованной, или, как говорят испытатели, на «некрещеной» машине. Риск? Опасность? Напряжение? Да, испытатель понимает, что он рискует жизнью и подвергается опасности. Весь так называемый сеанс испытания он проводит с огромным напряжением.

Но мало-помалу люди привыкают, они уже перестают замечать подвиги, которые совершают. Вот на днях у Ивана Калиншина в воздухе остановился мотор. Это было далеко от аэродрома, но он так умело и спокойно спланировал, с такой огромной выдержкой приземлил самолет, что летчик даже не счел нужным об этом писать специальный рапорт. Вскоре он вновь поднялся, потому что испытание надо было закончить в этот день, и никакие происшествия не должны были нарушать установленный и жесткий ритм жизни испытателей.

Испытателей связывает большая дружба, как объединяет людей напряженный творческий труд, общность целей. Эти летчики немногословны, как и все люди сильных чувств, не любящие внешне проявлять их. Вот вернулся Калиншин с испытательного полета. «Ну как?» — спрашивает его Александр Жуков. «Пошла», — отвечает Калиншин. Это означает, что испытание закончено и можно пересесть на новый истребитель: вот он уже выводится на аэродром, уже заводится мотор…

Но на этом истребителе летит Александр Жуков. Он тоже летает четверть века, а на авиационном заводе испытывает самолеты уже шестнадцать лет. Сколько самолетов он первый поднял в воздух! Сколько испытал типов, назначений, свойств! Много ошибок конструкторов или небрежностей сборщиков уловил он вовремя. Но, к сожалению, это «улавливание» происходит в воздухе на большой высоте. Там, на «потолке», Александр Жуков остается наедине с маленьким юрким истребителем, там он допрашивает его на своем строгом, придирчивом и требовательном языке. Александр Жуков специализировался на штопоре. Летчики уже знают, что Жуков является лучшим мастером штопора.

Всем памятен случай, который заставил пережить много тревожных минут всех, находившихся на аэродроме. Александр Жуков поднялся на истребителе. Прежде всего он взвился в высоту, проверив, насколько легко самолет поднимается до своего предельного «потолка». Как будто все в порядке! Потом начал переворачиваться через крыло, совершать мертвые петли, бочки, иммельманы, то давая полный газ мотору, то приглушая его. Теперь надо было проверить, как ведет себя истребитель в штопоре. Александр Жуков уже через мгновение пошел в штопор, но выйти из этого опасного и головокружительного положения не мог. Самолет не слушался, рули утратили свою податливость, они вышли из повиновения. Машина мчалась с огромной скоростью к земле. В эти секунды Александр Жуков воистину стоял лицом к лицу со смертью. Это очень тяжелое ощущение, когда летчик начинает чувствовать в воздухе, что самолет овладевает его волей, его мастерством, когда авиатор бессилен перед стихией.

Но тогда нужно ценою величайшего напряжения мобилизовать в себе весь опыт, все мастерство, все самообладание, данное природой и приобретенное в жизни. Александр Жуков резко и сильно ухватился за штурвал и дал полный газ мотору — максимум газа! И истребитель вырвался из штопора, мощная струя воздуха захватила Жукова, она выдавила его из кабины, и только крепкие ремни, которыми он был привязан, спасли его от смерти. Так он и повис, наполовину вытесненный из самолета. И на одно мгновение он потерял сознание. Но мало-помалу самолет выровнялся, Жуков пришел в себя, но на посадку не пошел. Испытание еще не окончилось, и он решил его продолжать. Вскоре он прилетел на свой аэродром, и уже смеясь, со свойственным ему юмором, рассказывал о событии в воздухе.

Таковы эти люди, таков и Аркадий Екатов. Он тоже принадлежит к категории старых испытателей, которые отдали всю свою жизнь этой профессии, все свои силы — авиации, весь свой опыт — завоеванию воздушного океана. Екатов на одном истребителе тоже не мог выйти из плоского штопора. Самолет шел к земле, и после тридцати двух витков летчик сумел все-таки вырвать машину из штопора, снова подняться и снова продолжать испытания. Люди, в совершенстве владеющие летным мастерством, с большим уважением говорят о Екатове, о его хладнокровии, о его огромной воле.

И, наконец, четвертый испытатель Сергей Корзинщиков — это летчик так называемого среднего поколения. Ему всего тридцать шесть лет. Он тоже испытывает истребители самых новейших конструкций. Только на днях Сергей Корзинщиков поднял в воздух новый самолет, и во время испытания в машине оторвалось левое колесо. Он прилетел на аэродром и начал кружиться. С земли тревожно следили за ним: что он будет делать, как он спасется? Летчик не хотел бросать самолет, потому что вспомнил, с какой трогательной заботливостью следил за его сборкой конструктор, как много потрудились над этой новой машиной на заводе. С земли знаком ему показали, что вырвано левое колесо. «Жаль, что не правое», — подумал он. На левом колесе, даже на одном, легче садиться, чем на правом. Он решил все же положиться на свой опыт и спокойствие. Они никогда не подводили. Корзинщиков выключил мотор и осторожно пошел на посадку. Он был абсолютно спокоен — во всяком случае так казалось ему. Он приземлился, слегка зацепив крылом за землю уж в то мгновение, когда самолет закончил свой разбег и совсем потерял скорость. Машина остановилась и сразу накренилась. Испытатель выскочил из кабины, и только в эту минуту он почувствовал большую усталость. Он уже не мог двигаться, ноги сами собой подкосились, и он лег тут же на землю у самолета.

И так — каждый день. В воздух поднимаются истребители, бомбардировщики, разведчики, штурмовики, транспортные самолеты. Их поведут умелые руки, уверенные в своем мастерстве. И каждый летчик, где бы он ни находился, куда бы он ни летал, с теплотой и благодарностью вспомнит испытателя, того первого человека, который «оживляет» самолет. Испытатели говорят, что пока конструктор вычерчивает, а завод изготовляет и собирает самолет, это все же еще мертвая машина. Ее ведут на аэродром осторожно, поддерживая за крылья, как ребенка учат ходить. Но вот в кабину садится испытатель и поднимает машину в воздух. Там летчику приходится «вдохнуть» в мертвую машину настоящую силу жизни.

И самолет начинает жить. Порой бывает, что испытателю приходится отдать мертвой машине кусочек своего живого сердца.

ШТУРМАН АЛЕКСАНДР БРЯНДИНСКИЙ

Человек взбирается по крылу самолета в штурманскую кабину, раскладывает перед собой карты, планы, записи и вычисления. Трасса перелета уже вычерчена на карте — красная линия соединяет Москву с побережьем Тихого океана. Штурману предстоит повторить эту линию в воздухе, над тайгой и тундрой, над вековым безлюдьем. Он смотрит на компас, на часы, будто выражая нетерпение: скоро ли в путь? В ожидании момента взлета штурман Александр Бряндинский разворачивает газету, только что привезенную из Москвы. Он ничем не выдает своего волнения, лицо его совершенно спокойно.

К штурвалу садится Владимир Коккинаки.

— Ну, что — поплыли вроде? — спрашивает Бряндинский.

Коккинаки кивает головой, поправляет парашют, оглядывается по сторонам, широко взмахивает руками, как пловец, собирающийся прыгать в море, как птица, расправляющая крылья. Самолет покидает землю, он уходит на восток.

Утро поднимается над миром, прозрачное и солнечное. Автомобили мчатся по Щелковскому шоссе. Пастух гонит стадо на луг, что за селом. В лесу просыпаются птицы, и люди прислушиваются к их звонким песням.

Александр Бряндинский прокладывает прямой курс для самолета «Москва», который «мчится быстрее ветра». Это его идея — написать большими белыми буквами на красном фоне самолета, от консолей до консолей, это короткое, большое слово: «Москва». Вот здесь, под Москвой, в селе Исаково, рос Александр Бряндинский. Мать была сельской учительницей. Александр любил бродить по лесу или поутру сидеть у реки. Но в детские годы ему редко это удавалось. Он принадлежал к тому поколению, у которого не было детства. Мир был объят войной. Взрослые люди уходили из села и не возвращались. На десятилетних мальчуганов, каким был в 1914 году Александр, ложилось тяжелое и непосильное бремя. Голод заставлял их идти на заработки.

В первые годы революции, когда Александру было пятнадцать лет и он уже считал себя человеком взрослым, знающим людей и жизнь, — в те годы он ушел на Волгу. Летом плавал на баржах, на пароходах, был матросом и грузчиком, спал на палубе, привыкал к широким волжским плесам: тогда он начал читать, увлекся рассказами Горького. Притаившись на палубе, звездными и тихими ночами Александр совершал «путешествия» — и в Тихий океан, и в Атлантику, и на Панамский канал. Перед ним открывался великий и прекрасный мир, и размеренная жизнь на Волге уже не казалась столь скучной. Зимой, когда морозы загоняют Волгу под лед, Бряндинский превращался в санитара. Ходил с фельдшерской сумкой от барака к бараку, перевязывал чужие раны, а ночами учился познавать то, что прошло мимо него в детстве, — арифметику, географию, грамматику.

В 1921 году Александр Матвеевич Бряндинский уехал в Москву и поступил на рабочий факультет при втором Московском университете. Начались годы упорной учебы. Рядом с ним сидели люди в солдатских шинелях и матросских бушлатах. Они посоветовали: иди на флот! Он и сам об этом думал. В этом желании было еще много юношеской романтики. Слова — Балтийское море, Кронштадт, «Аврора» — звучали волнующе и сладко. Александра направили в Военно-морское училище имени Фрунзе. Он окончил первый специальный класс, участвовал в заграничном плавании на крейсере «Аврора». Его мечты быстро становились реальностью. Бряндинский понял, что при страстном желании и упорстве можно достигнуть всего. Он подумал: кем можно еще стать? Летчиком, — надо научиться летать! Он поступил в школу морских летчиков в Севастополе. Но его постигла неудача — две аварии одна за другой во время первых же самостоятельных полетов заставили призадуматься Александра Бряндинского. На море все же яснее, чем в воздухе, не вернуться ли на Балтику?

«Авиация закрылась от меня семью замками, — думал Бряндинский, — но я ее открою!»

Он решил добиваться своего постепенно. Сперва окончил специальную школу военно-воздушных сил, стал техником по аэронавигационным приборам и получил назначение в авиационную часть. Непрестанно и терпеливо совершенствуясь, Александр Бряндинский приобрел здесь знания, необходимые летчику-наблюдателю.

Александр обнаружил исключительные способности по аэронавигации. В Красной Армии, как и во всей стране, большой простор для роста людей. Ему предложили ехать учиться на курсы усовершенствования штурманов. Потом, после окончания курсов, Бряндинский избрал себе трудную профессию штурмана-испытателя. Надо было проверять новые методы вождения кораблей — и по астрономическим приборам, и ночью, и за облаками, и в облаках.

Бряндинский разработал свою теорию расчетов при полетах над облаками, вне видимости земли. Пользуясь этой теорией, он начал осуществлять сложнейшие полеты. У Бряндинского изумительное природное штурманское чутье. Когда он поднимается в воздух, он прекрасно ориентируется там, как лесник в лесу или опытный моряк на море. Во время дальнего полета Бряндинский безошибочно и точно ведет самолет. Известен случай, когда штурман должен был провести тяжелую машину в Севастополь. Летчики попали в туман и пошли над облаками. Но в заранее рассчитанное время, не опоздав ни на одну секунду, Бряндинский сказал командиру самолета:

— Под нами — Севастополь, — пробивайте облака!

Летчик начал опускаться и через несколько мгновений оказался над центром Севастополя.

Шесть лет назад, в 1932 году, Александр Бряндинский летел ведущим штурманом эскадрильи в большом перелете из Москвы в Хабаровск. Тогда Александр Бряндинский хорошо изучил трассу, соединяющую западные и дальневосточные границы СССР. «Придет время, — думал Бряндинский, — и мы полетим более прямым и быстрым путем и в воздухе будем не больше суток». Тогда это казалось мечтой. Только шесть лет потребовалось советскому летчику, чтобы осуществить эту мечту; готовился же он к полету два года.

Не отрываясь от своих штурманских дел, Александр Бряндинский овладел техникой пилотирования и стал летчиком. Он добился своего — перед ним открылись все тайны авиации. Он решил еще стать и радистом. Два года Бряндинский настойчиво и методично проводит так называемые радиоминутки, во время которых штурман надевает наушники, наклоняется над ключом и выстукивает внимательно и осторожно точки и тире, тренируется, приобретает навыки и слух радиста.

В свободные часы он занимается еще и парашютизмом: испытывает парашюты, и это его четвертая профессия, сложная и опасная, требующая выдержки и, как шутя говорит Бряндинский, «железной души». Он прыгал с разными боевыми автоматическими парашютами, с различных высот — и с двухсот метров, и с шести километров. Один раз ему пришлось заглянуть в лицо смерти. Он испытывал парашют новой системы. Ему дали задание — прыгнуть с километровой высоты. С присущей Бряндинскому осторожностью он прибавил еще полкилометра. Отделение от самолета прошло нормально. Как всегда, он выдержал необходимую затяжку, считая в уме: «Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…» Парашют должен был раскрыться автоматически. Но секунды летели, Бряндинский мчался к земле, а парашют все не раскрывался. Тогда он решил дернуть дополнительное кольцо. Главный купол не открылся. Еще раз дернул кольцо — положение становилось критическим! Он увидел уже бугры, стебельки, кустарники: земля совсем близка. Он вспомнил, что на аэродроме остался его шестилетний сын, которого Бряндинский привел, чтобы показать, как люди прыгают с неба и не разбиваются. Неужели конец? Удастся ли открыть запасной парашют? — ведь время потеряно, и он уже недалеко от земли. Рука потянулась к запасному парашюту, который, к счастью, мгновенно открылся. С повышенной скоростью, подготавливая все свое тело к удару, Бряндинский несся к земле. К нему бежали люди, испуганные и взволнованные. Он приземлился, пробрался сквозь толпу, побежал к месту старта. Там стоял его сын и плакал, а бледный конструктор парашюта вздрагивал, словно от холода.

Бряндинский летал на больших высотах, пользуясь кислородными приборами. Очевидно, это пристрастие к высотным полетам («Поближе к солнцу, там теплее», — шутит Бряндинский) и объединило двух замечательных авиаторов. Вместе они — Коккинаки и Бряндинский — летали без посадки по маршруту Москва — Баку — Москва. Вместе они совершили скоростные беспосадочные полеты Москва — Свердловск — Москва, Москва — Севастополь — Свердловск — Москва.

Однажды штурман получил задание произвести промеры и испытания приборов на высоте шесть тысяч пятьсот и семь тысяч пятьсот метров. Бряндинский проверил кислородный прибор. «Все в порядке», — подумал он и спокойно начал записывать свои наблюдения. Было холодно. Земля спряталась за облаками. Неожиданно на большой высоте штурман почувствовал ноющую боль в затылке. Он осмотрелся и обнаружил, что кислородный прибор не исправен. Что же делать? Не срывать же задание! К тому же есть возможность проверить свой организм — как он ведет себя на такой высоте при нехватке кислорода? Были минуты, когда боль в голове усиливалась и казалось, что напряжению и выдержке наступает конец — надо сдаваться и попросить летчика идти на снижение. Но он заставлял себя забыть о кислороде. «Держись, не выдавай!» — подбадривал себя Бряндинский. Так в течение трех часов летал он, закончил все испытания и только потом попросил вернуться на аэродром. Когда штурман выходил из самолета, он закачался и лег на землю.

Потом поднялся и неторопливо покинул аэродром.

Недавно на десятикилометровой высоте, во время полета с летчиком Стефановским, у Бряндинского снова перестал действовать кислородный прибор. Известно, что на такой высоте человек без кислородного прибора жить не может. Штурман сообщил об этом летчику. Стефановский повел самолет на снижение. Но тяжелую машину сразу опустить трудно. Наступили решающие минуты. Менее натренированный человек за эти минуты задохнулся бы. Бряндинский даже не потерял сознания.

— У тебя действительно «железная душа», — заметил Стефановский.

Эта выдержка сказалась и во время перелета из Москвы на Дальний Восток. Штурман должен был провести самолет по прямой линии. Еще на земле, до старта, Бряндинский произвел все расчеты и был уверен в успехе. За годы своей службы в Красной Армии он приобрел знания, опыт, умение хладнокровно и спокойно встречать самые неожиданные ситуации; профессия испытателя приучила его к мгновенной реакции и ориентации.

Накануне полета Александр Бряндинский был настроен, как всегда, весело и шутливо. Он позвонил Коккинаки:

— Володя, летим завтра?

— Да, — ответил Коккинаки, — пойдем… Погода улучшается…

Еще шел дождь. Бряндинский надел шляпу, плащ и с женой поехал в Щелково. Утром улетели. Самолет «Москва» шел в облаках, пробивался сквозь непроницаемые стены туманов, поднимался на большую высоту и опускался до тридцати метров над землей. Штурман не видел ни земли, ни рек, ни дорог, этих излюбленных ориентиров навигаторов.

Бряндинский прокладывал курс вслепую, доверяя только приборам и своим знаниям и опыту. Советский народ трудился, отдыхал, учился, а два его верных сына летели на Дальний Восток. Народ шел в парки, веселился, заполнял улицы, трамваи, поезда, — два человека продолжали лететь. Люди вели свой обычный образ жизни, все время чувствуя под собой твердую землю и не менее твердую жизненную почву, а два пилота все еще были в воздухе. Люди ложились спать, а летчики, бодрствуя и не ослабляя своего напряжения, продолжали лететь все вперед, не сбиваясь с пути, — на Дальний Восток.

Александр Бряндинский показал непревзойденное мастерство, воспитанное советской штурманской школой. Двадцать четыре часа и тридцать шесть минут два человека бессменно несли воздушную вахту и вели над тайгой, над тундрой, над сопками прекрасную скоростную машину.

АКАДЕМИК И ГЕРОЙ

«Помните, что наука требует от человека всей его жизни. И если у вас было бы две жизни, то и их бы не хватило вам. Большого напряжения и великой страсти требует наука от человека».

Эти прекрасные слова принадлежат гениальному русскому физиологу Ивану Павлову, эти слова можно с полным основанием применить к жизни и деятельности Сергея Алексеевича Чаплыгина. Из семидесяти лет своей жизни Чаплыгин пятьдесят лет отдал науке, творческим исканиям, пытливому проникновению в тайны природы. Полвека Чаплыгин отдал служению величественному делу — покорению человеком природы.

Чаплыгин принадлежит к числу тех русских ученых, которые не только двигают вперед научную мысль, но и воспитывают новые поколения своих последователей. Жуковский, которого наш народ прозвал «дедушкой русской авиации», еще в конце XIX века обратил внимание на молодого Сергея Чаплыгина, который только что окончил Московский университет. Жуковский предложил Чаплыгину готовиться к профессорскому званию, и уже спустя три года Чаплыгин выдержал магистерский экзамен, а еще через год получил звание приват-доцента университета. После почти десятилетнего труда молодой приват-доцент представил диссертацию под заглавием «О газовых струях». Уже в этой диссертации проявилась выдающаяся научная смелость, обнаружился дар предвидения, который отличает большого ученого. Чаплыгин почти на десятки лет заглянул вперед. Диссертация «О газовых струях» — это по существу первый глубокий трактат по газовой динамике. Тогда, в начале XX века, этот трактат не был в достаточной степени оценен. Но вот авиация начинает развиваться со сказочной быстротой. Увеличивается потолок самолета, растет скорость, грузоподъемность, дальность. В особенности люди много трудятся над увеличением скорости.

И в борьбе за скорость ученые и конструкторы мира начинают больше обращать внимания на так называемые проблемы газовой динамики. В мировой авиационной науке не было еще исчерпывающего и компетентного исследования этих проблем. И тогда — это было в 1935 году — на Международной конференции, в Риме, конференции, которая была специально посвящена проблемам газовой динамики, были оглашены идеи замечательного исследования Чаплыгина. Эти идеи были подхвачены авиационной наукой, они стали базой, основой, фундаментом для дальнейшей разработки проблем скоростного полета.

«Научный труд — это не мертвая схема, а луч света для практиков», — говорит теперь Чаплыгин. Очевидно, глубокое убеждение в таком соотношении, в такой взаимосвязи между наукой и практикой не покидало выдающегося русского ученого ни на миг. Луч света для практики! Он освещает новые горизонты, прорезает, как острым мечом, неизученные, неясные, скрытые во мгле тайны природы. Чаплыгин выступил, например, в 1922 году с интересной работой, связанной с теорией крыла моноплана, а еще годом раньше опубликовал «Схематическую теорию разрезанного крыла». Этим трудом Чаплыгин положил начало исследований по действию так называемых предкрылков, закрылков, щитков. Надо объяснить, какое большое значение для современной авиации имеют эти научные труды. Вся история мировой авиации полна тысячами попыток снизить посадочную скорость самолета. Дело в том, что, увеличивая скорость машины в полете, конструктор должен неминуемо увеличить скорость машины, идущей на посадку. Возникает необходимость — создать еще большие аэродромы, потому что самолеты с большой посадочной скоростью нуждаются в обширных пространствах для приземления, в больших посадочных площадках. Так возникла идея закрылков и щитков, которые убираются в воздухе, но играют крупную роль во время посадки самолета, потому что снижают его посадочную скорость. Вот какое практическое значение имеет чаплыгинская теория разрезанного крыла. А ведь теория-то эта изучена и разработана почти двадцать лет назад, когда скоростные бомбардировщики и истребители были далеко не совершенными, да и само понятие скорость еще не имело такого практического значения: им занимались спортсмены-авиаторы и в меньшей мере — научные институты и штабы воздушных сил.

В последние годы Чаплыгин выступил с новыми исследованиями в области аэродинамики, в сущности он стал не только одним из основоположников, но и лидером советской школы теоретической аэродинамики. Новые исследования открыли широкие возможности для повышения скоростей боевых самолетов. Имя этого выдающегося ученого связано со всей историей такого крупнейшего в мире научного учреждения, как Центральный аэрогидродинамический институт. Здесь были созданы не только теоретические исследования, но и новые самолеты, принесшие славу нашей Родине. На этих самолетах наши летчики совершали беспосадочные рейсы из Москвы в Северную Америку через Северный полюс, на этих самолетах завоевывалась Арктика. Чаплыгин воспитал молодое советское поколение ученых. Их исследования оплодотворили творческую мысль конструкторов. Единая нить связывала академика Чаплыгина, его учеников, последователей и конструкторов. Академик смотрел вперед, он видел будущее авиации, ее значение для обороны. Скорость дает превосходство в воздухе. Может быть, наши доблестные летчики не раз поминали добрым словом академика Чаплыгина, чей труд и непрестанные научные исследования оказали такое большое влияние на увеличение скоростей самолетов. В каждом воздушном корабле есть частица чаплыгинского труда, плод его полувековой научной деятельности. Этим может гордиться ученый!

Передовой общественный деятель, Сергей Алексеевич Чаплыгин является инициатором и родоначальником женского образования в России. Он создал Московские высшие женские курсы, был долгое время их директором. Это поставило Чаплыгина еще в дореволюционное время в ряд выдающихся общественных деятелей России. Таким же активным, не знающим усталости общественным деятелем он является и сейчас. Тем большей любовью окружен академик. Ему, первому советскому ученому, присвоено звание Героя Социалистического Труда.

1940

ОТ ВОЕННОГО КОРРЕСПОНДЕНТА «ПРАВДЫ»

ЛИНИЯ РУДАКОВА

Уже десятый рассвет встречал в своем узком окопе Леонид Рудаков. Шли дожди, тяжелые тучи заслоняли небо, или солнце согревало землю, а жизнь Рудакова не изменялась. Он сидел у своего маленького ящика с черной трубкой на витом шнуре и выкрикивал то гневные, то поучительные, то одобрительные слова. Рудаков умолкал и напрягал все свое внимание, когда к нему в окоп спускался командир полка майор Юлдашев. Он бросал на ходу приказания, советы, донесения. Рудаков передавал их с поспешностью и сноровкой, которые были необходимы в эти дни боевых действий у Днепра.

Майор иногда прислушивался издали к басовитому голосу телефониста, словно проверяя его, но вскоре уходил. Командиру части приходилось не раз убеждаться в аккуратности и безупречности Леонида Рудакова. Майор оглядывал этого высокого парня с русыми, даже чуть-чуть рыжеватыми волосами, с приплюснутым носом, грузной, неповоротливой походкой. «Как обманчива бывает внешность», — думал командир. За развалкой таилась изумительная исполнительность, а вялый взгляд, какое-то равнодушное и монотонное отношение ко всем событиям скрывали то быстрое восприятие событий и мгновенную реакцию на них, которыми так дорожил майор Юлдашев.

Еще на пути к передовой линии вызывал удивление высокий молодой телефонист. Он был немногословен, даже молчалив, временами задумчив. Комиссар заставал его иногда в сосредоточенной позе в лесу. О чем думает этот человек? Может быть, его что-то угнетает? Что он делал до войны? Леонид Рудаков сразу оживлялся, когда речь шла о его труде. Он был учителем, обычным сельским учителем в белорусской деревне Аскино. Рудаков любит свою профессию, с увлечением рассказывает о детях, непоседливых и способных ребятишках, с которыми он был дружен, знал их самые затаенные мысли и желания, помогал им во всех делах, все равно, касались ли они математики, рыбной ловли, географии или лесных жучков. Он сам захотел быть учителем, но был им только один год. Леонид Рудаков пошел защищать свою землю, попросил послать его на передовые позиции, — его место там, — ведь он комсомолец, молодой, сильный человек.

Рудаков удивился, когда узнал, что будет телефонистом. Только-то всего? Он хотел бы стать пулеметчиком. «Потом посмотрим», — сказал командир. Утром они шли уже в зоне артиллерийского обстрела. Снаряды с непривычным для Рудакова воем летели над головой, рвались где-то в стороне, в лесу. Это был тяжелый день, потому что Рудаков преодолевал в себе гнетущее чувство страха перед смертью. Еще плотнее хочется прижаться к земле, зарыть голову в траву и не думать, ни о чем не думать. Рудакову казалось, что каждый снаряд предназначен именно для него, с тревогой он следил за командиром. Майор был очень спокоен, он попросил кипяток для бритья, а тем временем что-то писал. Рудаков полез в окоп, прижал телефонную трубку к уху, хотя никто еще его не звал.

Ночью начался бой. Он длился десять дней, потому что враги встретили упорное сопротивление. Атаки врагов сменялись контратаками наших войск. Это было в районе Смоленска. Леонид Рудаков сидел в окопе и держал связь с командным пунктом части. Он уже не втягивал голову, не приникал к земле, когда рвались снаряды. Майор прав, смелость — мать воина, она его оберегает от смерти. Десять дней, не стихая, не успокаиваясь, гремела наша артиллерия. В своем окопе Рудаков видел все поле боя — донесения были лаконичными, но выразительными. Он знал, что политрук Сазонов крепко держит правый фланг, что разведчик Берченко уничтожил вражескую «кукушку», что, наконец, у старшего лейтенанта Метелева враги несут большие потери, отступают, бросают автомобили, орудия, минометы. Да, он представлял себе людей, которые дрались вблизи от него. Но ему, Леониду Рудакову, приказано сидеть в окопе, сидеть — и слушать, и передавать, и ни на минуту не отлучаться. Его еще запрашивал начальник связи:

— Как ваша линия?

— Все в порядке, — отзывался Рудаков.

Прибежал майор. Он был возбужден. Намечается серьезная операция — обход фашистов с правого фланга. Эта лощина станет их могилой. Рудаков должен был держать связь с командным пунктом и майором. Телефонист будет своеобразным передаточным пунктом. Командир сказал на ходу:

— Держитесь, следите за линией… Передай, что мы пошли в обход… Понятно?

Рудаков все понимал, он оставался один в окопе и все время связывал майора с командным пунктом части. Весь день телефонист передавал донесения, приказания, даже первые сводки о трофеях. Потом врагов окружили — операция удалась. Рудаков уже кричал на весь лес, когда начальник связи звал:

— Линия Рудакова… Есть ли еще что-нибудь?

Неожиданные выстрелы на опушке леса заставили Рудакова поднять голову. Он увидел фашистов. Они ползли к окопу. Очевидно, их теснили и в поисках выхода им пришлось продвигаться по лесу. Задержать их уже не удастся. Теперь и враги заметили Рудакова. Они начали его окружать, решив, должно быть, захватить линию связи. У телефониста были две гранаты. Он бросил их, одну за другой. Переступая через убитых и раненых, фашисты продолжали двигаться к окопу. Рудакова ранили в плечо. В это время раздался гудок в аппарате. Он взял трубку. Начальник связи ждал донесений. Рудаков сказал:

— Я ранен, но буду держаться…

Еще одна пуля попала в руку. Рудаков перевязал ее. Пришлось действовать левой рукой. Потом он позвонил, что его окружают. Здесь больше нет никого, два связиста ушли с командиром, потянули провод. Вот они его вызывают.

Рудаков прислушался. Майор приказывал выдвинуть пулеметы и уничтожать отходящих фашистов. Рудаков все отчетливо сознавал, хоть кровь уже просачивалась сквозь повязки, ему пришлось снять гимнастерку. Он решил обороняться, у него была винтовка и патроны. Меткие выстрелы сражали окруживших его врагов. Их оставалось не больше десятка. Начальник связи спрашивал:

— Удалось ли задержать кровь? К вам вышли на помощь…

Рудаков ответил, стараясь быть спокойным:

— Кровь задержал, не беспокойтесь… Присылайте скорей телефониста… Если я не доживу — моя линия нужна командиру…

Он поднялся, чтобы прицелиться, и был ранен в третий раз. Рудаков уже не в силах был перевязывать. Он сказал в телефонную трубку, что слабеет, линия в порядке, осталось три патрона, где телефонист. Все это он говорил залпом, словно боясь, что не сможет, не успеет сообщить. Рудаков еще пытался отстреливаться. Но фашисты уже приближались, они ползли, а у Рудакова не было уже ни одного патрона. Он сказал начальнику связи очень тихо: «Прощайте, друзья!» В руках израненного, истекающего кровью телефониста появился кинжальный штык от винтовки — это широкий и острый нож. Он берег его на случай внезапного пленения. Рудаков нащупал сердце, воткнул ручку ножа в землю и прижался всем своим телом к острию.

Его нашли в таком же положении, рука, прижатая к сердцу, очевидно, направляла нож-кинжал. Фашисты не решились тронуть этого героического воина, даже когда он был мертв. Услышав выстрелы в лесу, они бежали. Леонида Рудакова подняли и унесли. На его место сел новый телефонист. Линия Рудакова продолжала связывать передовые позиции с командным пунктом.

Никто не мог заснуть в эту ночь. Леонид Рудаков был близок всем, его все знали. Это он как-то сказал, что у каждого человека должно быть дорогое имя, которое произносят, пусть даже про себя, в предсмертную минуту. У Рудакова много друзей. Имя его становится олицетворением стойкости и большой любви к родной земле. «Линия Рудакова» стала символом самой высокой жертвенности, на какую только способен человек. Тонкая, чуть заметная проволока в сознании людей, знающих о бессмертной доблести Рудакова, приобрела какую-то бронированную силу, фундаментальность, несокрушимость. «Линия Рудакова» — это звучит в части, которой командует майор Юлдашев, как непобедимость, как призыв к смертельной борьбе с врагом. В «линии Рудакова» как бы сконцентрировалась та великая моральная сила советского народа, которая не может быть сломлена — ни огнем, ни танками, ни пушками, ни бомбами. Она сильнее бетона и стали, потому что проходит сквозь сердца и кровь наших людей, дерущихся с фашизмом.

Западный фронт. 1941, июль

ПАШКОВ

Вот человек, который выдержал жестокий и страшный поединок с врагом и пронес через огонь, пытки, угрозы, муки честь сына советского народа, великое звание воина Красной Армии. Это молодой красноармеец Иван Пашков. О себе он говорит с удивительной лаконичностью: «Мы народ — донецкий!» В пехотном полку о нем отзываются с восхищением. На фронте, где так много героических поступков и люди идут в бой с решимостью — победить или умереть, — подвиг Ивана Пашкова вызвал и щедрые похвалы, и гордость, и волнение. Донецкий горняк стал в центре внимания солдат. Раненный, но спокойный и молчаливый, Иван Пашков уже покинул передовую линию, но по окопам, дорогам, батальонам мчалась о ном слава.

Смелые и упорные бон вели отряды под командой генерала Болдина, когда они были во вражеском окружении. Они взрывали мосты и дороги, сжигали бензин, уничтожали вражеские штабы и окопы, били по тылам фашистской армии. Иван Пашков тоже был в окружении и прослыл замечательным разведчиком. Отряды жили в лесах между Могилевом и Смоленском, но живые «щупальца», подобные Пашкову, помогали им следить за селами, где располагались обозы врага, за передвижками войск, за трактами. Иногда на обочинах дорог создавались засады, но впереди шли разведчики, а вместе с ними — Иван Пашков, молодой донецкий горняк.

Во время одной из таких разведок Иван Пашков был на опушке леса неожиданно схвачен и окружен полусотней врагов. Он не успел даже выстрелить. Это огорчало его больше всего.

Но винтовка была в чужих руках, а сам он, разведчик Иван Пашков, шел, подталкиваемый прикладами, связанный ремнями.

У дороги фашисты нашли ящики с пулеметными дисками, нагрузили их на Пашкова и заставили его нести до штаба. Сильный человек все же сгибался под тяжестью ящиков.

Он видел силуэты окружавших его фигур, слышал голоса, удивлялся, что против одного советского разведчика фашисты высылают такой отряд. На пригорке Иван Пашков упал, его подняли, не снимая ящиков; он понес их дальше, пот, соленый и теплый, стекал по лицу. Пашков нес и думал о своем отряде, о разведчиках — что они подумают о нем. Ящики свалились, фашисты снова взвалили их Ивану Пашкову на спину и погнали его вперед.

В маленькой избушке разместился штаб. Пашков привычным глазом подсчитал во дворе автомобили, определил, сколько нужно было бы солдат для того, чтобы всех находившихся в селе врагов окружить. Но руки его были связаны, а сам он — безоружен. Пашков предчувствовал близость смерти и хотел умереть с достоинством, не унижаться, до последней минуты быть солдатом Красной Армии.

С него сняли шинель, пояс, каску. Пот начинал высыхать. Потом его вызвали на допрос.

Офицер говорил с ним на русском языке. Спрашивал его имя, фамилию. Пашков молчал. Он не хотел отвечать, с каждой минутой в его сердце росло презрение к этим людям. Нет, он им ничего не скажет, он готов принять смерть. Офицеры усмехнулись: почему он так торопится умереть? Ивану Пашкову предлагали жизнь, обещали не казнить, пусть он только скажет, где точно находится отряд, какова его численность, есть ли артиллерия, кто командир и комиссар. В это мгновение Иван Пашков снова почувствовал себя разведчиком и решил хоть в последнюю минуту отвести удар от друзей, вместе с которыми он жил в лесу, бился с врагами и побеждал. Он сказал:

— В отряде человек тридцать, они не стоят на одном месте, их трудно поймать, это старые следопыты, хорошо знающие лес. — Пашков мысленно представил себе огромный лес, где жили не десятки, а сотни людей, хорошо вооруженных, готовых к любым схваткам с фашистами. Тонкий и высокий офицер вспомнил о командире, Пашков назвал вымышленную фамилию. «Все ты врешь!» — крикнул офицер. Пашкова начали бить с каким-то упорством и сладострастием, словно в том, что три вооруженных человека бьют по лицу и голове уже измученного красноармейца, есть какое-то особое наслаждение. Пашков не выдавал своей боли, ему хотелось поскорее умереть. Да, в эту минуту мысль о смерти казалась самой счастливой и сладкой. «Поскорее бы уж кончили», — думал он. Но вошел еще один офицер с широким лицом бульдога и потребовал точных сведений. Пашков не мог говорить, не мог произнести ни одного слова. Разве может он выдать своих людей, открыть к ним дорогу, помогать этим убийцам, сжигающим села и города, расстреливающим женщин и детей, топчущим родную землю.

Офицер ждал ответа, Пашков молчал. Тогда его начали пытать. Но и жестокая пытка не вырвала у Ивана Пашкова ни единого слова. Только изредка мужественный красноармеец стонал, боли становились невыносимыми.

Потом его подняли, поставили у стены, Пашков с глубоким безразличием посмотрел на офицера, словно перед ним был столб. Мысли Ивана Пашкова перенеслись в родной Донбасс, в Кадиевку, к родным местам и людям. Ему хотелось, чтобы все, все, даже самые старые донецкие люди, собрались здесь, у этой избы, где велся допрос, и увидели бы Ивана Пашкова, его истерзанное тело. В предсмертный час ему хотелось сказать им, чтобы они отомстили за него и что сам он погиб так, как подобает воину Отечественной войны.

— Теперь тебя повезут расстреливать, — сказал офицер, и Пашков очнулся.

Он не выразил ни удивления, ни страха, в этом не было ничего неожиданного. Три солдата повели его к кустам.

Уже был вечер, луна плыла над миром, листва шумела в лесу, где-то вскрикнула птица и неприятно скрипели немецкие сапоги. Пашков смотрел на весь этот огромный и вечный мир, слушал ночные шорохи, которые его так волновали в детстве. И ему захотелось жить, кажется, никогда еще не была в нем так сильна воля к жизни, как в эту минуту. Пашков шел и думал, что и смерть можно победить. Надо только не терять спокойствия, не волноваться, не знать страха. И у него уже созрел план победы.

Его привели к редкому кустарнику, дали лопату, приказали рыть могилу. Пашков отмерил лопатой землю, начал рыть. Медленно, неторопливо, словно желая хоть этим оттянуть минуту смерти. Его подгоняли, били прикладами. Пашков приготовил себе не очень глубокую могилу. «Если только ранят, то смогу подняться», — подумал Пашков.

Офицер, тот самый, с широким бульдожьим лицом, предложил ему снять сапоги, гимнастерку, брюки. И как только Пашков все это отложил на насыпь, офицер выстрелил из пистолета. Пуля попала в правое плечо и прошла насквозь. Пашков повернулся, от боли застонал, тогда раздался еще один выстрел. Пуля пробила левое плечо. Он упал на колени, свалился в яму. Пашков слышал еще третий выстрел, но ожога не почувствовал. «Очевидно, не попали», — подумал он. Над могилой наклонились немцы. Пашков старался не дышать, боль от двух пуль была невыносимой. Потом его засыпали землей и ушли. Так он пролежал до тех пор, пока не начал задыхаться. Он собрал остатки сил и поднялся. Земля легко подалась, и он выполз из могилы. До рассвета нужно было как-нибудь добраться до леса. Пашков полежал на влажной траве, краем рубахи перевязал раны и пополз, цепляясь за борозды на полях, за камни на дороге, за полынь-траву на полянах. Ему хотелось пить, и порой казалось, что силы покидают его. Но воля к жизни преодолевала все. И он полз, не чувствуя боли и жажды, не думая о них.

Днем его нашли у лагеря отряда генерала Болдина. Ивана Пашкова узнали, его понесли на руках, бесстрашного разведчика, победившего смерть.

День спустя отряд, пользуясь сведениями Пашкова, уничтожил штаб и офицеров, не успевших уйти из села. А вскоре и все отряды под командованием Болдина с боем выходили из окружения. И вместе со всеми шел забинтованный, но с винтовкой в руках Иван Пашков.

Западный фронт, 1941, июль

ЛЕСНОЙ ПОЛК

Ожесточенный бой помог сегодня вывести из окружения отряды полкового комиссара Шляпина и подполковника Белявского.

Еще две недели назад враги мощной танковой колонной рассекли одну из пехотных дивизий 19-й армии, которой командует генерал Конев. В окружении оказались красноармейцы и их командиры — с пулеметами, винтовками, гранатами. Здесь же был и комиссар дивизии Николай Шляпин. Что оставалось делать? Вести людей на верную гибель в ловушку, которую им заготовили враги? Шляпин отверг эту мысль. Он ясно ориентировался в обстановке, повел всех в лес. Фашисты боятся лесов, обычно располагаются только на опушках, предварительно обстреливая их из пулеметов и минометов. В глубь же лесов фашисты не решаются идти. Они знают, что там их тоже поджидает смерть от партизан или красноармейцев, действующих во вражеском тылу. Шляпин знал, что и в окружении можно вести бои, такие же упорные и ожесточенные, как и на передовой линии, там, у быстрой и глубокой реки Вопь, в районе которой вражеские танки отрезали их.

Конечно, мысль о том, что они находятся в окружении, в тылу у врагов, казалась чудовищной, но с нею нужно было мириться, жить, бороться, ломать все преграды, быть стойкими. В лесу Николай Шляпин крикнул: «Все ко мне!» Вокруг него собрались бойцы, сдержанные, молчаливые, готовые идти сразу же в бой. Но Шляпин повел их глубже в лес. Там остановились.

— Мы будем вести бои в тылу, — сказал он.

Шляпин объявил о новых условиях их жизни и борьбы. Надо будет добывать все — питание, боеприпасы, оружие, держать связь с селами, с колхозниками. В плен не сдаваться, помнить о последнем патроне, который всегда и всюду надо оставлять для себя. Красноармейцы были разделены на четыре отряда. Это уже была крупная часть, командиром которой был назначен Сергей Белявский — мужественный и решительный подполковник, комиссаром — Николай Шляпин.

Белявский сразу же выслал разведку. Она вернулась и доложила, что немцы расположились у опушки леса, в кустах они спрятали хлеб, только что собранный в деревне. «Вот и первый ужин», — воскликнул Шляпин. Бойцы пошли к кустам, гуськом, там притаились, а в сумерки вынесли весь хлеб. Вскоре они услышали пулеметную дробь. Это гитлеровцы обстреливали лес, невидимого врага. Ночью отдохнули, а с утра «лесные полки», как их прозвали фашисты, начали действовать.

В первый же день наши красноармейцы задержали на оживленной дороге бронеавтомобиль, взяли документы. Противник бросил к дороге батальон пехоты. Он проник в лес. Белявский приказал заманить его поглубже. Вперед был послан маленький отряд. Началась перестрелка. Отряд уходил в лес, а за ним шел батальон немецкой пехоты. Там он встретился с более крупными отрядами. Бой окончился бегством оставшихся в живых вражеских солдат. У наших красноармейцев уже появились трофейные винтовки, патроны, пулеметы.

Тем временем в лесу налаживалась нормальная жизнь. Был создан штаб, отбитая у врага радиостанция связывала этих людей с родной землей, фельдшер Иван Платонов организовал медицинский пункт, лечил раненых, издавалась даже газета, которая называлась «За родину!». Правда, она печаталась на пишущей машинке, но пользовалась большой популярностью.

Днем и ночью бродили наши красноармейцы по дорогам и селам, узнавали о всех передвижениях войск, о настроениях солдат противника.

Не было хлеба. Фашисты все вывозили в тыл, оставляя у крестьян лишь мякину. Шляпин приказал — остатки хлеба давать только раненым, а их было уже семьдесят человек. Иван Платонов был неутомим, он лечил их внимательно, заботливо, сохраняя госпитальный режим, несмотря на суровость и сложность обстановки.

Днем и ночью, вслед за разведкой, уходили отряды красноармейцев на дороги и в села, разбивали обозы, взрывали боеприпасы, громили штабы, уничтожали пулеметным огнем пехотные колонны. За две недели непрерывных упорных и ожесточенных боев в отрядах Белявского и Шляпина уже появились мотоциклы, бронемашины, грузовики, орудия, минометы, все боеприпасы к ним. Укрепленный район в лесу. Новый фронт в тылу. Гитлеровцы возвестили о том, что они окружили и уничтожили советскую пехотную дивизию. Но дивизия эта, разделенная на две части, продолжала жить, не прекращала борьбы с врагом, громила его. Одна часть во главе с командиром дивизии Никитой Лебеденко вела бои на фронте, на передовой линии, вместе со всей 19-й армией, другая часть, которой командовали два мужественных и стойких человека — Белявский и Шляпин, дралась в тылу.

Фашисты забрасывали лес листовками. «Вы окружены, сдавайтесь!» Отряды отвечали на них неожиданными налетами на коммуникации, на расположившиеся для отдыха части, на колонны грузовиков, на эшелоны, резали телеграфные провода и днями не давали их восстанавливать — фашистские связисты шли осматривать провода под охраной танка или броневика.

В штабе Белявского и Шляпина узнали, что идут в тыл какие-то грузовики, крытые брезентом. Мгновенно была организована ночная операция — что везут грузовики? Первая взорванная гранатой машина задержала колонну. Оказалось, что оккупанты вывозили из наших городов мануфактуру, белье, трикотаж, шелк — словом, все товары. Пленные признались: это делается всюду, во всех странах, все вывозится в Германию. На сей раз все награбленное очутилось у штабной палатки в лесу, в руках наших войск.

«Лесной полк» стал грозой вражеского тыла, достаточно одного залпа в лесу, чтобы в фашистской колонне началась паника. Маленькие отряды дрались с батальонами и побеждали. «Вот что можно достигнуть стойкостью и спокойствием», — говорил Николай Шляпин.

Разведчики возвращались с трофеями. Сержант Валентин Чеснович уничтожил штабную машину, пришел, нагруженный документами.

Теперь надо действовать вместе со штабом генерала Конева. Капитан Тагиров и старший политрук Осипов пробрались через фронт под огнем, к Коневу. Он решил вывести всех своих солдат из окружения.

Бой был назначен на следующий день на шесть часов утра. Но надо было предупредить об этом Белявского и Шляпина. Капитану Тагирову дали взвод красноармейцев и приказали любой ценой пробраться к лесу, через вражеские линии. Тагиров усмехнулся и ответил:

— Попробуем без боя!

Ночью он провел бойцов через вражеские патрули, нашел в лесу свой штаб. Началась подготовка к утренней атаке.

На рассвете появились наши бомбардировщики. Они бомбили вражеские окопы. Потом в течение часа длилась артиллерийская подготовка. В семь часов тридцать минут утра наши танки прорвали линию обороны. За танками пошла пехота. Этот удар заставил отступить фашистскую танковую бригаду. Конев усилил нажим, и отступление гитлеровцев превратилось в бегство. И в этот-то критический час «лесной полк» Шляпина и Белявского начал наступать из вражеского тыла.

К вечеру они вернулись в свою дивизию. Со своим вооружением и трофеями.

Привозят ужин — кашу, соленые огурцы, большие ломти хлеба, масло. И жизнь входит в свою обычную фронтовую колею.

В одном блиндаже подтрунивают над молодым парнем из-под Костромы — он во время атаки упал и слишком плотно прижимался к земле. В соседнем блиндаже вызывает насмешки тощий повар, который накладывает котелки с жирной кашей и жалуется, что сам не успевает ни пообедать, ни поужинать. Какой-то сибиряк вдруг вспоминает Барабинские степи, уверяет всех, что умеет готовить пельмени, — холодные, замороженные, утренние и вечерние, жирные и обжигающие, летние и зимние. Вспоминают пулеметчиков, погибших во время боя. Кто-то расстилает шинель и собирается спать. Слышен говор наверху — это уходят разведчики.

На холме вспыхивают световые ракеты, и пунктирные линии трассирующих пуль прорезают вечернюю мглу. Прибывает пополнение — новые красноармейцы вместо тех, кто пал в утреннем бою. Люди знакомятся, рассказывают о тыле, о налетах на Москву, о ценах на рынке — все интересуются, сколько стоит хлеб, масло. Да, жизнь идет своим обычным ритмом. И люди, вернувшиеся из окружения, а теперь сидящие на передовой, в окопах и блиндажах, где еще два часа назад шел тяжелый смертный бой, входят в круг обычных житейских интересов. Будто они только что вернулись с колхозного поля или с завода, где славно потрудились, и теперь надо отдохнуть после трудового дня.

Западный фронт, 1941, июль

ГВАРДИЯ НА ПЕРЕПРАВЕ

Во время битвы под Москвой четыре дивизии были преобразованы в гвардейские. Родилась советская гвардия, наследовавшая великие и прекрасные традиции прославленной Красной гвардии 1917 года, традиции русских гвардейских полков. В одной из четырех дивизий — в 153-й — я был в те тяжелые дни и недели, когда она обороняла переправы на Днепре и все подступы к ним, — от этих переправ зависел успех или неуспех гигантского сражения на дальних подступах к Москве. Вот короткие записи о людях 153-й дивизии, впоследствии ставшей третьей гвардейской.

1

В темную и дождливую ночь мы двигались по лесным тропам в поисках командного пункта дивизии. Наш проводник, молодой красноармеец Сергей Зеленков, обладал, очевидно, каким-то чудовищным зрением, потому что он без особого труда находил «маяки», как называют на фронте регулировщиков движения, узнавал их, подшучивал над ними, обнаруживал столетний дуб или «развилку дорог» там, где, нам казалось, простирается сырая и непроглядная тьма. Мы спустились по ступенькам под землю, где нас ослепил яркий свет. Это был просторный блиндаж с аккуратным деревянным настилом, ходами сообщения, крепким и надежным накатом. Большая керосиновая лампа горела на столе, на котором лежали карты, донесения, книги, опрятная стопка блокнотов. Сбоку на скамейке сидел командир 153-й стрелковой дивизии полковник Николай Гаген.

Только что закончился бой и наступила удивительная тишина.

Командный пункт находился у самой передовой линии, но Гаген требовал, чтобы блиндажи сооружались крепкие, удобные, чистые, которые бы хоть в какой-то мере облегчали суровую и трудную фронтовую жизнь. Война загнала людей под землю, в окопы, в блиндажи. И все же воин не должен опускаться, всюду, даже здесь под огнем, должен сохранять свой культурный облик, подтянутость, собранность, чистоплотность. Командиру же в нынешней войне надо проявлять не только храбрость и волю, но и ум; нашим войскам приходится драться с сильным и хитрым врагом. В таком блиндаже есть все условия для размышления над картой. Все это полковник Николай Гаген говорил с присущим ему спокойствием и неторопливостью, как бы взвешивая и осмысливая каждую фразу. Командир дивизии уже две ночи не спал, во время боя простудился, сильно кашлял, — он пролежал в каком-то болоте, наблюдая за врагом, и теперь к тому же напомнил о себе застарелый ревматизм. И кажется странным, что Николай Гаген встречает комиссара дивизии Михаила Хлызова укоризненной фразой:

— Ты чего под таким дождем ходишь? Пора бы отдохнуть.

Полковой комиссар Михаил Хлызов снимает каску, плащ-палатку, с которой стекают дождевые ручейки, шинель. Он ходил по ротам, сидел в окопах, у бойцов. «Все поужинали, помылись, почистились и снова рвутся в бой. Какой народ. Ведь три дня никто не отдыхал», — говорит Хлызов.

— Да и тебе, полковник, пора бы уснуть, — замечает комиссар.

Их связывает давнишняя дружба, теперь она испытана и закалена в бою. Они уже знают, что требовательность, настороженность, мужественное спокойствие нужны им на войне так же, как винтовка пехотинцу или снаряд артиллеристу. Николай Гаген — человек с большим жизненным и боевым опытом.

Командир и комиссар дивизии с восхищением отзываются о своих бойцах: «Это все — уральцы». Хлызов тоже вырос на Урале. В годы гражданской войны он пошел добровольцем на фронт, потом учился в военной академии. Гаген же во время мировой войны окончил школу прапорщиков, командовал взводом, ротой, батальоном, так же, как и Хлызов, много учился. Был начальником военного училища, затем служил на Урале. Он хорошо знал своих бойцов, верил им.

Низкорослый и коренастый повар Павел Поздняков принес ужин и чай, доложив, что у входа в блиндаж ждет политрук Василий Самсонов. Командир дивизии встрепенулся:

— Как он сюда попал?

Самсонов был в старой шинели и рваных сапогах. Он как-то неловко сутулился. Полковник спросил:

— Что случилось? Зачем пришел? Почему в рваных сапогах?

— Не могу я там быть, — ответил Самсонов, — тоска… Да и поправился я…

— За два дня?

— Разрешите быть в полку?

— Ну, ладно, садись чай пить… У врача был?

— Они сказали, что позвонят вам…

— Кто — они?

— Доктор и сестра… Не пускали… Говорят, опозорил я их госпиталь… Но у них хорошо, а все-таки тянет что-то в полк…

В этом «что-то» было, может быть, неосознанное, но очень сильное чувство, которое так взволновало Николая Гагена. Он налил чай Самсонову, и вскоре мы узнали его историю.

Дивизия готовилась к серьезной операции. Надо было занять господствующую высоту. Предстоял наступательный бой. Но командир дивизии привык идти вперед не вслепую, не очертя голову, а лишь после тщательной разведки. Полковник хотел «прощупать» слабые места вражеских войск, занимавших высоту. Нужен был опытный и смелый разведчик, который смог бы пробраться в расположение противника, нанести на карту огневые точки, проследить за продвижением войск. Выбор пал на политрука Василия Самсонова. Он слыл в полку человеком храбрым, находчивым, спокойным. Ночью Самсонов и двенадцать солдат поползли к вражеским окопам. Ночь была темная, дождливая, по обочинам и тропам текли ручьи, тринадцать разведчиков, завернувшись в плащ-палатки, двигались ощупью по грязным и мутным потокам. Никто, казалось, не замечал, что приходится ползти по грязи. Самсонов шепотом передавал приказания, его бойцы выполняли их с точностью и аккуратностью.

Они должны были пролежать у вражеских окопов двое суток. Им дали с собой сухари, консервы, колбасу. Вскоре Самсонов наткнулся на проволочные заграждения. Он пополз в сторону, нашел более свободный проход, повел туда своих красноармейцев. На рассвете их обнаружили. Начали обстреливать из пулеметов и автоматов. Разведчики окопались, спрятались, притихли. Смолкли и фашистские пулеметы. Так Самсонов и его солдаты пролежали до вечера. Правда, один раз ему приходилось подползти к четырем красноармейцам, которые были ранены. Самсонов перевязал их. К тому же он сам нуждался в помощи. У него оказались три раны — в левую ногу, в руку и грудь. «Пуля прошла в бок, — сказал Самсонов. — Потерплю…» Зарывшись в землю, пользуясь пасмурным днем, они перевязали свои раны, выбрали удобную лощину для наблюдения и притихли. Самсонову предложили отползти к нашим окопам: три раны — это все же серьезное дело. Самсонов отвернулся и ответил: «Ничего — потерплю».

Двое суток они лежали и наносили на карту свои наблюдения. Малейшая неосторожность грозила им гибелью. Фашисты считают их уничтоженными, а они живут, действуют. Это очень радостное ощущение, которое придавало Самсонову бодрость, силы, помогало терпеть боль — раны напоминали о себе, особенно ночью, когда разведчики лежали на холодной и сырой земле.

Они вернулись на третьи сутки. Потом командир дивизии долго сидел с Самсоновым у карты. Был назначен час наступления.

— Теперь в госпиталь… До полного выздоровления, — сказал Гаген.

Но уже через два дня в дивизии снова появился Самсонов. Он не мог, не хотел оставаться в постели, чувствовать себя беспомощным, когда дивизия ведет бой за высоту. Пользуясь наблюдениями Самсонова, наша артиллерия подавила огневые точки противника. Пехотинцы под командованием Гавриила Соколова прорвали линию обороны и штыковой атакой выбили врагов с высоты. Командир дивизии в эту решающую минуту был среди атакующих. «Теперь нужно закрепиться», — сказал он Соколову. Люди уже рыли окопы, блиндажи, создавали пулеметные гнезда. Младший лейтенант Иван Опалько тянул связь от командного пункта, переносил сюда аппараты. Тем временем Соколов выставил крепкое охранение, потому что близилась ночь. А для новой разведки, для дальнейшего наблюдения за врагом, были высланы старшина Сергеев с солдатами, вооруженными автоматами.

Но командир дивизии не успокаивался. Он знал уже, что фашисты подтягивают танки и артиллерию к роще у села Радчино. Очевидно, они хотят ударить во фланг дивизии. Гаген вскоре был там, у рощи, готовил людей к бою. Командир полка майор Юлдашев тоже знал, по данным разведки, о передвижении вражеских танков и артиллерии. Наша артиллерия начала обстрел подступов к роще.

К вечеру бой закончился, фашисты подошли к роще, но занять ее не смогли, танковая колонна и две артиллерийские батареи врага были разбиты. Вражеская пехота попыталась окружить рощу, но Гаген приказал выставить пулеметчиков, которые преградили путь врагам. Не страх перед окружением, не отступление, а активное противодействие нужно было в это мгновение. Пулеметчики не только задержали врагов, но и уничтожили их наступавшие цепи. Но в бою погибли и они, эти храбрые пулеметчики, которые не хотели докладывать о своих ранениях и расстреливали врагов из пулеметов до последних минут своей жизни.

Наступила тишина, командир дивизии ушел в блиндаж. Он видел этих людей, видел, как они дрались во время дождя, как по грязи они переползали от окопа к окопу, не задумываясь, отдавали свою жизнь. Кровью и потом, муками и упорством наполнен каждый день войны. Гаген с гордостью вспоминал о своих бойцах — и погибших, и оставшихся в живых, — они выдержали это величайшее напряжение нервов, испытание сил и воли. Даже идя на смерть, они несли поражение врагу.

Ночью дивизия отдыхала, но уже к рассвету снова открыла огонь наша артиллерия.

2

В окопах у переправы через Днепр еще с вечера готовились к атаке, к внезапному удару по укреплениям противника в селе Радчино. В полку был разработан план наступательной операции. Село Радчино, расположенное на берегу Днепра, в штабе называли важным тактическим пунктом, маленьким плацдармом для обороны переправы. Фашисты установили в селе минометы и пулеметы и держали под обстрелом узкий изгиб реки. Нашим войскам предстояло пройти под вражеским огнем переправу, выбить противника из укрепленных блиндажей, занять село Радчино… Операция требовала выдержки, храбрости и стойкости от наших людей. Не так-то просто переправляться через реку, когда разрываются мины и свистят пули. Возникает желание лечь, не двигаться, прижаться к земле, окопаться. Но на сей раз нельзя было ни ложиться, ни зарываться в борозды или окопы. Надо идти! Бой начался на рассвете и уже стих к полудню. Артиллерийские снаряды взрывали укрепления, минометы, огневые точки. Меткость попадания изумляла пехотинцев: «Это все Киржнер», — говорили они, хоть и не знали, какая батарея ведет огонь. Удар, нанесенный нашими батареями, заставил противника отойти от берега к селу.

Командир полка подполковник Соколов повел своих красноармейцев к переправе в штыковую атаку. Фашисты уже не могли задержать атакующих. Пулеметы врага открыли беспорядочный огонь. К ним присоединилась артиллерия. Но наши пехотные цепи двигались с упорством и решимостью, не обращая внимания на пули и осколки снарядов. На правом берегу реки уже опустели окопы, бойцы ворвались в село Радчино, кололи врагов, которые еще пытались отстреливаться, уничтожали гранатами фашистские пулеметные гнезда. К вечеру красноармейцы укрепились в селе Радчино. Соколов вызвал лейтенанта Солодова, сказал ему:

— Теперь держите Радчино… Здесь лежит ключ к переправе через Днепр. А переправа — это ключ к победе…

Две недели фашисты пытались вернуться в село Радчино. Дни и ночи у села рвались вражеские снаряды и мины, не стихал пулеметный огонь. Но пехотинцы с беспримерным мужеством отражали все атаки. Солодов признавал: мы дружим с артиллерией. И мы снова услышали о младшем лейтенанте Семене Киржнере. Это был лучший наблюдатель в артиллерийском дивизионе, которым командовал капитан Михаил Лушников. Капитан посмеивался: природа одарила Киржнера феноменальной оптикой. Младший лейтенант видел хорошо и далеко, умел находить огневые позиции врага, с его помощью наша артиллерия мгновенно уничтожала ее меткими выстрелами. Артиллеристы любили Киржнера. С какой-то убежденностью и верой относились к каждому наблюдению, которое передавал Киржнер. Естественно, когда для обороны подступов к радчинской переправе потребовалась и артиллерия, возник сразу же образ младшего лейтенанта Киржнера. Это был самый важный и опасный пункт, а Киржнер прослыл бесстрашным и умным наблюдателем.

Он доставил врагам немало хлопот и огорчений. Орудия и минометы не успевали пристреливаться, как их уже поражали снаряды наших артиллеристов, а Солодов уже предпринимал ночные атаки, забрасывал вражеские окопы гранатами, уничтожал мотоциклы, бронеавтомобили. Разведчик Гаврилов ходил по заданию Соколова к противнику, подсматривал наиболее слабые места. Ночью наносился удар. Враги открывали по селу, по окопам артиллерийский огонь. Но тогда появлялся на наблюдательном пункте всегда деловитый, сосредоточенный и молчаливый младший лейтенант Семен Киржнер. Он подсчитывал, корректировал и передавал команду тихо, спокойно, монотонно. Оживали орудия, их снаряды заставляли умолкать фашистов. И многих — навсегда!

Киржнер создал свой наблюдательный пункт в хорошо замаскированном месте. Его трудно было найти, а для любопытных глаз он поставил чучело на колокольне полуразрушенной церкви.

Ночью гитлеровцы сильными ракетами освещали окопы, обстреливали поляну, боясь внезапных атак лейтенанта Солодова. Днем они искали Киржнера. Но он был неуловим, хоть глаз его всегда точно определял место, где прятались орудия врагов. Очевидно, колокольня привлекла их внимание. В течение часа продолжался артиллерийский обстрел уже разбитой фашистскими самолетами церкви. Снаряды взорвали купола и колокольню. Но меткость огня советских батарей от этого не менялась. После короткой пристрелки наши орудия разрушали вражеские позиции, хоть вели они непоседливый, даже кочевой образ жизни. На следующий день обстрел церкви возобновился, словно в этих мертвых осыпающихся каменных стенах таился тот магический глаз, который вел точно наблюдение за немецкой артиллерией.

До вечера враги уже сровняли с землей скелет сельской церкви, сожгли и домики, стоявшие на пригорке. Но Киржнер спокойно сидел высоко над селом, в стволе старого дуба, и наносил на карту огневые гнезда врага. На рассвете младший лейтенант доложит о своих наблюдениях капитану Михаилу Лушникову, и тогда можно будет сильным артиллерийским ударом уничтожить все батареи фашистов, которые еще сохранились здесь, в районе села Радчино. Но перед вечером у наблюдательного пункта разорвалась мина. Киржнер продолжал следить за новыми позициями минометов. Вскоре обстрел усилился. Очевидно, немцы решили снести, сжечь и эти редкие и старые дубы. Киржнер смотрел на них с сожалением. Он уже сроднился с ними, знал каждую ветку, любил слушать шелест листвы, когда стихала канонада и приходилось ждать сумерек, чтобы покинуть наблюдательный пункт. Мины разрывались уже совсем близко, Киржнер решил хоть на время переменить место наблюдения. Он спустился вниз, пополз, двигался медленно, оглядывался вокруг, искал холм или высокую сосну. Его старый наблюдательный пункт уже был охвачен огнем, там рвались снаряды.

Врагам пришлось искать Киржнера почти две недели. И теперь их огонь приближался к его наблюдательному посту. Что ж, все-таки к утру можно будет напомнить о себе — все вражеские огневые позиции были нанесены на карту Киржнера.

Семен Киржнер издали увидел крепкое дерево, он побежал туда. Но в это время где-то совсем близко разорвалась мина. И осколок ее попал в артиллериста. Он начал кружиться, словно потерял точку опоры. К нему подбежал связист Андрей Величко. Подхватил его на руки: Киржнер, как всегда, смотрел на мир спокойными и ясными глазами. Он прошептал: «Я ранен…» Величко показалось, что младший лейтенант произнес эту фразу каким-то виноватым голосом.

Величко ответил:

— Ничего, ничего… Ложитесь ко мне на руки…

Киржнер опустился на землю, сказал: «Машину, машину…»

Величко уже смотрел — нет ли поблизости санитаров, но потом решил нести его на руках. Киржнер взглянул на молодого связиста и тихо сказал: «Я умираю, карты у меня».

Но уже бежали артиллеристы, они понесли Киржнера к орудиям. По очереди подходили к своему легендарному наблюдателю, прикладывали ухо к его сердцу: Киржнер был мертв. Артиллеристы молчали, им не хотелось верить, что этот отважный, не знавший страха человек не сможет указать им точный ориентир для поражения врага. Киржнер был очень дорог им всем, его любили и за знания, и за артиллерийский талант, и за смелость, и душевность.

Его положили на шинели. Теперь нужно было сообщить командиру — капитану Михаилу Лушникову. Никто не решался идти. Это слишком горькая весть. Как воспримет ее командир?

Лушников пришел и сразу остановился. Так простоял в каком-то оцепенении, пока его не позвали артиллеристы. «Надо хоронить», — сказал он. Лушников разгладил измятую карту, найденную у Киржнера, подсчитал огневые точки противника.

— Мы похороним его как настоящего артиллериста и отважного советского воина… С салютом… как подобает.

Потом он собрал командиров орудий и батарей, каждому дал все расчеты, начатые еще Киржнером. Он лежал тут же, за блиндажом, но все еще продолжал действовать, уничтожать вражеские гнезда, его наблюдения переводились уже на язык огня. Даже мертвый Киржнер нес поражение врагу.

На рассвете артиллеристы хоронили младшего лейтенанта Семена Киржнера. Встав у открытой могилы, Лушников сказал, что за все придется фашистам расплачиваться… Но за кровь Киржнера они должны заплатить сейчас же, сию минуту, сторицей…

— В память нашего друга, — сказал командир, — все орудия дают троекратный орудийный салют. Но это должен быть боевой салют, ни один снаряд не будет выпущен впустую. Вот сам Киржнер дает нам команду… Этим салютом мы должны уничтожить все минометы и артиллерийские точки, нанесенные на карте. Понятно?

Его голос дрогнул, и все ответили: «Ясно!» Потом молча зарыли могилу. Лушников сказал: «Пора!» Люди встали у орудий. Теперь артиллеристы напрягали все свое умение, все свои знания и опыт, чтобы снаряды попали в цель. Это были пристрелянные ориентиры и цели. Киржнер аккуратно прокорректировал их. Раздался троекратный оглушительный залп со всех орудий по вражеским батареям, минометам, окопам. И новый наблюдатель уже доносил о взорванных блиндажах, об уничтоженных орудиях, о фашистах, взлетевших в воздух.

Но капитан Лушников не успокаивался. Он кричал: «Огонь, огонь!» Салют превратился в канонаду. Гитлеровцы бежали, а «салют» Киржнера не стихал. Вражеские окопы, орудия, машины, люди уже смешались с землей, а артиллеристы посылали снаряд за снарядом, нащупывая новые цели, перенесли огонь к пригоркам, дорогам, били по резервам.

3

«Это важный тактический пункт», — говорит Гаген. Враги его заняли после упорных боев и укрепили. Высокая гора, окруженная холмиками, удобными лощинами, перелесками. Возвышаясь над равнинами, которые кажутся бескрайними, она приобретает большое значение. С вершины горы можно наблюдать за дорогами, полями, селами, вражескими коммуникациями, а главное — за переправами на Днепре. Перед человеком, притаившимся где-нибудь в окопе на этой господствующей высоте, открывается широкий мир, отодвигается горизонт, возникают «узлы сопротивления» с замаскированными блиндажами, минометами и пулеметами. Артиллерия, поднятая наверх, может держать под обстрелом, под постоянным огнем и тракты, и проселки, и леса. Дивизии Гагена был дан поэтому приказ атаковать «высоту вблизи реки Днепр», сбросить оттуда фашистов, укрепиться и оборонять ее, не отдавать, держать любыми силами.

В дивизии начали готовиться к атаке. Операция требовала стремительности, напора, решительных и смелых действий. Гаген разработал план овладения высотой, продумав все детали, предусмотрев даже уловки, на которые может пойти враг. Ночью в блиндаже собрались командиры. Громко кашляя, кутаясь в шинель, Гаген излагал этот план. Уже наступил рассвет, дважды адъютант менял свечи на широком дощатом столе, а люди еще сидели над картой. Прощаясь, полковник еще раз напомнил, что успех операции зависит от тесного взаимодействия артиллерии и пехоты. Эта фраза относилась главным образом к командиру пехотного полка Гавриилу Соколову и командиру артиллерии Дмитрию Воробьеву. Их называли «неразлучниками», хоть встречались они редко. Но в боях, в упорных и ожесточенных сражениях, возникла эта трогательная дружба. Соколов может долго, с восхищением и теплотой отмечать заслуги артиллеристов, а Воробьев всегда вспоминает о храбрости пехотинцев и их командира Соколова. Только изредка Соколову приходится звонить к Воробьеву:

— Прибавить огня!

Тогда у артиллеристов начинаются поистине «жаркие часы». Снаряды очищают путь пехоте, выбивают врагов из окопов, уничтожают пулеметные гнезда и земляные оборонительные точки. Воробьев следит за движением пехоты, всегда приходит ей на помощь. И теперь, готовясь к атаке высоты, они собрались вдвоем, Соколов и Воробьев, условливаясь о всех деталях наступления. Они остановились у входа в блиндаж, но их увидел Гаген.

— Идите отдыхать, не стойте под дождем, — сказал он.

Они ушли по узкой тропе ощупью, потому что еще не начинался рассвет. Дождь стекал по плащ-палаткам, но двигались они быстро, не запутываясь, — очевидно, они хорошо знали эту лесную тропу. Вблизи взорвалась мина, и командиры поползли.

В течение дня дивизия готовилась к бою. В блиндажи и окопы приползал комиссар Михаил Хлызов. Он напоминал бойцам, какое значение имеет для нас высота, господствующая над фронтовой линией. «Вот она — сопка», — говорил он, применяя дальневосточное выражение. Комиссар знал своих солдат, он видел их в бою, в самые опасные минуты, под ураганным огнем, в атаке они не дрогнут. Комиссар пошел к артиллеристам. Встретил лейтенанта Потапова.

— Ужинали? — спросил Хлызов.

Потапов кивнул головой в темноте. Комиссар не заметил, переспросил. Лейтенант сказал:

— Все сыты, ждем вот… Скоро?

По полянам и лугам ползли уже наши пехотинцы, которых в дивизии зовут «соколовцами». Сам Соколов тоже продвинулся со своим командным пунктом к скату высоты. Младший лейтенант Иван Опалько уже тянул провод, устанавливая связь. В темноте наши красноармейцы подползли к подножию горы. Окопались, притихли. Фашисты обстреливали из минометов лес, дальнюю проселочную дорогу.

Ночь была сырая и ветреная. Шинели промокли, в траве потекли ручейки, люди устали. Хотелось спать. Но уже близился рассвет. И как всегда в самую трудную минуту, появился в окопах Соколов. Его плащ-палатка промокла, но двигался он быстро, проворно, словно торопясь. Вскоре командиры сообщили, что наша пехота будет наступать на высоту за огневым валом.

Точно в условленную минуту раздался артиллерийский залп. Он казался особенно оглушительным после затишья, которое восстановилось на передовой линии. Началась канонада. Воробьев начинал артиллерийскую подготовку. Снаряды ложились в цель — на верхушке горы. Орудия грохотали, не умолкая в течение получаса. Они заглушали слова команды, и командирам приходилось кричать.

Фашисты попытались ответить огнем своей артиллерии, но лейтенант Потапов прямой наводкой уничтожил два орудия, осколки поразили, очевидно, и людей, потому что вражеская артиллерия смолкла. Наблюдатели доносили, что враги покидают высоту, сползают на холмы, наши снаряды разрушают блиндажи, оборонительные точки.

Уже наступил день, дождь стихал. Солнечные лучи блеснули на касках бойцов. Воробьев приказал создать огневой вал. Капитан Лушников стоял у орудий. Начиналось наступление. Пехота поднялась во весь рост. Впереди рвались снаряды, они сжигали, уничтожали, взрывали все на своем пути. В этом состояло искусство артиллеристов, чтобы вести обстрел с абсолютной точностью, создать такой шквал огня, который может очистить дорогу наступающим солдатам. Михаил Лушников продемонстрировал свое великолепное мастерство. Наши пехотинцы поднимались к вершине горы без единого выстрела — впереди них стояла сплошная, страшная по своей силе стена огня.

Как только Соколов подвел своих пехотинцев к вершине, Лушников перенес эту свою артиллерийскую стену или вал на триста метров вперед. Это уже было на обратных скатах высоты. Там окопались враги, пытаясь задержаться. Но неожиданный и мощный артиллерийский шквал выбил их оттуда. Высоту обороняла одна из пехотных дивизий СС. Она отступала с большими потерями. Фашистов настигал огневой вал нашей артиллерии, который капитан Лушников отодвигал все дальше и дальше.

Вражеские минометы начинали обстреливать позиции наших батарей. Тогда лейтенант Потапов поднялся на дерево, на высокую верхушку. Он потянул за собой провод и аппарат. Там мгновенно создал наблюдательный пункт. С верхушки сосны он видел вражеские минометы. Он быстро подсчитал их, передал командирам орудий. Прошли мгновения, Потапов скомандовал батарее: «Огонь!» Минометы начинали умолкать. Потапова заметили. У его наблюдательного пункта рвались снаряды, горели ближайшие сосны, но лейтенант не слезал, командиры слушали его спокойный голос: «Огонь по минометам».

Тем временем полк Соколова уже поднялся на высоту, занял окопы. Бой закончился в полдень. Соколов пошел по склонам. Земля, поросшая травой, цветами, исковеркана, покрыта оврагами, воронками, окопами. «Живого места нет, — подумал Соколов, — это все Лушников». У воронок лежали трупы фашистских солдат. Вот она, дивизия СС. Куда девалась ее спесь? Соколову захотелось подсчитать хоть издали — сколько мертвецов дивизия оставила на высоте. Но в это время его начали обстреливать из пулеметов. Он лег и присмотрелся. «Очевидно, здесь где-то оставлены наблюдатели. Надо взять их живьем». Соколов пополз к разведчикам. Приказал старшине Сергееву ночью выследить наблюдателей и привести на командный пункт.

Теперь господствующая высота завоевана солдатами 153-й дивизии. Соколов, еще в возбуждении от только что законченного боя, пошел к артиллеристам. Он встретил младшего лейтенанта Николая Крупина, который разбил прямой наводкой моторизированную колонну противника. Она пыталась приостановить атаку, но наша артиллерия, тот самый вал огня, который сметал укрепления, минометы, людей, взорвал и танки, и мотоциклы, и бронеавтомобили. Николай Крупин ранен в ногу, руку и лицо. Но он хочет идти на высоту. «Посмотреть на свою работу», — говорит он.

Соколов идет по изрытой и взорванной земле с уверенностью хозяина.

Вечером он послал своих разведчиков на поиски наблюдателей, спрятавшихся где-то в окопах. Но этой же ночью нашей разведке пришлось встретиться не с наблюдателями, а с батальонами противника, которые двигались к высоте. В течение трех ночей фашисты пытались вернуть себе господствующую высоту у днепровских переправ. Это были тяжелые ночные бои.

4

На командном пункте дивизии тем временем ждали возвращения разведки. Гаген выглядывал из блиндажа, прислушивался, ходил к телефонистам. Была темная и ветреная ночь. Изредка был слышен артиллерийский выстрел или где-то в стороне разрывался снаряд. Это фашисты «нащупывали» наши огневые позиции. По-видимому, они готовили новую атаку на высоту.

В блиндаж пришел Соколов, командир пехотного полка. Он вытянулся, доложил о разведке, но Гаген попросил его сесть, налил ему чаю.

— Ты что полез один вперед? — спросил Гаген. Он закашлялся, отставил чай, спрятал лицо в платок.

— Пора подумать о кашле, — сказал Соколов.

— Вот пришел и куришь здесь, — засмеялся Гаген.

Соколов хотел бросить папиросу, но Гаген его остановил: «Кури, кури, я пошутил!» Он взглянул на часы, скоро должен вернуться старшина Сергеев со своими разведчиками. Гаген и Соколов вышли из блиндажа.

На передовой линии никто не спал. Наши войска заставили фашистов драться и ночью, хотя в ночных боях они теряют еще больше солдат, чем днем. Только что вернулся разведчик Филиппов, он весь вечер ползал у вражеских блиндажей, видел, что там готовятся к атаке. Стало быть, враги хотят все же вернуть себе высоту. «Что ж, посмотрим», — заметил Соколов.

Тем временем старшина Сергеев бродил по гребню высоты, искал вражеских наблюдателей. За ним ползли его разведчики, вооруженные автоматами и ручными пулеметами. Их было шестнадцать человек. С привычным проворством они залезали в пустующие окопы, блиндажи, ощупывали даже воронки. Неожиданно они услышали чей-то говор. Он становился все громче и яснее. Очевидно, кто-то двигался. Разведчики притаились. Вскоре они увидели, что к скатам высоты движется колонна пехоты. Перед подъемом враги развернулись, сомкнутым строем, во весь рост пошли к гребню. Впрочем, продвигались они очень медленно, словно опасаясь какой-то ловушки. Офицеры шли позади и кричали: «Вперед, быстрее, вперед!» Но солдаты продолжали идти с той же неторопливостью и настороженностью, с какими воры на цыпочках идут по чужому дому.

Старшина Сергеев понял, что гитлеровцы пытаются внезапной ночной атакой вернуть себе господствующую высоту у радчинской переправы. Мгновенно возникло решение — ударить врагов с фланга. Сергеев присмотрелся — в атаку шла пехота дивизии СС, которая была выбита с высоты. Старшина был уверен, что у линии нашей обороны с таким же напряжением, каким наполнен и он, сидят в окопах пулеметчики, минометчики, красноармейцы. Они ждут его, Сергеева.

За пехотой уже двигались телефонисты, они тянули провод, на лошадях к высоте враги поднимали минометы и легкие орудия. Вот они уже поравнялись с нашими шестнадцатью разведчиками. Сергеев крикнул: «Огонь!» Пулеметы и автоматы начали обстреливать гитлеровцев. В сомкнутом строю возникло замешательство, кто-то остановился, упал, впереди закричали раненые. Сергеев и его шестнадцать разведчиков с методическим спокойствием вели свой меткий огонь по атакующим. В ту же минуту открыли огонь и наши станковые пулеметы, минометы, очнулась вся высота. Фашисты не ожидали такого отпора. Весь расчет был на внезапность, неожиданность, панику, которую так легко создать темной ночью, когда даже звезды и те спрятались за облаками. Но Соколова трудно было застать врасплох.

Высокая, худая, стремительная фигура Соколова уже появилась на высоте. Двойной огонь — в лоб и с фланга — внес панику в колонну. Фашисты начали отступать. Вокруг них уже сжималось кольцо, уничтожающий огонь косил целые роты. Враги поползли назад, пытаясь спастись. Но Соколов повел своих красноармейцев в контратаку. Они завершили ночной бой. На склоне горы все стихло. Только одиночные выстрелы и стоны раненых напоминали о провалившейся фашистской атаке. На рассвете вернулся в полк старшина Сергеев. Он доложил, что у них все в порядке, все живы. «Хорошо действовал», — только сказал ему Соколов и опустил голову, чтобы вздремнуть.

Днем гитлеровцы начали наступать на редкий лесок у деревни Радчино.

Сосредоточили здесь всю артиллерию. Даже зенитные орудия били прямой наводкой. Но там их встретил полк майора Юлдашева. Вновь наши артиллеристы напомнили о страшной силе меткого орудийного огня. Старший лейтенант Самович из своих батарей уничтожил четыре грузовика с пехотой, тракторами, орудиями. С железным упорством под вражеским огнем обороняли наши люди этот лесок.

Гаген сказал Соколову: «Приготовьтесь к отражению ночных атак. Враги могут изменить тактику».

Это предсказание сбылось. Во вторую ночную атаку фашистская пехота уже пошла не сомкнутым строем, а ползком. Вражеская артиллерия начала усиленный обстрел гребня высоты. Соколов позвонил Гагену:

— Тоже хотят идти за огневым валом… Может быть, Лушников вмешается… Как он там живет?

Лушников, артиллерийский капитан, уже разгадал замысел врагов. Он с теплотой вспомнил о своих разведчиках. Позиции врага были еще с вечера пристреляны, вряд ли они выдержат шквал огня, который сейчас поднимут наши артиллеристы. Действительно, вражеские снаряды все реже и реже падали на высоте. И тогда Соколов поднял своих солдат и повел их в контратаку.

В этом ожесточенном ночном бою враги оставили на склоне высоты до двухсот солдат и офицеров. Когда к утру привели пленного унтер-офицера дивизии СС, он озирался, пристально вглядываясь в каждого красноармейца. Это были все обыкновенные, но не знающие страха люди. Фашист долго молчал, потом он произнес: «Когда вы ночью поднялись и пошли под огнем нашей артиллерии — мы думали, что сама смерть идет против нас…»

Но Соколову и его красноармейцам суждено было отразить и третью ночную атаку на высоту. На сей раз атакующие были поддержаны танками. Фашисты попытались посеять панику стремительным обходным движением бронированных машин. Тогда навстречу им выполз старший лейтенант Аниканов. Это был сильный, высокий, увлекающийся человек. Он собрал солдат и спросил их: «Кто со мной пойдет драться с танками?» Он вытащил гранаты и пополз, не оглядываясь назад, будучи уверенным, что к нему присоединятся те самые люди, которые три дня назад еще боялись поднять голову из окопа. Вскоре донесли, что три головных танка взорвались, шесть остальных — повернули назад. Но пришла и печальная весть: погиб старший лейтенант Аниканов. В него попала мина. В блиндаже наступило молчание. Гаген отвернулся, слезы текли по его усталому лицу. Он только сказал:

— Конечно, мина… Пуля бы не взяла его… Какой храбрец!

У высоты наши пулеметы и минометы уничтожали фашистских солдат, которые начинали метаться, потеряв танковую поддержку. Дивизия СС бросила к высоте все свои резервы, но и третья атака была отражена. Гаген пошел туда, где еще не стихал бой. Враги отступали. Командир дивизии приказал капитану Лушникову открыть по отступающим артиллерийский огонь. «Пусть эта высота будет могилой для дивизии СС».

В этот ад пришел или, вернее, приполз повар Поздняков. С своей обычной усмешкой он принес кашу и мясо на передовые позиции, а Гагену протянул флягу с чаем. Но Гаген отвернулся, покачал головой: «Потом». Начинался новый день, напряженный и трудный день. Повар не отходил. «Что бы там ни случилось, — сказал он, — но без еды жить нельзя даже под огнем мин».

И все вытащили свои ложки.

Западный фронт, 1941, сентябрь

В ПОДМОСКОВНОМ НЕБЕ

В окопах и блиндажах красноармейцы научились по гулу моторов отличать наши самолеты от фашистских. Идет ли стройная девятка советских пикирующих бомбардировщиков, сотрясается ли земля от бомб, падающих на головы врагов, патрулируют ли в воздухе истребители — у всех возникает одно и то же чувство: это наши.

Их становится все больше и больше, и наши самолеты вызывают страх и в окопах врага, и на его коммуникациях, и в городах, где расположились штабы. Вот линию фронта пересекли штурмовики подполковника Леонида Рейно. Мы знаем, перед вечером они совершат посадку на аэродроме и, пошатываясь от усталости, подойдут к подполковнику и тихо доложат: столько-то танков, столько-то автомобилей, столько-то пехоты уничтожено. У штурмовиков есть простой язык цифр, люди полка, которым командует подполковник Леонид Рейно, всегда точно знают, чем завершились их налеты. Им приходится летать на небольшой высоте, когда с отчетливой ясностью виден и танк, и автомобиль, и человек, идущий по дороге. Опасность? Риск? Смерть? Люди, летающие на штурмовиках, должны пренебрегать этими понятиями, хотя они и любят жизнь и дорожат ею. Такова необходимость, таковы суровые условия войны: побеждает смелый человек, презирающий смерть. Именно из таких людей создана наша штурмовая авиация. Леонид Рейно может с удивительным увлечением рассказывать об особенностях штурмовиков. Он говорит: это универсальные люди.

Представьте себе артиллериста, сидящего в блиндаже. Он один бессилен в бою, нужен наводчик, наблюдатель, заряжающий, правильный. Нужен большой внутренний контакт между этими людьми, тогда орудийный расчет будет с точностью разить врага. Представьте себе пулеметчика на передовой позиции, — и ему нужен второй человек, или, как в армии говорят, второй номер. Представьте себе далее водителя автомобиля или танка, — ему трудно быть в одно и то же время и артиллеристом, и пулеметчиком, и механиком. Но вот создан самолет «ИЛ-2», который люди назвали штурмовиком. В нем вмещается только один человек, он поднимается в воздух, и там ему приходится быть одновременно и авиатором и артиллеристом, и пулеметчиком, и бомбометателем. На самолете есть и пушка, и пулемет, и бомбы. Всем этим грозным вооружением надо владеть в совершенстве. Там, в воздухе, надо действовать с математической точностью, с решительностью и смелостью, приучая себя к мгновенной реакции на любые события, происходящие вокруг, — и на земле, и в воздухе.

Леонид Рейно — летчик с большим опытом и тактическим кругозором, не раз он сам демонстрировал своим летчикам это великолепное искусство штурмовых действий. Перед колоннами врага, над его тылами, под огнем зенитных батарей штурмовик расстреливает фашистов из пулеметов, взрывает и поджигает машины с пушками, бомбит танки. И все это делает один человек — Леонид Рейно, подполковник. Так же штурмуют и его летчики, которых он называет «универсальными людьми», потому что они в воздухе превращаются и в артиллеристов, и в пулеметчиков, и в бомбометателей. Теперь полк этот получил звание 6-го гвардейского, звание, которое он заслужил в суровых и бесстрашных боях.

Гвардейскими стали и четыре истребительных авиационных полка. Майор Алексей Юдаков может рассказать о подвиге капитана Тормозова, который спас свой самолет, когда в воздухе загорелся подвесной бак. Пожар возник от осколка снаряда над вражеской территорией, но Тормозов со свойственным ему хладнокровием и самообладанием сбросил бак, ликвидировал пожар, вернулся на аэродром, доложил о выполнении задания и только потом — о своем поступке, о пожаре в воздухе. Майор может познакомить вас с лейтенантом Дудиным, который в воздушных боях израсходовал все патроны, но, встретив вражеский бомбардировщик, все же вступил с ним в бой. Он применил таран, маневр, доступный только летчикам большого мастерства. Бомбардировщик полетел книзу и разбился, а Дудин невредимый совершил посадку на своем аэродроме.

В полку, которым командует майор Даниил Шпак, тоже расскажут, как капитан Прокопенко один вступил в бой с тремя вражескими истребителями. Он встретился с ними, когда возвращался на аэродром. Наши истребители не убегают и не отступают перед врагом. Прокопенко во время боя был ранен, в кабине загорелись ракеты, — он выбросил их за борт и продолжал обстреливать и гнаться за вражескими самолетами. Один из них воспламенился, упал. Два фашистских истребителя повернули и ушли от боя.

Здесь, в гвардейском авиационном полку, которым командует Даниил Шпак, будет навеки сохранена память о доблестном комиссаре, старшем политруке Николае Виноградове, который вступил в бой с вражеским бомбардировщиком, когда патронов у него уже не было. Виноградов возвращался с боевого задания, он все же хотел преградить путь бомбардировщику, который держал курс на очень важный пункт нашей обороны. Виноградов протаранил фашистский самолет, но в это мгновение вражеский стрелок успел нанести ему тяжелые ранения. Виноградов уже не смог управлять самолетом и погиб.

Летчики-истребители с первых дней войны являются истинной грозой для фашистской авиации. Великолепное вооружение своих быстроходных самолетов наши летчики дополняют беспредельной отвагой и той моральной силой, которая в воздухе порою решает исход боя.

Такими бесстрашными воинами проявили себя летчики 7-го истребительного авиационного полка, ныне преобразованного в 14-й гвардейский полк.

14-м полком командует подполковник Георгий Галицин. Это человек храбрый, блестящий мастер своего дела. Его полк сбил и уничтожил сто одиннадцать самолетов противника.

…Большой воздушный бой на подступах к городу. В воздухе находились истребители под командой Георгия Галицина. У города произошла авиационная схватка с крупным отрядом фашистских самолетов. В этом бою испытывались не только летчики, но и наши новые самолеты, которые оказались маневренными, быстроходными и податливыми. Пример выдержки и летного искусства показал в сражении командир полка Георгий Галицин. Он сбил вражеский самолет и взял в плен командира вражеских истребителей.

В полку господствует девиз: в воздухе, в бою — не отступать. Люди дерутся до последнего дыхания. Короток воздушный бой, он порой исчисляется минутами или, может быть, даже секундами. Но эти мгновения кажутся вечностью для тех, кто идет навстречу стаям пикирующих бомбардировщиков, несущих смерть нашим городам и селам, нашим мирным людям.

— Никогда, — говорит подполковник Георгий Галицин, — нигде и никогда мы не забываем, что если истребитель не пропустит вражеский самолет к городу, то спасет немало жизней… Мы видим перед собой улицы Москвы, семьи в квартирах, многолюдный говор на проспектах… Ну как же не драться?

Это внутреннее сознание, всегда следующее за летчиком, и придало сил младшему лейтенанту Шарову, который упорно дрался со звеном самолетов противника, израсходовав весь запас патронов и снарядов. Но один самолет все еще рвался к городу, и Шаров протаранил его лобовым ударом, погибнув в огне, пожертвовав своей жизнью во имя спасения тысяч людей.

Разве жители этого города когда-нибудь забудут великий подвиг Шарова?

Таков и лейтенант Зорин, человек, чудом спасшийся от гибели, выдержавший борьбу с целой стаей вражеских самолетов. Зорин дрался с яростью и с большим искусством. Он умело маневрировал в воздухе и вовремя нападал. Он ускользал от огня, но ни на минуту не выпускал из поля зрения вражеские машины. Они наседали, окружали его. Вот у Зорина уже перебито три пальца на правой руке. Он не покидает боя, продолжает выполнять свой долг. Осколочные ранения в бедро, в грудь, в плечо все же не помешали ему последним усилием воли направить огонь своих пулеметов на врага. Фашистский самолет рухнул, и тогда Зорин вырвался из кольца, пошел к своему аэродрому.

Но силы уже покидали летчика, он истекал кровью. В эти минуты Зорин жил только напряжением нервов, огромной выучкой, тренировкой. Надо было во что бы то ни стало повести самолет на аэродром, держаться в воздухе, управлять самолетом хоть одной рукой. Тело казалось беспомощным и грузным, кровь сочилась на серебристую спинку сиденья. Зорин посадил самолет, не повредив его. Но когда к кабине подошли друзья, летчик лежал без сознания. Его понесли с гордостью людей, знающих цену такому подвигу.

Да, все люди, которым приходилось бывать в воздушных боях, знают это сильное человеческое чувство, дающее волю к борьбе даже в самые смертельные минуты.

Как-то раз летчики возвращались домой с удачного рейса. И вдруг, когда отряд находился еще над расположением немецких войск, самолет командира эскадрильи старшего лейтенанта Свитенко начал снижаться. Летчик получил тяжелое ранение в бою, мотор отказывался служить. Свитенко взмахнул крыльями: «Прощайте…»

Он выбирал поляну для посадки. Над этой поляной начали кружиться и наши самолеты, хоть их и обстреливали из зенитной артиллерии. Они видели, как Свитенко сел, как по дороге побежали к нему фашистские солдаты. Тогда отделился от друзей младший лейтенант Слонов. Он совершил посадку на ту же поляну, вытащил из самолета своего командира, привязал к себе и с молниеносной быстротой вновь поднялся в воздух. Все это он делал под минометным и пулеметным огнем, который фашисты направили на поляну, где совершили посадку два советских истребителя.

Так младший лейтенант Слонов доставил Свитенко на аэродром, и Георгий Галицин, поздравляя летчика, сказал: «Вот это настоящий советский истребитель!»

Летчики знали — это высокая похвала. Не так-то легко быть настоящим истребителем!

Под Москвой, 1941, октябрь

ИЗ ДНЕВНИКА 1941 ГОДА

16 ноября

Сегодня утром началось второе наступление противника на Москву. Все на фронте знали, вот-вот оно начнется, это наступление. Фашисты подтянули сюда свежие силы, новые колонны танков, артиллерию, пехоту.

Наиболее яростные атаки враг предпринимает в районе Волоколамска. Снова 16-я армия генерала Рокоссовского подвергается жестокому и невиданному испытанию. Еще ночью я приехал к нашим танкистам, которыми командует Константин Малыгин, молодой подполковник. Фашисты атакуют с шести часов утра. Узкая поляна огласилась ревом моторов, минометы врага усилили свои действия — мины рвались то здесь, у окопов, где лежали наблюдатели, то у кустарника, где замаскировались наши танки. Малыгин знал, что цель атаки — прорыв к магистрали. Враг пытается любыми усилиями продвинуться к Волоколамскому шоссе, ровному, асфальтированному, ведущему к Москве. Стало быть, надо отбить наступление, заставить вражеские танки и пехоту повернуть. В то же время нужно было сохранить наши танки, во всяким случае обойтись малыми потерями — ведь предстоят еще тяжелые и упорные бои за Москву.

Малыгин приказал майору Гавриилу Саратяни выйти с двенадцатью танками, вступить в бой с мощной колонной врага, задержать ее, подбить, поджечь, взорвать машины противника. Майор принадлежал к числу людей молчаливых и спокойных. Он понимал, что битва предстоит жестокая, потому что двенадцати советским танкам придется драться с шестью десятками фашистских бронированных машин. К тому же враги установили четыре батареи противотанковых орудий, которые должны были с флангов прикрывать продвижение танковой колонны.

Танки фашистов уже подходила к нашим передовым линиям, задерживаясь на мгновение, чтобы произвести орудийные выстрелы или осыпать градом пуль кустарник. Гавриил Саратяни выжидал. В сущности это была своеобразная «битва нервов», — побеждает тот, у кого больше храбрости, выдержки и воли к победе. Майор знал своих людей, они смогут компенсировать малое количество танков тем мастерством, искусством танкового боя, которым славятся наши танкисты, качеством самих машин. И вот, когда фашистские машины уже приблизились на короткую дистанцию, Гавриил Саратяни вывел свои танки к бросил их в бой.

В первые минуты вырвался вперед Герой Советского Союза Александр Васильев со своими танкистами и нанес удар по головным машинам врага. Гавриил Саратяни промчался за Васильевым, поддержал его. Меткие орудийные выстрелы с коротких дистанций привели в некоторое замешательство вражеские войска. То здесь, то там воспламенялись или взрывались танки. Васильев действовал неожиданными и смелыми ударами, он появлялся в самой гуще танков, расстреливал в упор фашистские машины. Фашисты ввели в бой противотанковую артиллерию. Тогда был послан танк младшего лейтенанта Исупова с заданием: уничтожить вражеские противотанковые пушки. Исупов подвел свою машину вплотную к вражеским батареям и с дистанции в пятьдесят метров расстрелял фашистские противотанковые пушки. Но и сам Исупов был ранен.

Враги решили, что советский танк подбит. Четыре фашистских танка бросились к Исупову, начали его окружать, Исупов сжал руку водителя:

— Пусть подумают, что в танке все погибли.

Фашисты смело шли вперед. Когда они приблизились, башня советского танка неожиданно развернулась, и артиллерийские снаряды посыпались на машины врагов. Мгновенно загорелись два гитлеровских танка. Экипажи их выскочили, а Исупов, пользуясь наступившим замешательством, вывел свой танк с поля боя.

Фашисты прошли к окраине села, закрепились за избами, попытались даже перейти к обороне. Но в это время в село ворвался на своем танке батальонный комиссар Александр Гришин. Он начал давить пехоту, поджег два танка, смял пушку, отбив занятый дом. Саратяни был тут же у села. Он все время держал в своих руках нити этой напряженной и стремительной битвы. Вот Васильев подбил еще один танк и остановился. Очевидно, командир был ранен. Саратяни повел свой танк к Васильеву, но тот уже пришел в себя, перевязал рану, Васильева окружили три вражеских танка, он вырвался, обошел их.

На поляне все время стоял страшный грохот, который может быть только во время танковых сражений: лязг железа, рев моторов, артиллерийские выстрелы, пулеметные очереди, взрывы, крики раненых, — все это смешалось, перепуталось, и было только удивительно, как майор Саратяни направляет действия каждого танка. Но он видел все из своей машины, этот замечательный командир и смелый танкист. Вот танк Гришина воспламенился. «Всем покинуть машину», — скомандовал Саратяни. Но Гришин и не думал покидать горящий танк. Он повернул пулемет и начал уничтожать наступающих солдат противника. Командир видел, как точные очереди сражали целые шеренги фашистов. Но в это мгновение раздался взрыв — в танке погиб Гришин. На одну секунду Саратяни потерял самообладание. Он открыл люк и крикнул: «Вывести комиссара!» И в это мгновение он сам был тяжело ранен. Майора вынесли с поля сражения. Он умер на руках у санитара, продолжая повторять только единственную фразу: «Какой у нас был храбрец комиссар, жаль комиссара…»

К концу третьего часа сражения оказалось, что враги потеряли у села восемнадцать танков, четыре противотанковых батареи и много пехоты. У нас были подбиты шесть танков. Но самой большой потерей была гибель Саратяни и Гришина.

22 ноября

Итак, минул еще один день — седьмой — нового, так называемого ноябрьского наступления фашистов на Москву. То был день ветреный, но не морозный, стояли высокие облака, была хорошая видимость. И уже с первыми лучами солнца поднялись в воздух наши истребители.

Фашисты избрали для своего наступления на Москву, пожалуй, наиболее благоприятный период русской зимы. Высохшая, затвердевшая, промерзшая земля покрыта тонким слоем снега. Еще нет ни метелей, ни глубоких снегов. Все это облегчает действия танковых и моторизованных гитлеровских войск.

Враг знает, что декабрь может принести и свирепые морозы, и непроходимые сугробы, и метели. Поэтому фашисты, не щадя ни солдат своих, ни технику, бросают в бой полки за полками — танки, минометы, артиллерию, автоматчиков, стремясь прорваться в глубину обороны наших войск и в то же время перерезать наши дороги, коммуникации, создав угрозу окружения Москвы.

Фашисты сосредоточили наиболее крупные силы в районах подмосковных городов — Клин, Истра, Солнечногорск, Сталиногорск. Здесь же и происходят самые ожесточенные сражения, требующие огромного напряжения сил и воли наших людей, — у врага перевес в танках. Например, только на двух участках — севернее Солнечногорска — враги собрали четыре танковые дивизии: 2-ю, 6-ю, 7-ю и 10-ю, четыре пехотные: 28-ю, 252-ю, 106-ю и 35-ю дивизию СС. Всего же они сосредоточили сейчас под Москвой 49 дивизий.

За последние дни немцам удалось ценой больших и тяжелых потерь продвинуться поближе к столице. Теперь на некоторых участках враг находится примерно в сорока километрах от Москвы. В то же время враг сосредоточил усилия на своих флангах, выдвигая их вперед — к востоку на Клинском направлении и загибая к северу на Сталиногорском направлении.

За седьмой день наступления враги проявили свою активность главным образом на Клинском и Волоколамском направлениях. Но войска генерала Рокоссовского сдерживали наступление и отражали атаки танков и пехоты. На Волоколамском направлении враг пытался наступать вдоль шоссе, бросив туда мотопехоту и сорок танков. Но наши войска отбросили их за реку. Выбиты были также фашистские автоматчики, засевшие в селах.

На Сталиногорском направлении наши гвардейцы перешли в контрнаступление для того, чтобы преградить фашистам путь на север. Конная гвардия генерала Белова уже овладела пятью селами. Крупные бои вели также войска генерала Захаркина там, где враг, начав наступление, занял три деревни. Упорными контратаками наши солдаты выбили врага из двух сел и отбросили на западный берег Оки. На Можайском направлении враги пытались навести переправу через противотанковый ров, но были отброшены.

Наши войска ведут мужественную борьбу с врагом, проявляют стойкость, беспримерную в истории войн. И авиаторы, и пехотинцы, и танкисты, и артиллеристы сражаются день и ночь, наносят удары фашистским войскам, наступление которых уже вступает в фазу «натянутой струны», которая каждую минуту может лопнуть. Только за два дня гвардейцы-танкисты полковника Катукова уничтожили больше тридцати танков. На фронте гремит слава лейтенанта Лавриненко, который за два дня подбил тринадцать танков врага.

Надо отдать должное и артиллеристам. Они создали подлинный огневой барьер на подступах к Москве, и если врагам удастся прорваться через наш артиллерийский заслон, то только с тяжелыми потерями. Но враг не считается с тем, что сражения под Москвой превращаются для него в гигантскую мясорубку. Гитлер бросает в пасть войны новые полки и дивизии. Враг еще силен, его военная машина действует с предельным напряжением, но она все еще движется.

Положение под Москвой продолжает оставаться напряженным и острым. Фашистские войска боятся и русской зимы, и морозов, но самый большой страх им внушает стойкость наших воинов. И эта стойкость с каждым днем возрастает.

25 ноября

Из штаба 16-й армии я ночью переехал в дивизию, а оттуда в батальон Николая Владимирцева.

На командном пункте батальона люди жмутся к камельку, кутаются в полушубки, сменившиеся часовые согревают руки, — стволы винтовок обжигают, как раскаленная сталь. «Ну и морозец», — говорит часовой.

Бревенчатая избушка с покосившейся крышей сотрясается от далеких взрывов и от орудийных выстрелов. Но люди уже привыкли к ним, — хочется спать, идет восьмой день боя у Волоколамского шоссе. Усталость одолевает даже крепкого и выносливого капитана Николая Владимирцева. Он дремлет в замысловатой позе, поджав ноги под наспех сколоченную скамью, положив голову на подоконник у полевого телефона. Артиллерийская канонада то отдаляется, то вновь приближается, и по этому признаку Владимирцев обычно определяет — какая батарея ведет огонь. Даже теперь, в полудреме, капитан вздрагивает, когда в действие вступает полковая артиллерия. Владимирцев поднимает голову. «Это что — Комаров?» — спрашивает он политрука Михаила Шерстнева. «Да, — отзывается тот, — должно быть, лезут». Владимирцев снимает телефонную трубку, звонит пулеметчикам, где-то совсем близко, может быть, тут же за околицей, у села, слышен воющий полет вражеской мины и ее взрыв.

Уже четвертый день идет бой на новой линии обороны у Волоколамского шоссе. Враги начали здесь наступать пехотным полком и пятьюдесятью танками. Но атака была отбита, батальон, которым командует Николай Владимирцев, получил приказание: контратакой выбить врага из хутора, расположенного в двух километрах от села. Там более удобные позиции, нужно ими овладеть. Хутор виден был в первые минуты боя, — шесть домиков на пригорке, поднятый к небу колодезный журавль, обнаженные деревья в пустынных палисадниках. Теперь это выжженная, исковерканная снарядами и бомбами земля. Хутор? Кажется, никогда там, где засели фашисты, не было ни домов, ни их жителей.

Наблюдатель доложил, что враг попытался продвинуть к селу танковую разведку, но она была отбита артиллерийским огнем, — танки повернули за пригорок. Николай Владимирцев снова задремал. В избушке был слышен только плавно льющийся говорок, напоминающий журчание ручья, спадающего по камням. Молодой повар рассказывал политруку историю своей жизни. Шерстнев внимательно слушал, кивая головой, а изредка и сам вспоминал о своей жизни. Политрук вырос вот в таком хуторе, из-за которого идет этот тяжелый бой. Но тот хутор — на Урале, теперь не до него, хоть там и живут самые родные люди.

Вошел вестовой, покрасневший, продрогший. Его вороненый автомат побелел от морозного инея. Вестовой принес печальную весть, которую он сообщил шепотом политруку: в окопе пулеметчиков только что умер лейтенант Мирон Яхно. Политрук покосился на скамью, где дремал капитан, потянул к себе поближе вестового, допытываясь о деталях гибели Яхно. В это время снова загремела артиллерия, капитан вскочил, вышел из избы. Он вернулся через минуту и сказал: «Уже скоро светать будет, — с чем пришел, Силкин?» — спросил он у вестового. Но за него ответил политрук:

— Фашисты никак не могут опомниться после вечерней атаки… Они пробовали прорваться лощиной, но там их встретили пулеметчики… Вот молодцы. Скосили до роты врагов. Вот какие дела, капитан, — закончил политрук с какой-то неестественной ноткой в голосе, которую не мог не уловить Николай Владимирцев, хорошо знавший политрука.

Он вынул папиросы из полевой сумки, завернул в газету и подал вестовому:

— Отдашь лейтенанту Яхно, — он забыл папиросы.

Вестовой в нерешительности протянул руку, взял пакетик, повертел его, взглянул на политрука. Тот встал и тихо произнес:

— Умер Яхно, погиб наш лейтенант.

Владимирцев сразу съежился, вглядываясь в вестового широко раскрытыми глазами. В маленькой избушке молчали, потому что весь батальон знал: Яхно — давнишний и большой друг Владимирцева. Они росли в одном селе. Накануне вечером разведка донесла, что враги пытаются обойти село. Капитан выдвинул туда пулеметчиков и вместе с ними послал самого отважного и близкого человека — лейтенанта Мирона Яхно.

— Как это случилось? — спросил капитан.

Двенадцать танков и две роты пехоты атаковали правый фланг части. Там, кроме наших пулеметчиков-пехотинцев, были и танкисты, — пять средних советских танков, спрятанных в засаде. Они вступили в бой с двенадцатью вражескими танками, подорвали и подожгли пять машин. Тем временем наши пулеметчики открыли ураганный огонь по вражеской пехоте. Крики и стоны фашистов начали заглушать даже рев моторов и орудийные выстрелы. Яхно был среди пулеметчиков, и когда был убит один из них, сам лег к пулемету. Атака была отражена, но в ту минуту, когда оставшиеся вражеские танки поворачивали назад, уже покидали поле боя, Яхно увидел пылающий советский танк. Он двигался вдоль лощины, расстреливая из пулемета и давя гусеницами убегавших врагов. Наш танк продолжал драться, даже когда он был объят пламенем. Гибель экипажа казалась неминуемой, и Яхно, по-видимому, решил его спасти.

Он пополз к горящему танку, улучил мгновение затишья, вскочил на броню, постучал автоматом по крышке люка, крикнул: «Оставить машину!» Чья-то рука открыла люк. Потом Яхно помогал вытаскивать из танка уже начинавших терять сознание людей. На морозе они очнулись, отползли в сторону, жадно глотая снег. И никто не заметил, что, спасая танкистов, начал гореть и сам Яхно. Он почувствовал это слишком поздно, быстро сбросил с себя пылающие полушубок, валенки, гимнастерку. Все это бросил на снег. Но ожоги были слишком велики. В этот момент Яхно был ранен осколком разорвавшейся вблизи мины. Пулеметчики, подбежавшие к лейтенанту, отнесли его в окоп. Там санитар перевязал рану. Яхно очнулся, начал расспрашивать о судьбе танкистов. Потом привстал и произнес: «Ничего не вижу… Пожег глаза…» Скоро лейтенант снова потерял сознание, его уложили на носилки, чтобы доставить в госпиталь, но лейтенант был уже мертв.

Капитан выслушал рассказ вестового и больше ни о чем не спрашивал. Прошли минуты тягостного молчания. Потом Владимирцев встал, подошел к карте и больше себе, чем окружающим, сказал:

— Вот какой был человек.

1 декабря

Как и в предыдущие дни, противник проявлял наибольшую активность на Клинском и Истринском направлениях. Здесь он предпринял две атаки. В районе Истры фашисты пытались обойти наши войска с северо-востока и северо-запада. Три дивизии бросили они в бой — 7-ю танковую, 106-ю и 23-ю пехотные. Однако обход не удался, атака была отбита. Но нынче утром враги возобновили свою попытку обойти наши позиции пехотой и танками. 16-я армия генерала Рокоссовского весь день вела тяжелый бой с немецкими войсками.

Такие же кровопролитные бои вели и наши гвардейцы, которые сдерживали наступление врага, стремящегося прорваться в глубину нашей обороны. Фашистам удалось занять одно село, но дальнейшее продвижение фашистов приостановлено. Здесь, на этом участке Волоколамского направления, наши гвардейцы действовали вместе с танкистами, накосили тяжелые удары немецкой моторизованной пехоте.

В бою в районе Солнечногорска приняли участие наши танки. Немцы сосредоточили свою пехоту и создали до сотни противотанковых огневых гнезд. Кроме этого, в землю было зарыто много танков, оставшихся без горючего.

Враги встретили советские войска ураганным огнем. От разрыва снарядов временами становилось светло, хоть уже был вечер.

На Можайском и Малоярославецком направлениях велись только артиллерийские и минометные перестрелки, поиски разведчиков.

С той же интенсивностью, как и в предыдущие дни, продолжаются бои на Сталиногорском направлении. Там конная гвардия Белова наступает при поддержке танков, освобождая села от прорвавшихся туда немцев. Местами враги бегут, бросая даже оружие и боеприпасы. В течение дня наши конногвардейцы и танкисты продолжали преследовать фашистов.

Таким образом, пятнадцатый день ноябрьского наступления на Москву не внес существенных изменений на фронте, но положение продолжает оставаться серьезным и напряженным. Враги сконцентрировали на Клинском и Волоколамском направлениях много сил, пытаясь действовать то излюбленными «клещами», то обходами, то неожиданными прорывами. Кое-где врагам удается продвинуться. В связи с этим остается особенно острой обстановка на Волоколамском направлении.

Если проследить за всеми операциями, боями, атаками врагов на Клинском и Волоколамском направлениях, то эти пятнадцать наступательных дней представятся в виде гигантского побоища для врага. Он несет большие потери, силы его ослабевают, дивизии изматываются, а усталость гитлеровских солдат возрастает.

2 декабря

День этот — морозный, ясный и безоблачный — отмечен событиями, которые вновь создали напряженное положение там, где еще накануне наблюдалось затишье. Враги перешли в наступление по всему фронту, бросив в бой против наших войск пехоту и танки, автоматчиков и артиллерию. Они подтянули свои резервы, свои вторые эшелоны, сконцентрировав пехотные, танковые дивизии на основных направлениях, ведущих к Москве, — от Сталиногорска до Клина. Вновь на дорогах, на асфальтированных шоссе и в селах, расположенных у обочины, развернулись ожесточенные и кровопролитные сражения, требующие от наших людей огромной стойкости, беспримерной выдержки и большой отваги.

В первый же день своего ноябрьского наступления на Москву враги предприняли атаки по всем направлениям. Натиск этот продолжался три дня, потом начал постепенно ослабевать, потому что возрастал наш отпор. Тогда враги сосредоточили свои усилия, сконцентрировали много сил на своих флангах, — на Клинском и Сталиногорском направлениях, создавая угрозу окружения Москвы. Однако и там они встретили серьезный барьер, который трудно было преодолеть. Постепенно и на флангах вражеская активность приобретала все более ослабленный и далеко не энергичный характер. За последние дни фашистские войска пытались неожиданным и концентрированным ударом силой до девяти пехотных и танковых дивизий прорвать нашу оборону в районе Истры. Но и здесь враг был остановлен, он бросал в бой все новые и новые полки, но существенных успехов ему достичь не удалось. Новые тысячи трупов солдат, новые колонны отбитых или подожженных танков не приносили побед фашистским генералам. Не помогали и самые неожиданные маневры, маскарадные операции, достойные пера Бомарше, с переодеванием фашистов в красноармейскую форму или перекрашиванием своих танков. В районе Истры они даже пытались сломить сопротивление наших бойцов, подняв красные флаги над своими машинами, замазав разбойничью свастику и заменив ее звездой. Словом, шестнадцать дней наступления, оставивших на подмосковных землях немало вражеских могил, измотавших войска противника, не приблизили его к их главной цели, к Москве, хоть им и удалось продвинуться кое-где еще на пятнадцать километров. Но нынче ведь победы определяются не столько километрами, сколько соотношениями сил, — с каждой минутой, с каждым часом оттяжки, топтания на месте врага наш отпор возрастает, наша мощь, наша техническая вооруженность приобретает все более фундаментальный характер.

Теперь фашисты вновь начали наступление по всему фронту. Можайское шоссе, в районе Кубинки, Наро-Фоминск вновь стали ареной ожесточенных битв. Прошел день в кровопролитных сражениях, в боях, атаках, контратаках. Ознакомимся же с событиями этого напряженного дня, во время которого наши воины дрались с подлинной самоотверженностью и отвагой.

На Можайском и Малоярославецком направлениях враг бросил крупные танковые колонны, за которыми шли пехотные части. Он пытался взять в «клещи» наши войска.

Кое-где, особенно на переправах, танки противника наткнулись на наши мины и взорвались. Одна переправа была минирована нашими саперами под вражеским огнем, с большим риском для жизни. Мы мало упоминаем о людях, которые дни и ночи с кропотливым усердием, огромным мужеством трудятся на дорогах, на полях, в лесах, на берегах рек. Уже теперь наши войска, дерущиеся на передовой линии, не раз замечают: молодцы наши саперы, они настоящие незаметные герои!

Только на маленьком участке, прилегающем к Москве-реке, враги шли в наступление двумя пехотными дивизиями и мощной танковой колонной. В течение всего дня наши войска сдерживали этот новый напор. Но к вечеру врагам удалось занять села, расположенные у Можайского шоссе, у Кубинки. Следует отметить, что враги бросают в бой много автоматчиков, которые просачиваются в леса, а кое-где и в села. Одна наша часть днем вела упорный бой с вражескими автоматчиками. В районе Наро-Фоминска наши войска вели ожесточенный бой с танками немцев.

По-прежнему с ожесточением и упорством велись бои на Волоколамском и Клинском участках Западного фронта. Днем фашистам ценой больших усилий удалось занять село и продвинуться к Москве еще на три километра. Но к ночи это село было отбито нашими войсками. Гвардейцы, танкисты, кавалеристы удерживают рубежи, отражая атаки врагов.

В течение дня велись также крупные бои на Малоярославецком направлении, где враги наступают пехотой и танками.

Таким образом, за минувший день своего наступления оккупанты проникли в ряд сел. Вообще борьба за каждый дом, за каждую теплую избушку ведется теперь врагами с особым упорством: их подгоняет мороз, двадцатиградусный, звенящий мороз начинающейся суровой русской зимы. Очевидно, враги попытаются развить свое наступление по Можайскому шоссе. Для этого они и подтянули сюда свои резервы и бросили их в бой. И положение здесь становится серьезным и напряженным.

Наши войска в районе Дмитрова успешной атакой заняли ряд сел и нанесли удар сосредоточенным здесь немецким войскам. Продолжают наступление конногвардейцы генерал-майора Белова. Враги пытаются оказать сопротивление, но под натиском наших конных и танковых сил отступают на юг. Конная гвардия уже заняла десяток сел, уничтожает вражескую пехоту, танки, автомашины. Интересно отметить, что гитлеровцы начали наступление на Сталиногорском направлении при поддержке ста пятидесяти танков. Теперь отходят назад лишь шестьдесят.

Новый натиск врагов по всему Западному фронту создает, конечно, еще более напряженную, еще более острую обстановку под Москвой. Враги делают еще одну отчаянную попытку прорваться к Москве.

4 декабря

Прошел восемнадцатый день наступления фашистов на Москву. Наиболее крупные сражения происходили в этот день на Клинском, Волоколамском, Можайском и Тульском направлениях. Наши войска не раз переходили в контратаки, преграждая путь рвущемуся к Москве врагу.

Враги сосредоточили в районе Волоколамского и Ленинградского шоссе девять дивизий — 106-ю и 35-го пехотные, 2-ю, 5-ю, 10-ю и 11-ю танковые, дивизию СС и две мотодивизии. Наши части смелыми контратаками потеснили фашистов и выбили их из важных позиций. Правда, наши контратаки встречали яростное сопротивление врагов, но этим они только увеличивали свои потери. Успешно развивались в этот день наши операции и на Клинском направлении, где советскими войсками заняты села в районе Дмитрова. Здесь гитлеровцы пытались задержать наши части контратаками, но это им не удалось. Таким образом, на северных участках фронта наши позиции за день улучшились. Но напряженность и острота положения на Волоколамском и Ленинградском шоссе по-прежнему не ослабевают и не снижаются. Нужны еще большие усилия, немало упорных, кровопролитных сражений, чтобы угроза Москве, нависшая отсюда, с этих магистралей, была снята или хотя бы ослаблена.

Не стихают бои и на Можайском направлении. К селу Юрьевское прорвались было несколько танков и автоматчики врага. Наши части уничтожили два танка, остальные откатились. Теперь уничтожается вражеская пехота, следовавшая за танками.

Следует отметить, что здесь, на Можайском направлении, как, впрочем, в предыдущие дни и на всем фронте, с особым ожесточением происходили сражения у сел. Тяготение врагов к населенным пунктам подстегивается и начинающимися морозами, — у них уже теперь нет ни времени, ни возможности рыть теплые землянки или блиндажи. Но наши люди не дают фашистам покоя. Фашистов выгоняют в поле, в лес, выбивают из сел. Так, в районе Можайского шоссе четыре деревни в течение дня трижды переходили из рук в руки и в конце концов остались за нами. Однако враги стремятся ценой любых жертв продвинуться к ближним подступам к Москве.

На Тульском направлении идут ожесточенные бои с мотопехотой и танками Гудериана. Серьезная угроза нависла над шоссе Москва — Тула, куда вышли танки из продвигающейся 3-й фашистской танковой дивизии. Под Тулой создается, таким образом, серьезное напряженное положение. Нужны героические усилия наших воинов, чтобы не только остановить врага, но и отбросить его, не дать ему окружить Тулу, город, который в дни Отечественной воины проявил беспримерную храбрость и стойкость в борьбе с фашистами. Конная гвардия Белова, однако, преградила путь немцам и вынудила их перейти к обороне. А главное — очистила шоссе Москва — Тула.

5 декабря

Бои на подмосковных землях идут с возрастающим ожесточением.

Нынешний день характерен рядом наступательных операций наших войск. На Клинском направлении шел бой в районе Яхромы. Здесь советские войска ворвались в городок, выбивают врага с крыш домов, из укреплений, которые он уже успел создать. На соседних участках наши части заняли несколько деревень и сел, потеснили их, заставили отойти. В этих боях красноармейцы и командиры проявляют доблесть, решимость и самоотверженность. В одной из частей на Клинском направлении гремит, например, слава о саперах, которые наводили переправу через реку Яхрома под ураганным огнем врага. Они не покинули берег реки и во время бомбардировки с воздуха.

Наступление наших войск на северном участке Клинского направления продолжает развиваться. Враги оказывают упорное сопротивление, пытаются вырвать инициативу, бросают в бой танки, минометы, пулеметы, артиллерию. Однако все контратаки нами отбиваются.

Танковый бой, который происходил здесь сегодня, показал полное превосходство наших машин и людей. Враг бросил против советских войск девятнадцать танков, — навстречу им вышли семь наших машин. Сражение было короткое, но ожесточенное. Девять вражеских танков были уничтожены, остальные покинули поле боя. Наши танкисты потеряли только две машины.

Враги подтягивают новые силы. На этом участке уже появились еще одна танковая дивизия, мотодивизия и две пехотных дивизии.

Крупные бои происходили на Волоколамском и Ленинградском шоссе. Кровопролитное сражение идет в Крюково. Там наши воины дерутся у каждого дома, уничтожая фашистов, выжигая их из укреплений. Фашисты сооружают обычно эти укрепления под одноэтажными домами, откуда и обстреливают наших бойцов. Но врагов выбивают и оттуда. Наши гвардейцы в течение дня заняли ряд деревень на Волоколамском шоссе.

Фашисты предприняли у Кубинки на Можайском шоссе несколько атак пехоты и танков. Но войска генерала Говорова отразили эти атаки.

Сильный контрудар нанесли советские войска врагу в районе Наро-Фоминска. Враги, собрав здесь крупные силы пехоты, танков и артиллерии, прорвались в глубину нашей обороны. Замысел их был вовремя разгадан — они хотели выйти на наши коммуникации на Можайском шоссе и ударить с тыла по оборонительным линиям, которые занимают войска генерала Говорова. Врагам удалось занять важные пункты на пути своего наступления. Но для ликвидации прорыва были брошены наши танки и пехота. В этой операции приняли участие и наши лыжники, вооруженные автоматами. Сильным и умно разработанным контрударом наши войска отбросили врагов, заставили их не только отступить, но и побежать, бросая оружие, боеприпасы, снаряжение. Враги не успевали даже убирать своих раненых. Немцы оставили на поле боя несколько тысяч трупов солдат и офицеров, нами захвачено 53 подбитых танка, 65 орудий, 50 пулеметов, 35 минометов, много винтовок, автомобилей, повозок, мотоциклов, велосипедов, боеприпасов. Словом, в этом ожесточенном бою нашли себе смерть и вражеские полки, и их вооружение. Так печально для фашистов закончилось предпринятое ими наступление на Москву с плацдарма у Наро-Фоминска.

Конная гвардия генерала Белова с настойчивостью и упорством продолжает бои на Сталиногорском направлении. В этих битвах тесно взаимодействуют кавалерия, пехота, танки и артиллерия. Под напором наших войск фашисты вынуждены были оставить оборонительные рубежи и отходить на юг — к городу Белеву.

В течение дня инициатива боев на основных направлениях фронта не раз переходила к нашим войскам, а фашисты вынуждены были оставить оборонительные рубежи. Это свидетельствует о том, что наши люди окрепли, закалились в сражениях, познали тактику врага, умеют ее разгадывать и на удар отвечать сокрушительными контрударами.

КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ

Перед сумерками я приехал к берегу канала Москва — Волга. Узкая и пламенеющая полоса заката сливалась с огнями пожаров, застилавших горизонт. День был напряженный и тревожный, — враги ворвались в Яхрому, они подтянули сюда, к каналу, новые дивизии — танки, орудия, минометы, моторизованную пехоту. Они угрожали северным подступам к Москве.

Днем и ночью не стихали сражения, полные мужественной стойкости наших людей. Канал Москва — Волга, созданный в годы созидательных усилий советского народа, теперь стал ареной ожесточенных битв за Москву.

Три дня и три ночи войска 1-й ударной армии под командованием генерала Кузнецова сдерживали напор танков и пехоты. Враг предпринимал самые отчаянные попытки прорвать нашу оборону. На заснеженном берегу канала к утру возникали вражеские колонны, а к исходу дня они возвращались к Яхроме поредевшие и полуразбитые. Им приходилось ползти, потому что наша артиллерия отрезала путь для отступления.

Ночью наши пехотинцы 1-й ударной армии переправились через канал и ударили по полкам, сконцентрированным у Яхромы. Это был неожиданный фланговый удар, который вызвал смятение среди вражеских войск. Фашисты бросили в бой все свои резервы. С исключительным ожесточением они обороняли каждый занятый ими дом. Предприняли контратаку, пытались любыми усилиями преградить путь войскам генерала Кузнецова. Здесь враг собрал мощный кулак, — почти все танки поползли против дивизии генерала Миронова. Создалось угрожающее положение. В эту минуту генерал Кузнецов, державший в своих руках все нити контрнаступления, приказал соседней дивизии генерала Федотова ударить во фланг врагу. Много мужества и мастерства проявили здесь лыжники, которые еще с ночи переправились через канал и зашли в тыл пехоте противника. В полдень 6 декабря генерал Миронов донес Кузнецову: враг отступает.

Теперь и леса, и проселки, и даже тропинки заполнены отступающими фашистскими войсками. Под угрозой окружения они вынуждены были покинуть город Яхрому, бросив там танки, орудия, автомобили, минометы, пулеметы, — то, что они привезли с собой к Москве, чтобы штурмовать и захватить ее. Сейчас фашистские солдаты и офицеры, которые совсем недавно кичились своей непобедимостью, отступают на запад. Контрнаступление войск генерала Кузнецова, начатое в районе канала Москва — Волга, с успехом продолжается.

Вслед за 1-й ударной армией двинулись вперед — на юге от Москвы в районе Михайлова — 10-я армия, в районе Калинина — 30-я армия, а на Волоколамском, Ленинградском и Можайском шоссе — армии генералов Рокоссовского и Говорова.

К контрнаступлению готовились долго и терпеливо, исподволь, как говорили в войсках — стиснув зубы, приберегая резервы, не бросая в бой новые дивизии, стараясь держать врага «малыми силами и малой кровью».

Это был поистине великий подвиг нашего народа, сумевшего в тяжелейших условиях сформировать и вооружить новые дивизии, корпуса и армии, скрытно, тайно, двигаясь только по ночам, выдвинуть их к линии фронта и внезапно — шестого декабря — нанести неожиданный удар по немецким позициям.

Фашистские войска уже как будто неумолимо двигались к Москве, они отвоевывали километр за километром, подтянули дальнобойные орудия для обстрела Красной площади, расписали весь ритуал своего торжественного вступления в Москву. Мало того — к Москве был доставлен мрамор для сооружения памятного монумента в «честь победы фашистских войск под Москвой». Потом мне показали и проект этого монумента — он напоминал шапку Мономаха, только вместо креста на ней возвышалась фашистская свастика.

Словом, все было готово для празднования победы, но совершенно неожиданно выскользнула из рук, рухнула сама победа.

Еще будет написано много книг, исследований, воспоминаний, научных и исторических трудов, объясняющих причины провала фашистского наступления под Москвой. Я не берусь анализировать все многообразные события этих дней, всю гигантскую битву, а только рассказываю о том клочке земли, на котором я нахожусь. И главное, что меня поражает в этот день — спокойные, не азартные, уверенные лица наших солдат. Будто и не было трех горестных месяцев отступления — от границ, от Бреста, от Минска до подмосковных дачных мест. Будто и не было этих двух месяцев обороны Москвы, полных жертв, крови и небывалого напряжения.

Это относится и к солдатам, и к генералам. Ведь и в штабе генерала армии Г. К. Жукова, который располагался в березовой роще в Перхушкове, в тридцати двух километрах от Москвы, и в штабах других армий, и в Ставке — всюду надо точно уловить тот неповторимый кризисный момент, когда враг, подобно пуле, которая уже не может лететь и должна упасть, не причиняя никому вреда, — когда враг тоже вынужден остановиться, так как у него уже нет ни энергии, ни сил, ни технических средств для наступления.

И без промедления, без паузы, уловив этот момент, перейти в контрнаступление и бить, бить до тех пор, пока враг начнет бежать, бросая все на своем пути.

Так это и произошло под Москвой.

В этот день я провел сорок пять минут в батарее, которая вместе с тысячами других орудий участвовала в артиллерийской подготовке наступления.

В седьмом часу утра или точнее — в ноль шесть часов пятнадцать минут — раздался пушечный выстрел, возвестивший о начале артиллерийского наступления, о начале наступательных операций наших войск. Эта минута была долгожданной, потому что люди дни и ночи готовились к ней, жили только ею и думали о ней, как о самом важном и значительном в их жизни на фронте.

За пушечным выстрелом последовал другой, отдаленный, словно это был не выстрел, а только эхо, отзвук первого, потом вступили в действие дальнобойные орудия, стоявшие позади наших пехотных и танковых войск, подошедших уже к исходным позициям. Вместе с зарей восходящего дня над землей, над лесами, над узенькой речкой взметнулись тысячи снарядов, заговорил грозный, не знающий пощады и милости, страшный и уничтожающий язык артиллерии.

Для человека, наблюдающего действие одной батареи, порой кажется удивительным, с какой точностью совпадают залпы орудий, находящихся поблизости или вот у этого бугорка, с залпами орудий или пушек, которые отстоят отсюда на десять километров и даже дальше, за тем лесом, который едва чернеет на горизонте. Будто есть где-то единый и невидимый дирижер, чей взмах палочки направляет знание и энергию командира вот этой батареи или волю и страсть ближайшего орудийного расчета — наводчика Михаила Карасевского, заряжающего Василия Кириллова, установщика трубки Александра Беликова и ящичного Ивана Величко. Теперь жизнь этих молодых людей целиком подчинена единой мысли: попасть во врагов. Впрочем, об этом уже позаботился командир батареи Павел Лаптев. Он сам ходил в боевую разведку, сам подсчитывал и намечал на карте огневые гнезда врага, создал своеобразную схему расположения блиндажей с точным указанием их назначения, вероятной крепости, вычертил вражеские линии связи. Все измерил, рассчитал, продумал.

Линия обороны на этом участке тянулась вдоль опушки леса, выходила к заснеженному оврагу, пересекала его, затем спускалась к низине и снова впадала в лес, потом перерезала холмик, где были построены укрепленные гнезда. Лаптев знал об этом, но больше всего он изучил тот клочок земли, который лежал перед ним, клочок оврага, на краю которого видны были проволочные заграждения. За ними, за этими заграждениями, были вражеские блиндажи, их орудия, минометы, пулеметы, хорошо сооруженные укрепления, крепкие бревенчатые накаты. Теперь все это предстояло ему, артиллеристу Павлу Лаптеву, его орудиям, — подавить, уничтожить, смешать с землей.

Ночью поползли к проволочным заграждениям наши пехотинцы. Они легли здесь и ждали притаившись, ждали этой минуты, когда раздастся пушечный выстрел и наша артиллерия начнет наступать, смешивая с землей все то, что лежало впереди. А там был он, как бойцы называют фашиста. Он там уже успел окопаться, укрепиться, чинил расправу над советскими людьми. И не знал, не догадывался, какой страшный удар готовят наши войска — в тылу фронта, в необычайной тайне.

Тысячи людей готовились к этому контрудару. Не только артиллеристы и пехотинцы, но и летчики, и танкисты, и саперы, и повара, и подвозчики снарядов, и те лыжные отряды, которые проникли в тыл врага и ждали — в лесах, в укрытиях — условного сигнала.

И вот наступление началось. В действие вступила артиллерия. Каждое орудие, каждая батарея знали свою цель, свою задачу, готовились к ним. Четыре раза проверялись эти цели для всех батарей. Во-первых, были нанесены на карту огневые точки — орудия, пулеметы, минометы — фашистов. Это казалось недостаточным, и воздушная разведка дополняла аэрофотосъемкой недостававшие наблюдения. Труд летчиков оказался очень ценным, их пленку расшифровывали, уточняли, изучали. Потом еще раз решили проверить себя и послали в тыл самых опытных разведчиков. Сотни таких, как Сергей Рагозин, который три дня и три ночи лежал в узкой яме, наспех вырытой им ночью, в яме под носом у немецких укреплений.

Представьте себе — лежит человек семьдесят два часа, питается только ночью, а днем сосет сухари, лежит один лицом к лицу с врагами и наблюдает. Он наблюдает и записывает, наблюдает и отмечает. Вся его жизнь, все страсти и мечты, желания, мысли, знания — все, что он приобрел за двадцать три года, ему пришлось подчинить только одному: наблюдению. Рагозин вернулся усталый, но счастливый, никем не замеченный, но все увидевший, спокойный, но многое переживший и передумавший. И во всех батареях, так же как и у Павла Лаптева, уходили в тыл к врагу такие бесстрашные разведчики, как Сергей Рагозин. И на картах появлялись новые черные треугольнички, квадратики, кружки. Казалось, командир батареи достиг самого главного для артиллерийского наступления — точных знаний врага. Но Лаптев все же сидел от зари до зари у стереотрубы на своем наблюдательном пункте, потом сам пошел в разведку и только после всего этого донес, что орудия готовы к наступлению.

И по автомобильным дорогам с наступлением темноты — ночами, все время только ночами — двигались колонны грузовиков мимо застывших силуэтов регулировщиков, мимо деревень, шли колонны, нагруженные снарядами, авиационными бомбами, минами, патронами, бензином, хлебом, консервами и маслом, — всем, что необходимо для наступательных операций большой армии.

Артиллерийская подготовка была проведена с величайшей тщательностью, точностью и организованностью. Вот почему сорок пять минут артиллерийского наступления дали такой исключительный результат. На всех орудиях знали, так же как и у Павла Лаптева, что до двадцатой минуты все бьют по огневым гнездам врага. Двадцать минут наша артиллерия смешивала с землей, взрывала, уничтожала орудия, минометы и пулеметы врага вместе с теми, кто сидел около них, или спал, или только что проснулся, или пил чай, или готовился ко сну. На двадцать первой минуте наша артиллерия перенесла свой огонь на штабы. Они все были разведаны с помощью партизан Подмосковья, нанесены на карту и прокорректированы. И при свете поднимающегося солнца можно было наблюдать, как опрометью бежали по заснеженной дороге, бежали на запад из деревенек и блиндажей полуодетые офицеры из штабов. На тридцатой минуте наша артиллерия начала громить узлы телеграфной и телефонной связи, радиостанций, линии проводов, — и они были разведаны и нанесены на карту. И, наконец, массированный удар по коммуникациям, по дорогам, по тылам. Это уже вступили в свои права наши дальнобойные орудия. И только на сорок пятой минуте умолк последний орудийный залп с батарей старшего лейтенанта Павла Лаптева и наступили секунды страшной тишины, какая, очевидно, бывает после долгого землетрясения и все разрушающих извержений вулкана.

Но тишину эту нарушили наши пехотинцы, танкисты, минометчики. Они двинулись в атаку в районе Яхромы, Крюкова, Кубинки, Клина, Солнечногорска, Тулы — словом, на том огромном полукольце, которое так и не удалось врагам замкнуть, загнуть, закрыть под Москвой.

Западный фронт, 8 декабря 1941

НОВЫЙ ИЕРУСАЛИМ

В тот день, когда оккупанты отступили из Истры, они сожгли город и взорвали старинный русский монастырь, являющийся величайшим памятником архитектуры, известный под названием Нового Иерусалима. Всю ночь горел город, пламя застилало горизонт, огромное зарево, то ослабевая, то вновь разрастаясь, отражалось багровой полосой в ночном небе. Они двигались от дома к дому, эти тупые фашистские звери, обливали крыши керосином, не давая людям спасти даже вещи. На рассвете мы приехали в Истру, — но города уже не было, не осталось ни одного дома, мы увидели ровную поляну, заснеженную, кое-где изуродованную бомбами. Оккупанты истребили город, сровняли его с землей. Они запрещали тушить пожары, — всех приближавшихся к горящим домам фашисты расстреливали.

На широкой площади, где был садик, собирались люди из леса, из ближних деревень. Им не хотелось покидать родной город, от которого, в сущности, не осталось и следа. Женщины плакали, наши красноармейцы останавливались у площади, утешали разоренных и обездоленных людей.

Взрыв уничтожил купола и стены монастыря, рассыпались тончайшие изразцы, и в воздух полетели осколки фресок, мировой культуре был нанесен жестокий удар.

Ново-Иерусалимский монастырь принадлежит к числу крупнейших сооружений XVII века. Он построен на горе, — подъезжая к Истре, еще издали можно было видеть его купола. Монастырь с точностью воспроизводит знаменитый храм в Иерусалиме. Над сооружением Ново-Иерусалимского монастыря трудились целые поколения русских людей. Два знаменитых архитектора, чьи имена связаны с самыми монументальными дворцами и ансамблями России — Растрелли и Казаков, — принимали участие в восстановлении его после пожара в 1726 году. Ново-Иерусалимский монастырь занимал особое место в мировой архитектуре и долгое время был местом тщательного исследования, паломничества искусствоведов.

Возле монастыря есть могила Петра Заборского, «золотых, серебряных, медных и ценинных дел, и всяких рукодельных хитростей изрядного ремесленного изыскателя». С именем Заборского наши искусствоведы связывают внутреннюю отделку монастыря — чудесные изразцовые украшения. Как известно, изразцовое искусство в конце XVII века достигло в России расцвета. Изразцы, которыми были украшены порталы и иконостасы, совершенно исключительны по богатству форм, сложности палитры и блеску глубоких тонов. В монастыре были даже грандиозные изразцовые колонны, которые считались шедевром и вершиной этого древнейшего вида искусства.

Но не только монастырь представлял интерес для русской культуры. Здесь был так называемый скит патриарха Никона, по замыслу которого монастырь сооружен, скит, относящийся к архитектурным памятникам середины XVII века. Большую ценность представляли также грандиозные стены с башнями, сооруженные в 1694 году.

Мы были здесь два месяца назад, когда бои велись еще под Волоколамском. Нам показали монастырь, все величественные сооружения, сохраненные народом. В тяжелый и напряженный 1920 год, когда Советская власть только налаживала нормальную жизнь в России, сразу же после окончания гражданской войны началась реставрация Ново-Иерусалимского монастыря. Все здания, представляющие архитектурную и историческую ценность, охранялись. В последнее время здесь был создан музей.

В дни боев под Истрой наши летчики и артиллеристы получили приказ — оберегать Ново-Иерусалимский монастырь. Во время одного из ночных боев в Истру пробрались вражеские автоматчики, залезли в монастырь и оттуда обстреливали улицы. Но и на этот раз наши генералы, зная неповторимое архитектурное величие Ново-Иерусалимского монастыря, не разрешали уничтожать огнем засевших на колокольне врагов.

Заняв город Истру, фашисты превратили Ново-Иерусалимский монастырь в постой для своих солдат, а в здании скита поместили лошадей. Тут же, в монастыре, они создали склад боеприпасов — снарядов и мин. Это было наиболее безопасное место: они знали, что советские люди не тронут монастырь, не будут его бомбить, не подвергнут обстрелу артиллерии. Так они поступили и с могилой Льва Толстого, где установили свои батареи, зная, что там фашисты будут в полной безопасности.

Фашисты, засевшие в Ново-Иерусалимском монастыре, понимали, какие величайшие исторические и архитектурные ценности они попирают. И тем не менее они загадили, осквернили часовни, искрошили штыками и прикладами художественные изразцы, сотворенные кропотливым трудом таких мастеров, как Петр Заборский, еще в XVII веке. Он глумились над памятниками, которыми дорожит русская национальная культура.

Отступая под натиском советских войск, покидая город, фашистские варвары не успевали даже захватить автомобили и орудия. Но они все же не забыли взорвать монастырь, дворец, скит, все многообразие исторических и архитектурных богатств, которыми в течение трех веков славится этот холм на берегу реки Истры.

Пятнадцать веков назад вандалы и гунны предприняли страшные опустошительные походы, во время которых погибли крупнейшие памятники мировой цивилизации. С тех пор Аттила и его орды были синонимами дикости и презрения к духовной культуре человечества.

Отныне в мировой истории возникло новое понятие — гитлеризм, который соединяет в себе и людоедство, и разрушение культуры, и утрату всех основ человечности: любви, дружбы, веры. Теперь, пожалуй, сравнение Аттилы с Гитлером было бы даже оскорбительным для Аттилы — этого жестокого вождя гуннов.

Гитлер растоптал и разрушил домик-музей великого композитора Чайковского, чьими творениями гордится не только наш народ, но и вся мировая музыкальная культура. Но в те дни, когда враги бежали из Клина и тысячами гибли в снежных сугробах от советских пуль, от огня наших батарей, от морозов, бессмертная симфония Чайковского звучала в Москве, как торжествующая прелюдия к великой трагедии бесславной гибели армии, посягнувшей на священную советскую землю.

Истра, 1941

ДОРОГИ НАСТУПЛЕНИЯ

В маленькой полутемной избушке, где разместился штаб генерала Катукова, не смолкал многоголосый говор. Кто-то передавал приказания по полевому телефону, у окна сапер докладывал комиссару бригады о найденных минах, за столом начальник штаба уточнял обстановку, наносил на карту путь, пройденный танкистами и пехотинцами за последний час; в углу человек по фамилии Ястреб готовил обед, и в избушке уже распространился запах щей. У стены на соломе спал кто-то, завернувшись в шинель, не обращая внимания на шум людей и рев моторов за окном.

Мы вошли в эту избушку уже перед вечером. С трудом пробившись к столу, мы узнали, что штаб генерала Катукова через полчаса покидает село Деньково. Начальник штаба поглядывал на часы, намечал все детали движения колонн. Он подозвал к себе дежурного, тихо сказал: «Пора — будите!» Дежурный притронулся к руке человека, который спал на соломе, — он быстро поднялся, надел шинель, и мы узнали генерала Михаила Катукова, командира первой гвардейской танковой бригады.

Генерал выслушал донесения о бое, который идет уже второй час в селе Горюны. Катуков поторапливал свой штаб: «Темпы, друзья, темпы, ни минуты промедления!» В сумеречный час мы вышли из села Деньково. Бригада Катукова двигалась на запад. На всем своем пути танкисты и пехотинцы вступали в ожесточенные бои с арьергардами врага. Фашисты отступали, их путь был усеян брошенными автомобилями, орудиями, танками, пулеметами. Катуков подсчитывал трофеи, он знал, что, если враг бросает свое вооружение, он охвачен паникой, деморализован. Что ж, это хороший признак, но в нынешней войне нужен трезвый ум. Не терять голову не только в дни поражений, но и теперь, во время наступательного похода.

Враг отступает, но он еще силен, он пытается сохранить своих солдат, свою живую силу. Катуков напоминает танкистам: дело не только в занятии сел и городов, по и в уничтожении врага. Командир танкистов майор Черябкин хотел овладеть селом «ударом в лоб», Катуков отверг этот план: надо охватить с флангов, отрезать путь к отступлению, окружить врага.

Ночью бригада подошла к селу — перекрестку, откуда уходили дороги на запад и юго-запад. Нужно было, не теряя ни минуты, захватить село, овладеть дорогами и держать их под огнем. Катуков выбросил разведку — бронемашины, автомобили с лыжниками и автоматчиками. Вскоре вслед за разведкой поползли наши танки с десантом пехоты. Все это — небольшие части, главные силы генерал еще не вводил в бой. В ту минуту, когда разведка донесла о поспешном приготовлении фашистов к отходу, а танки заняли дорогу за селом, оказавшись в тылу врага, в ту самую минуту Катуков бросил бригаду в бой.

На рассвете бригада совершила обходный маневр в районе сел Гряды и Покровское. На шоссе генерал оставил до роты пехоты и пять танков. Основные же силы он бросил на проселки и вышел с фланга на Гряды, окружил село. Враги выскочили из домов, не успев даже одеться. Многие из них бежали от смерти в лес, к озеру, которое еще накануне превратили в гигантскую могилу: в прорубь они бросали своих солдат, чтобы скрыть трагические потери.

Мы видели на шоссе, соединяющем Клин с Волоколамском, разбросанные по снегу трупы врагов. Нынче утром здесь был бой. Фашистская-пехота, прикрывшись арьергардом, двигалась по шоссе. Командир вражеского полка приказал не задерживаться из-за раненых и обмороженных, бросать их в пути: надо спасать полк. Автомобили застревали в снегу, их поджигали, но не тянули за собой. Это был пехотный полк, основательно потрепанный в боях под Клином. Вот тогда был задуман смелый маневр — бросить крупный отряд лыжников с автоматами в обход, зайти в тыл врагу, отрезать ему путь для отступления, окружить его.

Лыжники вошли в лес и двигались по просекам или густым зарослям осторожно, не обнаруживая себя. Они догнали врага, обошли его и к вечеру очутились в тылу; лыжники отрезали им путь. В условленный час они открыли ураганный огонь по продвигавшейся вражеской пехоте. Фашисты заметались по дороге. Они бежали по глубокому снегу, падали, ползли, цепляясь друг за друга. Огонь наших автоматчиков не стихал. Враги пытались обороняться, но уже было поздно — лыжники разгромили полк.

Так на всех дорогах лежат мертвецы, солдаты Гитлера, нашедшие себе могилу на советской земле. Лежат скелеты полусожженных автомобилей, пушки, мотоциклы, минометы. Только на днях все это действовало, двигалось, было наполнено жаждой истребления.

Теперь с потрясающей силой перед нашими бойцами воскресают страшные картины, беспримерные ужасы, которыми фашисты сопровождали свой путь на восток. Жестокость не спасла их, обреченных на смерть, на гибель. Треск пылающих городов, стоны детей, женщин и стариков, расстреливаемых из пулеметов на дорогах, крики о помощи тысяч и тысяч обездоленных и растерзанных людей, этот созданный Гитлером мир слез, отчаяния, голода и безысходных мук как бы соединился здесь, под Москвой, в единый поток.

Враг понимает, что идет жесточайшая, неслыханная в истории человечества борьба. Он пытается задержать наших воинов, чтобы успеть уйти. Пусть погибает все: автомобили, танки, мотоциклы, орудия, — враги только сами пытаются спастись. Они минируют дороги, мосты, поляны, дома. В селе Деньково саперы генерала Катукова нашли семьдесят мин, разбросанных под снегом на шоссе. Враг коварен и изворотлив. По шоссе надо двигаться с величайшей осторожностью, потому что здесь мины подстерегают путников на каждом шагу. И днем, и ночью саперы ищут мины, обезвреживают дороги, спасают людей от смерти, расчищают путь войскам, наступающим на запад.

Западный фронт, 1942, январь

ТРИ КИЛОМЕТРА НА ЗАПАД

На следующий день, к вечеру, я приехал в батальон Косухина.

До опорного пункта осталось три километра. Это Косухин знал хорошо; он измерил путь к деревне Силки, где укрепились враги, изучил лесок, лощину за ним, два холмика, поле с уже чернеющим, а местами и талым снегом. Вот еще речушка — приток Угры — ее придется перейти за лесом, — там отлогий берег. Может быть, тогда дорога к деревне удлинится, по по прямой здесь — рукой подать! Шесть сантиметров на карте — три километра на местности. Косухин представлял теперь тот клочок земли, который ему надо было преодолеть, чтобы приблизиться к деревне.

Теперь, склонившись над картой и освещая ее уже желтеющим накалом фонаря, он видел не тонкие, едва заметные линии, зеленые и серые пятна, а все, что таилось за ними, — тракт, минированный и непроходимый, лес, на опушке которого лежали сваленные снарядами ели, узкие просеки, бугры у реки, желтеющую тропу и лощину, — по ней можно идти даже под огнем врага. Нелегко дались Косухину эти знания — весь вечер он ползал с саперами, пытаясь при голубоватом свете луны разглядеть подступы к деревне. Он вернулся мокрый, весь в грязи, вздрагивая от напряжения и усталости. Батальон уже отдыхал.

Впрочем, можно ли было назвать это отдыхом? Люди спали в траншеях, вырытых в снегу, у потрескивающих костров, прикрытых плащ-палатками. Нет ни времени, ни возможности сооружать теплые землянки или блиндажи, а деревни уничтожены огнем, снарядами, отступающим врагом. Два дня и две ночи, не задерживаясь, с боями, — то пробираясь лесом, то проползая по заснеженным полям, то шагая по колено в талой воде, — наступал, двигался на запад батальон Косухина. Кони выбивались из сил, — они проваливались в снег, и их приходилось поднимать. Автомобили и орудия застревали в грязи уже начинающейся распутицы, моторы закипали и глохли, — тогда и им помогали люди. Они упирались руками и плечами в кузов, цеплялись за спицы колес орудийных лафетов, подталкивали или тянули их за собой, взявшись за веревку, но все же не расставаясь ни с вещевым мешком, ни с винтовкой, ни с патронами. Даже гусеницы танков скользили на проселках, и им расчищали дорогу люди. Только они, эти простые советские люди, казалось, не ощущали усталости. Они выдерживали — и в грязи, и в воде, и в снегу, и в почерневшей жиже лесных дорог. Людям на войне, да еще во время наступления, не полагалось уставать, и они оказывались сильнее, выносливее — и коней, и автомашин, и танков. Люди падали лишь сраженные пулей или осколком, истекая кровью. Да и в эту ночь капитан Косухин остановился только потому, что предстоял упорный бой и нужно было осмотреться, прощупать вражеские позиции, обдумать все до мельчайших деталей и дать соснуть людям хоть до рассвета.

Еще днем Косухин послал трех саперов разминировать кустарник и лес, по которым должен был пройти батальон. Тимофей Ковальчук, Николай Марченко и Василий Дрозд ушли, спрятав банки с мясными консервами.

— Вернемся — будет закуска, — улыбнулся Дрозд и взглянул на Косухина, как бы определяя, понял ли капитан его намек.

— Ладно, там видно будет, — ответил Косухин.

Они ушли с деловитой неторопливостью знающих свое дело людей. Вернее, не ушли, а поползли. Враги держали под минометным, пулеметным обстрелом дорогу и поляны — надо было пробиться сквозь завесу огня. Может быть, в те дни, когда они только становились воинами, тоскливый и смертный свист приближающихся мин задержал бы их. Теперь же саперы знали, где прятаться от осколков, когда зарыться в снег, как обмануть смерть. Они вернулись к вечеру, но Дрозд лежал на спине Ковальчука, ничком, свесив руки, а ног у него не было.

— Как его? — тихо спросил Косухин.

— Не уберегся, товарищ капитан, — ответил Марченко каким-то виноватым тоном, — на мину наткнулся… Теперь к лесу можно идти…

Повар принес ему котелок с кашей, но Марченко неохотно потянулся за ней. Он прилег на снег, наблюдая за врачом, который склонился над смертельно раненным Дроздом. Косухин открыл свою флягу и предложил Марченко:

— Хочешь?

Марченко покачал головой, ответил:

— Теперь бы, товарищ капитан, куда-нибудь на пол… И ночи на три…

Но изба, пол, три ночи — это казалось несбыточной мечтой. А все-таки людям надо отдохнуть, и Косухин уложил всех в снежных траншеях, у занавешенных палатками камельков и костров. После ужина бойцы присели на корточки и заснули, прижавшись друг к другу и вытянув ноги к теплу, чтобы посушить ботинки. Лечь нельзя было, потому что оттаявший снег образовал в траншее лужи. Люди спали крепким и усталым солдатским сном, забыв и о нестихающем минометном обстреле, и о промокших шинелях, и о холоде, и о тех трех километрах, которые им утром надо было преодолеть, чтобы выбить врага из деревни Силки.

Не мог о них забыть только капитан Косухин. Он сидел на патронном ящике в снежном окопе, сняв сапоги и спрятав окоченевшие ноги под шинель.

Уже восьмой десяток километров шел он со своим батальоном по подмосковной земле. В те дни, когда враги с поспешностью отступали под ударами наших войск, Косухин должен был, не отрываясь, преследовать их. Теперь они усиливали сопротивление, переходили в контратаки, подтянув танки, пехоту и артиллерию. Вновь гул ожесточенных сражений не стихал под Москвой. И каждый километр советской земли приходилось отбивать. Вот враг укрепился в Силках. Еще утром полковник напомнил Косухину:

— Не забывайте, что Силки — опорный пункт… Но деревню надо взять…

Может быть, в деревне этой уже не осталось ни одного дома, но драться за нее нужно, — там, в лесу, или в пещерах, вырытых в горе, таятся люди, полуголодные и исстрадавшиеся, — они ждут его, Косухина. Он с начала наступления ощущал невидимую связь с теми, кто живет за линией огня и укреплений, — и на него обращен взгляд их надежды.

Косухин отложил карту и потянулся за котелком с уже остывшей кашей. Он усмехнулся:

— Вернусь я домой — меня спросят: где ты, Вася, воевал? А я скажу — под Силками… Да, деревню надо взять…

Косухин понимал, что Силки — это не Смоленск, не Харьков и даже не Дорогобуж, путь к которому идет и через Силки, но деревня эта представлялась ему в ту ночь самым важным центром в мире, а три километра, отделявшие его от опорного пункта, — внезапно возникшей жизненной целью. Больше ни о чем он не мог думать. Не успев задремать, он уже просыпался, надевал сапоги и поднимался по крутой тропе из снежного окопа в лес. Косухин был еще человеком молодым, но уже испытавшим всю горечь войны. На Днепре, а потом и на Угре, он начинал драться с врагом в 1941 году. Тогда он еще был лейтенантом, только вступающим на суровый жизненный путь воина. Вот, может быть, в этом лесу его бомбили и он лежал в смертной тоске. Он уже хотел встать, но кто-то прошептал: «Вот, вот, на нас!» — и Косухин вновь припал к земле. Он прижимался к влажной траве, и мир в то мгновение был мал и охвачен пламенем. Но потом он вскочил, устыдившись своей слабости, — вдали уже стоял, прислонившись к ели, молодой старшина — Костя Воронов. Он целился в самолет, хоть был уже ранен. Кровь стекала по лицу Воронова, и он не замечал ее. Но когда стих гул бомбардировщиков, он начал сползать на землю, цепляясь ремнями за сучья. Косухин нес Воронова весь день и всю ночь, — они отступали с боями, и именно тогда зарождалась их воинская зрелость. «Мы еще вернемся сюда, верно, Костя?» — спрашивал Косухин, а Воронов только отвечал: «Да, конечно!» Должно быть, они шли правильным путем все эти восемнадцать месяцев войны, если они были вновь вместе и встретились в дни возвращения на Запад. Воронов уже стал лейтенантом и вел за собой вторую роту, или, как ее называли, — косухинскую, в ней еще были живы его традиции, и Воронов гордился, что может повторять бойцам излюбленную истину Косухина: «Спать, есть, ходить и отдыхать вас научила мать родная, а я вас должен научить не спать, не есть сутками, не отдыхать неделями, и ползать, стрелять и бить врага…» Это была простая солдатская мудрость, подсказанная жизнью и опытом. Теперь и Косухин, и Воронов, и те люди, которых они вели в наступление, были уже более выносливыми, крепкими и умелыми воинами. Косухин не стал бы прятаться от бомбардировщиков, не поддался бы гнетущему чувству страха… Он уже понял, что в наступательном бою нужны не только его храбрость, но и ум, и тактические знания… Он обдумал весь ход предстоящей операции и с внутренним спокойствием ждал рассвета.

Тем временем к опушке леса подтягивалась наша артиллерия и танки. Они должны будут подавить укрепления на холмах у деревни Силки. В глубоком снегу прокладывали себе дорогу ездовые. Им приходилось и самим впрягаться и тащить за собой застревавшие лафеты или санки-лодочки со снарядами. Всю ночь не стихал кропотливый, напряженный, неутомимый труд войны.

В четыре часа утра проснулись пехотинцы. Они вздрагивали от холода и талой воды, проникавшей за ворот шинелей и полушубков. Они снимали ботинки, согревали портянки у тлеющего огня и вновь завертывали их, потом мяли и скручивали шинели, влажные с ночи, а теперь затвердевшие от предутреннего холодка. С иронической усмешкой относились они ко всем тяготам войны — это было их жизнью, бытом, — и они свыклись с ним. Все-таки им удалось отдохнуть и поспать. Теперь и ноги сами пойдут, и в плечах не такая усталость… Да, хорошо вздремнули, хоть сидя, в снегу, на ветках, сквозь которые просачивалась вода, но все же — это сон, а не поход. Может быть, как о несбыточной и далекой мечте они думают теперь о сухой избе, или кровати, или даже теплом блиндаже. Впрочем, вот появился повар с термосами, и люди вытаскивают застывшими и непослушными пальцами котелки и ложки. Теперь можно согреться и подкрепиться. Где-то в лесу, взвизгивая, рвутся мины и снаряды. Никто не обращает на это внимания, люди удивились бы даже, если бы вдруг наступила тишина, — на фронте ее труднее и нервознее переносят, чем самый яростный гул орудий.

На рассвете батальон Косухина начал наступать на деревню Силки, на опорный пункт врага, с боем отвоевывая те три километра, которые отделяли их от деревни.

Опушка леса, накануне разминированная Ковальчуком, Марченко и Дроздом, была исходной позицией для наступления. Воронова с его бойцами Косухин послал к лощине: они должны были проползти к реке, пройти по льду или вброд и ударить во фланг немцам. Лейтенант Токарев с автоматчиками тоже ушел в обход, по узкой проселочной дороге. Сам же Косухин готовился к штурму с фронта. Фашисты сосредоточат силы на флангах против Воронова и Токарева, и тогда Косухин с артиллерией и пулеметами подавит врага огнем и стремительностью атаки.

Воронов и Токарев двигались лощиной и дорогой, а Косухин лежал в мокром снегу. Вот они, эти шесть сантиметров на карте, три километра на местности. Их надо бы измерять шагами, как это сделал разведчик Сергей Щукин. Он утверждал: до лесочка — тысяча шагов, не больше, до берега — еще восемьсот… Но это по прямой, а здесь, на дороге или лощине, люди вспоминают не о шагах — ведь ногами можно только подталкивать свое непослушное и отяжелевшее тело, путь теперь измеряется ладонями, пальцами. Щукин в этом признается потому, что он видит, как Марченко ощупывает провод, взрыватель, вытаскивает мину за миной… И за ним ползут люди в белых халатах, цепляясь за затвердевшую с утра колею, за снежные сугробы, за примерзшую дощечку, кем-то брошенную на дороге. На широкой и привольной земле люди могут двигаться только по узкому следу, проложенному саперами. Они измеряют свой путь, как древние люди — локтями. Вот кто-то соскользнул в кювет и взорвался на мине, но нельзя задерживаться, надо продвигаться… Вот у дороги, там, вдали, уже падают вражеские мины и снаряды. Они поднимают ввысь снег, смешанный с землей, осколки посвистывают, как кузнечики в полуденном лесу. Но все-таки нельзя останавливаться… Люди задыхаются, глотают снег, на мгновение припадая к сугробу. Маленький вещевой мешок кажется в этот час самой тяжелой ношей в мире, винтовка, к которой пехотинцы настолько привыкли, что она порой кажется естественным продолжением рук, теперь давит плечо… На дороге брошен котелок, какой-то измятый картуз, кнутовище, противогаз. Токарев передает по цепи: «Ничего не трогать, ничего не трогать!» Может быть, за ними таится смерть.

Вот они какие длинные и трудные тысяча шагов Щукина, до кустов и редкого леска еще далеко, а время идет, и пальцы сводит в суставах. Наша артиллерия уже открыла сильный огонь по вражеским укреплениям. Теперь надо торопиться. Токарев поднимает своих бойцов, они бегут по полю, проваливаясь в снег, с трудом вытаскивая ноги, бегут туда, к лесу. Враги, отстреливаясь, отходят к реке. Токарев идет за ними по пятам. Падает раненый, к нему ползет санитар, бойцы обходят их. На левом фланге слышен пулеметный огонь — это, должно быть, Воронов уже приблизился к реке. Токарев обходит лес вдоль опушки. Бойцы едва поспевают за длинноногим и проворным лейтенантом. Вражеские автоматчики бегут к реке, но попадают под наш пулеметный огонь. Токарев перепрыгивает через них и пробирается к камышам. Здесь надо будет перейти на тот берег.

Косухин, следивший за движением Токарева и Воронова, начал наступление по полю, по прямой — к деревне. Саперы и разведчики уже продолжили путь. Но не так-то легко протащить орудия по снегу. Кони прыгают из стороны в сторону, рвутся в постромках, но не могут вытащить застрявшие колеса. Люди, сопровождающие артиллерию, помогают им, подталкивают, упираются в спицы, скользят, падают, вновь поднимаются. Косухин подбадривает их:

— Надо только добраться до леса — там легче будет… Уже совсем близко… Вперед!

Но у леса кони взрываются на мине. Падают смертельно раненные правильный и заряжающий. Теперь в каждой секунде — судьба боя. Нельзя медлить. Пехотинцы режут ремни и подтаскивают орудия к холмику у леса. Враги направляют огонь на фланги — против Токарева и Воронова. Надо этим воспользоваться. Отсюда можно бить по вражеским укреплениям прямой наводкой. Косухин представлял в это мгновение всю сложность и напряженность пути, который приходится преодолевать бойцам Токарева и Воронова. Но иного выхода нет — в крови и муках рождается победа. Полчаса, не больше, им придется двигаться под огнем. Косухин знал своих людей — они не дрогнут.

Уже солнце близилось к зениту, а Косухин прошел лишь два километра. Но самое трудное еще впереди — с бугра он увидел луг, огороды за рекой и торчащие, обгорелые трубы деревни. Еще один километр, и он — там, в опорном пункте. Но никогда он еще не представлял себе с такой остротой, что в километре — тысяча метров, и кто знает, может быть, еще придется метры считать на сантиметры.

Косухин видит вдали людей, которых он воспитывал, учил, готовил к наступательным боям. Они не обманули его надежд. С непреодолимой стремительностью шли они под огнем к реке. Кое-где им приходилось ползти. Вот они встали на лед. Двое — это были Щукин и Марченко — побежали к тому берегу и провалились. Тонкий, уже оттаявший ледок не выдержал, неужели не удастся подтянуть и переправить орудия? Но Щукин и Марченко уже ломают лед. Должно быть, они попали в мелководье. За ними устремляются и пулеметчики, и минометчики. Они несут на головах диски, ленты и ящики с минами и идут по грудь в холодной, ледяной воде. Вражеская артиллерия помогает им взламывать лед, осколки вырывают людей из двигающейся цепи. Зеленоватый ледок багровеет от крови, но через мгновение вода уже смывает следы ранений или смертей, а течение уносит павших в борьбе за оставшийся километр пути, за деревню Силки, за безмятежную и покойную жизнь мира.

Косухин выждал, пока наши орудия приготовятся к бою, и тоже начал двигаться к реке. Он уже знал — можно идти вброд. У берега люди останавливаются — на какую-то долю секунды их охватывает нерешительность. Не так-то просто прыгать в холодную, леденящую реку, а потом бежать по лугу и огородам в мокрых сапогах, ватниках и шинелях. Но Косухин сам взламывает лед, — он впивается острием в колени, сжимает со всех сторон. Он пытается расчистить себе путь руками, но река оказывается сильнее его. Вода проникает в сапоги, холод пронизывает все тело, Косухин поднимает полы полушубка, придерживает их одной рукой. Бойцы обгоняют его, прокладывают ему дорогу. Но ноги едва передвигаются, они задевают какие-то камни на дне, он идет ощупью, как слепец. «Только бы не упасть, только бы не упасть», — думает Косухин. Вот и берег, скользкий, крутой. Косухин карабкается вверх, цепляясь за камыши.

Теперь надо пройти луг, огороды — и все! «Хорошо бы снять сапоги, можно пропасть…» Уже ползут люди по заснеженному лугу. Косухину не приходится их подбадривать. Он поддается охватившему всех нетерпению — поскорее туда, к деревне. Два сантиметра на карте, один километр на местности!

Косухин высылает саперов — обследовать луг. Тем временем мокрые, продрогшие, поеживающиеся от холода люди готовятся к решительной атаке. Враги направляют и сюда свой огонь. Но он уже менее точный и не сосредоточенный. Очевидно, враг еще не может определить — откуда наносится главный удар. Он предпринимает контратаку. Автоматчики при поддержке танков идут на Косухина. Наша артиллерия обрушивает на них снаряд за снарядом. Три танка воспламеняются, но шесть ползут по лугу, к берегу. Косухин выдвигает бронебойщиков. Они вступают в поединок с танками. Наши пулеметчики отражают контратаку вражеских автоматчиков. С трех сторон начинается наступление на деревню. Фашисты вынуждены одновременно обороняться и от Воронова, и от Косухина, и от Токарева.

Но уже пройден луг. Воронов прорвался с фланга к окраинам деревни, если только на выжженном месте с обгорелыми трубами, напоминающими памятники, может быть окраина. Косухину еще нужно было пройти огороды. Всего двести метров, но они показались самыми тяжелыми в этот день. Враг держал под пулеметным и минометным огнем узкий, разминированный проход. Теперь, казалось, надо проползти под снегом, слившись с землей. Каждый преодоленный шаг мог быть приравнен к подвигу. Но люди на войне так шагают день и ночь. Наша артиллерия уничтожает вражеские огневые гнезда. Враги отступают. И им уже перерезает путь рота Воронова. Косухин поднимается и ведет своих людей в село. Последние двадцать метров они бегут. Огонь стихает, но в снегу еще притаились мины. Кто-то оступился вдали и взорвался. Теперь Косухин двигается с величайшей осторожностью.

Косухин встретил Воронова и Токарева и обнял их. Они задыхались от усталости и возбуждения. Вот они — Силки. Теперь три километра уже позади, и путь, пройденный этими людьми, их трудный и мучительный день, переправа вброд через леденящую реку, кровь и героическая смерть павших в бою, огонь и холод, напряжение и усталость, величие духа и благородство подвига — все, все вложилось в сухом, сдержанном и коротком донесении капитана Косухина: «Заняли населенный пункт Силки». Потом он подумал и добавил: «Продвинулись на три километра на запад».

1942, январь

МАТЬ

Эту трагическую историю рассказали мне в Уваровке. Отступление фашистов из Подмосковья открывает все новые и новые страницы их кровавой летописи. Здесь, в Уваровке, за Можайском, в холодные ноябрьские дни 1941 года оккупанты замучили и умертвили женщину-партизанку Александру Мартыновну Дрейман и ее новорожденного сына. Она ушла в лес, в отряд, в дождливую ветреную ночь, когда на уваровской площади перед школой уже стояли вражеские танки, а вражеские автомобили двигались к Бородину и Можайску, — то было тревожное время наступления фашистов на Москву.

Теперь никто не может припомнить, звали ли Александру Мартыновну в партизанский отряд. За оврагом, у палатки, все увидели эту уже не молодую женщину в ватной тужурке, в больших сапогах и темной косынке. Как человек, привыкший с детских лет к непрестанному труду, она сразу спросила у командира отряда Семена Хлебутина, что делать. Он усмехнулся и ответил: «Будь хозяйкой нашей…»

Александра Мартыновна засучила рукава тужурки, принесла из спадающего по камням ручья котел воды и с той минуты вошла в привычный жизненный ритм: сушила в землянке над камельком сапоги партизанам, возвратившимся с разведки, помогала повару варить обед, чистила оружие, убирала в палатке. И днем, и ночью трудилась Александра Мартыновна, и все в отряде стали для нее родными, близкими, она их в шутку называла «дети мои», хотя в лесу жили и пожилые люди. И ее они называли самым теплым словом — мать.

Отряд уже действовал вторую неделю. Выпал снег, земля, затвердевшая и кочковатая, сровнялась, смолк птичий говор в лесу, но не стихали ни выстрелы, ни пулеметная дробь, отдаленная и сухая, как треск палки по частоколу. В отряд приносили автоматы, каски, шинели, патроны — партизаны нападали на обозы, уничтожали фашистских карателей, бродивших по селам. Комиссар отряда Павел Фомин готовил людей к крупным операциям.

Враг подтягивал танковые дивизии для нового наступления на Москву. Фомин решил взорвать мост на магистрали и задержать движение вражеских колонн. Нужен был опытный разведчик, знавший все тропы и дорожки в лесу: не по просекам, а по густым зарослям следовало вынести мины к мосту. Тогда в поход попросилась Александра Мартыновна. Она ведь знает Уваровские леса, как свой дом, как село Поречье, где она выросла. В лесах этих не раз ходили они целыми днями, собирая грибы, ягоды, лозу для корзин. Здесь, вблизи Уварова, вместе со своей матерью Александра Мартыновна батрачила у помещика, потом, после революции, училась в сельской школе. В последнее время была председателем Ерышовского сельского Совета. Как же ей не знать все тропинки и тайные дорожки в Уваровских лесах?

Ночью на магистрали был взорван мост, когда на нем находились танки и автомобили с пехотой. К утру вернулись в лес партизаны, усталые, шумливые, проголодавшиеся. Только Александра Мартыновна забилась в уголок в землянке, пролежала весь день под тулупом, вздрагивая от холода, бледная и задумчивая. Дважды к ней подходил комиссар отряда Павел Фомин. Но она куталась в тулуп и притворялась спящей. На рассвете она встала, согрела воду, убрала в палатке, надела ватную тужурку и простилась с партизанами.

— Не могу оставаться, — сказала она Фомину, — нет сил моих. А обузой быть не хочу. Горько мне, но ухожу…

Никто не знал истинных причин ее ухода. Лишь к вечеру повар поведал всем, что Александра Мартыновна ждет ребенка. Она все время ходила в тулупе, боялась, что, заметив, о ней станут заботиться. В разведке она три раза садилась отдыхать, а партизаны ее ждали. А разве время теперь с детьми в отряде возиться?

Повар умолк, и грохот взрывов напомнил о страшной битве, которая идет на полях, на дорогах, в лесах. Очередной разведке был дан наказ — найти в городе Уварове Александру Мартыновну, окружить ее заботой, поберечь от врагов. Но найти ее уже не удалось, а неделю спустя в отряде узнали, что Александру Мартыновну, связанную, привезли в немецкую комендатуру, в большую каменную новую школу.

С той минуты отряд ничего не мог о ней узнать, она исчезла. Лишь на десятый день плотник Ефрем Цыганков, отец партизана, видел, как на рассвете два немецких солдата тащили по снегу чей-то окровавленный труп, и, когда бросали его под лед озера, Цыганков узнал Александру Мартыновну Дрейман.

Как попала она к немцам, через какие пытки прошла, что стало с ее новорожденным сыном? Никто об этом не знал в Уварове. И лишь теперь из рассказов местных жителей — Анны Минаевой, Анны Гусляковой, Евдокии Каленовой, Ефрема Цыганкова, видевших, как вели и пытали Александру Мартыновну, из бесед с теми, кто сидел вместе с ней в сарае в типографском дворе и избежали казни, и, наконец, из допроса переводчика немецкого коменданта города Уварова Ильинского, который пойман нашими войсками, — лишь теперь мы можем восстановить мученический предсмертный путь матери-партизанки.

Она пришла в город ночью, поселилась в домике, где был врач. Он посоветовал лежать, не выходить на улицу. Александра Мартыновна подсчитала запас консервов и колбасы, который ей дали в отряде. Три дня она лежала, а на четвертый день в домик постучали. Александра Мартыновна выглянула в окно: у крыльца полукругом стояли фашистские солдаты. Она накинула теплый платок и открыла двери. Ворвался маленький толстый фашист, ударил ее, она закачалась, но два солдата подхватили, связали руки и повели к сарайчику на типографском дворе.

Там оказалось много знакомых. Они стояли, плотно прижавшись друг к другу: сидеть не разрешали, да и едва ли было это возможно в такой тесноте. Александра Мартыновна продвинулась к стенке, руки, завязанные за спиной, отекли, но она молчала. Ночью ее вызвали на допрос. Солдат привел ее к немецкому коменданту города Уварова капитану Хаазе. На допросе присутствовал переводчик Ильинский. Хаазе сказал: «Сядьте!» Александра Мартыновна продвинулась к столу и спокойным голосом произнесла:

— Дайте мне родить… Мне осталось еще три дня… Потом убивайте!

Хаазе посмотрел на нее, рассмеялся, приказал солдатам раздеть ее. Она попыталась сопротивляться, но кто-то тяжелым кованым сапогом ударил ее, она упала. Александру Мартыновну подняли, но сесть не разрешили. Хаазе сказал:

— Во имя вашего ребенка скажите нам, где находится партизанский отряд? Мы знаем, что вы оттуда.

Она помолчала мгновение и ответила:

— Я ничего не знаю и ничего не скажу. Вам удалось меня словить, стало быть, мне суждено погибать. А про отряд я ничего не скажу, сколько ни пытайте.

Хаазе еще спросил: коммунистка ли она? Александра Мартыновна покачала головой: нет.

Потом комендант предложил ей пройти по улицам города и указать дома, где живут ее знакомые. Она пойдет босая и нагая, только в платке, но чем больше она укажет домов, тем чаще она будет греться.

Два солдата вели ее по ночному городу, морозный ветер обжигал ее тело, она куталась в платок, но шла молчаливая, завязав узелком распустившиеся светлые волосы. Ноги ее, босые и отекшие, ступали по утоптанному снегу. Под утро она вернулась к коменданту, солдат доложил, что женщина не нашла ни одного знакомого дома. Ее вернули в сарай, и все расступились: ее вид заставил всех содрогнуться. Она посинела, при свете восходящего дня даже в этом полутемном сарае можно было различить ее постаревшее и осунувшееся лицо. Она попыталась лечь на пальто, кем-то отданное ей, но солдат, сопровождаемый тем же переводчиком, всех вывел из сарая, оставив только Александру Мартыновну. Ей же лежать не разрешил: стоять, только стоять!

Три дня пробыла она в сарае одна, полуголая, без воды и пищи. Никто не знает ни ее мыслей, ни мук, ни страданий. Только один раз к ней тайком пришла колхозница Евдокия Каленова с куском хлеба и супом. Она постучала в стенку сарая и услышала глухой стон. Каленова заплакала, ее поймали, отобрали хлеб и суп, избили.

Александру Мартыновну после этого вновь привели к коменданту. Она уже не могла двигаться от истощения и болей. Хаазе опять спросил:

— Где партизанский отряд? Это вы взорвали мост?

Александра Мартыновна посмотрела на коменданта долгим взглядом, словно соображая, о чем у нее допытываются. Потом сказала:

— Да, я — во всем я виновная…

Больше она ничего не произнесла, впала в беспамятство. Анна Гуслякова, которая проходила мимо комендатуры, услышала чьи-то крики. Приблизившись к окну, она увидела, как двое солдат били шомполами лежавшую Александру Мартыновну. В ту же ночь начались родовые схватки, ее отвели в сарай, бросили на холодные доски. Всю ночь в домах, прилегающих к типографскому двору, слышали крики и стоны женщины. Но под страхом смертной казни запрещалось подходить ко двору. И никто не мог помочь ей. Она родила сына, обмыла его снегом, пробившимся в щели сарая, и потеряла сознание.

Она очнулась в комендатуре. Ее одели в какой-то грязный халат, Хаазе сказал ей:

— Ваш сын будет жить только в том случае, если вы скажете, где отряд.

Александра Мартыновна поднялась, посмотрела на всех широко раскрытыми глазами и прошептала:

— Дите пощадите… Он ни в чем не повинен…

Ее ударили штыком, она умолкла, застонала и вдруг закричала:

— Не залить вам кровью земли нашей! Погубите сына, у меня полный лес сыновей, весь отряд!

Ее вновь ударили, ноги ее подкосились. Хаазе начал бить ее сапогом. Но муки ее еще не окончились.

Александре Мартыновне предложили пойти в лес и указать хоть дорогу, ведущую к партизанам. Она поднялась, попросила сапоги и пальто. Она не могла двигаться, и ее усадили в сани. Ефрем Цыганков видел, как Александра Мартыновна повела врагов на восток, а отряд размещался в лесу, к западу от города. К ночи она вернулась, вернее, ее провезли по улицам города, избитую и окровавленную. В комендатуре ей показали мертвого сына. Она заплакала, впервые за все дни своих страданий.

Ее вывели на крыльцо школы, где помещалась комендатура. Там стояли люди — их разгоняли. Александра Мартыновна вытерла слезы, будто они могли ее уличить в слабости, и произнесла скороговоркой, торопясь:

— Не склоняйте головы перед зверьем, придет час нашей победы. Прощайте, родные мои…

Ее толкнули прикладом, она соскользнула в снег, но опять поднялась, босая, измученная, истерзанная палачами. И ее голос вновь возник в вечерней тьме:

— Матери, родные, слышите ли вы меня?! Я смерть принимаю, сына своего не пощадила, но правды своей не выдала. Слышите ли меня, матери?!

Но фашисты всех разогнали, а Александру Мартыновну затащили во двор, кололи штыками, били, снова кололи.

И никогда не смоется в памяти народа образ матери, чья любовь к земле своей оказалась сильнее даже ее материнских чувств.

Вечная и бессмертная слава ей!

Уваровка, Московской области, 1942

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПАТРУЛЬ

МОРСКИЕ ИСТРЕБИТЕЛИ

Вот уже трехсотый день встречают эти люди над Балтикой, над Ленинградом, над фронтовой линией. Вот уже трехсотый день дерутся они с бомбардировщиками и истребителями врага, оберегают корабли, город, который стал особенно родным и близким в эти суровые напряженные дни. На Ленинградском фронте узнают их — морских истребителей четвертого гвардейского авиационного полка, которым командует подполковник Борис Михайлов. Их узнают по смелости и дерзости, которые они проявляют во время штурмовых налетов, по бесстрашию и волевой выдержке, которые свойственны им в воздушных боях с вражескими летчиками.

На острове Ханко, когда враг пытался сломить волю и стойкость советских людей массированными огневыми ударами с моря, с суши и с воздуха, неутомимую и самоотверженную вахту несли истребители полка. Они вступали в бой, зная, что каждому советскому истребителю придется драться с пятью бомбардировщиками. Это было обычное соотношение, но именно в этих боях морские истребители Балтийского флота научились исключительному мастерству и умению, которые в конечном счете решают успех авиационного сражения.

Попробуйте спросить о морских истребителях у пехотинцев, ведущих ожесточенные бои с фашистами, и вам скажут: это виртуозы! Попробуйте вспомнить о них в Ленинграде или у моряков, и вы услышите: слава им! Моряки в нынешней войне показали, что они не только хранят, но и возвеличивают боевые традиции русского флота, традиции столетий, традиции, закрепленные подвигами героев и запечатленные в летописях русской истории их кровью. Морские летчики впитали в себя черты, свойственные советским авиаторам, — смелость, беспредельную преданность, умение идти на риск, огромное мастерство, доведенное до искусства, когда самые трудные и напряженные дела совершаются с легкостью и быстротой поразительной. Но за этой легкостью таится труд, упорный и настойчивый. Морские летчики соединили в себе традиции, которыми по праву гордится Балтийский флот, с традициями наших авиационных воинов. Вот почему и на кораблях Балтики и на улицах Ленинграда и на фронте о морских истребителях вспоминают с таким восхищением. Это слава, рожденная в боях, она не меркнет ни в дни побед, ни во время поражений.

Дни и ночи по льду к Ленинграду везли хлеб и сахар, масло и крупу, везли все, в чем нуждался этот город, отныне ставший легендарным. Дни и ночи потоки грузовиков продвигались от часового к часовому, а в небе не смолкал привычный моторный гул морских истребителей, оберегавших ледяную дорогу, Дорогу жизни, как ее прозвали, от немецких бомбардировок. Это казалось невозможным — проложить дорогу там, куда немцы бросали крупные авиационные силы. Но в землянке, в заснеженном лесу, у крохотного столика посменно дежурили два авиационных генерала — Русаков и Петрухин, а в небе с рассвета до заката, а в лунные ночи и после заката сторожили дорогу морские истребители.

Часовой на аэродроме докладывает: самолеты в воздухе. Командир полка Борис Михайлов повел своих истребителей к вражеским позициям, где, по донесениям разведки, скопилась пехота. Штурмовать ее, рассеять, прижать к земле, держать ее так до вечера, когда она будет атакована нашими пехотинцами. Истребители появляются над аэродромом, садятся, заправляются горючим, вновь поднимаются. Летчики на ходу закусывают, не отходят от самолетов ни на мгновение.

Такой напряженный труд, к тому же связанный с большим риском и ежеминутными ожесточенными схватками с врагом, кажется невероятным. Но истребители привыкли к нему, считают даже самый героический день будничным и нормальным.

Еще в первые дни войны морским истребителям пришлось драться с врагом, который, пользуясь внезапностью нападения на нашу землю, господствовал в воздухе. То были суровые дни войны, когда звену истребителей надо было отражать нападение целой стаи бомбардировщиков. Тогда выработалась у морских истребителей та наступательная тактика, которая приносит теперь такие победы. Здесь господствует девиз: инициативу держать в своих руках, вовремя обнаружить, атаковать, ударить. Всюду быть первым, не ждать атаки, а самому навязать бой. Даже втрое превосходящему врагу. Борис Михайлов напоминает своим летчикам: враг всегда должен знать, что он имеет дело с гвардейцами. За последние дни немцы ощутили с особой силой смысл этих слов.

Три крупных сражения произошли на Ленинградском фронте. Вспомним о них подробнее.

Враги бросили на наши позиции, против наступающей пехоты, до двадцати бомбардировщиков. Над ними, оберегая их, кружились истребители. Враг применил звездный налет — со всех сторон подбирались к советским воинам бомбардировщики. Звездный налет усложнял борьбу с врагом. В воздухе находилось шесть морских истребителей — Васильев, Шишацкий, Лагуткин, Творогов, Дмитриев и Байдраков. Ведущим был командир эскадрильи, еще совсем юный, но опытный летчик. Всегда спокойный, сосредоточенный — Васильев. Он получил приказ — не допустить бомбардировки. Ни одна бомба не должна упасть у наших окопов. Вражеские бомбардировщики подходили к передовой линии девятью отрядами. Васильев выделил двух истребителей для атаки шести «мессершмиттов», а четверку повел против «юнкерсов». Он поднялся над ними, пытаясь зайти им в хвост. Но бомбардировщики повернули, решив, очевидно, в свою очередь сзади ударить по нашим истребителям. Образовался карусельный круг, при котором Васильев со своими четырьмя истребителями в течение получаса сковывал бомбардировщиков, мешая им подойти к цели. Все время он держал инициативу в своих руках. Он установил, что в воздухе должна быть величайшая дисциплина. Ни один его летчик не должен совершать ни одного лишнего движения, жеста, поворота. Все подчинены единой тактике. Без условного знака — ни одного выстрела. Истребители ждали этого условного знака. Васильев понимал, что бой предстоит неравный и жестокий. Стало быть, победить нужно мастерством, тактической сметкой, мгновенной реакцией, которая является непременной спутницей истребителя в бою.

Такой момент наступил — бомбардировщики выравнивались, собрались, легли на курс. Васильев им не мешал, но в то же время понимал, что исход всего боя решают секунды. Вот через полминуты бомбардировщики подойдут к цели. Теперь каждая секунда опоздания грозит гибелью. Теперь удобный момент для нападения, потому что вражеские летчики сосредоточили все свое внимание на определенной цели. Условный знак дан, и четверка истребителей атакует целую свору бомбардировщиков. Воспламеняется один, другой, третий… Васильев подбадривает друзей на своем особом, только им понятном языке: спасибо за точность! Ведущий вражеский бомбардировщик рухнул на лес вместе с грузом бомб. Наступает замешательство. Бомбардировщики разворачиваются, уходят. Они сбрасывают бомбы далеко от наших войск. Васильев возвращается со своими истребителями на аэродром. Они подбили три самолета врага и предотвратили бомбардировку пехоты, которая в эти часы атаковала вражеские блиндажи.

Во время второго боя нашу восьмерку истребителей вел Геннадий Цоколаев. Они летели на разведку, уже пересекли линию фронта и встретились с пятнадцатью бомбардировщиками «Ю-87». Их прикрывали четыре истребителя. Длинная кильватерная колонна двигалась на большой высоте к дороге. Это был, очевидно, один из тех крупных налетов, которыми враги пытаются нарушить наши коммуникации, сломить стойкость и боевой дух наших войск под Ленинградом. Цоколаев решил вступить в бой. Он выделил четырех истребителей — Творогова, Дмитриева, Литвиненко и Байдракова, которые должны были взять с боем вражеских истребителей. А сам же вместе с Кузнецовым, Байсултановым и Владимиром Дмитриевым вступил в бой с пятнадцатью бомбардировщиками. Надо сказать, что четверка эта отличается в полку не только блестящим владением летным искусством, но и исключительной точностью стрельбы. На истребителе есть пушки и пулеметы различной конструкции и огневой силы. Нужна величайшая концентрация воли для того, чтобы уметь с абсолютной точностью и своевременностью бить по врагу из пулеметов и пушек, в то же время не забывая о маневрировании, о пилотаже, о всех тех элементах боя, которые делают истребителя порой неуязвимым.

И вот Цоколаев решил блеснуть точностью стрельбы и с первого же захода, в первую же атаку сбил три бомбардировщика. Дмитриев и Байсултанов сделали второй заход и подбили еще один самолет. И, наконец, с близкой дистанции Байсултанов подобрался к крайнему бомбардировщику и точным снарядом разорвал его на куски. Бомбардировщик, распадаясь в воздухе, рухнул. Цоколаев собрал свою четверку, а оставшиеся десять немецких бомбардировщиков развернулись, и до цели их не допустили. Тем временем вторая четверка наших истребителей — Творогов, Дмитриев, Литвиненко и Байдраков — вступила в бой с немецкими истребителями. Здесь были равные силы — четыре на четыре. Но у немцев было превосходство в скорости. Творогов поднялся над ними и атаковал их всей четверкой, бросив на них всю массу огня. Два истребителя «мессершмитт-109» воспламенились и упали. Весь этот бой с девятнадцатью вражескими самолетами продолжался, примерно восемь минут. Наши летчики вернулись на аэродром без потерь, сбив семь вражеских самолетов.

Третий бой. Вновь поднялся в воздух Геннадий Цоколаев во главе восьмерки истребителей. Они встретились с пятнадцатью бомбардировщиками и восемью истребителями. На сей раз истребители шли впереди, желая, очевидно, связать боем наших летчиков, охранявших Дорогу жизни, увести их отсюда и тем самым очистить путь подходившим бомбардировщикам. Цоколаев разгадал замысел немцев. Он выделил четверку для боя с истребителями, а сам повел вторую четверку в атаку на бомбардировщиков. План созрел мгновенно. В воздухе в такой обстановке, когда подступает враг, некогда раздумывать. Нужен опыт, нужно иметь нервы, сердце подчинить единой мысли, собрать все, что приобретено многолетним трудом. Все это сконцентрировать в той минутной схватке, которую к тому же и навязать врагу. Цоколаев встретил пятнадцать бомбардировщиков лобовой атакой, и те фашистские летчики, которые не свернули и приняли атаку, — погибли. Четыре бомбардировщика были сбиты. Оставшиеся самолеты ушли назад, но вскоре появилась вторая волна бомбардировщиков — еще пятнадцать самолетов. Это был критический момент и, как говорит Цоколаев, самый сложный в его летной жизни. Восемь наших истребителей отразили крупный налет и израсходовали почти весь запас патронов и снарядов. Чем же встретить новую волну бомбардировщиков? Как отбить второй налет? Уйти, подставить под бомбардировку дорогу на Ладоге, или город, или даже одни дом, или просто наши окопы — представлялось ему чудовищным преступлением. Цоколаев собрал своих летчиков. Вот они выстроились в одну линию, все они с напряжением следили за каждым жестом Цоколаева. Какое решение он примет? Все летчики гвардейского истребительного полка — и Байсултанов, и Дмитриев, и Кузнецов, вся восьмерка приготовилась к любому приказу. Но они не ожидали то, что им сказал условным знаком Цоколаев. Он предложил пойти на коллективный таран. Восемь истребителей протаранят восемь бомбардировщиков, остальные уйдут. Цоколаев повернул голову, все его летчики ответили согласием.

Вот они вышли навстречу плотной шеренгой, каждый из них намечал цель и, приблизившись к бомбардировщикам, без единого выстрела бросились в атаку. Вражеские самолеты не выдержали, начали разворачиваться. Без единого выстрела наши истребители гнали их до линии фронта. Так в журнале боевых действий появилась запись, весьма редкая в авиационных полках: «психическая атака, завершившаяся отражением крупного налета».

НАД ДОРОГОЙ ЖИЗНИ

В девятом часу вечера вернулся на аэродром летчик-истребитель Алим Байсултанов. Вместе с ним прилетел и командир гвардейского полка морской авиации Балтийского флота Борис Михайлов. Очередной ленинградский патруль. Или точнее — воздушный патруль на подступах к Ленинграду. Их обступили, как всегда, техники, — люди, больше всех поглядывающие в небо, с нетерпением и тревогой ожидающие возвращения летчиков. Байсултанов бросил на ходу, как только стих мотор: «Еще один «хейншель»… Молодой летчик сразу стал центром дня — кажется, совсем недавно, полчаса назад, он вылетел к линии фронта и вот он вернулся с победой. Уже темнеет, летчики спускаются в землянку. Предстоит короткий отдых, но никто не может заснуть.

Конечно, появление морских истребителей в землянке может показаться удивительным. При слове «морской истребитель» у нас возникают обычные ассоциации — соленый морской ветер, волны, бьющиеся о скалы, штормовые валы и человек, господствующий в этой вечной грозной стихии. В самом же деле жизнь этих людей протекает в более прозаической и земной обстановке. Они весь день летают над линией фронта, а живут под землей, в обычных пехотных землянках с маленькими печурками, нарами. Командир полка спрашивает у Байсултанова:

— Как вам удалось с первого же выстрела?

— Я подошел поближе, — отвечает Байсултанов, — думал — будет убегать… Вижу — и не собирается. Что ж, я прицелился, выстрелил… Сперва думал, промахнулся, но через секунду вижу — горит… Вот и все.

Тем временем летчики снимают комбинезоны, унты, садятся к печке, вытянув ноги. Здесь еще холодные ночи, и командир полка следит за тем, чтобы в землянках не было сырости. Теперь в этой вечерней тишине мы видим почти всех прославленных летчиков-гвардейцев, людей, которыми гордится Балтика. Геннадий Цоколаев аккуратно складывает шелковый шарф, с которым не расстается в воздухе. Он спрашивает у Дмитриева:

— Нет писем?

— Нет, — отвечает летчик.

У всех этих молодых летчиков есть свои заботы, у них бывают и тоскливые минуты.

Геннадий Цоколаев вспоминает о матери, она живет в Москве. Михаил Васильев, такой же молодой, но задумчивый парень, рассказывает о только что полученном письме. Васильев поеживается от холода, он простудился и последние дни немного хворает. Он родился и вырос под Старицей, Калининской области. Мать пишет ему, что дом их сожжен, они остались без крова и теперь жизнь надо начинать сызнова, вновь все создавать трудом и упорством, как это было в последние два десятилетия.

В землянке висит короткий плакат, смысл которого ясен только летчикам полка. Состоит этот плакат из двух цифр — 2 и 50. За последние две недели летчики сбили и уничтожили пятьдесят фашистских самолетов, а потеряли — один самолет и двух истребителей, молодых, бесстрашных, душевных летчиков — Шишацкого и Лазукина.

Алексей Лазукин вылетел на штурмовку, он считался мастером штурмовых налетов. Он летал над головами пехоты, расстреливал врагов из пулеметов и пушек. Он летал в тыл врага в любую погоду, усвоив главный закон штурмовиков: внезапность. Надо появиться неожиданно, оказаться там, где его меньше всего ждут, действовать стремительно, смело, не теряться ни при каких условиях, хранить хладнокровие даже в минуты смертельной опасности. Во время штурмовки Алексей Лазукин был ранен в левый бок, в обе руки, в ногу. Но он не хотел сдаваться. Истекающий кровью, он набрал высоту и повел самолет на свой аэродром. Еще наблюдая за поведением истребителя в воздухе, командир полка приказал приготовить санитарную машину. Он понял, что опытный летчик не может с такой неуверенностью идти на посадку. Когда самолет остановился, все увидели обветренное, обрызганное кровью молодое лицо Алексея Лазукина. Он шептал, еле выговаривая, то, что ему хотелось рассказать в эти последние минуты. Еще там, над вражескими колоннами, он понял, что жизнь его кончается, и решил спасти самолет. Он собрал все силы, хоть осталось их у него уже мало. Он подбадривал себя: не сдавайся. Одна рука отказалась повиноваться. Лазукин продолжал вести самолет только правой рукой. Временами он задыхался. Он подумал — осколок, должно быть, задел легкое. Больше всего он боялся потерять сознание. И вот он на аэродроме, привел и посадил машину одной рукой, все в порядке, но он не может подняться.

Его вынесли с аэродрома, легендарного героя Балтийского флота. Он почему-то все время шептал: «Ничего, ничего…» Его не удалось спасти. Он умер на руках у друзей, которые его несли. И когда потом, после похорон, на могиле остались Васильев, Байсултанов и Цоколаев, никто не мешал им. Они вернулись в землянку к ночи, просидели до рассвета молчаливые, задумчивые, с нетерпением ожидающие минуты, когда можно будет вылететь, и там, в воздухе, в боях с врагом дать волю своему гневу и своим чувствам.

В тот же день в бою над линией фронта под Ленинградом морские истребители уничтожили семь фашистских бомбардировщиков.

Петр Шишацкий был любимцем истребителей и штурмовиков. Сын луганского рабочего, скромный, сдержанный, отличавшийся безукоризненной исполнительностью, он сразу же завоевал всеобщие симпатии у летчиков. Он считался великолепным мастером воздушных схваток. Он вступал в бой с пятеркой фашистских самолетов и выходил победителем. Но вот он вылетел на штурмовку. Враги подтягивали пехоту к участку Ленинградского фронта, где шел бой. Петр Шишацкий совершил удачный налет, уничтожил немало автомашин и повозок, поджег цистерны с горючим, расстрелял немало фашистских солдат, прижал к земле оставшихся в живых.

Он возвращался на свой аэродром и по пути вновь налетел на колонну вражеских автомашин. Он штурмовал под ураганным огнем зенитной артиллерии. Один снаряд попал в самолет Петра Шишацкого, и бесстрашный штурмовик погиб вместе с самолетом.

После гибели Петра Шишацкого и Алексея Лазукина в землянке у летчиков появился этот лист бумаги с двумя цифрами — двойкой и семеркой. Два дня спустя семерка была зачеркнута и командир вывел — 15. Так постепенно против двойки возникала все новая и новая цифра. Вот и в этот вечер в землянку вошел гордый своей победой Алим Байсултанов, которого в части все считали снайпером, и вместо пятидесяти написал — 51.

Поздно вечером собираются летчики в своих землянках, и те из них, кому предстоит короткий отдых, одевают морские кители. Долго не смолкает оживленный говор, в такие часы у всех этих людей есть одна главная тема — Ленинград. Они подбирают самые душевные слова для того, чтобы выразить восхищение жителями города, которые пронесли через страшную полосу испытаний свой гордый дух, свою великую славу, свою победоносную веру в близкую победу.

— Когда-нибудь, — говорит Геннадий Цоколаев, — к каждому человеку, который жил в эти дни в Ленинграде, будут относиться с благоговением, и даже самые большие герои будут перед ними снимать шапки…

Это сказал Цоколаев — человек изумительной отваги, тот самый Цоколаев, который является подлинной грозой фашистских летчиков, и в его словах звучит такая глубокая любовь к Ленинграду и его людям, что становится понятным источник его самоотверженной борьбы с врагом, которую он и весь полк ведет вот уже триста дней.

Ленинградский фронт, 1942, март

ЦИТАДЕЛЬ

Операция «Цитадель» — так немецкий генеральный штаб назвал долго подготавливавшееся наступление фашистских войск в районе Курской дуги летом 1943 года. Этому названию суждено было стать символическим. Враг столкнулся с такой крепостью, с такой цитаделью, перед которой оказался бессильным весь арсенал вражеских вооруженных сил…

Мне довелось быть в качестве военного корреспондента «Правды» на направлении главного удара этой грандиозной битвы, которая продолжалась с пятого июля по пятое августа 1943 года и завершилась победой, стремительным наступлением наших войск.

КЛЮЧИ ОТ НЕБА

1

Еще задолго до начала битвы на Орловско-Курском направлении, когда наши армии укреплялись на занятых рубежах — линии блиндажей, окопов, ходов сообщения, огневых точек протянулись вдоль всей Курской дуги — в это время враги совершили массированный налет на Курск. В ту ночь я был у саперов и не мог наблюдать, как наши истребители отражали этот налет пятисот фашистских бомбардировщиков. Но на следующий день я приехал к летчикам.

День был тихий, но летчики-истребители сидели в кабинах самолетов: в любое мгновение они готовы были подняться в воздух. Тихой была и наступившая ночь — командир полка Степан Чуров разрешил летчикам по очереди отдыхать в блиндаже.

Но уже в третьем часу ночи дежурный будил летчиков. Они вставали неохотно — в сущности короткий и беспокойный сон не принес отдыха.

Надо вставать и идти к самолетам. Летчики поднимаются, садятся на койки и вновь засыпают. Дежурному приходится нарушать и этот «сидячий сон». «Чуров уж там» — это замечание производит на летчиков магическое действие. Они вскакивают, натягивают сапоги, умываются холодной водой, наспех выпивают приготовленное для них горячее молоко или кофе с булкой и бегут к самолетам. Да, Чуров уже там, на аэродроме. Низкорослый подполковник в накинутом на плечи кожаном реглане, командир гвардейского полка истребителей, прогуливается по узкой тропе, протоптанной в кустарнике. Его светлые волосы, выжженные солнцем, выбиваются из-под пилотки. Летчиков он провожает пристальным взглядом человека, знающего все о своих людях — и их слабости, и наклонности, и способности. Он верит в их отвагу, в их превосходство над врагом, но ни о ком Чуров не скажет, что он храбр, или смел, или еще неопределеннее — «отчаянная голова». Подполковник только заметит, что летчик такой-то, когда надо будет, выполнит свой долг и сделает свое дело, то самое дело, которое требует и отваги, и беспредельной храбрости, и опыта, и высокого мастерства, а может быть, иногда «чуть-чуть и отчаянной головы».

Он знает, что на каждого из них, а в особенности на всех вместе можно положиться в любом бою, они не подведут даже в самом трудном деле.

— Так было во время налета на Курск, — замечает Степан Чуров и легким прыжком поднимается на бугорок, чтобы встретить своего друга Харитонова.

— Вы идете? — спрашивает Чуров.

— Да, идем, — отвечает летчик.

— Просмотрите повнимательней, там, за лесом, — слева, помните?

— Есть, — отвечает Харитонов и уходит.

— В четыре шестнадцать восход солнца… Пойдете с восходом, — уже вдогонку бросает Чуров.

Он возвращается к блиндажу, и я узнаю, что летчик Николай Харитонов, Герой Советского Союза, уходит к Орлу на разведку. Он должен подготовить все необходимое для ударов штурмовиков по аэродромам врага. Харитонов и еще три летчика — четверка истребителей «ЯК» — взлетают в воздух и вскоре исчезают за лесом. Навстречу им, из-за леса, поднимается солнце, и Чуров умолкает в какой-то сосредоточенной задумчивости. Так проходит минута или две, потом Чуров садится на пригорок.

Сорок минут надо ждать возвращения Харитонова. Он уже привык к этим ожиданиям, но порой они бывают невыносимыми. Харитонов, конечно, вернется: у него — характер и опыт. Но все-таки подполковник волнуется.

Харитонов сбил девятнадцать вражеских самолетов. За каждым таким самолетом, исковерканным или сожженным, таится упорный, смелый бой, требующий искусства, самоотверженности и воли. Не всем летчикам это сразу удается, не все умеют, когда тело просит — «назад, назад», гнать его — вперед, вперед. Но тот, кто приобретает это умение, и получает «ключи от неба», как говорит Чуров, становится хозяином воздуха, его господином, а не рабом. Вот в «курскую ночь» во время налета на Курск враги пытались захватить у нас эти «ключи». Чуров с особой внутренней гордостью произносит — «курскую ночь». Так летчики называют теперь ту ночь, когда они вели воздушные бои под Курском или даже, вернее, на подступах к городу. Тогда в воздух поднялись и истребители гвардейского полка Степана Чурова. Бой начался в пятом часу утра — точнее — в четыре часа и шесть минут и закончился без девяти минут пять, то есть продолжался сорок пять минут. Врагам не удалось бомбить цель — аэродром, где базировались наши штурмовики, крупную станцию снабжения армии. Они сбросили бомбы в поле, немало вражеских самолетов погибло в бою, который велся в труднейших условиях: на вертикальном маневре. Хоть наши летчики и утверждают, что они победили, потому что овладели сложнейшим искусством боя на вертикалях, но Степан Чуров с грустью замечает:

— Конечно, все это верно… Умение — великая вещь! Но тогда дело решил один человек, его уже нет, — Николай Смоляков, коммунист, скромный и тихий человек.

По тревоге он первый взлетел и сразу же увидел ровный строй вражеских бомбардировщиков. Нужно было задержать их перед целью, нарушить их строй, заставить принять бой, посеять смятение. Николай Смоляков врезался в гущу вражеских бомбардировщиков, расстроил их ровные шеренги. На него напали истребители. Смоляков принял бой, сковал истребительную авиацию. Все это продолжалось не более минуты, но и ее было достаточно для того, чтобы наши истребители набрали высоту и нанесли удар бомбардировщикам. Смоляков погиб, но он подготовил успех авиационного сражения. Вот почему, когда в полку вспоминают о шестнадцатом мая, возникает такой обаятельный, смешливый и вихрастый образ гвардии лейтенанта Николая Васильевича Смолякова. Кто бы мог подумать, что в нем таится великая героическая душа?

Тем временем наступил срок возвращения Харитонова. Где же он? Чуров поглядывал на небо, но ничего тал: не находил. Но наблюдатель уже донес:

— Три наших самолета идут к аэродрому!

— Сколько? — вскочил Чуров. — Три или четыре?

Наблюдатель умолк; прижав к лицу бинокль и поднимаясь на цыпочках, он хотел хоть чем-нибудь успокоить Чурова.

— Три или четыре? — крикнул он. — Я запрещаю вам молчать. Сколько?

— Вот и четвертый — за облачком не приметил, — оправдывался наблюдатель, он знал, что эти десять секунд неизвестности стоят очень дорого и Чурову, и летчикам, оставшимся на земле.

Харитонов приземлился и доложил об успешной разведке. К самолетам подали завтрак. Летчики по-прежнему сидели в кабинах — полк истребителей находился в состоянии готовности номер один.

После разведки Харитонова в воздух поднимались штурмовики — уничтожить двигавшиеся к фронту колонны.

2

В тот же день я побывал у штурмовиков. Вернее, у одного из них — Тимофея Старчука.

Можно ли было этого человека назвать выдающимся летчиком? Отличался ли он чем-нибудь от своих друзей, таких же, как и он, штурмовиков? Нет, младший лейтенант Тимофей Старчук как будто ничем не выделялся.

Он родился и вырос вблизи маленькой речки у села Верхние Туры на Урале. С детских лет увлекался рыбной ловлей, потом учился в сельской школе, уехал в город, где тоже продолжал учиться. Но все время думал, что будет моряком. Море казалось ему пределом всех мечтаний, надежд, мыслей. Но закончив школу, он подружился с летчиком и неожиданно для себя и учителей поступил в летную группу аэроклуба. Это был обычный Осоавиахимовский аэроклуб с тремя учебными самолетами. Старчук сказал себе: «Посмотрим, попробуем». В аэроклубе он был аккуратным и внимательным учеником, хоть нерешительность и робость покинули его спустя долгое время, после того сладостного момента, когда человека поднимают в воздух и впервые оставляют наедине с самолетом, с безбрежным пространством, когда человеку говорят: «Отныне у тебя есть крылья».

Потом Тимофей Старчук летал на юрких и послушных самолетах, научился не только летать, но и кувыркаться в воздухе. Истребителем он пришел на фронт. Его молчаливость, застенчивость воспринимались его друзьями с усмешкой: по морю грустит… Но командир подбадривал Старчука: «Ничего, молчаливые люди злее дерутся».

И младший лейтенант действительно дрался неистово, упорно и почти всегда возвращался на аэродром с победой. Много раз летчику-истребителю Тимофею Старчуку приходилось штурмовать вражеские колонны на линии фронта. Это были наиболее опасные, наиболее стремительные полеты, но Старчук любил их, и майор, командир полка, совсем не удивился, когда летчик попросил дать ему новый штурмовик.

В короткий срок он изучил и овладел самолетом, как всегда и всюду делал это с сосредоточенным упорством, с внутренним спокойствием.

Что ж, в самолете ничего нет особенного, надо только все изучить, чтобы в воздухе выработалась какая-то железная собранность, чтобы опыт и знания достигли той степени совершенства, когда руки кажутся продолжением штурвала, а ноги продолжением рулей, когда сердце бьется в унисон мотору — словом, когда человек и самолет кажутся слитыми воедино и только воля, крепкая воля летчика владеет сердцем и мотором, руками и штурвалом, ногами и рулями, нервами и теми кнопками, которые соединяют человека с бомбами, снарядами, пушками, пулеметами.

Когда слушаешь рассказы о штурмовиках, порой кажется, что это люди-исполины, люди сказочной силы и незаурядных способностей. Вот почему маленький ростом, худощавый, русоголовый Тимофей Старчук контрастировал с этим представлением. Много раз он вылетал на штурмовку вражеских войск, уничтожал из пулеметов и пушек фашистские колонны, поджигал машины, бомбами взрывал танки. Один маленький Тимофей Старчук — сын уральского колхозника, которого еще совсем недавно можно было встретить босоногого с удочками за плечом, на речке у села Верхние Туры, а потом на пыльном аэродроме Осоавиахимовского аэроклуба, один этот человек встречался лицом к лицу с тысячами врагов, вооруженных автоматами, танками, орудиями. И враги отступали перед ним. Как только он появлялся на бреющем полете над шоссе, над дорогой или поляной, они разбегались, бросая танки, автомобили, орудия.

В этот день Тимофея Старчука ждали до заката, но он не прилетел. На аэродроме встревожились, прислушивались, поглядывали на небо. Уже появлялись звезды, и далекие мечи прожекторов прорезали вечернюю мглу. Но Тимофея Старчука все не было, и в землянке все умолкли, как это бывает всегда с людьми на войне, когда в бою падает только что шедший рядом друг.

Тем временем Тимофей Старчук вел борьбу со смертью. Он хотел жить, и победа звала его к жизни. Он истекал кровью, но не сдавался. Он должен был жить, и та самая воля, которая владеет и мотором, и сердцем, и орудиями, и руками, — эта воля была напряжена до последних пределов, но не сдавалась.

Тимофей Старчук вылетел, как всегда, на штурмовку вражеской колонны, двигавшейся к линии фронта. Это уже был сумеречный час, но летчик нашел колонну, расстреливал и бомбил ее, взорвал дорогу, затормозил все движение, рассеял вражескую пехоту. Тимофей Старчук господствовал в эти мгновения над врагами, делал все новые и новые заходы, бил с тыла, с флангов, с фронта. В это мгновение над колонной появились два истребителя врага, два «мессершмитта». Истребители атаковали его, выпустив длинные пулеметные очереди, но промахнулись. Старчук вышел из зоны обстрела, поднялся вверх и на одно, едва уловимое мгновение оказался над истребителями. Он выпустил последний снаряд в хвост врагу. У него не было времени раздумывать — единственный снаряд и единственная возможность. На вражеском самолете взвился дымок, должно быть, осколок попал в крыло. Фашистский летчик ушел на посадку. Теперь Старчук остался лицом к лицу со вторым истребителем. У Старчука уже не было патронов и снарядов, и он решил пойти на таран. Он направил свой самолет на вражеский истребитель. И в это время он почувствовал страшную боль в плече. Пулеметная очередь врага, очевидно, повредила крыло; Старчук был ранен. Еще одна пулеметная очередь — пуля попала в правую руку. Но самолет Старчука идет на таран. Вот два истребителя уже сближаются. Старчук уже не думает — ни о жизни, ни о смерти, а только о победе. Но вот вражеский летчик не выдержал, он ушел вниз, спасаясь от верной гибели. И, по-видимому, этот страх не позволил ему развернуться для новой атаки.

Безоружный Старчук победил вооруженного врага, и теперь надо было добраться до аэродрома. Небо уже начинало темнеть. Он чувствовал кровь на щеке, чувствовал, как с каждой секундой силы покидают его. Та ясность, которая казалась ему привычной всегда, когда он находился в воздухе, уже не сопутствовала ему, он не мог даже определить — в порядке ли самолет? Но он летел, его воля к жизни теперь поддерживала его, придавала ему силы в эти тяжелые минуты. Никогда еще Тимофей Старчук так не хотел жить, как в этот вечер, когда смерть была так близка. Больше всего он боялся потери сознания. Он старался покачивать головой, привставать, чтобы убедить самого себя, что у него есть еще силы для полета.

Он пересекал линию фронта, его обстреливали зенитки, но он едва замечал рвущиеся снаряды: теперь они казались таким пустяком, таким ничтожным пустяком по сравнению с теми внутренними ощущениями, которыми был наполнен советский летчик-штурмовик Тимофей Старчук. Он стоял лицом к лицу со смертью, он продолжал бороться с него и должен был победить. Он уже представлял себе, как прилетит на аэродром, как с радостными лицами его встретят друзья, как побежит к нему длинноногий врач Андрей Скоринцев, как он будет рассказывать всем о бое с двумя истребителями, о поединке с фашистским летчиком. Но это будет потом, на аэродроме, для этого надо только долететь, победить смерть. На долю секунды он потерял сознание, но мгновенно очнулся и с радостью ощутил в своих руках штурвал. Вернее, действовала только одна, левая рука. Он подбадривал себя: еще десять минут, подержись…

Тимофей Старчук не хочет ни о чем думать. Он заставляет себя только смотреть вперед и думать о посадке. Это главное, что от него сейчас ждет Родина. Да, ему представлялось, что весь народ, все — вплоть до жителей его родного села — Верхние Туры — теперь с нетерпением ждут того, как сможет он совершить посадку. Он уже начал различать очертания знакомых домов. Он летел низко над землей. Каждое мгновение он поглядывал на светящиеся циферблаты приборов, на фосфоресцирующие кнопки, напоминающие о выпущенных бомбах, снарядах. Вот и аэродром. Теперь нужно только найти немного сил, чтобы сесть на землю. Кажется, такая простая штука для летчика. Тимофей Старчук убеждает себя: это же так просто.

Он это делал тысячу раз, до смешного просто… Вот надо сделать круг… Или лучше без всякого круга… На земле вспыхивает условная ракета — ему показывают место посадки. Старчук сбавляет газ и ведет самолет к земле. Теперь борьба закончена. Даже если он погибнет во время посадки, он все-таки привел самолет. Эта последняя мысль, которая мелькает в его мозгу, и он уже слышит удар колес о землю и чьи-то возбужденные голоса.

Никто не мог понять, как он совершил посадку. В самолете подломалось шасси, но уже на следующий день все было исправлено. Потом летчики узнали, что у Старчука были три тяжелых раны, каждая из которых может вывести человек из строя. «Как же он выжил?» — удивлялись друзья.

Но многие из них, летчиков-штурмовиков, понимали, что воля к победе не раз спасала их от смерти, не раз приводила на аэродром, когда гибель казалась неминуемой.

ТРУД И ПОТ СОЛДАТА

До полуночи осталось не больше часа — и далекие кусты, и лощина, и темнеющее небо осветилось луной, и все ярче становились звезды. Константин Доронин лег на траву, подстелил шинель, но заснуть не мог, лишь задремав на мгновение, он вскакивал в тревоге — ему казалось, что спит давно и ночь близится к концу, а то, что он должен был осуществить, к чему готовился весь вечер, — провалилось. Но, увидев вдали у блиндажа сгорбившуюся и, как казалось Доронину, понурую фигуру часового с автоматом и лунный луч, поблескивавший на диске, он успокаивался. Доронин ощупывал лежавшие рядом с ним миноискатель, сумку с плоскогубцами, проволокой, кусачками, всем нехитрым и нужным набором вещей, с которыми сапер не расстается уже третий год. Все на месте — и можно еще отдыхать. Конечно, лучше было бы, если зашла луна, или над землей повисли тучи, или всю ночь не стихал дождь, — тогда бы он со спокойной уверенностью сделал свое дело и никто бы его не увидел. Но легкий ветерок и отдаленный шелест листвы в кустах, и холодный лунный свет не предвещали Доронину ни туч, ни дождя. Он вздохнул, как бы освобождаясь от давящей тяжести, — ничего не поделаешь, придется ползком.

В сущности ему предстояла привычная и даже будничная операция: пробраться к проволочным заграждениям, проделать проход, разминировать лощину, по которой потом пройдет наша разведка. Вот и все — ничего особенного, но все-таки Доронин с каким-то тревожным сердцем ждет полуночи, когда назначен выход разведчиков. То ли потому, что он знал, что с ним пойдет Василий Болотов, который во всем батальоне прославился дерзким и бесстрашным проникновением к врагу, а теперь от Доронина зависела и судьба, и успех Болотова; то ли потому, что днем он совершил трудный и изнурительный переход под палящим солнцем с тремя противотанковыми минами — восемнадцать килограммов, с полным вооружением — еще семь килограммов от полка к лесу, у самого изгиба Курской дуги, опушку которого они минировали; то ли, наконец, потому, что ночь была светлой; но тяжестью наливается все тело Доронина и тоска проникает в душу.

В таком состоянии был он только в те дни, когда впервые попал под артиллерийский и минометный обстрел. Он прижимался к сухой и пыльной земле, которая сотрясалась от взрывов, и осколки посвистывали над его головой, будто тысяча смертей плясала над ними. Тогда тело не повиновалось ему, и хоть кто-то и звал его: «Доронин — встать!» — он не мог поднять голову. И крохотный выщербленный камень, к которому он прижимался щекой, казался ему спасительным барьером, узкой гранью, отделявшей жизнь от смерти. Но это было еще в начале войны, Доронин даже не помнит, где это было — то ли под Уманью, то ли под Харьковом. Теперь же он с привычным самообладанием и внутренним спокойствием ползет под огнем врага. И все-таки предстоящая ночная операция кажется ему сложной и даже трудной, хоть лейтенанту, который передал Доронину листок с вычерченным маршрутом Болотова, он и ответил «есть».

Но легко сказать — «есть!». Надо еще пережить эту ночь, вернуться и доложить: «Все в порядке!»

Как всегда в такие минуты, Константин Доронин обратился к своей памяти. Все прожитое и пережитое на войне представлялось ему легким и незначимым, а предстоящее — целью, к которой надо еще идти и идти… С детских лет он привык к труду, — Доронин вырос в крестьянской семье. В юношеские годы он учился, а потом был до самой войны продавцом в сельской лавке. Жизнь солдата казалась ему легкой и даже веселой. Ведь он видел армию только на параде в Воронеже или в лагерях, куда он ездил в гости в воскресный день. Тогда молодые ребята в начищенных сапогах и в новых гимнастерках встречали их в лесу, и весь день они пели, плясали, веселились. С этим представлением Доронин ушел в армию, на фронт. Его определили в саперный батальон, и с тех пор он помнит только труд и пот. Делали ли они укрепления — он знал, что каждый окоп, или ход сообщения, или блиндаж пропитан его потом, по всей линии обороны прошелся он, сапер Константин Доронин, со своей легкой и проворной лопатой. Наводили ли они переправу — он не забывал, что его труд и усилия с благодарностью отметят те, кто с боями зацепятся за «тот берег», одерживали ли они победу — Доронин даже в полковой славе ощущал соленый привкус не семи, а ста семи потов, которые омыли путь к какому-нибудь, может, уже сметенному огнем войны селу или городку.

Теперь на влажной траве в этот безмятежный вечер можно вспомнить все, что он одолел и что тогда ему казалось неприступным. Их маленький майор Никита Гончаренко с усмешкой, за которой скрывалось упорство, настойчивость и требовательность, вел их и в горах, и в степях, и у минных полей, и у рек.

Был ли он на Кавказе? «Как же», — оживлялся Доронин и вскакивал, вновь садился, вытянув длинные свои ноги в тяжелых ботинках и обмотках. Да, он был там в те дни, когда артиллерия, танки, автомобили с пехотой должны были пройти через перевал, ударить в тыл врагам. Он был все с той же саперной лопаткой, да еще с ломом и киркой. Конечно, винтовка, как всегда, была за плечом, но он, Константин Доронин, не стрелял, а «грыз» камни и скалы, отвоевывал у гор дорогу для войск. День и ночь, день и ночь, без отдыха и сна, полураздетые, обливаясь все тем же потом, долбили они проходы там, где едва видны были следы троп.

Знаете ли вы, что такое десять метров пути? Это тысяча сантиметров, это монотонное, изнуряющее, терпеливое выдалбливание каменных глыб, взрыв и укладка, от зари до зари, в руках — лом, кирка, лопата. Десять метров в день должен был пройти Константин Доронин. Этот день начинался в четыре часа утра, а заканчивался только к полуночи. Армия шла за саперами, она их подгоняла, а победа ждала впереди — она их подбадривала. Ломались кирки, застревали машины, падали от усталости горные лошади, но только люди не могли и не должны были чувствовать усталости. Их сердца выдерживали самое высокое напряжение. Они подтаскивали орудия и автомобили там, где удавалось вовремя — в одну ночь — проложить путь.

В весенние дни, когда наша армия двигалась к Украине, Константин Доронин с гор попал на широкие, еще заснеженные степи. Ему запомнился мост. Узкая, но глубокая речка отделяла наш полк преследования от врагов. В одну ночь надо было восстановить мост, взорванный и сожженный врагом. Гончаренко нашел сохранившийся сарай, три ивы и засыпанное снегом бревно. Весь вечер саперы подтаскивали все это к речке. Их плечи и спины уже, казалось, воспалились от усталости, но без отдыха людям пришлось лезть в ледяную воду и скреплять остов моста. Тонкий ледок треснул под ногами у Доронина, он ощутил холод и острую боль. Веревка, которой были привязаны саперы друг к другу, натянулась. Враги обнаружили их и начали обстрел реки. Огонь вырывал из цепи трудившихся в воде людей, то одного, то двух, они погружались в воду, синеватый лед багровел от крови. Но река смывала и уносила кровь, а тела павших удерживались теми, кто еще был жив и продолжал свое трудное и напряженное дело. Не было ни времени, ни возможности отвязывать и выносить мертвых, — ночь уже близилась к концу, а к рассвету мост должен был быть готов.

В ту ночь Константин Доронин обманул смерть. Ноги леденели, но он заставил себя не думать о них. «Теперь надо беречь руки», — убеждал себя Доронин. Правда, суставы пальцев отказывались сгибаться, но он согревал их во рту. Казалось, все было против них — и огонь врага, и ракеты, освещавшие лед, и холодная вода, и горечь, возникавшая при виде павших друзей. Но тем настойчивее они продолжали собирать мост. Вся сила человеческой души, какая-то неосязаемая и неуловимая вершина ее величия согревала их, советских солдат, в ту тяжкую ночь. Они уже не могли выползти к берегу — их вытащили туда той же веревкой. Доронин упал на снег, и хоть холод пронизывал все его тело, он глотнул талый снег. К нему подбежал врач с флягой спирта. Доронин жадно прижался губами к горлышку, потом откинулся и затих. Он чувствовал усталость и безразличие, — он уже не помнит, как его отнесли в тыл, как разрезали ботинки, которыми он так дорожил, как спасли его. Он очнулся на «том берегу» — по его мосту прошел полк и освободил деревню, уже полусгоревшую, — Доронин даже не может припомнить ее точного названия. Отогревшись, он должен был ползти с миноискателем к опушке леса — там остановились у минного поля наши танки.

Да, теперь все пережитое и оставшееся позади вспоминается Дорониным с усмешкой. Особенно в этот тихий и безмятежный июньский вечер на курской земле, когда лишь редкий артиллерийский выстрел или уже привычный посвист снаряда напоминают о том, что вблизи в полукилометре отсюда лежит окопавшийся враг. То, что Доронину предстоит совершить, представляется ему теперь сущим пустяком, событием нормальным и закономерным. Но все-таки он встревожен и никак не может заснуть, хоть знает, что уже скоро, в полночь, за ним придет Василий Болотов.

Доронин полежал, ворочаясь с боку на бок, потом встал. Мне показалось, что он взволнован воспоминаниями. Он прислонился к дереву и сказал:

— Не о себе я тревожусь. Я о смерти и думать забыл… Мальчонка у нас тут есть… В солдатском деле молодой… Тоже сапер и мой ученик… Ушел с вечера, и нету его… А дело нехитрое — разминировать проволоку… Нету его… А?

Он подошел к часовому, заглянул в землянку лейтенанта, постоял там. Часовой с автоматом его окликнул:

— Не болтайся здесь, Костя, лейтенант не любит, когда без дела болтаются.

— Ладно, — ответил Доронин, — я лучше твоего знаю, чего любит и чего не любит лейтенант.

Доронин вернулся к кустам, где лежала его шинель.

— Нету его… Он мне дороже всего, этот мальчонка… Мы его подобрали зимой в деревушке — отца, мать немцы убили. Я ему и за отца, и за мать, и за учителя…

Доронин был старше своего ученика — Николая Орешина — чуть ли не на пятнадцать лет, но привязанность, сперва подсказанная жалостью и состраданием к «мальчонке», выросла в острую и нежную дружбу. Орешин оказался смелым и восприимчивым парнем, и вскоре он мог уже сам минировать «на носу у немца», как выразился Доронин, или находить мины-ловушки, даже самые коварные.

Но все это делалось под присмотром Доронина, а теперь Орешин ушел один — лейтенант сказал: «Пора ему выходить в люди»…

Но вернется ли он оттуда, где «выходят в люди»? Доронин не мог ни успокоиться, ни заснуть. Дружба с Орешиным избавила его от одиночества и тоски, которые угнетали на фронте больше всего. Ходил ли он ночью с миноискателем, наблюдал ли за саперами врага, трудился ли где-нибудь в лесу, сооружая окоп, землянку или блиндаж, — всегда он ощущал настоятельную потребность с кем-нибудь обменяться двумя-тремя фразами или просто пошутить, посмеяться, вспомнить славное, мирное житье. С первых дней войны Доронин приучил себя к тому, что надо с умом, осмотрительностью, хладнокровием и спокойствием идти по узкой, порой едва приметной тропе, отделяющей жизнь от смерти. И каким бы огнем ни была объята эта тропа, он шел по ней с достоинством и верой в себя, — только потом друзья ему сказали, что это и есть — храбрость и преданность Родине. Но вот тоску в себе он никак не мог преодолеть — и о чем только Доронин не передумывал в долгие ночи, в тиши землянок и траншей? Орешин избавил его от одиночества. Он был молод и так же молчалив, как Доронин. Вместе они трудились и не знали усталости. Без Орешина ему труднее будет — вот все, что я узнал от Доронина.

Вскоре послышались шаги. Доронин встал.

— Вы знаете Болотова? — спросил он. — Не знаете? Как же это так? Да это же лучший разведчик в нашем батальоне… Вот он, Вася Болотов.

Доронин ушел какой-то вялой и неторопливой походкой. И вслед за ним пошли Болотов и его автоматчики — они должны были разведать новые огневые гнезда врага. По всему видно было, что предстояло новое великое сражение. Разведчики это знали лучше всех солдат — они видели новые и новые армии. Враг к чему-то готовился, не стихал поток войск на нашей стороне.

Ночью вернулся Николай Орешин. Он три часа лежал под пулеметным огнем — враги его обнаружили и не давали подняться. Потом он полз, кружным путем, лощинами, но все же дополз. Он сбросил шинель, но ему все еще было жарко. Орешин снял и гимнастерку, теплую и влажную. Он сидел так на предутреннем холодке, вытирая краем шинели пот с лица.

Вышел старшина из землянки и увидел Орешина:

— Иди отдыхать — чего сидишь?

— Ладно, я Костю обожду, — ответил, не поворачиваясь, Орешин.

Он просидел без шинели и гимнастерки до рассвета, когда вернулись Болотов и Доронин. Один автоматчик был ранен в живот. Его несли на плащ-палатке. Он стонал, бредил и звал к себе только одного человека — Клаву. Врач осмотрел его и определил: «не опасная рана, но надо торопиться».

Болотов проник за линию фронта — он обнаружил новые орудия и пулеметы, хорошо замаскированные. Вот они — он показал шесть кружков и шесть крестиков на карте. Лейтенант пожал руку Болотова и назначил на пять ноль-ноль подъем, — надо рыть окопы и гнезда для противотанковых ружей и орудий.

Они разошлись по ходам сообщений. До подъема осталось сорок минут, и Доронин лег в землянке, довольный тем, что можно забыться коротким, но все же спокойным сном. Ему дали каши, но она показалась ему холодной, и он ее оставил. В землянке спали люди, которые уже привыкли к тому, что они должны совершать пешком длительные и тяжелые марши, зарываться в землю или бежать в атаку, ползти, переходить вброд реки, преодолевать с солдатским упорством и неутомимостью все преграды. Они знали, что победа им достается трудом, потом и кровью. Они уже убедились, что лейтенант их, Никита Романько, был прав, когда сказал им: «Помните — труд и пот питает, украшает и возвеличивает солдата, как влага ту землю, которую мы защищаем».

И уже без былой горечи и усмешки, а с горделивой верой человека, знающего себе цену и свою силу, Константин Доронин заметил:

— Ишь пехота — царица полей… Разлеглась… В пять ноль-ноль подъем, — напомнил он скорее себе, чем окружающим, и сразу же заснул.

ТРИДЦАТЬ ДВА КИЛОМЕТРА

1

Вот те тридцать два километра, избранные фашистами для своего нового наступления, которое они назвали операцией «Цитадель». Сюда они стянули танки «тигр» и пехоту, эскадрильи авиации и артиллерийские полки, здесь развернулась одна из грандиозных битв лета 1943 года. Это уже не три тысячи километров, на всем пространстве которых фашисты начали свое наступление против советских войск в июне 1941 года, не сотни километров, на протяжении которых враг вел наступательные бои в июне 1942 года. Тридцать два километра степной земли, лишь кое-где изрезанной балками, — вот поле наиболее ожесточенной битвы июльских дней 1943 года, направление главного удара фашистских войск на линии Орел — Курск.

Но даже на этом клочке земли враги предприняли атаки не на всей ширине тридцати двух километров, а наносили последовательные и концентрированные удары то на одном узком участке, то на другом. Они искали слабые места и наталкивались на непреодолимые «стены обороны». Стена? Это понятие может вызвать недоумение, если, плотно прижавшись к борозде уже поспевающей ржи, с пригорка взглянуть на поле боя, на огонь и дым, застилающий горизонт, услышать стоны земли, вздрагивающей от взрывов бомб, снарядов и мин, и стоны, может быть, даже предсмертные стоны наших воинов, выполнивших свой долг до конца, подошедших к краю жизни, но не отступивших, не дрогнувших, не пропустивших врага. Да, нужно представить себе ту землю, где идет битва.

Я был здесь и в дни затишья, когда наши войска трудились, готовясь к предстоящим оборонительным сражениям. Тихая и безмятежная степь, ее трудно было превратить в крепость — это не Сталинград с его бетоном и сталью, пусть взорванными, но все же домами — там оборонялись руины, пепелища, подвалы и подземные сооружения, здесь же только земля, балки, сады — хлеба колосятся, зреют яблоки и плывет волнующий запах только что скошенного сена. Но сюда, к оборонительным рубежам, в эти сады и балки, поля и пригорки люди принесли дух бесстрашия и упорства, опыт и неутомимость солдата, волю к победе, и их трудом земля поистине приобрела крепостной вид. Теперь здесь уже нет ни степей, ни садов, ни холмиков, ни дорог в обычном нашем представлении, а есть окопы и блиндажи, ходы сообщения и минные поля, рвы, таящие в себе смерть, засады и огневые гнезда и в них люди, артиллерия, танки, минометы, противотанковые ружья — все то, что создал наш народ на Урале, в Сибири, на Волге — в этих великих арсеналах войны.

И фашисты, начав свое генеральное наступление пятого июля 1943 года, очевидно, думали, что им удастся смешать с землей и людей, и орудия, и укрепления. Им все еще казалось, что люди не могут устоять, если на них движется сто или двести танков, что невозможно выдержать, если на один полк обрушивается в течение дня тысяча бомбардировщиков, если, наконец, десятки артиллерийских полков и минометных батарей три дня и три ночи ведут ожесточенный и непрерывный огонь. Враги создали на этих тридцати двух километрах огненный ад.

В эти знойные дни воздух, казалось, еще больше накалялся от взрывов бомб и снарядов. На одно наше соединение после концентрированного артиллерийского обстрела враг направил сперва сто, потом двести бомбардировщиков, а в течение дня над позициями появлялось до тысячи самолетов. Авиационные сражения не стихали с рассвета до вечерней зари, — был час, когда казалось, что глубокое июльское небо не вместит дравшиеся в высоте бомбардировщики и истребители. После такой подготовки враги предприняли свои танковые атаки.

Уже в первый день наступления они ввели в бой четыреста пятьдесят танков, на следующий день они удвоили эту силу, они наращивали удар и атаковали наши войска, линию обороны не батальонами, а полками и дивизиями, не десятками, а сотнями танков. Впереди шли «тигры», танки с тяжелой броней и сильным вооружением, за ними двигались автоматчики и пехота. Они погибали, словно пожираемые огромным чудовищем войны, но враг не успокаивался. Появлялись вновь бомбардировщики — они сбрасывали сотни тонн бомб, корежили землю, вырывали с корнями сады, уничтожали села. Они даже поджигали высокую траву, будто в ней таилась сила сопротивления наших войск. Враги ввели в действие свою новинку — сухопутную торпеду на гусеницах, управляемую на расстоянии. Но ни бомбы, ни огонь, ни «тигры», ни торпеды не испугали наших воинов, не сломили их дух и решимость — не отступать.

Два полка подвергались особенно яростным атакам врага — они приняли, пожалуй, главный удар в первый же день наступления. Одним полком командовал подполковник Онуприенко, вторым — подполковник Томиловский. Эти два советских офицера прошли суровую школу войны, испытали уже немало вражеских атак, они дрались с фашистами и тогда, когда в батальонах не было того вооружения, которым они располагают теперь. Битвы с врагом только закалили души этих двух мужественных воинов. К исходу третьего дня вражеского наступления они с солдатской скромностью замечают: «Мы выполнили свой долг».

Но легко сказать — выполнили свой долг. За этим таится мир великих испытаний и беспримерного напряжения. Полк Онуприенко выдержал четыре танковые атаки немцев. До этого они час обстреливали позиции полка из артиллерии и минометов, бомбили двумя сотнями бомбардировщиков. Но солдаты Онуприенко встречали все атаки мощным огнем. Онуприенко проявил хладнокровие, выдержку во время обстрела и бомбардировки. Он вывел всех солдат в укрытия, глубокие щели, заготовленные позади передней линии обороны. Вот почему ни бомбы, ни снаряды не причинили существенного вреда полку.

В ту же минуту, когда танки и пехота врага двинулись на позиции полка двумя мощными колоннами, Онуприенко вернул бойцов к огневым гнездам и окопам. Они открыли огонь по танкам из противотанковых ружей и орудий, а из автоматов обрушились на вражескую пехоту. Начался жестокий бой. Враги ввели еще сто танков. Теперь шла борьба за метры земли, за воронки, окопы, блиндажи; вновь и вновь появлялись вражеские бомбардировщики, их встречали наши истребители. Борьба за эти метры советской земли в сущности велась ив воздухе. Наша артиллерия била по «тиграм». В этот час советские воины, дравшиеся в окопах, увидели, как воспламеняются новые тяжелые танки. Но уже новая мощная колонна приближалась к окопам. И опять впереди шли «тигры».

Два сержанта — Рустам Усамбеков и Сергей Фалалеев — выдвинулись со своими противотанковыми ружьями. Это был короткий и мужественный поединок. «Тигры» шли, на ходу стреляя из пушек. Они вздымали землю и давили трупы фашистских солдат, лежавшие перед окопами. Усамбеков и Фалалеев ждали. Они притаились. Танки уже приближались. Усамбеков крикнул:

— Давай — вот они, давай, я в правый!

Фалалеев ничего не ответил. Он ждал. Это был опытный бронебойщик. Теперь он держал самое серьезное испытание и перед полком, который его любил, и перед народом, который доверил ему этот рубеж. Может быть, через полминуты его уже не будет в живых, молодого сержанта Фалалеева. Но он все же должен сделать все, чтобы тот крайний «тигр» больше не двигался. Там, в окопах, люди. Они тоже впервые видят этот танк, но они не уйдут, потому что в маленьком узком укрытии лежит он, Фалалеев. Так ему казалось, и он выдерживал, целился в смотровую щель. Проходили секунды, они были томительными, и Фалалеев даже успел размять ноги — они отекли и как будто отяжелели от напряжения. Потом он взмахнул рукой, прижался к ружью, прицелился и выстрелил, он лишь почувствовал легкий толчок в плечо и услышал выстрел Усамбекова. «Тигры» направились к ним, очевидно, боясь подставить свои бока: бронебойщики вновь прицелились и выстрелили. Два танка запылали. Усам беков улыбнулся и прошептал: «Это «тигры» — да?»

— «Тигры», да, радуйся — твоя победа. Видишь, разворачиваются.

Колонна танков пыталась обойти подожженные головные танки, но ее уже уничтожали, поджигали, подбивали другие бронебойщики. К Фалалееву подполз старший лейтенант Сердий и обнял его: еще одна танковая атака была отбита.

Онуприенко управлял боем через свою радиостанцию. Проволочная связь все время прерывалась — телефонисты не успевали находить обрывы и налаживать ее. Артиллерийский обстрел усиливался. Онуприенко сообщил всем бойцам по радио, что уже подожжено и подбито сорок танков. Но вечером враги предприняли еще две яростные атаки. Им удалось прорваться ко второй линии обороны. Удалось? Можно ли было назвать удачей те сотни метров, которые враги захватили, если земля, по которой они шли, почернела от крови фашистских солдат, а пылающие танки образовали огненный пунктир вдоль наших позиций? Но враг не считался с этими жертвами. Он окружил полк Онуприенко. Наступила критическая минута — она должна была решить исход всего дневного боя. Онуприенко понял это и приказал создать круговую оборону и драться в окружении. Всю ночь враги пытались пробиться к окопам полка, но не продвинулись ни на шаг.

Онуприенко уже разрабатывал операцию, которая дала бы ему в случае успеха возможность восстановить положение. К утру он предпринял две контратаки. Был нанесен удар, который поставил под угрозу окружения вражеские войска, прорвавшиеся ко второй линии обороны, и враг не выдержал — он начал метаться, боясь очутиться в клещах советских воинов, и разомкнул кольцо. Полк Онуприенко занял свои рубежи и продолжал с прежним упорством и уверенностью драться с врагом.

Ожесточенные атаки обрушились и на полк Томиловского. Сто бомбардировщиков сделали за день восемь заходов, четыре танковые колонны — по сто и двести танков — пробивались к позициям полка, автоматчики и пехота врага шла за танками. Казалось, все силы свои враг сосредоточил на этом узком участке. Но советские солдаты все выдержали. На следующий день атаки возобновились. Вновь артиллерия, авиация, танки, вновь огонь артиллерийских полков и сотен бомбардировщиков обрушивались на линию обороны полка Томиловского. Враги думали, очевидно, что есть предел человеческому напряжению, что непрерывные бомбардировки с земли и с воздуха, атаки танков и пехоты должны все же привести к душевному надлому людей, к тому состоянию усталости, которое может заставить отступить солдат. Но врагу не удалось увидеть в них ни растерянности, ни страха, ни малодушия.

Враг не учел ни духа наших войск, ни их умения, ни опыта, ни закалки. Мне рассказали о двух любопытных случаях. Фашисты пустили сухопутную самоходную торпеду на наше минное поле, пытаясь, должно быть, проложить дорогу танкам. По земле двигалось своеобразное, на первый взгляд устрашающее чудовище — оно управлялось на расстоянии. Но наши бойцы, ни минуты не задумываясь, еще до подхода ее к минам, подползли и взорвали торпеду гранатами. Не убедились ли фашисты, что в этом поступке не только долг воинов, но и высшее человеческое бесстрашие, которое бывает лишь у людей, уверенных в своем деле и в победе. В воздухе над полем боя все наблюдали, как на советского истребителя (потом я узнал, что это был коммунист Николай Солянников) напали четыре самолета «Фокке-вульф-190». Солянников сбил два самолета и продолжал драться с двумя оставшимися. Они одновременно с двух сторон атаковали Солянникова, но советский летчик выдержал до последнего мгновения и нырнул вниз. Вражеские истребители не успели опомниться и столкнулись друг с другом. Разве это не классическое мастерство, которое дается и хладнокровием и опытом?

На дорогах, даже вблизи той битвы, которая происходит на полосе земли в тридцать два километра, царит спокойствие и уверенность. Пусть вражеская бомба вырыла воронку на шоссе, люди в ту же минуту вылезают из укрытий и засыпают ее. На лугах бойцы убирают высохшее сено, раненые, только что вышедшие из боя, отдыхают на обочине после тяжелых дней и бессонных ночей. И лишь канонада, дым и огонь за пригорком напоминают, что там, на направлении главного удара, идет, не стихает, все еще продолжается одна из ожесточенных битв лета 1943 года.

2

В ту критическую минуту, когда вражеские танки приближались к нашим позициям, их встретила истребительная артиллерия полковника Вениамина Рукосуева. Может быть, никто из них — людей, занимавших эти оборонительные рубежи, — не представлял себе, что им придется отразить сперва шесть, а потом еще четыре ожесточенные атаки трехсот танков, что мощные колонны «тигров» появятся именно здесь, что с утра до вечера их будут бомбить восемьсот вражеских бомбардировщиков, что, наконец, они — обыкновенные советские люди, окажутся на направлении главного удара вражеских войск. Только потом, когда уже развернулась битва величайшей силы, они поняли это, но не испугались, не попятились. Они ощутили тяжесть той суровой ответственности, которая легла им на плечи. От крепости их маленьких и простых человеческих сердец теперь зависел исход битвы и судьба земли, на которой они укрепились и держались.

Я нашел этих людей в вишневых кустах. Ничем особенным они, истребители «тигров», не отличались от всех солдат и офицеров, которые дрались с врагом на клочке земли в шесть километров. Жизнь здесь как будто ничем не нарушалась — кто-то упрекал повара за то, что он сорвал еще не созревшее яблоко, так же наливались соками зеленоватые вишни, а из котелков, с которыми присаживались в тени на траве люди, доносился запах щей. Не сразу можно привыкнуть к мысли, что тут же, за пригорком, идет одна из грандиознейших битв нашего времени. Люди «втянулись», освоились с тем, что мы называем «огненным адом». И то, что непрерывно пикируют бомбардировщики, и дым, и пламя охватили весь горизонт, и то, что земля вздрагивает, будто в глубине ее открылись вулканические силы, — люди воспринимают как само собой разумеющееся и обычное дело войны. Они отдыхают, раскинувшись на траве, и только очень близкий взрыв заставляет их не вскочить, не встрепенуться, а лишь поднять голову: все обошлось? Никого не тронуло? Можно еще минуту вздремнуть — еще предстоит немало тяжелых дней и бессонных ночей.

В землянке на домотканом ковре сидел Вениамин Рукосуев, человек с вялыми от усталости движениями и полузакрытыми глазами. Он молчалив, не от природы, а оттого, что люди, окружающие его, ждут от него именно этой сдержанности и не внешней, не напускной, а внутренней уверенности. «Хорошо бы в бане помыться», — замечает он, будто больше ничего, кроме бани, его теперь не занимает. Впрочем, он тут же забывает о своем желании. Он закуривает, чтобы не уснуть — курить не хочется, во рту горько. Приходит Петр Разумов, майор, начальник штаба, и докладывает:

— К высоте идут сто пятьдесят танков.

— «Тигры» есть? — открывает глаза Рукосуев.

— Есть, три колонны, вот здесь. — Он показывает на карте, и палец его движется по той же узкой полосе земли в шесть километров и останавливается на точке, которой угрожает новая атака немецких танков.

— Там есть снаряды? — спрашивает Рукосуев.

— Да, есть, — отвечает Разумов.

— Хорошо, можно идти, — кивает головой и опять закрывает глаза Рукосуев.

Все, больше я ничего не слышал об этих «тиграх». Какая-то тревожность охватывает меня — нет ли здесь той степени усталости, которая делает людей вялыми, неторопливыми. Рукосуев вспоминает в эту минуту не о «тиграх», не о тех ста пятидесяти танках, которые ползут к такой-то точке, а о Николае Железникове, подполковнике, — он теперь там, на поле боя со своими батареями. Потом возвращается тот же Разумов, успевший уже смыть копоть и грязь с лица, и доносит, что горит шесть «тигров», а атака захлебнулась, отбита, отражена, и то, как полковник воспринял и нависшую над ним угрозу и весть о победе, то, что свежий человек мог бы воспринять как признак усталости, — оказалось силой, победившей «тигра».

Я иду к тому холмику, к тем людям, о которых только что доложили Рукосуеву.

В пути встречаются люди с артиллерийской эмблемой на рукаве — двумя серебристыми перекрещенными пушками, — они живут в окопах с домовитой привычкой русского человека — всюду видеть жизнь, они украшают блиндажи, обкладывают ветками окопы, приделывают полочки для котелков и патронташей, выделывают замысловатые узоры на ореховых жердочках, еще и еще раз осматривают свои орудия, они еще не воюют — это вторая линия артиллерийской обороны. И она будет держаться с тем же спокойствием, даже усмешкой, какие свойственны этим людям. Они тоже поглядывают на тот холмик, где идет битва, но им он не представляется адом. Может быть, утром или даже этой ночью им придется заменить павших друзей. Иногда и до них доходит огненный смерч битвы — с завывающим свистом летят бомбы, пикируют бомбардировщики, кверху летят глыбы земли. Люди прячутся, но все же наблюдают за небом: «Все потемнело, видишь, их сколько», — замечает кто-то. Лейтенант зовет в блиндаж: «Нечего храбриться!» Но тот, опустившись на одну ступеньку, присаживается у орудия и закуривает. «Что же, бояться мне, что ли, — усмехается он. — Земля велика, хватит места и для меня, и для бомбы».

И по мере приближения к тому клочку земли, который издали представляется адом, люди более спокойнее и увереннее воспринимают все то, что навалилось на них.

У холмика, притаившись в окопчике, повар Иван Гладких готовит ужин; он что-то напевает, будто на кухне у себя в Свердловске — правда, об этом можно лишь догадываться по движению его губ — грохот битвы здесь все заглушает.

На холмике живут люди в огне и дыму. Они гнездятся у орудий, это их мир, земля, крепость, надежда, уверенность. Они оберегают пушку, маленькую такую, приземистую, так контрастирующую с силуэтом огромного танка «тигр», висящим в блиндаже.

Точка, которую Разумов указал на карте, выглядела на местности так: холмик, спускающийся к оврагу, за ним кустарник, поле и деревня. На точке или, вернее, на холмике были люди, простые обыкновенные советские люди с противотанковыми пушками, ружьями и автоматами. В их поведении, характере, манере держать себя я увидел то же, что и у Рукосуева. Эти люди не были как будто наделены особыми героическими чертами. Они воспитывались в обычной среде советских людей. Старший лейтенант Дмитрий Андреев вырос в деревне Банаки, под Рязанью. У него есть жена, двое детей, любимые и родные люди. Они там — в деревне Банаки, и он думает о них с остротой и волнением, присущим, пожалуй, только людям на войне. Андреев считает себя уже старым артиллеристом, хоть ему пошел только тридцать четвертый год. На этом холмике он — хозяин, командир батареи. Или вот еще один житель холмика — Андрей Пузиков, наводчик. Он вырос под Задонском в маленькой деревушке. Ему двадцать лет, он успел немного поработать на шахте в Щекине на откатке угля. Впервые он участвует в битве с танками. Таков и разведчик Илья Багринцев, и сержант Григорий Коваленко, и старший сержант Петр Катюшенко, и Николай Серга.

Итак, этих людей враги хотели смять и по их раздавленным телам прорваться в глубину нашей обороны, пройти к Курску. Начав наступление на фронте в тридцать два километра, враг как будто сузил его до шести километров. Он бросил сюда триста танков, две дивизии мотопехоты, сотни бомбардировщиков и истребителей, пытаясь уничтожить нашу истребительную артиллерию.

С рассвета гул взрывов сотрясал землю. Бомбы падали у орудий, спрятанных в земле, корежили холмик, смешивали с грязью, копотью траву и кустарники. Люди глохли. Они не могли поднять головы. Воющий свист бомб не стихал весь день. Нужно себе представить одну минуту бомбежки, чтобы понять, какое высокое душевное напряжение потребовалось от людей, пролежавших под взрывами двенадцать часов. Земля засыпала лица, глаза, забивалась в рот. Можно было только на мгновение выйти наверх, где бушевала битва, чтобы отдышаться. Но тут же люди бросались в укрытия. Вновь и вновь появлялись то восемьдесят, то сто бомбардировщиков, вновь свист и взрывы бомб, вздыбленная земля и железный вихрь раскаленных осколков. И люди все же ухитрялись в этом смертном и огненном мире жить, трудиться. Связисты поползли по линии — они все время находили и исправляли обрывы. Иногда, преодолев сто метров под огнем и бомбами, телефонист Горлин должен был вновь искать повреждение. Ожидалась атака, и подполковник Николай Железников требовал четкой связи. Трудно двенадцать часов лежать под бомбежками, но самое трудное и главное — впереди. И пробирался к орудиям Петр Дормидонтов с супом, консервами, сухарями, подвозились снаряды и патроны. Хоть и повару, и телефонисту, и шоферу тоже приходилось двигаться по узкой, невидимой тропе, отделявшей жизнь от смерти.

В шесть часов вечера стих гул, грохот, свист бомб. Немцам казалось, что на этих шести километрах не могло остаться ничего живого, все было смешано с землей. В шесть часов тридцать минут вечера началась атака ста пятидесяти танков.

Впереди шли три мощные колонны «тигров». Истребительная артиллерия приготовилась к их встрече. Нет, людей этих бомбы не смешали с землей — недаром они день и ночь трудились, зарываясь поглубже в землю. Нет, их не устрашил и вид «тигров».

На батарее Андреева все притаились у орудий. Наблюдатель Илья Багринцев доложил: идет восемьдесят танков, их строй напоминает букву «Т». Андреев и сам увидел их в стереотрубу. Они приблизились на километр. За «тиграми» ползла пехота. Андреева вызвал к телефону подполковник Железников.

— Видите? — спросил он. — Бейте наверняка и держитесь.

Железников был спокоен. Это внутреннее спокойствие передалось и Андрееву. Он побежал к орудиям, у холмика стоял Николай Серга. Пушка Серги уже должна была открыть огонь. «Подпусти поближе, Серга», — посоветовал Андреев. Серга прижался к панораме. Потом раздалось два выстрела, второй снаряд попал в «тигра», и он сразу же воспламенился. Пламя взметнулось ввысь. Серга перевел огонь на второй танк.

Андреев по ходу сообщения пошел к пушкам своей батареи. «Видели Сергу?» — спрашивал он у Русецкого, Коваленко и Катюшенко.

— Это ему повезло, — отозвался кто-то. — Ему всегда везет.

Андреев подошел к Петру Катюшенко, приказал ему бить шрапнельными по пехоте, отсекать ее от танков, задержать, прижать к земле — тогда и танки не уйдут.

Но «тигры» уже заметили орудие Серги. Два танка устремились к нему. Серга хотел ударить им в бок. Под ураганным огнем артиллерии и минометов врага Серга, Лазуткин и Токмаков вытащили пушку, развернули ее и открыли огонь с открытой позиции. Еще два «тигра» воспламенились, но весь огонь наступающих танков был теперь направлен на позицию Серги. Сержант бил не переставая. Он стал черным от копоти, дыма и грязи.

Подошел Андреев.

— Давай, идет сюда — видишь?

— Вижу, — ответил Серга. — Пусть секунду еще поживет.

— Я запрещаю эти секунды, давай! — и Серга выстрелил.

— Ну вот, у тебя и четыре «тигра», — усмехнулся Андреев.

Он посмотрел на маленького Сергу — какое сердце и какая душа таится в этом человеке. Это же, очевидно, поняли и враги. Они охотились за ним, хоть Серга и умело маскировался. Один снаряд все же попал в орудие, ствол разлетелся на части. Правильный Иван Токмаков был убит, а Серга тяжело ранен.

Теперь у Андреева осталось три орудия. Он продолжал отбивать атаки. «Тигры» ползли к пушке Коваленко. Он уже поджег три из них, он расстреливал из автоматов сброшенный с танков десант. Его хотели окружить, он не сдавался. Коваленко бил из своей пушки. Он еще успел передать по телефону — к нему лезут, но в него не попадают. Андреев уловил даже усмешку в его тоне. В это мгновение голос Коваленко оборвался, термитный снаряд попал в орудие, сбил щитовое прикрытие и прицел. Григорий Коваленко и замковый Николай Сарженков были убиты.

Андреев собрал оставшихся в живых, еще есть два орудия и есть люди. Можно драться. Атака танков уже захлебывалась. В это время вновь началась бомбардировка с воздуха, авиация пыталась проложить путь танкам. Но люди не уходили от своих орудий. Они продолжали поджигать «тигры». Перед сумерками бомба попала в пушку Григория Русецкого. Теперь Андреев остался с одной пушкой, но он не покидал своих позиций, все еще держал танки под огнем, был хозяином на этом клочке земли.

К ночи «тигры» отступили, на поле боя остались только сожженные танки.

Погиб Георгий Игишев, но он держался здесь четыре дня. И когда он был окружен, Игишев вызвал огонь с соседней батареи на себя. Враги были раздавлены, а он вновь вернулся к своему орудию на этот холмик, на высоту 233,1.

Его спрашивали из штаба:

— Выдержите? Что нужно?

— Да, выдержу, — отвечал он, — дайте автоматчиков.

Ему прислали автоматчиков, они оберегали его от десантов, но перед вечером враги, должно быть, решили смять этот клочок земли любой ценой. Они бросили на два орудия Игишева пятьдесят танков; он доложил только об этом.

— Справа идут танки, слева — автоматчики. Отбиваюсь, не беспокойтесь.

Он успокаивал тех, кто был позади него, в тылу.

После гибели Игишева всю тяжесть обороны холмика принял на себя орудийный расчет Михаила Кайдалина.

Это сибиряк, человек кряжистый, выросший на Алтае, воспитанный в артиллерийской школе. Он как бы врос в этот холмик, как дуб — его надо вырывать с корнями. Высота 233,1 была теперь жизненной целью Михаила Кайдалина. Она омыта кровью. Люди будут оборонять ее до последнего дыхания. Кайдалин много видел на войне, много пережил. Теперь он был в том состоянии, когда жизнь сужается, утрачивает свой обычный смысл и горизонт. Он ценил и видел только клочок земли, который он занимал. Это была крепостная линия Кайдалина, его редут. За его чертой он не мог обнаружить ни покоя, ни тревоги, ни привязанности, ни любви.

У него возникли новые понятия о долге, чести, о дружбе и жизни. Кажется, такая простая вещь — отойти от холмика, от своей точки на сто метров. Но здесь это главный стержень жизни, войны и победы. Если выдержишь — ты герой и настоящий русский артиллерист, бог войны, если отползешь — ты предатель, и трус, и раб войны.

Два боя он провел с «тиграми». На него ползли тяжелые танки, которые он видел впервые. Он и его маленькая пушка были той точкой, которую «тигры» не должны были преодолеть. Кайдалина устрашали бомбами — одна из них даже попала в ход сообщения — Голубев и Авдошкин оглохли, но их руки и глаза действовали с вниманием и осмотрительностью, с проворством и точностью, они отбивали атаку танкового десанта. Потом перенесли огонь на «тигра». Снаряд пробил броню, но танк не воспламенился. Кайдалин хотел уже перенести огонь на второй танк, но подбитый «тигр» все еще не горел. Он прицелился в бак…

Он видел только танки; они рычали, стреляли, завывали, приближались. Вот они — до них рукой подать. Михаил Кайдалин выдержал до этой дистанции, хоть последние три секунды, пока танки прошли еще десяток метров, он стоял со сжатыми от напряжения кулаками. Установщик Константин Подколзин торопил его, и до сих пор Кайдалин упрекает его в мимолетном мгновении слабости. Но вот он решился. Открыл огонь. Это была короткая схватка Михаила Кайдалина с «тиграми». Он поджег четыре танка и как будто удивился, когда увидел высокий столб огня и дыма над тем местом, которое казалось ему угрожающим, опасным, смертельным.

Теперь Кайдалин победил, и он с еще большим уважением отнесся к своей пушке и к людям, которые его окружали, — Горбатенко, Подколзину, Голубеву, Авдошкину. Вновь их бомбили — Кайдалин потащил орудие в укрытие. Орудие показалось ему легким после той тяжести, которую ему пришлось преодолеть в бою с танками. Да, теперь он мог делать все, что угодно, даже поднять пушку.

С такой же яростью, умением и упрямой волей дралась с врагом вся артиллерия полковника Вениамина Рукосуева. Она удерживала позиции и на следующий день, когда фашисты вновь повторили ожесточенную бомбардировку. Они шесть раз атаковали эти холмики, но должны были вернуться. Они собрали потом все оставшиеся танки, начали обход, задумав, очевидно, окружение истребительной артиллерии. Батареи были отрезаны от дорог, но они продолжали драться. Вениамин Рукосуев только донес:

«Противник подтянул двести танков и мотопехоту, готовится к атаке. Первая и седьмая батареи мужественно и храбро погибли, не отступив ни на шаг, уничтожив сорок танков; вторая и третья батареи и противотанковые ружья приготовились к встрече противника. Связь с ними имею, буду драться, или выстою, или погибну. Нуждаюсь в боеприпасах всех видов, резерв в бой ввел. Жду указаний. Связь с соседями имею».

И они выстояли, выдержали, не отступили.

3

В этот предвечерний час наши солдаты думают не об отдыхе, а об атаке. Их занимает холм, который виден вдали, его не удалось удержать — немцы продвинулись туда. Но, пробившись на холм, или, точнее, на высоту 257,1, враг уцепился за гребни, зарылся в землю, не без оснований боясь, что вечером же или на следующий день придется отдать клочок русской земли, завоеванный такой страшной ценой. И наступил тихий вечер, без артиллерийской канонады, взрывов бомб, вражеских атак и тоскливого завывания мин. В небе уже не раздавался сухой треск пулеметных очередей, земля, будто уставшая, не вздрагивала, а лишь кое-где дымилась.

Так захлебнулось и завершилось вражеское наступление на Орловско-Курском направлении.

Наши же войска в эту ночь готовились к контрудару. На исходные позиции выходили танки, подтягивалась артиллерия, на дорогах не умолкал и не прекращался неутомимый труд войны — подвозились снаряды, мины и патроны, двигались колонны пехоты. И люди, усталые и измученные битвой с врагом, выдержавшие и отразившие натиск огромной силы, не могли уснуть — они ждали вести, самой радостной и волнующей для солдата, — о начинающемся контрнаступлении. Они не сомневались, что врагу будет нанесен контрудар, хоть еще ничего точно не знали. С первых дней оборонительных боев они, движимые внутренним убеждением, надеялись, что наступит час, когда наши войска атакуют врагов. И эту убежденность, выросшую теперь в неодолимую веру, они пронесли сквозь огонь и смерть битвы. Это была воинская, даже душевная потребность людей, испытавших в эти дни и горечь утрат, и великое напряжение битвы, людей, несших в себе предсмертную боль, муки и заветы павших в этой битве.

Но весть о контрнаступлении не пришла ни на рассвете, ни утром. Дважды появлялся вестовой в полуразрушенной избе, где мы лежали на полу в тревожной настороженности. Но он то привозил газету, то вызывал зачем-то капитана Николая Махрова. «Можно еще отдохнуть», — с неопределенностью заметил капитан, когда он вернулся, и в ту же минуту заснул крепким солдатским сном.

Утром я встретил здесь Алексея Ванякина. Это тот самый Ванякин, «левый край второй сборной «Спартака». Он стал воином, вожаком минеров, которых называют «людьми с движущейся смертью». Они не только минируют поля и дороги, а ждут, пока на них подорвутся танки и орудия врагов. Нет, это не простое дело. К тому же они учитывают, что враг пользуется разведкой. Ванякин и его люди закладывают тонны мин там, где фашисты идут, убежденные, что путь не опасен. Да, приходится жить и трудиться под огнем и артиллерийским обстрелом, придумывать самые хитроумные уловки и появляться на поле битвы в минуты наивысшего напряжения. Война, ведущаяся на больших пространствах, потребовала создания таких отрядов с «движущейся смертью». Всю землю и все дороги нельзя заминировать. Но Ванякин переносит минное поле с быстротой и смелостью, необходимыми в бою, управляет минами на виду у врага, не подозревающего, что только что разведанные овраг, дорога или холм таят в себе огонь и смерть. Ванякин уже насчитывает восьмой десяток танков, подорванных на его движущихся минных полях. Теперь он торопится к полю боя, где его минеры должны проделать проходы для наших танков и пехоты, которые еще ночью вышли на исходные позиции.

Контрудар намечен на полдень, и Ванякин, как и все воины, готовится к наступательным боям.

Полдень меня застал на пути к полю боя. В притихшей земле, где-то впереди нас, взорвалась бомба, за ней — другая, третья. В небе появились наши бомбардировщики и штурмовики. Они шли справа и слева, тремя ярусами. «Ну, началось!» — вскрикнул кто-то, хоть все и так понимали, что их ожидания оправдались, желания сбылись. Атака наших войск началась без артиллерийской подготовки, с внезапностью и мощью крепкой, закаленной хорошо вооруженной армии. Авиация заменила артиллерию — бомбовый удар наносился по позициям, орудиям, окопам, танкам врага. Вот прошла девятка штурмовиков, она пикирует, за ней появляются три девятки бомбардировщиков, их сменяют наши пикировщики, вновь — штурмовики, бомбардировщики, оберегаемые истребителями, движутся нескончаемой воздушной армадой к балке.

С наблюдательного пункта, расположенного на холмике, вблизи поля боя, виден огненный вал, созданный нашей авиацией. Он бушует и разрастается, земля вздрагивает от гула и взрывов. А все новые и новые девятки и семерки, прицелившись, с ревом пикируют и, освободившись от бомб, плавно выходят низко над землей, проносятся над нашими траншеями и окопами.

Наша авиация господствовала над полем битвы, которая должна была начаться атакой танков и пехоты. Люди поднимались из траншей, ложились на землю, запрокинув голову, — им хотелось самим, а не только глазами наблюдателей, сидевших в укрытиях, увидеть этот огонь возмездия. «Теперь и они узнают ад», — замечает кто-то. «Еще, еще идет», — перебивают его. Вновь пикируют наши штурмовики и бомбардировщики, образуя в небе круг, нечто вроде чертова колеса, вновь вздымается и земля, и огонь, и дым над балкой и пригорком, клочком земли, который надо теперь, в этот полуденный солнечный час отбить у врага.

«Сюда, сюда, зайдите сюда», — доносится чей-то повелительный басок. Я оборачиваюсь и вижу человека в комбинезоне с незажженной папиросой в зубах. Это полковник Конев. Он стоит, прислонившись к брустверу, и зовет всех в укрытие, потому что артиллерия врага уже открывает заградительный огонь. Конев наблюдает за всем, что происходит вокруг, лишь изредка входит в блиндаж, и оттуда доносится его просьба, передаваемая по телефону: «Дайте им еще, прибавьте огоньку!» — и новые армады бомбардировщиков и штурмовиков летят сюда, и Конев провожает их пристальным и долгим взглядом, деловито подсчитывая тонны бомб, которые они несут врагу.

Да, он хозяин раскинувшегося перед нами поля битвы, этот низкорослый и широкоплечий человек. Его занимают теперь люди — и те, которые окружают, и те, лежащие впереди. Он никого не забывает: «Как там Ведющенко?» Ему отвечают: «Дошел до Кукушкина». Ведющенко — это связист. С двумя красноармейцами он тянул провод к наблюдателям под ураганным обстрелом. Один из них был убит, второй — ранен, но Ведющенко сам донес катушку, установил связь. «Ну, давайте Кукушкина», — бросает он телефонисту, сидящему в темноте блиндажа. Конев возвращается в траншею с уже измятой, но так и не прикуренной папиросой. «Все в порядке», — замечает он. Олег Кукушкин поведет людей в атаку. Он уверяет, что будет обедать на высоте 257,1, а Кукушкин не дает пустых обещаний. Стало быть, все в порядке.

Из кустов по ходу сообщения идет танкист Андрей Бекшеев. Он показывает Коневу по карте — танки пойдут лощиной во фланг высоте 257,1. Потом Бекшеев бежит к себе, пригнув голову. Начинается атака. Можно чуть-чуть подняться и наблюдать. По силе и плотности огня, по разрывам вражеских снарядов можно определить и силу сопротивления врага. По ним бьют наши артиллерийские батареи. С оглушающим ревом к небу поднимается огненный смерч. Это залп наших «катюш». Танки мчатся к высоте, уже окутанной дымом. Теперь передо мной тот клочок земли, к которому надо приближаться с осторожностью и опаской. Но именно здесь концентрируются усилия и труд, воля и знания тысяч советских людей. Здесь испытывается все, что связано с войной, — и оружие, и люди, их умение, бесстрашие и верность долгу.

«Уходят, уходят», — докладывает лежащий вверху наблюдатель. Теперь и все присматриваются. Да, фашисты, не выдержавшие ударов нашей авиации и артиллерии, зажатые двумя колоннами атакующих танков, отступают с высоты, которую они штурмовали три дня и три ночи. Врагов теснят к деревне, она уже горит, и им приходится идти в огненном коридоре. Конев вызывает Кукушкина:

— Ну как там — чего задерживаешься? Не тяни, иди на плечах, понятно?

Кукушкин отвечает:

— Есть идти на плечах врага — он там заградительный огонь создал у деревни. Ну, бог с ним, я обойду, пусть остаются здесь со своим огнем, не беда, — больше пленных будет.

— Правильно! Двигай, двигай, день еще велик.

Поле битвы постепенно разрастается. Оно уходит вдаль к горизонту, и уже всюду: на поляне, пригорке, где мы находимся, в балке поднимаются люди и идут. Вторая волна наших танков мчится в обход пылающей деревни. За холмиком идет танковый бой. Отсюда трудно определить все, что там происходит, но виден исход сражения. Конев дважды повторяет: «Не выдерживают, не выдерживают». Он бросает в телефонную трубку: «Перенесите огонь, задайте им еще», — и вскоре артиллерийский шквал обрушивается на отходящие танки и пехоту врага. Конев, будто утратив присущее ему спокойствие, начинает ходить по траншее три шага вперед, три назад, вперед-назад.

Тем временем поле битвы отодвигается все дальше, лишь изредка взрывается вражеский снаряд. Люди на миг пригибаются, а потом опять продолжают свое дело. На дорогах, еще утром непроходимых, появляются обозы, повозочные понукают коней, как будто их путь проходит по мирной проселочной дороге, и не к полю боя, а к какой-нибудь деревушке. Только теперь, оглядываясь, я замечаю, что и люди, сидевшие в траншеях, поднялись. Конев уже передвинулся со своим наблюдательным пунктом, Олег Кукушкин обошел со своими бойцами деревню. Она еще догорала вдали, откуда привели немцев, сдавшихся в плен. И то место, которое в полдень называлось полем битвы, теперь уже оказалось в тылу.

СЕКУНДЫ ВОЙНЫ

Всю ночь не стихал дождь, но людям надо было все же идти и идти или хотя бы двигаться ползком. Теперь у них был только один путь — вперед, к тому пригорку и селу за ним, где сходятся и скрещиваются все дороги. Мир, лежавший за гранью этой цели, как бы исчез и растворился во тьме. Все устремления туда — к двум пыльным большакам, которые батальон Сергея Ковалева должен был оседлать и тем самым закрыть врагам еще один выход.

С того вечера, когда на узкой полосе курской земли, истерзанной, израненной, но не отданной врагу, наступила необычайная тишина, и Ковалев не только понял, но и всем сердцем ощутил, что фашисты остановлены, а их железная сила уже надломилась, — с того вечера он находился в возбужденном состоянии. И не только он, коммунист, капитан Ковалев, но и его люди теперь до нерасторжимости близкие ему, потому что прошли с ним путь испытаний и жертв во имя того клочка земли, который все называли пригорком.

Люди не могли, а порой и не хотели отдыхать. Оказалось, что можно три ночи не спать, готовиться к атакам, а потом день за днем наступать, не ощущая усталости. Должно быть, сила нервного напряжения не знает пределов. Люди в эти дни обрели как бы второе сердце, или же их обычные человеческие сердца оказывались сильнее и выносливее, чем можно было предполагать, — высокий накал их жизни не утомлял, не порождал в них уныния, а возвеличивал их упрямый и крепкий дух.

Сергей Ковалев знал все, что таилось в душе людей, которые доверили ему свои жизни и свои судьбы. Он был убежден, что ночью ему удастся проползти — пусть под смертельным огнем — к пригорку, там закрепиться, а на рассвете — штурмом при поддержке танков, занять село и перекресток дорог, захлопнуть еще одну дверь перед отступающим врагом. Это убеждение складывалось у Ковалева не только потому, что он видел орудия и пушки, танки и автоматы, грузовики с минами и снарядами, в невиданном обилии сопровождавшие его батальон. Конечно, технический арсенал наступательной битвы велик, но над ним возвышался, господствовал человек, простой советский солдат.

Этой ночью, дождливой и ветреной, Ковалев должен был переползти со своим батальоном к пригорку, отсюда — рукой подать — один километр, на карте уже вычерчен их путь. Туда еще перед вечером ходили минеры. Ковалев упоминает об этом вскользь, как о деле обычном. Как же они шли? Капитан на мгновение задумывается, озадаченный тем, что кто-то еще не знает всех мелочей их быта. Молодой минер Трофим Касаткин тоже не видит ничего особенного в том, что три воина проникли под ураганным артиллерийским и минометным обстрелом к минным полям, оставленным врагами, обнаружили и обезвредили сорок очагов смерти, проложили тропу к пригорку, путь для артиллерии, танков и обозов. Вот и все, больше ничего не сделали, но им пришлось ползти по грязной промокшей земле — они уже не ощущали проливного дождя, потому что грязь толстым слоем прилипла к плащ-палатке, к пятнистому маскировочному комбинезону, к лицу, каске, ботинкам. Вот только руки — их минеры оберегали, они нащупывали тот мокрый клок земли, над которым задерживал их миноискатель, осторожно, вкладывая в эту критическую секунду все, что приобретено опытом, напрягая до пределов свое внимание, как бы отрешаясь от всего окружающего. Рука ищет провод, взрыватель — он спрятан внизу или с боков, потом «мертвая мина» извлекается, и надо ползти дальше, измеряя путь уже не метрами, а сантиметрами, не задерживаясь, но и не торопясь, с величайшей осмотрительностью, не допустив ни одного непродуманного или нерассчитанного жеста, поворота тела, движения ноги, вязнущей в грязи.

Три человека — Трофим Касаткин, Александр Лычков и Петр Гончаренко — вернулись и доложили — можно идти. Да, больше ничего, и никто этому не удивился — то была их жизнь, война. Грязь сползала с их касок и лиц, широкие комбинезоны отяжелели от воды, и они двигались, как водолазы в скафандрах.

«Можно идти» — и к пригорку поползли семь разведчиков. Их вел сержант Николай Майборода, они пролежали весь вечер в наспех вырытом окопчике и определяли и наносили на карту гнезда врага. Майборода даже спустился с пригорка к селу. Взрывы снарядов, ракеты и осветительные бомбы прорезали завесу дождя и ночи, но Майборода полз, прижимаясь к грязи, вдавливая свое тело в холодную черную жижу. В селе послышался шум мотора. Майборода затих, но вскоре он убедился, что это грузовик, а не танк. В душе Майбороды уже проснулась пытливость разведчика. Он пополз к селу, каким-то неосторожным шорохом он обнаружил себя — ведь фашисты с таким упорством вытесняли ночь со своих позиций, освещая их ракетами. Майборода возвращался уже под минометным обстрелом. Ни в окопчике, ни в пути к блиндажу Ковалева он не ощущал боли. Лишь передав капитану промокшую карту с нанесенными на ней крестиками и как бы освободившись от того, что было центром его напряжения, Майборода застонал. В плече у него оказалось два осколка, кровь, смешанная с грязью, стекала по его телу. «Я думал все, что это дождь такой горячий», — сказал он. А разведчики ушли в траншею, где можно было постоять под плащ-палаткой и отдохнуть, — им предстояла еще трудная ночь. Пока же они не совершили ничего особенного, они просто делали свое дело на войне с присущим им умением, а это был их долг.

Так по крайней мере казалось им и капитану Ковалеву. Он был теперь поглощен только одной мыслью — надо двигаться. Его уже поторапливает подполковник по телефону: «Не тяни, Ковалев, не тяни». Но он и не собирается затягивать эту операцию.

В два ноль-ноль Ковалев поднял людей и повел их к пригорку. Они должны были ползти по грязи и тащить за собой орудия. Он хотел без шума подобраться туда, и поэтому людям пришлось заменить машины, тягачи и коней. Это не так-то просто — тащить на руках артиллерию и снаряды, но таков замысел Ковалева, и, не задумываясь, люди двигаются по разминированному проходу, продвигаясь метр за метром — всю ночь. Да, в эту ночь люди ощущали, что даже банка с консервами или лишние сухари давят необычайной тяжестью. А дождь, оказывается, может через шинель, плащ-палатку и гимнастерку проникнуть во все поры тела настолько, что уже не чувствуешь ни холода, ни воды. Но все это привычное, все это надо…

Где-то позади застряла противотанковая пушка, и шепот по цепи вернул ушедших вперед. И опять надо было повторять путь, уже раз пройденный. Лишь к рассвету на холмике собрался и приготовился к атаке батальон Ковалева. Люди лежали на траве усталые и молчаливые. Дождь уже стих, будто он лил только для того, чтобы дать возможность Ковалеву с большей скрытностью выдвинуться к бугорку, по полю, которое называлось ничейным. А теперь оно было нашим, оставшимся позади.

На рассвете был осуществлен этот штурм. Он продолжался не больше получаса, но Ковалев помнил только две секунды — в них сконцентрировалось все, что он называл русской силой третьего года войны. Одна секунда — начальная. По замыслу в эту предрассветную секунду наши танки, самолеты, артиллерия и пехотинцы, то есть батальон Ковалева должны были одновременно обрушиться на врага. Теперь вся стремительность и умение людей, их силы души и особенности характеров, вся их отвага и воинский дух должны были обрести математическую точность. В этом было то, что называют ударной мощью. Не успел умолкнуть оглушительный залп наших орудий, как Ковалев поднял свой батальон, и в ту секунду он увидел движущиеся по лощине к селу танки, а над головами пехотинцев, бежавших с пригорка, пронеслись наши бомбардировщики, штурмовики и истребители. Будто невидимая рука сжимала в кулак всю эту силу и била по тому клочку земли, который назывался перекрестком двух дорог. В этой секунде была не только четкость грандиозной военной машины, но и чья-то властная воля. Лишь потом Ковалев узнал, что эта невидимая воля таилась здесь же на поле боя, в блиндаже, где сидел генерал и тот подполковник, который еще ночью поторапливал его. Это они были теми людьми, которые сумели в грохоте битвы уложить в секундный расчет все мастерство и мужество тысяч людей — на земле, в танках, в воздухе, у орудий. Это они подбадривали штурмовиков по радио: «Задайте им еще, еще один заход, правее, по дороге», — направляли танки призывом: «Прорывайтесь, они хотят отрезать пехоту, но им не удастся».

Фашисты пытались отсечь артиллерийским огнем батальон Ковалева. И здесь наступила та, вторая, секунда боя. Враг поджег наш тяжелый танк — он был головным, — и наступила томительная и критическая заминка. Но тут выбежал начальник штаба батальона, старший лейтенант Андрей Седых. Он поднял окровавленную, простреленную руку и повел людей впереди танков.

ПЕРВЫЙ САЛЮТ

По пыльным летним дорогам, по полям и оврагам, утопая в высокой сочной траве и еще не убранном хлебе, шли наши воины к Орлу. На их пути возникали смертельные барьеры вражеского артиллерийского огня. С утра до ночи не стихали вой и бомбовый грохот «юнкерсов». Колонны фашистских танков пытались хоть на день или ночь задержать продвижение советской армии на пылающей земле, почерневшей от копоти, не стихающих битв и крови. Но люди, поднявшиеся для наступления, не могли и не хотели останавливаться. Уже близок был Орел — с севера, с востока и с юга сжималась железная, неумолимая рука советского солдата, схватившая врага за горло.

В эти августовские дни я находился к югу от Орла. Здесь шли в битву и побеждали те самые люди, которые отразили беспримерный по силе натиск врагов на Орловско-Курском направлении. В тот день, когда враг обрушился мощными колоннами танков, сотнями артиллерийских и минометных батарей и целой армадой бомбардировщиков и истребителей на узкую полосу земли, избранную для направления главного удара, — в тот день майор Алексей Четвериков после десятой или даже пятнадцатой бомбежки заметил:

— Ничего, мы еще встретимся с ними под Орлом, тогда посмотрим… Они еще побегут!

И Четвериков, и его начальник штаба капитан Дмитрий Волошин, и автоматчики, и саперы, и бронебойщики все чаще и чаще вспоминали не Курск, а Орел. Да, уже в тот день майор Четвериков жил мыслью, что фашистам Курска уже больше не видать, а вот удержат ли они Орел — посмотрим. И в последующие дни, когда Четвериков и его бойцы двигались к Орлу, отрезая фашистам путь с юга, он был рад, что не ошибся.

Советский офицер предугадал события не потому, что он знал больше, чем многие другие, а потому, что в его душе была та же сила, которой жила вся наша армия. Четвериков хотел наступать и был уверен, что это его желание исполнится. В те дни погиб под гусеницами танков один из храбрейших бронебойщиков Петр Зотов, в огне той битвы сгорел бесстрашный наводчик противотанковой пушки Сергей Мишенко. Четвериков вспоминает о них с болью и горечью. Но и они победили — те, павшие в борьбе с врагом, и они приближались теперь к Орлу. Их слава как бы шла впереди наступающих, и никто не мог забыть о ней.

Дважды мне пришлось побывать у майора Четверикова в дни наступления. Он двигался со своей частью к селу, и в это время его нагнал связной на мотоцикле. Прибыл приказ — за два часа обойти село и отрезать противнику пути отхода. В ту же минуту вперед пошли минеры. Они должны были проложить дорогу артиллерии и пехоте. Старший сержант Николай Парамонов, о котором в батальоне говорят, что он находит мины по запаху, пополз через поле.

Парамонов сам для себя установил тридцать секунд для разминирования одного гнезда. В эти тридцать секунд он вкладывал все свое умение и отвагу, весь опыт и знания, приобретенные на войне. Парамонов отыскивал мины не только с помощью миноискателя, но и по пожелтевшим пятнам в траве. Его руки двигались с привычным проворством и ловкостью, — он ощупывал траву, землю, отыскивая в глубине притаившуюся смерть. Враг осыпал минеров снарядами, земля стонала от взрывов, но Николай Парамонов относился ко всему этому со спокойствием человека, для которого опасность является знакомым и постоянным спутником.

Да и Четвериков, когда вернулся Парамонов и доложил, что он и его люди нашли и обезвредили до тысячи мин, только кивнул головой. В этом теперь не было ничего особенного. И в этой обычности отваги и подвига, в том, что целый полк нес в себе черты и качества, в начале войны свойственные только одиночкам, была сила людей Четверикова, и он тоже к этому привык.

За два часа они совершили трудный марш под огнем врага, двигаясь с артиллерией и обозами по полям и проселкам. Они обрезали постромки, если падала раненая лошадь, и сами впрягались в орудия и повозки, обливались потом, но не задерживались для отдыха. На устах у них было только одно слово: Орел. В нем были и призыв, и клятва, и близость победы.

Четвериков выслал вперед автоматчиков. Их цепь вскоре исчезла в высокой траве. Они должны были оседлать дорогу и вызвать панику во вражеском тылу. Четвериков понимал всю сложность и особенность боев, которые велись его солдатами. Враги пытались уйти из-под ударов наших войск, и нужно было умным, а порой и дерзким маневром навязать врагу свою волю, заставить его или сдаться, или принять бой. Майор настигал фашистов, появлялся там, где им казалось, что есть новый крепкий рубеж для обороны.

Эти два часа решили судьбу целой цепи опорных пунктов, которые гитлеровцы хотели оборонять и удерживать. Лишь поздно вечером Четвериков дал отдых своим людям. Они заснули тут же, на земле, которую днем отбили у врага.

Через три дня Четвериков подошел к реке. Теперь он уже был на юго-западе от Орла. Битва за весь орловский плацдарм достигла своего высшего напряжения.

С утра до ночи враги предпринимали отчаянные попытки хотя бы ненадолго задержать продвижение советских танков, артиллерии и пехоты. Вновь появились стаи «юнкерсов», вновь в высоком знойном небе завязались воздушные бои.

В этой битве Четвериков занимал свое скромное, но важное место. Он должен был со своими пехотинцами форсировать реку и закрепиться на том берегу. Это просто сказать — «форсировать». Но для того чтобы это сделать, нужны усилия и жертвы, опыт и решимость, проявление храбрости во всем: в спуске к реке, в подвозе снарядов, в помощи застрявшей кухне, в установлении и сохранении связи, в рукопашной схватке в траншеях врага, там, на отвесном берегу.

Вот повозочный Василий Корытный. Под обстрелом и бомбежкой он подвез к реке ящики со снарядами и патронами, потом вернулся за консервами и сухарями, спрятал их в окопе и спросил:

— Все? Можно ехать?

И только тогда он признался, что ранен в плечо.

Вот телефонист Сергей Бекетов. Он тянул провод. Разорвавшийся вражеский снаряд оглушил его и засыпал землей. Он полежал с минуту, потом пополз к реке, вырыл там окопчик и, установив телефон, спокойно спросил у Четверикова:

— Как вы меня слышите, товарищ майор?

Вот повар Тимофей Гирник с той самой, застрявшей в овраге кухни. Он пробирался сюда ползком и принес три тяжелых термоса с обедом для солдат, которым предстояло проникнуть на тот берег. «Как же они пойдут не евши!» — заметил он.

Таков всеобщий войсковой дух на фронте в эти августовские дни 1943 года.

Когда потом, после форсирования реки, я спросил у Четверикова, кто отличился в этой труднейшей операции, он назвал имя человека, который погиб — сержанта Ростислава Костырина. Костырин ворвался со связкой гранат во вражеский окоп и захватил пулемет, мешавший продвижению пехоты. Храбрец был убит осколком бомбы.

— А остальные?

— Все остальные действовали как обычно, — ответил Четвериков.

И в этом «как обычно» была именно та сила, которая помогла удержать наши позиции в июльские дни, позже, в августе сокрушила врага на хорошо укрепленном орловском плацдарме.

Итак, Четвериков должен был форсировать реку. Враг сосредоточил свои огневые средства на узком изгибе ее. Майор, любивший заглядывать в психологию и ход мыслей вражеского офицера, понял, что противник ждет его здесь. Это наиболее удобное место с отлогим берегом и кустарником для его сосредоточения. Именно поэтому Четвериков решил переправляться в километре отсюда. Он нашел там мель, и ночью, вброд, без моста, только с помощью саперной разведки перешел на вражеский берег и нанес немцам удар с фланга. Конечно, нелегко идти по пояс в воде с полным вооружением и тянуть за собой пушки, минометы и обозы. Но все же к рассвету река осталась позади, и автоматчики, пехотинцы, артиллеристы продолжали свой освободительный путь.

Утром наши войска выбили немцев из Орла. И хоть в город ворвались не солдаты Четверикова, наступавшие юго-западнее Орла, но и они вложили свои кирпичи в ту великую и бессмертную цитадель, которую не смогло одолеть и о которую разбилось вражеское нашествие. В этой цитадели — отвага и стойкость, доблесть и мужество, верность идеалам и героизм советского народа. И во славу этой цитадели, в память ее жертв прозвучал в тот день — пятого августа 1943 года — первый салют в Москве, ставший после этого вестником ратных побед нашего народа.

Центральный фронт

Июнь — август 1943

ОТ ДНЕПРА ДО БУГА

«ЦАРИЦА ПОБЕД»

В ту напряженную ночь, когда наши войска огнем и штурмом распахнули ворота в Барановичи, открывающие им пути в Белосток и Брест, — в ту же ночь они устремились на юг и запад. Они уже овладели городом Слоним и приблизились к Волковыску. На Пинском направлении они прошли по лесам и болотам к городу Лунинец, переправившись через реку Припять. Есть какие-то неисчерпаемые силы, которые дают возможность наступать на третьей неделе в том же темпе, как и на первой, и эти силы определяются не цифрами, не обилием танков, пушек и бомбардировщиков, а характером нашей армии. В жизни армии, как и ее солдат, есть такие дни, когда испытываются все ее душевные, нравственные и технические силы, дни, которые требуют концентрации и напряжения ума, воли, опыта, выносливости, — всего, что дано природой и приобретено в тяжких походах. Это — дни наступления. А такое стремительное, оказавшееся вне пределов наших обычных представлений о войне, такое грандиозное наступление, какое мне приходится наблюдать на 1-м Белорусском фронте, — требует еще и тройных условий — и умственных, и технических, и душевных.

Я уже в свое время упоминал в своих корреспонденциях о так называемой начальной фазе этого наступления. Она завершилась разгромом вражеской армии, ее отборных и натренированных дивизий и корпусов; армии, в которой были и танки, и орудия, и автоматы, и снаряды, были штабы с продуманными планами обороны, укрепления с высокой инженерной техникой, уже давно подготовленные рубежи — на берегах рек и под землей, были, наконец, генералы с весьма обширной свитой, которым казалось, что они знают все тайны современной войны. И все это подверглось разгрому, а армия с ее генералами и штабами обратилась в толпу беспомощных и оборванных пленников, постыдно умоляющих о пощаде. Это случилось уже на четвертый день битвы, и я не хочу возвращаться к этой начальной фазе нашего наступления — она уже теперь в прошлом и принадлежит лишь истории. Но в те дни июня 1944 года, когда наши танки, артиллерия, конница и пехота нарушили страшную тайну направления главного удара и, разгромив вражеские дивизии и корпуса, вышли на оперативный простор, — именно в те дни наша армия вступила в полосу величайших испытаний.

Утром танки генерала Панова и казаки генерала Плиева начали свой легендарный рейд на Запад. Они захватывали узлы дорог, давили огневые гнезда, прорывали оборону, с боями шли все дальше по белорусской земле, разрубая огромным огненным ножом еще уцелевшие артерии вражеского военного организма. В точно установленном тактическом узле наши танки, артиллерия, конница поворачивали на север, став в одну ночь острым смертельным мечом, занесенным над основными вражескими коммуникациями. Это уже была крупная победа, но завершить и закрепить ее должны были наши пехотинцы, а они двигались сюда пешком. И не по дорогам, а по полям и лесам, проселкам и тропинкам, болотам и лугам. Иных путей у них не было или, вернее, это был их извечный, не раз испытанный путь. Они шли в знойные июльские дни, обливаясь потом, отдыхая лишь перед вечером, когда над землей плывет мрак, еще не прорезанный лунными лучами. Они дрались с врагом у переправ, очищали от вражеских автоматчиков леса, изгоняли их из сел и деревень, вступали в битву с вражескими танками, подавляли огонь артиллерии и шли на запад, где их ждала победа. Да, это шла по белорусской земле не «царица полей», как называют пехоту, а «царица победы», и только выцветшие от солнца и пота гимнастерки да потрескавшиеся от пыли ботинки напоминали всем о проделанном пути. С вещевыми мешками, с грузом патронов и гранат, грузной переваливающейся походкой далеких путников двигались батальоны и полки генералов Батова и Лучинского, закрепляясь на освобожденной ими земле, закрепляясь на ней на веки вечные.

Мне довелось побывать в батальоне капитана Ефима Макарова, который был введен в дело лишь на третий день наступления; оставив позади себя вражеские дивизии, зажатые в «котле», — он ушел на Запад. Батальон этот проделал огромный путь — очищал леса за Бобруйском, гатил болота узкими жердочками к северу от Слуцка, дрался с врагом у Немана, отбивал контратаки танков на подступах к Барановичам и ушел к дороге на Слоним. В этом батальоне были люди, прошедшие пешком от Сталинграда до Орла, потом от Орла до Киева, а теперь от Жлобина до Слонима. Здесь были саперы младшего лейтенанта Василия Постникова, и автоматчики лейтенанта Кузьмы Федорова, и разведчики Николая Перфильева. Все они должны были идти впереди батальона. Находить и обезвреживать «немую смерть», спрятавшуюся под землей или в колее дороги, — Постников может даже в моменты самой большой усталости посвящать в тайны и премудрости противопехотной мины. Прощупывать пути, прочесывать кусты, захватывать перекрестки дорог, проникать в села, еще занятые врагом, идти всю войну бок о бок со смертью и уметь вовремя перешагнуть через нее. Это все были люди, увлеченные своим воинским делом, не замечающие за собой ни героизма, ни мужества, не придающие значения тому, что мы бы назвали подвигом. Так благородный человек не видит в своих поступках ничего благородного — это сущность его натуры.

Я застал батальон в молодом ельнике. Был предвечерний час. Люди только что поужинали, легли на траву и уснули. Еще дымилась кухня, но повар уже спал, положив голову на большую опрокинутую миску. Дремали и вестовые, привязав к ноге автоматы. Только Ефим Макаров бродил по ельнику и присматривался к лицам своих солдат — смогут ли они подняться в полночь, когда и был намечен выход к новому рубежу. Подул ветерок и полил дождь. Макаров ушел к шалашу; но в лесу никто не проснулся — так велика была человеческая усталость. Но в полночь Макарову пришлось лишь произнести одно слово «вперед», и, переданное по всему ельнику, оно подняло людей, и все вдруг ожило, забегало, зашумело. Кто-то засмеялся над промокшим другом, и смехом заполнился весь ельник — в этот поздний и трудный час у людей была потребность посмеяться, пошутить, из всего своего напряженного пути они вспоминали лишь смешное. Мог ли кто-нибудь подумать, что эти воины прошли сотни километров по лесам и болотам, с боями, под непрерывным огнем?

Той же ночью они подошли к реке Шара у деревни Кабаки — в этом месте река широкая, многоводная, глубокая, но все же им нужно было переправиться. Они сколотили плот из жердей и под разрывами артиллерийских снарядов, которыми встречал их враг, поплыли на западный берег. Еще до рассвета был захвачен там плацдарм. Саперы навели переправу, и вскоре артиллерия, танки и конница двинулись вдоль берега — с севера на юг к городу Слоним. Город расположен на том берегу — и прежде чем пробиваться к его улицам, нужно было завоевать обрывистый западный берег реки Шара. Все это делалось с величайшим спокойствием, которое отличает умелых людей, не замечавших ни усталости, ни страха.

В штабах, где продумывались и предусматривались все детали наступления, было опасение, что пехота не будет поспевать за молниеносным и стремительным движением танков и конницы, и это казалось естественным. Но «царица полей» никого не задерживала, она появлялась в тот час, когда борьба у крупных узлов сопротивления врага приобретала ожесточенный характер. Так было у Столбцов, в боях за Барановичи и у Слонима. Наша пехота взвалила на свои могучие плечи тяжкое бремя и несла с горделивой верой в победу от Бобруйска до Слонима, а теперь и дальше — на Запад. Да, были дни, когда казалось, что наступил предел человеческой усталости. Люди падали, но тут же вновь поднимались, переползали по болотам, а потом шли по лугам с почерневшими от копоти и грязи лицами. Знойный день сушил их гимнастерки, чтобы через час наполнить их влагой пота. Наши воины снимали и на ходу выкручивали свою одежду, и капли, падавшие на раскаленный песок, напоминали людям о трудном пути. Но сами пехотинцы будто не чувствовали своей усталости.

В дни этого грандиозного наступления войск маршала Рокоссовского наша армия выдержала одно из величайших испытаний — на крепость и выносливость. Здесь проявились и воинская наука, и воспитание, и внутренняя собранность всего армейского организма, сцементированного походами и кровью, закаленного под Сталинградом, под Орлом, на белорусской земле.

Но для того чтобы победа плыла над белорусской землей с теми же темпами теперь, как в первую неделю наступления, нужно вовремя людей накормить, дать снаряды для орудий, бензин для танков, мины для минометов, бомбы для самолетов. И двинулись в великий поход наши армейские тылы. На колесах оказались наши базы снабжения, которые питали и питают ненасытное чрево битвы боеприпасами всех видов и назначений, делают это порой под вражеским огнем, стремясь четкостью и организацией сравняться с теми, кто наносит удар за ударом врагу. На автомашинах оказались хлебозаводы, целые стада коров, мука и крупа, масло и сахар. И всюду — где бы ни оказывались наши войска — появлялись повозочные с ящиками патронов и снарядов, ползли повара со своими термосами — будто ими двигала какая-то невидимая рука. То был триумф наших штабов — там оказались мастера своего дела во всех областях военного искусства.

Они не только вели в бой большие войсковые массы, но и обеспечивали их всем необходимым. И это-то — высокая душевная сила наших солдат и творческая предусмотрительность наших офицеров — дает возможность и войскам наступать в должном темпе, быть хозяином на поле битвы, а не рабом обстоятельств, возникающих на их пути.

За последние дни бои здесь развернулись на двух узлах дорог — у Слонима и Лунинца. Судьба города Слоним была решена в тот предрассветный час, когда наша артиллерия, пехота и конница переправились через реку Шара у деревни Кабаки. Пехота генералов Батова и Лучинского повернула на юг и вышла к сплетению дорог, не отдыхая после переправы, — днем она уже дралась в городе, отвоевывая улицу за улицей.

Путь же к городу Лунинец был еще более трудным. Войскам генерала Белова пришлось идти по болотам Полесья, порой проваливаясь в грязь, подтаскивая пушки и автомашины на руках. Те узкие полоски земли, которые пролегают между болотами и озерами, враг заминировал, и всюду делались проходы нашими саперами. И на этом труднейшем театре военных действий войска генерала Белова, главным образом его пехота, наносили удары по вражеским войскам, и болота поглощали тысячи фашистов, которые уже не могли уйти. Природа, которая, казалось, оберегала их в дни обороны, теперь обрушила на них свое возмездие. На узких речках возводились переправы — воины двигались там с боями, под артиллерийским обстрелом, переползая болотные топи, обходя поймы и озера, пробираясь к победе тяжелым, извилистым путем.

У реки Припять наша пехота встретилась с моряками Днепровской военной флотилии. Она зашла на своих быстрых судах в тыл врага, десанты захватили дороги и плацдармы на берегу Припяти. Моряки переправили пехотинцев со всей их техникой через Припять и поддерживали эту искусную и умно задуманную операцию мощным артиллерийским огнем. Они подготовили и дороги для движения войск генерала Белова, отбив их у врага и заставив его идти по болотам, где уже подстерегал смертельный огонь наших батарей.

Таким образом, пинские болота усилиями и волей пехотинцев и моряков превратились в арену грозного побоища. И хоть люди сами шли по пояс в грязи и воде, не знали ни отдыха ни сна, гатили непроходимые топи и переплывали через речки, но удары их были сокрушительные.

Враг бросил орудия и автомашины и попытался уйти к узлу дорог — в Лунинец. Но в город уже ворвались наши воины — отсюда им был открыт путь к Пинску.

И вновь вездесущая пехота несла на своих могучих плечах победу, оказавшись неутомимой даже в этих девственных местах, где день похода равен подвигу.

В маленьком блиндаже я нашел капитана, который только что вернулся с поля битвы — он склонился над картой и задремал. Потом, очнувшись, он вышел из блиндажа и лег на траву.

— За день, — сказал он, — мы прошли тридцать километров. Вы понимаете, что это такое? Это ведь не первый день, а третья неделя — вы же видели, какой там ад. В этом все дело… Мы все опасались, что и пехота не будет поспевать и тылы застрянут, да и связь надо поддерживать… Управлять боем… Но теперь все уже рассеялось — наши солдаты оказались богатырями… Они выдержали все испытания!

Капитана вызвали к телефону, и он спустился в блиндаж. В темнеющем лесу слышался шелест листвы и далекий звук канонады. Наши войска дрались уже на путях к Белостоку и Бресту.

1-й Белорусский фронт, 1944, июль

ГРАНИЦА

В этом месте нашей границы река Западный Буг образует, острую дугу, и домик заставы возвышается над берегом, отражаясь в воде, как корабль в бухте. Еще не стихает битва на подступах к Бресту, еще земля сотрясается от гула взрывов, но сюда к извилистому и крутому берегу Западного Буга уже подтягиваются пушки, танки, автомашины, а казаки располагаются на ночлег с домовитой прочностью и неторопливостью. Люди, совершившие огромный путь — от Днепра, где были их исходные позиции, до Западного Буга, куда они с ожесточенными боями дошли в этот теплый летний вечер, — люди нашей армии закрепляются здесь на вечные времена.

Наши войска вернулись к тому клочку русской земли, где взметнулось брошенное фашистами жестокое пламя войны. В то безмятежное июньское утро сорок первого года враг обрушил на город Брест, на белорусские деревни и села, на мирные семьи, их детей, их молодость и счастье, мечты и надежды, на все то, что всем нам казалось таким дорогим и неприкосновенным — огонь артиллерии, бомбы и мины. Никому еще тогда не хотелось верить — неужели началась война? Люди прятались в подвалах, но бомбы засыпали их и там, полуодетые женщины уносили в поле своих детей — война ворвалась к ним на рассвете воскресного дня, когда отдых казался таким естественным и обычным, отдых тружеников советской земли. Они покидали свои дома, чтобы спасти свои жизни, но и на улицах, на полях, у высокого берега Западного Буга их настигали осколки вражеских снарядов и пули автоматов. Вражеские бомбардировщики и истребители с первыми лучами восходящего дня, пользуясь своим преимуществом внезапности, вырвались к белорусскому небу. До тех пор благодатное, прекрасное, воспетое поэтами небо показалось мирным людям, жившим на нашем берегу Западного Буга, мучительным и жестоким. С высоты фашисты расстреливали из пушек и пулеметов детей, столпившихся на дороге, чтобы уйти на восток, убивали женщин, которые шли за детьми или помогали своим мужьям возводить баррикады и рыть окопы.

Потоки крови текли по асфальту города Бреста, по улицам деревень, как вода после обильного дождя. Над землей поднимался удушающий дым пожарищ. В садах, где цвели розы и зрели вишни — лежали мертвые тела тех, кто всю жизнь выращивал их. А на том берегу Западного Буга — у Тирасполя, у устья Кшны — враги все усиливали свой огонь по нашей мирной земле.

Я вспомнил теперь этот первый тяжкий час войны, потому что именно тогда — между четырьмя и пятью часами утра двадцать второго июня 1941 года — врагу казалось, что таким внезапным, жестоким и кровавым путем он прорвется не только к нашим городам, но и к сердцам советских людей. Он хотел устрашить их кровью и смертью, заставить дрогнуть перед надвигающейся грозой. Но именно тогда, в те первые минуты войны — люди, жившие на берегу Западного Буга, простые советские люди, явили миру свой бесстрашный подвиг. Не страх, а бесстрашие родилось в то июньское утро сорок первого года и, совершив великий подвижнический путь по всей нашей земле, теперь вернулось к берегам Западного Буга, к границам нашего государства, победоносным, триумфальным шествием.

О силе этого бесстрашия фашисты узнали у стен Брестской крепости.

Там были наши пограничники. С ними были их семьи и дети. На них обрушился этот первый удар. Пограничники оберегали линию границы СССР, которая проходит здесь вдоль берега реки. В крепости еще не было тех сооружений, которые могли бы хоть день противостоять натиску врага. Но неприступность оказалась в сердцах наших пограничников. Артиллерия врага шесть часов штурмовала их позиции, авиация бомбила их с рассвета до позднего вечера. Но наши воины удерживали границу. Город Брест уже был обойден танками врага, но позиции пограничников оставались здесь грозным бастионом, уничтожавшим всех, кто приближался к этому клочку прибрежной земли.

Тогда две дивизии оккупантов вернулись к Западному Бугу, подтянули сюда артиллерию и авиацию, начали бить по домам, где были женщины и дети — семьи воинов-пограничников. Врагу казалось, что таким путем можно будет заставить людей бросить орудия и пулеметы. Смерть бушевала в домах, она настигала женщин, детей всюду, где бы они ни прятались. Наши пограничники, укрепившиеся на берегу реки, видели это, они вступили в борьбу с вражеской артиллерией, но никто не покинул своих позиций. Они продолжали биться с врагом в те трагические часы, когда гибли их любимые люди, а огонь охватил уже их дома. Потом фашисты предприняли еще один штурм, он был отбит — наши воины-пограничники поджигали танки и орудия, уничтожали вражеские батальоны, но не сдавались. Им сбросили вымпел с условиями капитуляции. Это было на девятый день войны. В крепости на берегу Буга не было уже хлеба, — в огне погиб их запас пищи. За водой к Бугу надо было добираться под ураганным артиллерийским огнем. Но никто не сдавался. Они отбивали все атаки и своими упорными, бесстрашными сердцами задержали движение войск от Бреста на восток.

Три раза в день штурмовали враги позиции советских людей, которых они уже называли «героями на Буге», восемнадцать дней и ночей наши пограничники держались в Брестской крепости, и только неумолимая смерть, сразившая их, открыла путь врагу. Я не называю их имен — они все достойны великого бессмертия в веках и их не вместит мой короткий очерк; я не берусь судить, какую неоценимую помощь оказали они тогда нашим войскам, — бесстрашие и святость легендарного человеческого подвига нельзя переводить на язык цифр. Но тогда, в те восемнадцать дней и ночей битвы на берегу Западного Буга, из огня, крови, пепла и жертв возник дух сопротивления советского народа, он поднялся над нашей землей, как и во все суровые и тяжкие времена в жизни России. Этот дух бесстрашия и сопротивления вражескому нашествию лежит в характере и сердце народа, передается из поколения в поколение и сломить его нельзя ни бомбами, ни снарядами, ни танками, ни огнем. Он — бессмертен.

Если бы фашисты трезво осмыслили все это, они бы еще тогда поняли, что их ждет впереди. Та же сила сопротивления и бесстрашия советских людей проявилась потом и в битвах под Минском, у Днепра, под Смоленском, под Москвой, под Сталинградом, а на Волге обрушилась на врага великим и страшным возмездием. Мне приходилось встречать наших офицеров под Орлом в июле 1943 года, которые измеряли на картах, сколько еще осталось до границы, я слышал в Бобруйске, как наши воины подсчитывали, на какой день наступления они будут на берегу Западного Буга. Не прошел еще и месяц с того утра, как они ринулись в атаку на укрепления за Друтью, а уже оказались здесь, на этой священной полосе земли. Вот проселок, белый домик, березовая роща, белорусская деревня в дымной пелене только что отгремевшего боя, овраг, обрывистый берег и река — линия границы.

К реке вышел сержант Тихон Ковшов со своей пушкой, а за ним и сержант Исман Насибулин со своими пушкарями — наводчиком Краюшкиным, заряжающим Сережкиным и правильным Гордейчуком. Их пушка пришла сюда из Сталинграда, они поклялись ее довести до границы. Для них это было жизненной целью, и вот они достигли ее. Они дрались с врагом всю войну, и все ту же пушку, под тем же номером — «девяносто четыре девяносто два» — они привели к Западному Бугу. Краюшкин пытается подсчитать, сколько дорог и тысяч километров ими пройдено, сколько снарядов они выпустили, хочет вспомнить, как хорошо служила им их спутница. Но Сережкин, молодой токарь-москвич, его перебивает — предстоит дальний, тяжелый путь — врага надо добить и еще рано подсчитывать путь, оставшийся позади.

К берегу Западного Буга вышли казаки, дравшиеся на реке Десна, уже на подступах к границе, выдержавшие там немало контратак. Теперь они спешились и прячут коней — к северу и к югу от них еще идет бой. Сюда же подошла и пехота генерала Батова, «царица полей», названная здесь «царицей победы», проделавшая от Днепра 500-километровый поход, полный напряжения и жестоких боев.

К границе подтягивается вся армия с ее техникой, и тогда хочется, чтобы здесь хоть на миг очутились те труженики Урала, Сибири, Поволжья, все, все, кто снарядил наши войска с такой заботой в ее далекий и героический путь.

Я упомянул о пушке — она прошла с боями от Волги до Буга. Но дело не в пушке, а в ее людях. Хоть воюют они без отдыха и прошли через самые жестокие сражения, какие только знала человеческая история, но теперь, к границе, они подошли не ослабленные, не согбенные под бременем войны, а еще больше окрепшие, закаленные, ощущающие свою внутреннюю силу. Они устраиваются на ночлег, ужинают, закуривают, обсуждают свои домашние дела, уже не замечая, что их обстреливают или что где-то вблизи рвутся снаряды.

Теперь люди спускаются к реке, еще кипящей от взрывов бомб и снарядов, Ковшов набирает воды в флягу и возвращается к пушке. Уже пожилой повозочный лежит у ящика со снарядами и при виде Ковшова поднимает голову.

— Где тут, Ковшов, наши люди держались осьмнадцать дён — далече ли? Ишь ты — обнаковенная земля, а как уцепились, что те дубы… Должно быть, с крепким корнем люди были. Не спишь, Ковшов?

— Вот мы к ним и возвратились, — ответил Ковшов.

Они не упоминали, что принесли с собой к Западному Бугу ту же доблесть, то же бесстрашие, тот же дух бессмертного подвига, которые в первые же минуты войны взметнулись здесь в сердцах советских воинов. Это всем им казалось само собой разумеющимся, потому что они вернулись к границе через Сталинград, Орел, Днепр, Бобруйск и Барановичи, а для этих простых советских солдат — это были не только битвы или этапы тяжелого пути, а и жизненные вехи, потребовавшие и усилий, и крови, и мук, и напряжения. И для этих людей нашей армии граница была не только в той линии, которая проходит здесь, по берегу Западного Буга. Эта линия проходит теперь, как и у тех павших пограничников, сквозь сердца и кровь тысяч и тысяч людей, живущих на советской земле — и на Буге, и на Днепре, и на Волге, и на Амуре. А сердце и кровь нашего народа оказались неприступными. И в этом крепость государственной границы СССР.

1-й Белорусский фронт, 1944

ЛИДОВ

Петр Лидов вступил в войну в тот час, когда мы даже не знали о начале войны. Это было ранним утром 22 июня 1941 года в Минске, где Лидов в то время находился в качестве корреспондента «Правды». В этот утренний час фашистские самолеты пытались прорваться к Минску, и Лидов сразу же поехал к летчикам, чтобы выяснить, что произошло. Утром же он передал свое первое сообщение в «Правду». Он стал военным корреспондентом и с тех пор шел с нашей армией трудным, напряженным путем, отдавая своей работе журналиста-правдиста все силы, знания, опыт, талант. А в канун третьей годовщины войны, в ночь на 22 июня 1944 года, Петр Лидов отдал этому великому делу и свою жизнь.

О Лидове мало знали. Он был человеком сдержанным, немногословным, а на войне люди говорят еще меньше, чем обычно. Тот, кто хоть раз побывал в тяжелой переделке, кто прошел по той узкой тропинке, о которой обычно говорят: «чуть-чуть не погиб», тот не любит рассказывать ни о войне, ни о всех опасностях, которые он преодолел.

Лидов не раз попадал под огонь, не раз испытал это знакомое воину «чуть-чуть», но вспоминать об этом не любил. Может быть, это было своеобразным проявлением его мужества, внутренней собранности.

В Минске в первые дни войны Лидов ходил по улицам, охваченным пламенем, выносил детей из квартир, еще уцелевших от разрыва бомбы, сквозь непрекращающиеся бомбежки мчался на своей «эмке» из ЦК Белоруссии в штаб, из штаба на аэродром, с аэродрома на телеграф… Не раз с улыбкой вспоминал он, как в подвале телеграфа, куда он забежал во время сильного обстрела и бомбежки, ему передали телеграмму из Москвы, посланную накануне. Это была телеграмма сугубо мирного характера и касалась она уборочных дел. Он спрятал эту телеграмму и уехал в часть, которая готовилась к оборонительным боям.

Как и всегда и всюду, Лидов хотел и здесь, на войне, поскорее определить свое место. Он говорил, что теперь читателя интересует прежде всего суть событий, и старался передать в «Правду» пусть небольшую, но оперативную заметку. Написанная особым, «лидовским» языком, сжатым и лаконичным, заметка эта рассказывала именно о том, что в этот день было главным на фронте.

Мне приходилось наблюдать Лидова в период его работы под Смоленском, в 1941 году. Мы как-то получили телеграфное задание от редакции написать о летчиках. Аэродром под Смоленском был в те дни, пожалуй, самым опасным местом на фронте. Лидов поехал туда. Машину не пропускали на аэродром, так как не успел закончиться налет, к аэродрому снова пробивались «юнкерсы».

Лидов пошел пешком. В момент, когда он беседовал с летчиками, снова началась бомбежка аэродрома. Наши летчики поднялись в воздух на своих «ишаках», как называли тогда на фронте истребители И-16. Лидов остался на аэродроме один. Он лег на землю, которая сотрясалась от гула взрывов. Потом, когда все стихло, хотел пойти к командному пункту, но почувствовал необыкновенную слабость, сел на траву и просидел минут десять. Я уговаривал его отдохнуть еще хоть немного, но, взглянув на часы, он сказал:

— Надо торопиться в Смоленск. Мы еще успеем передать.

С Москвой мы связаться не могли — Смоленск в эти минуты подвергся налету вражеской авиации. Налет застал нас в городском саду, где была небольшая щель. Там, сидя на корточках, Лидов написал часть своей корреспонденции о летчиках. Потом, когда взрывы немного стихли, он поспешил к телефону.

В момент прорыва вражеских войск у Вязьмы мы все находились на командном пункте. Это был тяжелый, я бы даже сказал, необычайно тяжелый день войны. Командный пункт подвергался непрерывным налетам авиации. В этих условиях огня и крови в журналистском корпусе установилась железная дисциплина. Ее установил Лидов. Малейшая растерянность могла погубить человека. Лидов это понимал. Он сам разработал маршруты движения и поездок корреспондентов, учел все возможные неожиданности. И я могу утверждать, что многим эта дисциплина спасла жизнь.

Наиболее яркий в жизни Лидова период — это период обороны Москвы. В те дни Лидов не раз получал письма, в которых люди самых различных профессий писали ему: «Мы всегда ищем в газете вашу статью, она рассказывает обо всем коротко и ясно».

Это было не только признание читателей, это было также и точное определение его работы. Он не раз говорил, что события под Москвой достигают такого огромного накала и вся страна так чутко прислушивается к малейшим колебаниям этого непрерывного напряжения, что журналист должен писать очень спокойным и точным языком.

Мне кажется, что сила журналистского дарования Лидова таилась именно в его умении о самых необычных, напряженных и даже трагических положениях писать спокойно. Это было спокойствие взволнованного человека, одаренного способностью обо всем, что он видит, рассказывать простым и спокойным языком. Но какая огромная взрывная сила скрывалась за этим спокойствием!

Именно так была написана «Таня». Мне приходилось в те дни беседовать и с бойцами, и с мирными людьми, и с писателями, и все говорили одно и то же: «Таня» Лидова никогда не будет забыта, потому что Лидов сумел написать ее с такой внутренней взволнованностью, которая никого не могла оставить равнодушным.

Впервые Лидов услышал о Тане под Можайском. Тогда все журналисты сидели на командном пункте дивизии в ожидании решительного штурма Можайска. Ночевали в полуразрушенной избушке. Туда же пришел погреться и какой-то старик, который пробирался в свою деревню.

Старик рассказал Лидову, что слышал о какой-то девушке, которую повесили в деревне Петрищево. Никаких подробностей он не знал, а только дважды повторил: «Ее вешали, а она речь говорила… Ее вешали, а она речь говорила»…

Лидов в ту же минуту встал и сказал:

— Я пойду в Петрищево.

И с этой ночи десять дней подряд он изучал все материалы, относящиеся к гибели Тани. Он много раз ездил в Петрищево, беседовал с жителями села. Он говорил, что этот очерк только тогда прозвучит с подлинной силой, если будет написан с абсолютной точностью и «тихо». Он старался собрать все факты, потому что голос фактов был сильнее всего, что мог в эти минуты сказать от себя журналист и писатель. Вместе с фотокорреспондентом «Правды» Сергеем Струнниковым Лидов нашел могилу Тани — Зои Космодемьянской, каждый факт проверил с необычайной строгостью.

Очерки о Тане прочитал весь народ. В Тане видели люди то нетленное и великое, что есть в душе нашего народа, и никогда, никогда уже ее не забудут. Не забудут и журналиста Петра Александровича Лидова, сказавшего первое слово о простой девушке, ставшей героиней своего народа.

Лидов был талантливым литератором. Его обуревали планы, один другого важнее и интереснее. Своим точным, сжатым языком он вел дневник войны, мечтая довести его до дня победы.

Смерть стала на его пути. Верный своему долгу, он во время бомбежки аэродрома под Полтавой решил глянуть на людей, которые отражают налет вражеской авиации.

И он выбежал из укрытия…

1944

ОСВОБОЖДЕНИЕ ЕВРОПЫ

ПО ДОРОГАМ ПОЛЬШИ

1

На пути в Люблин нам нужно было объехать взорванный мост через реку Вепш. Наша машина свернула с Варшавского шоссе на проселок.

В деревне Цеханки, утопающей в зелени садов и вековых лип, нас обступили польские крестьяне. В синих шапочках с большими козырьками, в каких-то опорках на деревянной подошве и длинных домотканых рубахах, они бежали к машине из садов и огородов, предлагая нам вишни и яблоки. Девушки забрасывали цветами и машу машину, и все грузовики с воинами, которые тоже свернули в Цеханки.

«Как проехать к переправе?» — спрашивает капитан, соскочивший с мотоцикла. Крестьяне указывают близкий путь, но все же им кажется, что без проводника не обойтись. Старик Казимир Дорувский встает на подножку машины и ведет всю колонну по лесным дорогам, на ходу вспоминая тяжелую жизнь «под германцем», как здесь выражаются.

Мы въезжаем в лес, и Дорувский замечает, что этим лесом фашисты никогда не ездили — отсюда никто из них не выходил живым. Из леса едут польские крестьяне с дровами, они снимают шапки и долго машут ими вслед уходящим машинам.

На переправе у маленького польского городка Ленчна мы прощаемся со стариком. Как он пойдет обратно в Цеханки — ведь мы уже проехали пятнадцать километров? Дорувский усмехается — он готов поехать с войсками до Варшавы и оттуда вернуться пешком, чтобы рассказать, как дерутся за освобождение польской земли воины Красной Армии. Он ждет, пока все машины переправятся по деревянному мосту, а потом уходит неторопливой походкой человека, которому теперь уже некого бояться: он перестал быть рабом.

В городке Ленчна, где живут кустари и пивовары, где во всех дворах и в садах зреют и наливаются соками гирлянды хмеля, только что закончился бой. В трясине, у реки, застрял «фердинанд», и его вытаскивают наши танкисты. Капитан Шестов собирает свои танки и ведет их дальше, в глубь Польши. Его путь лежит через город Ленчну. И здесь ему навстречу выбежали поляки — им хотелось как-то поблагодарить Шестова. Кроме цветов и фруктов, ему поднесли старинный польский кубок. Капитан принял этот дар и приказал открыть люки в танках. Танкисты, вытянувшись и приложив руки к козырькам шлемов, провели свои боевые машины мимо людей, которым они только что вернули и жизнь, и свободу. И вдруг на узкой улице, которая когда-то называлась именем Мицкевича, кто-то затянул польский национальный гимн, его подхватили женщины, старики, люди пожилые и юноши, а девушки шли за танками мимо площади, спустились с горы в поле.

Да, теперь поляки могут идти в поле или в лес, поехать за город, петь по вечерам, собравшись в саду, и не бояться, что их где-то подстерегает, преследует, угрожает, как занесенный меч, короткая надпись: «Полякам воспрещается!»

Это относилось ко всему, что человек привык делать с самого своего рождения. Фашисты не успели только наложить запрет на воздух, да и то полякам воспрещалось дышать свежим воздухом в лесах, за городом, в парках — все это было привилегией «высшей расы».

В городе Люблине я видел в театре, на улице Капуцинов, надпись на уборных: «Только для немцев». Впрочем, над входом в театр тоже был вывешен запретный окрик: «Полякам не входить!» Если в театре обнаруживался поляк, — он отсылался в лагерь за городом, а оттуда никто не возвращался. Этот лагерь был для поляков кровавым кошмаром. В Люблине есть две улицы — Краковская и Любертовская, которыми город гордился, — там, в тени липовых аллей, в парке, в скверах, у готических особняков, на шумных площадях, люди жили, веселились, прогуливались, встречались, по вечерам семьями просиживали в кафе. Отсюда по узким переулкам шли на улицу Капуцинов в театр или в Зал Шопена на концерт. Это был быт, установленный веками. Фашисты лишили поляков всего этого, оставили им только муки и страх.

По вечерам на Краковской улице полякам нельзя было появляться. Поляк был вне закона: гитлеровцы могли распорядиться им по своему усмотрению. Я встретил в Люблине профессора истории Иосифа Джебельского. В старой шляпе и потрепанном пиджаке он сидел в предместье города и читал. Ему помогали друзья, они спасли его от смерти.

На подбитом советском танке есть надпись: «Здесь погиб в боях за Люблин механик-водитель Нестеренко». Кто-то написал на польском языке, повыше, у башни, мелом: «Слава ему!» И кто-то дополнил: «Вечная слава!» Джебельский тоже приписал: «Спасибо ему от польского народа!»

— У меня погиб сын — там, в лагере, — говорит Джебельский, — я все хотел, чтобы он стал историком. Ему не удалось закончить гимназию — ведь полякам не разрешалось учиться ни в гимназиях, ни в университетах…

В театре я встретил пианиста Юрия Сливу. Он был концертмейстером. Потом фашисты предложили ему и всем актерам покинуть театр — им посоветовали выступать в кафе где-нибудь в предместье, но, конечно, не с польской музыкой. В городе враги устраивали облавы. Они ловили людей на улице и предлагали им доказать чем-нибудь, что они не партизаны. Юрий Слива сидел четыре месяца в лагере, потом его спасли друзья. Певец Домбровский жил в кафе — там он пел, там его кормили.

На всем пути до Вислы я видел, как встречала наших воинов исстрадавшаяся, истерзанная Польша. В Люблине женщины останавливали грузовики с пехотой и каждому подносили букетик цветов, пожимали руки, целовали. Три дня в городе не стихал праздник; улицы, где еще не успела высохнуть кровь битвы, где еще только убираются вражеские пушки, засыпаны хризантемами, в домах, в парках поют песни, те самые — то веселые, то заунывные польские песни, — которые были под запретом.

Вместе с Красной Армией движется по Польше и польская армия, сформированная в СССР. Еще на шоссе ее встретили старики поляки и ксендз. Ксендз освятил знамя польских танкистов и благословил на жестокую борьбу с врагом, который унижал, душил прекрасный и талантливый народ, давший миру Шопена и Мицкевича, народ, жаждущий свободы, а теперь обретающий ее.

Наши войска ведут бои уже на подступах к Варшаве, И все с большим подъемом встречает народ Польши наших воинов, Красную Армию, армию-освободительницу.

2

На восточном берегу Вислы, в предместьях Варшавы, у Праги вновь идут ожесточенные бои. Фашисты подтянули сюда пехоту и танки, главным образом дивизии СС, и их атаки не стихают ни днем, ни ночью. Вряд ли они рассчитывают на какой-то успех, даже в том ослеплении, которое вызывается безысходностью и отчаянием, — нельзя не видеть, что потоками крови и горами трупов не остановить тех, кто перешагнул через широкие просторы Вислы и бетонные валы. Но все же враг атакует наши позиции в центре Варшавского воеводства, у сердца Польши. Дело в том, что он пытается любой ценой удержать за собой всю систему укреплений, которые возводились десятилетиями, а потом обновлялись. За последние два года сюда сгонялись тысячи людей — это уже были рабы, трудившиеся под страхом смерти, — они возводили подземные сооружения, казематы для артиллерийских батарей, валы и преграды. Земля у Варшавы казалась не совсем прочной, и ее заковывали в бетон и сталь, оцепляли густой сетью колючей проволоки, которая всегда держалась под током высокого напряжения — человек погибал, его черный обугленный труп сваливался только от прикосновения к проволоке.

В тот момент, когда наши войска двигались от Люблина к Варшаве — вся система обороны на Висле казалась фашистам незыблемой: они ведь сделали все, что могли для того, чтобы наши войска не могли приблизиться к Висле и Варшаве. Три линии укреплений связывались крепостными узлами — Демблином, Варшавой и Модлином. С севера Варшаву оберегает мощная крепость, где, как утверждают, вся земля залита бетоном, где есть внешняя и внутренняя линия фортов. В фортах — целые подземные городки — казематы, которые могут выдержать огонь самой тяжелой артиллерии; в бронеколпаках, покрытых гофрированной сталью, а затем прикрытых толстыми бетонными плитами, размещаются наблюдатели и центры управления. В фортах — артиллерия всех видов и, кроме этого, огневые гнезда с глубокими ходами сообщения и противотанковыми рвами.

К востоку от Варшавы тянутся укрепления к Станиславу, а к юго-востоку — до Отвоцка и Карчева, где в дачных варшавских пригородах создавались мощные узлы обороны. Главным центром и ядром этой обороны является Варшавская крепость, цитадель на берегу Вислы, у Праги, пересекающая реку Свидер и на юго-востоке от Отвоцка спускающаяся к Висле. Вдоль этих железобетонных фортов, таких же как и у Модлина, вырыты две линии полевых окопов. Впереди внешнего фортового пояса — огневые гнезда, оберегающие подступы к укреплениям, противотанковые рвы, надолбы, эскарпы, проволочные заграждения с током высокого напряжения, минные поля, то есть вся совершенная техника оборонительных сооружений, какую только знает современная война.

И, наконец, к югу от Варшавы связанный единой системой огня и управления, укрепленный район у Демблина. Здесь так же, как и у Варшавы, как и у Модлина, — форты, бетон, сталь, проволока, рвы, эскарпы, та же мощь и фундаментальность, кажущаяся неприступной.

За последние годы гитлеровцы соорудили глубокие бетонные огневые гнезда по обеим сторонам шоссе Седлец — Варшава. На восточном берегу Вислы у Праги они создали укрепленную полевую позицию — по фронту в шестьдесят километров, а в глубину в тридцать километров. Это наиболее оборудованный и законченный рубеж обороны в Польше. Фашисты держали эти позиции под покровом тайны, и всех своих рабов, согнанных сюда со всей Польши, они уничтожили, умертвили током высокого напряжения у колючей проволоки, тем самым испытав ее «адскую силу», или же сожгли их в лагерях уничтожения — в Майданеке и в Освенциме.

Вся линия обороны под Варшавой: Модлин — Прага — Отвоцк — Демблин высоко оценивалась оккупантами именно потому, что она связывалась единой системой огня, дорог и баз снабжения — они давали возможность маневрировать силами, а отдельные звенья укреплений объединялись общей крепостной цепью. Генерал-фельдмаршал Модль назвал эту цепь барьером, в надежных фортах которого лежит ключ к Германии. Я вспомнил об этой фразе, когда приехал в Демблин, а потом в Отвоцк, к предместьям Варшавы, миновав форты, линию укреплений, взорванную и спутанную колючую проволоку, эскарпы и надолбы — уничтоженные, разрушенные и просто обойденные нашими войсками. Конечно, можно дни и ночи испытывать в лабораториях бетон и сталь особой крепости, сгонять тысячи и тысячи людей и их трудом превращать влажную прибрежную землю в позицию, кажущуюся неприступной, но все это оказывается пустышкой, если упустить из виду главное — крепость человека. Того самого советского человека, чьи воля и сердце оказались сильнее танков и бомб под Москвой, в Сталинграде, под Орлом, — теперь он ведет бои у стен Варшавы.

Фашисты не представляли себе, что вся их цепь укреплений в такой короткий срок распадется на отдельные звенья, пусть мощные, но разрозненные. После захвата Люблина наши войска нанесли стремительный и смелый удар на Демблин. Войска генералов Дубового и Веденеева зашли во фланг укрепленной линии Модлин — Прага — Отвоцк — Демблин. Потом повернули на север и завязали бои в отвоцких дачах, захватили город Отвоцк и оказались у Праги. Таким образом у врага была отвоевана почти половина тех бетонированных гнезд, артиллерийских точек, казематов, всех хитроумных преград, созданных на пути к Висле и Варшаве. Фашисты не представляли себе, что мотоциклисты подполковника Мурачева ворвутся в Отвоцк с юга, где, как им казалось, их оберегает Демблин.

Дважды я был в Отвоцке вместе с ближайшим помощником Мурачева — майором Нехорошковым. Он останавливался у валов, дотов, артиллерийских гнезд, линий эскарпов, колючей проволоки, у бетонированных казематов и окопов — наши воины оказались крепче их. Из курортного городка Отвоцка, по дороге, где еще сохранилась надпись на немецком языке — «Варшава — 22», мы поехали к Праге. В тот день наши войска, наступавшие от Седлеца, ворвались в центр оборонительных сооружений под Варшавой. Фашисты бросили сюда все свои силы из Праги, они атаковали наши позиции полками пехоты и сотней танков, в воздухе наши истребители дрались с бомбардировщиками врага, артиллерийский гул сотрясал польскую землю. Наши орудия обрушились всем своим огнем на вражеские танки, которые прорвались вперед. То был день высокого напряжения, и майор Протасов, в чьем блиндаже мы находились, перенесший все испытания войны, выходил с биноклем на наблюдательный пункт с чуть-чуть заметным волнением. Он знал, как все наши воины, дравшиеся у стен Варшавы, что здесь решается нечто большее даже, чем судьба Варшавы — здесь стучится в сердце Польше великая и истинная свобода. И во имя нее Протасов и его воины-артиллеристы не спали три ночи, во имя нее погиб молодой волжанин Иван Казанков, искусный наводчик, подбивший на рассвете три танка «тигр». К вечеру Протасов доложил в штаб корпуса: «Отбили». Потом он пошел к батареям, где люди, прижавшись к орудиям, спали, лишь дежурные пушкари вглядывались в наступавшую тьму. И хоть в любую минуту артиллеристов мог разбудить призыв: «К бою», хоть вражеский огонь не стихал и снаряды рвались то впереди, то позади их — они спали крепким солдатским сном, как будто они находились в глубоком и тихом тылу.

В полночь они вновь отражали атаки и никто из них не отдал врагу ни клочка польской земли, уже омытой русской кровью.

Битва у стен Варшавы продолжается, и героизм, душевное напряжение и стойкость, с которыми дерутся здесь советские люди, никогда не забудутся польским народом.

Я был здесь на празднике «Дня польского солдата». По улице деревни шли наши воины — они двигались к Варшаве. Им бросали цветы, и поляки выбегали на дорогу и кричали: «Слава русским солдатам, дерущимся за Варшаву».

Этот клич исходил из глубины народного сердца, теперь познавшего сладость и величие свободы.

3

У дороги, идущей от Седлеца к Варшаве, я видел взорванный костел. Ксендз был приглашен фашистами уже в тот момент, когда тол закладывался в тяжелые стены. Ксендзу объявили, что костел плохо служил Германии и теперь должен быть стерт с лица земли. Взрыв обезобразил храм, — в нем не осталось ни окон, ни мозаичных полов, ни потолков с древними фресками, ни крыш.

Но в седьмом часу утра, как и всегда, сюда собрались поляки. Они очистили место, где стоял орган, убрали обломки, потом все опустились на колени — в развалинах началось богослужение. Ксендз в своей проповеди сказал, что сейчас взоры всех обращены к тому человеку, который несет миру свободу — к русскому солдату. Он отомстит за муки и кровь поляков, за слезы вдов и матерей, и тогда из пепла и развалин возродится новая Польша. При словах о муках народа стон пронесся в толпе. Казалось, что перед нами истерзанное врагом, кровоточащее, но живое и бессмертное сердце польского народа…

Я встретил здесь молодую девушку, Ядвигу Рачинскую, она зашла по пути в Люблин. Да, туда она пойдет пешком, чтобы поклониться пеплу мучеников в Майданеке. Там погиб и сожжен ее жених Владислав. Он был студентом Люблинского университета и, может быть, стал бы крупным физиком. Он подавал такие большие надежды! В родной деревне гордились им, а Ядвига любила его еще со школьной скамьи. Но гитлеровцам не нужны были поляки-ученые. Они выгнали Владислава из университета и предложили избрать профессию столяра. Владислав временно смирился, у него еще была надежда, что вновь оживет университет, и он, как и прежде, придет в парк в краковском предместье встречать Ядвигу. Потом все надежды рухнули — Владислава послали в Германию. Он бежал, вернулся к Ядвиге. Они прятались на чердаках, жили в подвалах, неделями просиживали в лесу. И все же Владислава выследили и увезли в Майданек. На какие только жертвы не шла Ядвига, чтобы хоть раз увидеть Владислава, но все ее усилия оказались напрасными. Она умоляла, выстаивала на коленях перед колючей проволокой, плакала, предлагала деньги. Но солдаты СС, взяв деньги, обманывали, выгоняли, избивали ее. А однажды те же солдаты обещали показать Владислава утром; она всю ночь не спала и на рассвете уже была у калитки. Вскоре ей вынесли урну с пеплом — все, что осталось от любимого.

— Неужели мы когда-нибудь забудем это? — спрашивает Ядвига, молодая девушка с глубоко запавшими черными глазами, и с высоко поднятой головой уходит по дороге на Люблин. И сколько в Польше таких людей, несущих в своем сердце пепел любимых, кровь замученных!

Я встретил в деревне Моцув, тут же, вблизи дороги на Варшаву, крестьянина с забинтованной головой — Казимира Енжанского. Он ушел в лес после прихода фашистов в Польшу. Враги повесили жену Казимира. Он похоронил ее в лесу, ночью сняв с петли. Потом они казнили его мать и детей — мальчика и девочку. Тогда возник отряд суровых мстителей. Вожаком его был Казимир. В тот день, когда наши войска подходили к деревне и Казимир услышал канонаду, — он пополз к селу под огнем. Осколок ранил его, но он полз, не обращая внимания на кровь.

Теперь Казимир Енжанский солтыс в деревне, то есть староста. Такие, как он, несут в народ идеи и дела Крайовой Рады Народовой — первого народного парламента в Польше.

Учитель Мечислав Яшевский тоже торопится в Люблин — там открываются гимназии, а он ведь учил польских детей географии. Ему пришлось, конечно, уйти из Люблина, но он верил, что еще понадобится Польше. Верно ли, что в Люблине опять будет университет? Подумать только, как народ тянется к знаниям, — все возрождается! Мечислав Яшевский устраивает прощальный ужин в деревне, кто-то поднимает тост за русскую армию и за то, чтобы Польша вспомнила эти дни и через сто лет. Седой Яшевский говорит:

— Россия вернула полякам Польшу, это не забудется во веки веков!

— Никто и никогда, — подтверждают друзья, и они обращаются к советским офицерам, заехавшим в деревню на ночлег… — Возникают начала новой, демократической Польши. Растет новая армия — Польское Войско. Пробуждается душа Польши, душа народа.

Гитлеровцам казалось, что они умертвили эту душу и поработили Польшу. Они лишили ее знаний и культуры, отказали ей в праве на любовь, на счастье, на отдых, на мечту, на молодость. Я видел здесь много юных стариков, поседевших, согбенных не под тяжестью годов, а под бременем страданий. Фашисты создали Майданек и попытались управлять людьми страхом, трупным запахом, кошмаром, носившимся над польской землей. Достигли ли они своего? Нет, только вечное проклятие вызвали они в народе Польши, жажду отмщения за неслыханные злодеяния варваров.

Еще немало трудных дней впереди, тяжелые бои идут северо-восточнее Праги. К фронту подходят наши орудия, увитые цветами, — они прошли по дорогам Польши. Чувства польского народа проявляются всюду и во всем — в гостеприимстве, в постоянной готовности помочь советскому солдату, в храбрости тех поляков, которые подвозят снаряды на своих длинных повозках к самым передовым позициям. Я жил в польских городах и деревнях, был в костелах и школах, театрах и на фабриках, на полях и на улицах — и всюду ощущал это рожденное в битвах единение народов. Польша идет по пути своего возрождения, и никто уже не свернет ее с этого пути, потому что он омыт кровью народов.

На берегу Вислы, 1944

4

Два военных корреспондента «Правды» — писатель Борис Горбатов и автор этих строк — ехали на маленькой юркой машине с большим кубообразным фанерным ящиком вместо кузова. Признаться, это была самая неудобная машина для военных корреспондентов: фанерный куб от холода не оберегал, но скрывал от них окружающий мир. Борис Горбатов категорически сказал:

— Этот кузов создан не для наступления — ломайте его.

Но наш водитель старший сержант Николай Сафонов по-своему решил эту проблему: вырезал в боковых стенках большое окно-отверстие. И, лавируя между танками и бронетранспортерами, мы двигались к центру Варшавы. Столица Польши была накануне освобождена, но до центра города мы так и не добрались. А Горбатов спрашивал:

— Где Маршалковская улица? Покажите мне Иерусалимскую аллею!

Легко сказать — покажите! Не так-то просто добраться до центра: танковые и моторизованные дивизии шли по тем узким тропам, которые проложили саперы. Будто мы находились не в одном из красивейших и благоустроенных городов Европы, а в непроходимых каменных джунглях. Я предложил выйти из машины, попробовать пробраться пешком. Так в этот день мы совершили первое путешествие по улицам Варшавы. Изредка нас останавливали минеры — туда нельзя: улица проверяется. Мы шли обходным путем — по бесконечным руинам, пепелищам, истерзанным проспектам. Более трагического зрелища я никогда не наблюдал.

Мы остановились на перекрестке каких-то улиц — во всяком случае нам казалось, что это перекресток, — присели на камни. Горели костры, вокруг них стояли старики, дети; женщины согревали какую-то еду в кастрюлях. Это был их единственный домашний очаг, они еще находили силы, чтобы выкрикивать приветствия советским и польским солдатам, проходившим через Варшаву все дальше и дальше — ведь наступление продолжалось. Да и нам, военным корреспондентам «Правды», нужно было не стоять здесь, у костра, на перекрестке каких-то неизвестных улиц, а идти вперед. Но, не сговариваясь, мы пошли по широкой, такой же развороченной, садистски уничтоженной улице. На ней тоже горели костры, вокруг них ютились оставшиеся в живых жители Варшавы. Армейские кухни раздавали им горячий борщ и гречневую кашу, не хватало котелков, и женщины подходили к поварам с консервными банками.

— Где же Маршалковская улица? — спросил Горбатов у высокого поляка, несшего кусок камня.

— Вы идете по ней, — ответил поляк. — Какой дом вам нужен? — спросил он.

— Я слышал, что это самая красивая улица Варшавы, — сказал Горбатов.

— Теперь вы в этом убедились? — спросил поляк.

— Куда вы несете этот камень? — спросил я.

— Это все, что осталось от памятника Шопену. Если я доживу до того часа, когда город будет восстановлен, я выставлю этот камень в музее… Напоминание о варварстве XX века.

— Давайте познакомимся, — предложил Горбатов.

— К сожалению, мои визитные карточки остались дома, а дом превращен в пепел, — усмехнулся наш новый знакомый.

Это был старый польский архитектор, он строил дома, институты, дворцы. Все это лежало в руинах. Он обнаружил необычайную памятливость: рассказывал о курьезах, произошедших во время сооружения университетских корпусов, памятников, домов.

Короткий январский день уже близился к концу, нам надо было спешить на узел связи — в редакции, в Москве ждали наши корреспонденции. Но польский архитектор нас не отпускал, рассказывал все новые и новые истории двадцатилетней или даже полувековой давности, рассказывал о домах, которые были уничтожены, об обитателях, которых унесла война. Мы понимали, что он долго молчал, нес в себе свое горе, а теперь все это прорвалось.

В тот же вечер мы передали корреспонденцию, которая была опубликована в «Правде». Вот строки из нее:

«Еще до начала наступления мы видели — за Вислой горит Варшава. Много недель мы видели пламя над нею, черный дым, как траурный флаг, горестно трепетал в небе. Переплывая хмурую вздувшуюся реку, к нам добирались люди из горящей Варшавы. Они приносили страшные вести. И все-таки, когда мы в Варшаву вошли, мы содрогнулись».

Мы узнали, что танковые бригады идут в обход Лодзи, перед ними поставлена задача — спасти крупнейший промышленный центр Польши. Захватить его внезапным ударом. В редком лесу мы нашли наших танкистов. Они готовились к операции. Повар с большим термосом на плече разносил ужин. Командиры с открытыми планшетами возвращались к своим танкам. Теперь и мы видели ту красную линию на карте, которую танкисты должны были повторить на местности. Мы стояли у тяжелого танка, ели вкусную походную кашу, мясные консервы и рассказывали о встречах в Варшаве. В этот момент нас осветил яркий электрический фонарь.

— Я вас целый день искал, где же вы были? — крикнул кто-то и тронул меня за рукав шинели.

Я не мог понять, о чем идет речь, и в первую минуту решил, что стоявший передо мной танкист шутит. Но он продолжал спрашивать: где же я был, ведь мы условились встретиться.

И в этот момент я узнал этого человека. Конечно, это Бойко, командир танка, прославившийся в битве под Москвой.

Действительно, в ноябре 1941 года в дни обороны Москвы я писал в «Правде» о танкистах старшего лейтенанта Бойко. Он оборонял Москву на Волоколамском шоссе в составе бригады полковника Катукова. Мы условились тогда с Бойко встретиться в Волоколамске. Но по каким-то причинам встреча эта не произошла — по-видимому, как всегда, я торопился, чтобы передать корреспонденцию. И вот — встреча с Бойко, теперь уже командиром бригады, на Берлинском направлении. Да и Катуков в то время был уже командующим танковой армией, двигавшейся на Берлин.

— Мой вам совет, — говорил Бойко, когда мы перебрали всех общих знакомых по обороне Москвы, — поезжайте прямо в Лодзь. К утру там фашистов уже не будет. Точно. Убежден. А если пойдете с нами, увидите еще один танковый удар. Разве это интересно для газеты? Теперь, к концу войны?

— К концу? — переспросил я.

— Точно, давайте встретимся в Берлине, у рейхстага. Только больше не опаздывать. Буду ждать!

— Когда? — спросил я.

Бойко помолчал и ответил:

— Теперь уже недолго. Ну, на дорогу…

И протянул нам флягу.

Вскоре наша машина мчалась по шоссе, которое вело в Лодзь. Мы выглядывали через наши окна-отверстия в темнеющие поля, останавливались в деревнях, расспрашивали у наших солдат-«маяков». Они уверяли, что в Лодзи фашистов уже нет, бежали, «все побросали». Как известно, «маяки» на дорогах войны — это самые информированные люди.

Так 19 января 1945 года мы попали в Лодзь.

Подъехали к гостинице «Гранд-отель». Нам предложили номер. Рядом с портье уже стоял наш молоденький офицер. Он готовил гостиницу для штаба дивизии. Мы вошли в комнату № 143 на первом этаже. Широкая кровать, зеркальный шкаф, большой письменный стол, мягкая мебель. На столе лежал счет на имя Эриха Грюссера. Оказалось, что это — нацист, один из тех, кто терзал польский народ. Он жил в гостинице, но не успел уплатить по счету.

Ночью он вышел с чемоданом из гостиницы и сказал портье:

— Если вернусь — уплачу.

Через час в нашей комендатуре нам довелось встретиться с Эрихом Грюссером.

— Теперь вам придется уплатить не только по счету гостиницы, — усмехнулся советский комендант, когда мы рассказали ему, что живем в номере, который только вчера занимал Грюссер.

Впрочем, мы так и не успели воспользоваться комфортом гостиницы «Гранд-отель». Наступление продолжалось. Мы не могли задерживаться — события мчались впереди нас, мы едва поспевали за ними.

Правда, потом, через некоторое время, мы вернулись в Лодзь, чтобы написать и передать наши очерки для «Правды». И тогда мы узнали, что сотни текстильных фабрик, тысячи текстильных складов, все машиностроительные заводы — словом, вся лодзинская индустрия не была ни повреждена, ни демонтирована, ни вывезена врагами: фашистские войска едва успели выскочить из смертельного кольца.

Город уже жил не только своими заботами, но и нуждами Варшавы, трагедией ее жителей, первыми ее трудовыми буднями. (Еще долго эти будни определялись кубометрами убранного камня). А в самой Лодзи действовали фабрики и заводы, школы и театры.

Начинались дни великого возрождения Польши.

Лодзь, 1945, январь

ЧЕЛОВЕК ЗА ПРУТОМ

В шестом часу утра вы увидите румынских крестьян. Они бредут с мотыгами и лопатами на свои крохотные кукурузные поля. При виде приближающихся автомобилей или всадников они еще издали останавливаются — старики снимают широкополые черные шляпы, а женщины и даже дети склоняют головы.

В маленькой румынской деревушке, раскинувшейся в предгорьях Карпат, вы увидите трех советских мотоциклистов, остановившихся позавтракать. Они пьют чай в домике виноградаря, которого угощают грузинским табаком, и хоть объясняются они с трудом — тем десятком слов, которые они узнали во время похода, — все же благодарят за приглашение приехать к обеду или ночевать.

За холмом в овраге отдыхают советские пехотинцы. Дымит кухня, и босоногие ребятишки, подружившись с поварами, ведут их к реке. Наши воины лежат на траве, сплетают из пестрых цветов венки, подсчитывают, какой далекий путь им пришлось совершить, чтобы в это безмятежное весеннее утро лежать на румынской земле.

Впрочем, эта безмятежность вскоре нарушается: в небе слышен заунывный, как стон, гул вражеских бомбардировщиков. Они идут с юга на север над дорогой. Капитан произносит лишь одно слово: «Приготовиться!» — и люди, без ботинок и обмоток, вскакивают с шинелей, на которых они лежат, бросаются к винтовкам, автоматам и пулеметам. Огонь, открытый этими, только что отдыхавшими, воинами, заставляет бомбардировщики свернуть с курса, подняться повыше и уйти к горам. Потом, когда утихает гул, люди вновь возвращаются к своим шинелям и цветам, сплетают и расплетают венки, забыв о самолетах. И только румыны в белых шароварах, безрукавках, босые и в шляпах, убежавшие с дороги, теперь кричат, показывая вверх:

— Удрал, удрал!

Весь день вы едете по Румынии, и всюду — в деревнях и на полях видите крестьян, которым так называемый «новый порядок в Европе» отказал даже в плуге, крестьян с лопатами и мотыгами, живущих впроголодь. Крестьяне вначале прятались в погребах, напуганные клеветническими россказнями гитлеровцев. Клевета рассеялась быстро, и теперь они видят, что пришла к ним армия, несущая в своих сердцах гнев и возмездие истинным врагам честного человечества, армия высоких моральных и душевных сил.

К новым рубежам войны — на территории Румынии стремятся наши войска. К вечеру попадаете туда и вы, ощутив не без волнения простой и несомненный факт: битва с врагом идет здесь, уже на его земле. Утром враг атаковал наши позиции, и усатый майор покажет вам в бинокль склон холмика, куда стремились фашисты — теперь это уже мертвецы, они лежат на черной, выжженной траве, и свежий карпатский ветер доносит до вас запах разложения. Они двигались справа и слева, а в центре наступали танки и самоходные орудия.

Вы увидите еще дымящийся танк и пройдете вслед за майором к истребителям-артиллеристам, которые его подожгли. Там, в маленьком блиндаже, вам покажут низкорослого и щуплого сержанта-наводчика Александра Шевырева, который «бьет без промаха». В блиндаже люди чистятся, отдыхают, при свете коптилки прочитывают только что привезенные газеты, над кем-то подшучивают, но почти не упоминают о дневном бое. Он уже в прошлом, и то, что они с успехом отбили атаку врага, представляется им само собой разумеющимся. Люди уже достигли той степени воинской зрелости, мастерства и опыта, когда удачный выстрел или меткий удар по врагу никого не удивляет.

Вы присматриваетесь между тем к жизни и быту артиллеристов — к их домовитости, к их аккуратности, предусмотрительности, к их привычке все делать всерьез, с расчетом, к их спокойствию и в то же время постоянной настороженности, и, отметив все это, вам кажется уже чудовищной или смешной мысль, что этих людей можно застигнуть врасплох или запугать, или смять. У них же все помыслы о том, что их ждет там — впереди.

От артиллеристов дорога ведет к саду, где в палатке разместился госпиталь, пункт первой помощи, и там в эту как будто тихую ночь вы видите воинов с тяжелыми или легкими ранениями, слышите стоны и суетливый говорок усталых санитаров и врачей, до вас доносится чей-то бред и чье-то трагическое замечание: «Неужели не выживет?» Здесь никто не интересуется, где и при каких обстоятельствах были ранены эти люди: для этого нет времени. Им прежде всего оказывается помощь, и, если кого-нибудь не удается вырвать из уцепившихся лап смерти, доктор выходит из палатки в ночную прохладу для того, чтобы через минуту вновь приняться за работу: он ведь не может, не имеет права поникать головой — таковы будни войны.

Отсюда можно по полю пройти к пехотинцам. Капитан Андрей Кузовлев, тот самый, который в тяжелую осень 1941 года штурмовал элеватор под Калинином, теперь разместился со своими воинами на румынской земле. Какой огромный и верный путь прошел этот человек, если война привела его сюда! Кузовлев с уверенностью и знанием дела говорит: «Будем еще не здесь, а кое-где подальше!»

И вновь до рассвета вы живете в сфере огня и обстрела, но робость, охватившая вас, когда шли сюда, исчезла, потому что и вам передаются мужество, твердость и сдержанность людей, которые сражались под Калинином, под Сталинградом, под Харьковом, у Днепра, у Прута. Все эти люди, прошедшие тысячи километров по узкой, еле видимой тропе, проложенной между жизнью и смертью, могут с полным правом утверждать, что они несут в своих недрогнувших сердцах жизнь и мир народам. Могут ли этих людей удержать контратаки, танки или бомбардировки врага, если они выдержали его более сильный натиск, а теперь, опрокинув и прогнав гитлеровцев с советского юга, бьют их на румынской земле. И когда утром Кузовлеву докладывают, что враг вновь предпринимает контратаку, он отвечает: «Слышу» — и продолжает свой завтрак, потому что знает: его люди будут действовать умело и настойчиво, как и всегда, и вскоре вы убеждаетесь, что за этой уверенностью таится реальная сила.

Итак, вы увидели советских воинов за Прутом, на полях сражений, на дорогах войны, в городах и селах. И везде проявляются их высокая нравственная сила, их такт и организованность. Так может вести себя только армия-освободительница, армия, сознающая и умеющая отстаивать правоту своего дела.

По румынской земле идет человек, испытавший все муки войны, и он не вернется домой до тех пор, пока народам Европы не будет открыт путь мира, труда и свободы.

Румыния, 1944

НА ВЕНГЕРСКОЙ РАВНИНЕ

Три дня наша дивизия дралась на узкой дороге, вымощенной камнем, и, выбив врага из двух венгерских городков, продвигалась на север по тяжелой и липкой грязи, порой под проливным дождем.

Далеко позади остались Трансильванские Альпы с их крутыми, скалистыми обрывами, головокружительными поворотами и подъемами, непрестанными снегопадами, минированными перевалами, потребовавшими нечеловеческой выносливости. На равнине дивизия столкнулась с иными трудностями. Нашим воинам пришлось идти по безбрежной земляной глади — ни бугорков, ни лесов, ни оврагов. Человек, идущий по дороге, виден далеко-далеко, насколько хватает зоркий глаз.

И здесь, на Венгерской равнине, наши воины шли с боями днем и ночью. Дивизия, о которой я пишу, двигалась, как и вся армия, в осеннее дождливое время, когда поля превратились в болота, а проселки и тропы оказались труднопроходимыми. И успех сражений опять-таки зависел не только от воинского мастерства офицеров и солдат, но и от их выносливости. За последние дни дивизия дралась на дороге, и это было для нее своеобразным отдыхом. Но вот полковник опять повел своих воинов по полям, где еще желтели скирды кукурузы, где в наполненных мутной водой воронках от снарядов и бомб плавали тыквы. В этом месте дорога поворачивала на северо-запад, и полковник хотел за ночь срезать угол, чтобы оказаться в тылу вражеской обороны, которая здесь концентрировалась в одиноких венгерских хуторах.

Но не так-то легко пройти полями под дождем, в кромешной тьме по грязи провезти артиллерию и снаряды или даже пронести легкое вооружение. Полковник сначала, раздумывая, ходил по пустой избе, потом принял решение и поручил обходный маневр третьему батальону капитана Сергея Панюшкина.

— Ну, как ваши люди? — спросил он у Панюшкина.

— Люди поужинали, — ответил капитан, — и легли спать.

— Где же они спят? — удивился полковник.

— На кукурузе и пепле им мягко, а дождь — солдату не помеха, — усмехнулся Панюшкин. И только теперь все заметили, что сам он весь промок.

— Ну, вот и хорошо, в полночь побудишь и — в путь-дорогу. До рассвета выйти к шоссе.

Панюшкин вернулся в батальон в том обычном возбуждении, какое бывает у человека перед боем. Хоть воевал он уже четвертый год, был в памятные дни и под Москвой, и под Орлом, и на Днепре, и под Уманью, прошел весь путь от Ясс до подступов к Будапешту, дважды был ранен и привык жить под огнем, — предстоящий путь казался ему очень трудным.

Низкие тучи нависли над землей. На дороге рвались вражеские снаряды, и огонь освещал лошадей и повозки, на которых, обнявшись под плащ-палаткой, спали пулеметчики. Панюшкин всех знал в батальоне, не раз эти люди спасали его от смерти, и дружба, крепившаяся в походах, поддерживала его в самые тяжкие минуты. В ту дождливую ночь на чужой земле, под чужим небом он чувствовал себя в батальоне, как в родной семье.

Панюшкин вырос под Краснодаром, в батальоне его звали казаком, но в станице своей он был учителем. Он пошел в пехоту и никогда еще не жалел об этом. Панюшкин понимал, что на долю пехоты выпадают самые трудные дела. Но на нашей земле немало людей, которые не любят легких дел, и ими-то он и гордился.

Он послал вестового найти среди спящих взводного минеров-разведчиков старшего сержанта Константина Филиппова. Этот маленький белобрысый паренек, юркий, подвижной, должен был со своими людьми пройти по полям и, если надо будет, проложить дорогу батальону. Вскоре Филиппов ушел с сумкой, лопатой и длинным щупом. К полуночи он вернулся к Панюшкину и, прежде чем доложить, лопатой сгребал грязь с шинели, сапог и даже с рукавов и рук. До ближайшего хутора можно идти, а дальше пошел Малашенко. Это тоже минер. Филиппов помыл руки в лужице и присел, чтобы закурить.

— Мин нет на полях, — сказал он.

Тогда Панюшкин поднял батальон и повел его к хутору. Пушки и пулеметы тащили на руках, проваливались в грязь, падали и вновь поднимались. Враг усиливал артиллерийский обстрел, и тогда казалось, что их обнаружили. Панюшкин приказывал всем ложиться и сам прижимался к мокрой и топкой земле. Но люди не жаловались на свою судьбу: они завоевывали победу, и она казалась близкой, как огонек во тьме. Потом они вновь поднимались и шли, с трудом передвигая ногами, отяжелевшими от прилипшей грязи, подталкивая плечами, руками, даже головами пушки и пулеметы, минометы и телеги с патронными и снарядными ящиками. Они промокли настолько, что уже перестали замечать, усиливался или стихал дождь. В полосе наибольшего обстрела люди ползли, цепляясь за комья грязи, подталкивая свои отяжелевшие тела, напрягая до предела свои сердца и нервы. Панюшкин подбадривал их только одной фразой: «До рассвета надо быть на шоссе». И люди поторапливали друг друга, поддерживали скользивших по грязи, держались за руки и двигались в полном молчании.

У хутора их встретил Малашенко. Дальше пока идти нельзя — там минные поля, проделывается проход. Потом пошли гуськом, стараясь не скользить вбок, где их подстерегала смерть. По этой узкой тропе, проложенной минерами, батальон Панюшкина прошел еще два километра. Уже был четвертый час ночи, люди устали. Панюшкин это чувствовал по себе, теперь он сам шел впереди и лишь передавал по цепи: «Я здесь, впереди, нет ли отставших?» Ему отвечали, что отставших нет, но одна пушка застряла в грязи, надо остановиться. Вытаскивали пушку и двигались дальше в темноте и тишине, и только хрипловатый голос напоминал: «Я здесь», и люди снова шли за ним. Наконец, вблизи шоссе посланная вперед разведка донесла, что надо преодолеть речку, маленькую, но с быстрым течением. И цепь пловцов, сбросив шинели и сапоги, пошла в воду. Там батальон нащупал в холодной речонке мелководье, и по нему прошли все воины, подняв над головами винтовки, сумки и сапоги.

Перед рассветом они вышли к шоссе. Они обрадовались, когда увидели эту узкую полосу асфальта, как будто их ждал здесь теплый уют или огонь костра, где можно было бы обсушиться, согреться или даже вздремнуть, прижавшись друг к другу.

На шоссе Панюшкин сел на мокрый асфальт, и тогда все сразу легли. Капитан не успел осмотреться, как батальон его уже спал.

До рассвета остался еще час. Панюшкин прислушивался к каждому шороху — надо быть готовым к бою, к борьбе, — он не спит, теперь нельзя полагаться даже на боевое охранение. Впрочем, вряд ли враг догадывается, что батальон прошел эти поля под дождем, по грязи, в непроглядной тьме.

Но на рассвете их все-таки обнаружили. Панюшкин опередил врага и поднял батальон в атаку. Тем временем вся дивизия двинула свои силы по дороге, которая сливается с шоссе. Атакованный с фронта и тыла, враг отступал и лишь зацепился на окраине городка.

Дождь стих. На станции наведения был генерал Николай Каманин, Герой Советского Союза, прославленный «спаситель челюскинцев». Он направлял отряды штурмовиков на ту самую окраину, где еще застряли фашисты. Каманин вел беседы с летчиками-штурмовиками, которые в это время находились в воздухе:

— Идите на новую цель: окраина городка, зайдите с севера, к центру не ходите, там уже наши. Повторите.

Летчики повторяли, и две минуты спустя горизонт окутывался огнем и дымом, и взрывы сотрясали землю. Летчики возвращались и докладывали:

— Цель поражена.

— Хорошо, — отвечал Каманин, — идите домой.

Тем временем дивизия уже входила в венгерский городок. Укрепленный узел сопротивления пал и теперь притихший, опустевший лежал у ног наших пехотинцев и артиллеристов, которые неторопливо двигались мимо желтеньких домиков под черепицей.

До полудня батальон отдыхал в городке. Панюшкин вошел в домик, и усатый старик мадьяр встретил его с поклоном. Панюшкин увидел кровать с подушками, и белую скатерть на столе, и молоко в кринке, и двух огромных волов с длинными рогами под окном, и только что затопленную круглую печь, напоминающую опрокинутый кувшин, и таким непривычным, далеким показался ему этот домашний очаг. В то же время он со всей живостью представил себе и свой станичный домик, и школу, и плетень в палисаднике.. И все это так не вязалось с той ночью, которую он провел на пути в городок, ночью мучительной, но победной. Панюшкин вышел во двор. Здесь он встретил полковника, который крепко пожал ему руку.

— Вот кто обеспечил успех, — сказал он, — в эту ночь ты удивил всех…

Днем дивизия уже вела бои за городком, и в этих боях она снова проявляла и опыт, и искусство, и отвагу. А вечером в общем донесении полковник сообщил в штаб, что «умелым маневром батальона капитана Панюшкина удалось занять городок такой-то». Представляете себе, читатель, что таится порой за этими обычными словами — «умелым маневром»?

Венгрия, 1945, январь

ВЕНА

Прежде чем попасть в Вену, вам придется, читатель, пройти с нами по дорогам наступления наших войск — от озера Балатон до Венского леса. Надо в Будапеште по уже восстановленному мосту Франца-Иосифа переехать через Дунай, и вскоре вы попадете в живописные дачные места. Теплый весенний день придает всему окружающему какое-то ощущение безмятежного покоя. Над полями плывет волнующий запах плодородия. Цветут персиковые сады. В палисадниках на берегу озера распускается черемуха. Вы удивитесь: неужели только две недели назад в этих местах бушевала одна из грандиозных битв современной войны. Об этом напомнят вам воронки на полях и дорогах, осколки, теперь сверкающие на солнце, обломки оружейных лафетов и тысячи снарядных гильз.

Здесь у этих дач, куда до войны любили приезжать на летние месяцы богачи Венгрии и Австрии, начался грандиозный по стремительности и масштабам поход на Вену. Здесь фашисты хотели прорваться к Дунаю, а потом бросить к ногам Естергома, этого центра венгерской католической церкви, связанных феодальными предрассудками мадьяр. Но венгерские крестьяне и католическая церковь отвернулись от оккупантов, и тогда они создали себе еще одну иллюзию. Любыми усилиями пробиться к Дунаю и преградить путь нашей армии, остановить ее движение к Австрии и Южной Германии. Фашисты делали все от них зависящее, чтобы эта иллюзия приобретала реальные формы. Они атаковали наши позиции большими силами пехоты и танков, и войска маршала Толбухина проявили здесь величайшую выдержку, лишив врага в тяжелых боях его технических и людских сил. Казалось, Германия в предсмертной агонии собралась с последними силами, чтобы нанести этот удар на Балканах, на подступах к Австрийским Альпам. Попав к озеру Балатон, вы увидите бетонные колпаки, которые еще не успели зарыть в землю. Или, может быть, они предназначались для какой-то новой линии обороны? Вы увидите подземные ходы сообщения — плод трудовых усилий сотен тысяч рабов. Три линии стальных эскарпов, уходящие куда-то вдаль, до самого горизонта — очевидно, они упираются в горы. Прикрываясь этими укреплениями, фашисты пытались затянуть развязку. Это была тяжелая и упорная битва, которую выиграли наши войска. В этом они убедились в мартовскую ночь, когда на всех позициях наступила необычайная тишина, столь трудно переносимая на фронте. И хоть никто еще не мог осознать, предвестником какой бури явилась сюда эта тишайшая ночь, но несомненным было для всех наших воинов — враг проиграл сражение на подступах к Австрии. И тогда войска маршала Толбухина перешли в наступление, теперь завершившееся победой в Вене.

Это наступление можно было бы назвать чудом организации, потому что стремительное движение больших войсковых масс требует бесперебойного питания танков горючим, артиллерии — снарядами, пехоты — патронами. И тысячи грузовиков мчались по асфальтированным шоссе и горным дорогам, по полям и садам, чтобы люди, дравшиеся с врагом, ни в чем не нуждались. И в первый же день наступления у врагов была нарушена вся связь — об этом позаботились наша авиация и артиллерия — и вражеские дивизии, лишенные управления, отрезанные от своих штабов, превратились в изолированные друг от друга разбойничьи отряды. Они метались по чистеньким каменным венгерским деревням, предавая их огню, оседали в городах, пытаясь найти спасение в подвалах старинных домов. Туда же они затаскивали артиллерию и минометы. На пути к Вене вы увидите в городе Шопрон, на границе с Австрией, следы ожесточенных боев. Это был наспех созданный узел обороны, но фашисты, загнавшие войну в этот древний венгерский город, не спаслись от смерти.

Теперь в Шопроне во дворе завода собираются уже разбитые орудия и минометы и тысячи снарядных ящиков, еще и не раскрытых, высокими штабелями лежат на дороге.

В австрийском городе Винер Нойштадт, одном из крупнейших центров авиационной промышленности, вы увидите полуразрушенные улицы. Сюда из Вены фашисты бросили офицерскую школу, три батальона фольксштурма, какие-то полицейские отряды. Но к утру бои за город уже был закончен, и Германия лишилась еще четырех заводов «юнкерс», «мессершмитт», Хейнкеля и Хейншеля.

Отсюда, от города Винер Нойштадт, наши войска повели наступление на Вену. Это был трудный и напряженный путь. Он проходил в отрогах Австрийских Альп, и по головокружительным горным дорогам мчались днем и ночью наши танки, грузовики, бронетранспортеры, обозы. С трех направлений двигались наши войска к Вене — с юга, востока и запада. Но наибольших успехов добились танкисты генерала Кравченко и молодые пехотинцы генерала Глаголева (в его войсках три четверти комсомольцев). В течение одной ночи они прошли по Венскому лесу, разрезали оборону фашистов, а на рассвете оказались уже на Дунае, далеко на западе от Вены. Колонна танков, вытянувшаяся от горных склонов до Дуная, оказалась той стальной наковальней, на которую бросили немецкие войска. А пехотинцы генерала Глаголева с великой, свойственной только таким воинам, неутомимостью, начали бить по вражеской обороне своим огненным молотом. События разворачивались с молниеносной быстротой. Фашисты вывели из Пратера, одного из увеселительных парков Вены, батальоны СС, чтобы оборонять Зимеринг — предместье Вены на юге. А в этот же момент воины генерала Глаголева уже ворвались в город. Здесь они применили новую тактику в уличных боях, весьма трудную в условиях такого огромного города. Они начали маневрировать. Надо представить себе всю сложность этой тактики наступления в узких улицах, зажатых каменными громадами, где каждый дом может стать центром обороны, узлом сопротивления, огневым гнездом. Наши войска, применив и в городе маневр, шли не по улицам, а по дворам, пробивали в кирпичных стенах проходы и таким образом обходили все узлы сопротивления, оставляя их у себя в тылу. Наши смелые и великолепно обученные штурмовые отряды уже прорвались к Рингу, к центру города, а позади них, в домах, еще сидели фашистские автоматчики, и оттуда же били минометы. Еще шел бой у вокзалов, а наши машины уже мчались мимо оперного театра, на дверях которого мелом было написано: «Проверил, мин нет. Скоков». Этот смелый маневр и ускорил развязку огромного сражения, которое началось в трехстах километрах отсюда и теперь завершилось в Флоридсдорфе, в задунайских кварталах Вены.

Я был в дивизионном штабе в ту ночь, когда уже шла борьба с врагом у Дуная. В двухэтажном особняке полковник принимал донесения от своих комбатов.

— Ты откуда? — спрашивал он у капитана Сорокина.

— Я уже на Мессе-плаце.

— У тебя же в тылу немцы, — усмехался полковник.

— Это я знаю, — отвечал Сорокин. — Я к ним послал транспортер. Пробиваюсь к Дунаю. Только что они мост взорвали. Жаль, красивый мост.

Полковник вытирал пот с бритой головы огромным мохнатым полотенцем и выслушивал второго комбата — Кострова. Он уже разместил свой командный пункт в университете.

— Там такая каша теперь — как они только ночью разбираются, — заметил полковник.

Но к рассвету все определилось, и по удаляющейся стрельбе, по внезапно наступившей тишине все поняли, что битва за Вену перенесена за Дунай.

И один из красивейших и величественных городов Европы уже был освобожден. Над Веной впервые после мартовских дней тридцать восьмого года над парламентом вместе с советским флагом был поднят и австрийский национальный флаг.

Все ваши обычные представления о Вене, навеянные вам музыкой Иоганна Штрауса, теперь покажутся неуместными — город еще только начинает оживать. В Венском лесу дымят полковые кухни. На Ринге и в Пратере, в местах когда-то наиболее оживленных и многолюдных, еще лежат убитые лошади. Дым пожаров (фашисты в последние два дня обстреливали Вену зажигательными снарядами) поднимается над городом, и запах гари заполнил город. Люди только выбираются из подвалов, обступают наших воинов. На могилах Бетховена и Штрауса, Моцарта и Глюка вы увидите венки от танкистов, от автоматчиков, от минеров. «Иоганну Штраусу от бойцов капитана Солодова, победивших здесь врага» прочтете вы на узкой ленточке, прикрепленной к венку из жасмина и черемухи. «Великому Бетховену — от гвардейцев».

Вы увидите на Кертнерштрассе детишек, обступивших нашу кухню с жирной кашей. Повар накладывает им двойные солдатские порции и только спрашивает:

— Добрый каша? — полагая, что, коверкая язык, он будет более понятен для австрийских детей. На углах уже появились какие-то люди с красными повязками — они пришли из отрядов внутреннего сопротивления. В город возвращаются женщины и старики, спасавшиеся в предместьях в дни боев на улицах Вены. Они торопятся узнать: пощадила ли война их дома? На Мессе-плаце, той самой площади, которую завоевал Сорокин, стоит автомобиль с радиоустановкой, и по городу разносятся звуки штраусовского вальса. В парках спят после бессонных ночей, упорных и напряженных боев, после победы, спят крепким солдатским сном наши штурмовые отряды — они хорошо потрудились за эти дни. Их приглашают в дома, но им хочется поспать на солнцепеке, на зеленой траве. И хоть бой ушел не так уже далеко от города, но эта лужайка в парке кажется им глубоким и тишайшим тылом. В город втягиваются дизизионные и армейские тылы, обозы, вторые и третьи эшелоны. Город оживает — воины Красной Армии своей кровью и потом, трудом и доблестью проложили путь к Вене и принесли ей свободу и мир.

Нет, наши воины ничего не забыли. Они помнят, что на украинских, русских и карельских полях бок о бок с немцами шли и австрийцы. Они помнят, что тысячи и тысячи рабов трудились в австрийских имениях, у помещиков, на фабриках и в шахтах. Вот теперь у университета стоит молодой лейтенант и вглядывается в лица русских девушек. Он узнал, что сестра его, угнанная из Смоленска, работает на фабрике в Вене. Где ее найти? Как ее встретить? Да мало ли лагерей и фабрик в Вене? Лейтенант заготовил фотографии сестры и теперь раздает их своим бойцам — не встретят ли они похожую на нее? Или вот, в центре Вены на черном камне высокого дома чья-то надпись мелом: «Светлана Манько, если ты еще в Вене и жива, найди меня на Альбертгессе, семь, твой брат Сергей». Нет, наши воины не забыли, что через Австрию лежит путь в Южную Германию, и туда они несут свой меч.

На улицах Вены теперь тысячи рабов. Это сыны всех племен и народов. Голландцы. Французы. Датчане. Индусы. Украинцы. Белорусы. Русские. Бельгийцы. В пестрых костюмах, с котомками за плечами, катят они на велосипедах, на фаэтонах, на крестьянских возах, пешком — на восток. Спросите у них — куда? Они ответят: домой. Они знают — теперь они уже не рабы. Они идут с гордо поднятыми головами, с национальными повязками на рукавах. Они поют на улицах Вены, где еще дымятся полусожженные дома, свои народные песни — это им запрещалось в лагерях под страхом смерти. Они обнимают наших воинов, и на всех языках звучит это слово, которое мы слышали и в Германии: спасибо! Спасибо за свободу, за освобождение. Вы услышите это слово всюду, на всех улицах Вены, где появляются наши бойцы. Они спасли от уничтожения этот прекрасный город и вернули народу жизнь.

Даже в этот первый день в свободной Вене — это одно из главных и радостных ощущений.

Вена, 1945, апрель

ВЕЧНАЯ СЛАВА

В стороне от дороги, ведущей к польскому городу Радом, на краю леса есть могила, где похоронен сержант Александр Прохоров, один из тех простых советских людей, которые отдали свою жизнь во имя победы над врагом, во имя освобождения Европы. Во веки веков будет жить в сердцах освобожденных народов память об этих сынах советского народа; им прежде всего должна поклониться Европа — своими жизнями, своей кровью они проложили путь к победе.

В землянке на дощатых, наспех сколоченных нарах умирал сержант Александр Прохоров. Он все еще отталкивал от себя уцепившуюся за него смерть, и у всех была надежда, что Прохоров победит ее. Но как ни помогал ему доктор, склонившийся над ним, как ни бегала и суетилась толстушка санитарка, подавая то шприц с кровью, то тампон, то бинты, — жизнь уже покидала казавшееся таким крепким тело Прохорова.

Где-то в ночном лесу или за ним — на польских дорогах не умолкал бой, но в эту бревенчатую, теплую, освещенную керосиновой лампой землянку доносился лишь артиллерийский грохот. Он то утихал, то снова возникал с возрастающей силой. И люди, собравшиеся здесь, — автоматчики из взвода Прохорова, санитар, доставивший его сюда, доктор и его помощницы — все они были поглощены не боем, даже не его исходом, а судьбой, состоянием, предсмертными часами сержанта Александра Прохорова.

Они и сами находились в той сфере внутренней борьбы, в которой пребывал Прохоров. Они подбадривались, если на его бледном лице появлялась улыбка, и, затаив дыхание, прислушивались, когда он начинал задыхаться. Он прошел с ними большой и трудный путь, долго и упорно нес на себе бремя войны с ее муками и трудом, кровью и жертвами, и теперь они только хотели, чтобы Прохоров жил. Не только потому, что, несмотря на обычность и неумолимость смерти, никто не мог примириться с нею, не только повинуясь простым человеческим побуждениям — во всем желать лучшего, но и потому, что их близость зародилась и укрепилась в битвах. Тысячи врагов одолели они, тысячи дорог и лесов прошли они, тысячи дымных костров согревали их, и уже был близок заветный день победы. Но вот на польской земле путь Александра Прохорова оборвался. Он был ранен перед вечером, когда бой уже, казалось, близился к концу.

Наши наступающие войска уже прорывались на оперативный простор: так называли в штабах те дороги, леса, поля и города, которые находились за чертой вражеских укреплений. В тот день взвод Прохорова отразил три контратаки фашистов — они хотели прорваться к деревне и укрепиться в ней. Деревня эта начинается на крутогоре, спускается к оврагу, за березняком пересекается хилой и высыхающей летом речкой. За ней деревня вновь тянется к холмам и садам, где в некогда аккуратном, а теперь полусожженном домике притаился со своим взводом Александр Прохоров.

В пятом часу вечера повар принес в полусожженный домик обед в термосе. Прохоров лежал на полу усталый и продрогший.

— Щи? — спросил он у повара, не поднимаясь.

— Лапша будет, — ответил повар, — налить?

— Не буду, во рту горчит. Кипяток есть?

Потом, глотнув горячей воды с сахаром, добавил:

— Иди, покорми Малькова — он с утра тебя ждет, как там у вас?

Прохорову казался тот лес, где устроилась кухня, глубоким тылом, самым тихим и безмятежным местом в мире. Прохоров называл повара обозником, хотя все они жили под огнем, и отсюда был виден и лес, и дорога к нему.

Повар нашел Тихона Малькова, наблюдателя, примостившегося под крышей, подал ему туда котелок и уже с опустевшим термосом пополз к кухне. Там тоже усиливался обстрел, взрывались снаряды и мины, вздымавшие черную, затвердевшую землю. Пришел почтальон, подвезли ящики с патронами, а лейтенант Степан Лабода выговаривал кому-то своим крикливым тенорком за то, что до сих пор не вызвали ему Березу. Узнав от повара, что Прохоров не ел, Лабода крикнул: «Что же ты, Прошка?» Он назвал его Прошкой, как всегда в тяжелые и напряженные дни. С Прохоровым его связывал наступательный путь, полный лишений и испытаний, так сближающий людей. Прохоров усмехнулся и потянулся за картой.

— Это потом, — сказал Лабода. — Не спал?

— Вот, укладываюсь, — ответил Прохоров и указал на какую-то яму или, вернее — нору, вырытую под полом.

В это время началась контратака фашистов — они хотели в этот сумеречный час обойти с фланга и деревню и холмы и тем самым, хоть на одну ночь, задержать наступление дивизии. Мальков донес, что за пехотой движутся танки. Лабода уловил в тоне Малькова привычное возбуждение перед боем и подумал, что Прохоров хорошо воспитал своих людей — они умеют подавить в себе и тревогу, и страх, свойственные всем воинам. Наша артиллерия уже пристреливалась, и вскоре огненный барьер преградил путь вражеским танкам. Лабода же должен был отразить атаку пехоты. Он послал Прохорова с его автоматчиками к дальнему холмику наперерез двигавшимся во весь рост фашистам, а сам выдвинулся с пулеметами и минометами к тому клочку земли, который они между собой называли избушкой садовника, — но там, конечно, не было ни избушки, ни садовника.

Прохоров побежал по снегу к холмику. За огородами автоматчики поползли, но Прохорову казалось, что они не успеют и фашисты могут их опередить. Он вновь поднял их; подпрыгивая, они выбрались из сугробов. Кто-то упал задыхаясь, но, подскочив, пытался догнать Прохорова. На полпути, у лощины, свалился даже выносливый и крепкий Мальков. Он уткнулся лицом в снег, и его могучее тело вздрагивало, как в лихорадке.

— Тихон, потом отдохнем, давай, — наклонился Прохоров над Мальковым. Тот привскочил, провалился в снег, опять вырвался и побежал.

Теперь все они, тяжело дыша, поддерживаемые какой-то внутренней силой, добрались до кустарников. А до холмика осталось двести метров. Враг уже простреливал поляну из пулеметов. Но нельзя было останавливаться. И люди побежали под огнем. Прохоров прошел тысячи километров по дорогам войны, совершал в метель и стужу, в грязи и под дождем, в знойные дни и непроглядные ночи труднейшие переходы, но теперь, как ему казалось, предстоял самый длинный и напряженный путь. Сто метров, не больше — их можно было бы преодолеть ползком, и тело так тянется к земле. Но все они уже знали, что теперь ложиться нельзя, нужна будет величайшая сила, чтобы вновь подняться. Огонь же все усиливался, он вырывал из колонны бегущих то одного, то другого, но никто не думал в эти мгновения ни о жизни, ни о смерти — у них была цель — тот холмик, и туда они стремились. Для них теперь этот холмик решал судьбу войны, они считали, что это самый важный пункт в мире.

У крутого ската Прохоров упал, он уцепился за ветку высохшего орешника и протащил свое ослабевшее тело еще чуть-чуть, вверх. Удивившись внезапно настигшей его усталости, он начал глотать снег. Вернувшийся к нему Мальков присел и спросил:

— Что у вас?

— Иди, Тихон, — ответил Прохоров. — Я сам доползу. А ты чего отстал?

Мальков побежал к гребню холма, а за ним потянулся и Прохоров, но ни он, ни Мальков в охватившем их возбуждении не заметили, что белый рукав прохоровского маскхалата уже почернел от крови.

Поднявшись на гребень холма, Прохоров увидел подходивших к ним фашистов, и все автоматчики открыли по ним огонь. Уже наступал вечер, облака повисли над землей, крепчал ветер. Он заметал дорогу к деревне — она чернела там, в тылу у них, полусожженная, израненная, но все же отбитая у врага. Враги залегли у дороги и отстреливались. Теперь Прохоров решил их атаковать и отбросить к реке. Люди его побежали, перепрыгивая через окопы, ходы сообщения, падая и вновь поднимаясь. У холмика разорвался вражеский снаряд, и Прохоров упал. Ему показалось, что кто-то его толкнул. Он оглянулся, но никого не увидел. Он попытался встать, но ночь, опустившаяся на землю, придавила его своей тяжестью.

Мальков нашел его у холма — он лежал и что-то шептал. Мальков приложил ухо к его губам, но ничего не мог разобрать. Его подняли, отчего Прохоров застонал. В землянке в лесу врач обнаружил три тяжелых ранения у Прохорова: в плечо, в ногу и живот. Очевидно, на холме он дрался, уже будучи раненным, но, может быть, он этого не заметил?

Уже после того как враг был уничтожен и полк двинулся дальше, в землянку забежал и лейтенант Лабода. Пот стекал с его лица, и он сбросил с себя тулуп.

— Теперь быстро пойдем, — сказал он, — теперь он бежит, не озирается, — добавил он о немцах, как всегда, называя их в единственном числе. — Что у вас здесь? — и повернулся к дощатым нарам, где лежал Прохоров.

Прохоров открыл глаза и узнал Лабоду, потом с усилием поднял руку. Лабода, встав на колени, зажал ее в своих жестких ладонях. Он передал ему и исход боя, но Прохоров опять закрыл глаза и не слушал его. Он уже пребывал в том мире забывчивости, бреда и тумана, который закрыл перед ним все окружающее. На одно мгновение он вновь очнулся, но взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Он будто хотел, но не мог сосредоточиться и понять, о какой реке ему напоминал Лабода и кого надо было отбить. Прохоров повернулся, словно пытаясь узнать всех собравшихся в землянке.

— Лежите спокойно, — предложил ему доктор.

— Позовите оттуда ее, — сказал Прохоров.

— Кого? — спросил Лабода, но Прохоров уже не мог ему ответить — он опять впал в беспамятство.

Ночью он очнулся, и его обостренная память восстанавливала с последовательностью и тщательностью все детали боя, как и при каких обстоятельствах он был ранен. Прохоров вспомнил о любимых людях, о приволжской деревне, где он вырос, о Ленинграде, где он учился и потом, став агрономом, не раз приезжал. Он возвращался к лугам, куда с ребятишками водил коней в ночное, к садам и полям, которые он выращивал. Доктор требовал, чтобы он молчал, но, должно быть, Прохоров хотел поделиться всем, чем была полна его душа, — люди, окружавшие его, казались ему теперь самыми родными и близкими, и он не хотел скрывать это, хоть по природе он был человеком сдержанным.

Пришел вестовой и доложил лейтенанту, что полковая артиллерия уже потянулась вперед, но Прохоров уже казался безучастным ко всему, что происходило вокруг него. Он едва улавливал и воспринимал весь простиравшийся за гранью его душевных переживаний мир с его пламенем пожаров, обстрелом, атаками и контратаками. Он ко всему прислушивался, как человек, достигший цели после большого и сложного пути. Разве он не сделал все, что мог, чтобы освободить эту землю?

Только теперь до него дошел смысл того события, во имя которого он отдал свою жизнь.

— Напишите там, что и как, чтобы знали — отец, мать, сестра, — Прохоров закрыл глаза и что-то зашептал, и Лабода приложил ухо к его губам.

Прохоров позвал своих автоматчиков.

— Где они? — спросил он.

— Вот, вот, — показал Лабода и заставил всех наклониться. Но Прохоров уже закрыл глаза. Порой казалось, что он задыхается, потому что он глотал воздух с жадностью, будто боясь, что не успеет надышаться. Очнувшись на мгновение, он прошептал: «Хорошие вы все ребята», потом он глубоко, будто освобождаясь от давящей тяжести, вздохнул, и по вздрогнувшей губе уже престарелого доктора, по его печальным глазам все поняли, что сержант Александр Прохоров умер.

Три сапера, взяв лопаты, вышли в лес. В землянке тянулась тихая ночь. Откуда-то из глубины леса донесся треск сучьев — может быть, это ветер свалил израненную боем пихту. Но жизнь леса не нарушалась — уже выбивались из-под земли молодые ели и дубы, им не страшен будет ветер, — они растут и поднимаются, обретают жизненные корни под его жестокими порывами.

Лабода вышел в лес и вскоре вернулся. На рассвете они похоронили Александра Прохорова. Над могилой его Лабода очень тихо, больше себе, чем бойцам, произнес то, что ощущали все — победа над врагом требует мужественных подвигов и жертв. Вечная слава будет уносить к потомкам, к детям нашим и внукам, в далекое будущее, в столетия — имена тех, кто пал в борьбе за свободу.

— Вечная слава сержанту Александру Прохорову, отдавшему свою жизнь за нас и наших детей, — прокричал Лабода.

— Вечная слава, — повторили воины, обступившие могилу.

Лабода и его воины наклонились и бросили в могилу по горсти земли. Над миром поднималось солнце и начинался новый день.

Они постояли у свежего холмика и ушли на запад, потому что наступление наших войск продолжалось с возрастающей силой.

Берлин, 1945

ПО СЛЕДАМ АТОМНОГО ВЗРЫВА

ИЗ ЯПОНСКОГО ДНЕВНИКА

Вскоре после войны — во второй половине сорок пятого года и в сорок шестом — я выезжал в Западную Германию, Финляндию и Японию на судебные процессы над военными преступниками. Очерки и корреспонденции о заседаниях Международных военных трибуналов в свое время публиковались, как и написанные тогда же — международный репортаж «Американцы в Японии» и очерки «Колокол из Рованиеми». Все эти работы не могут быть включены в настоящую книгу, охватывающую главным образом различные периоды советской жизни. И все же я счел возможным сделать исключение для отрывка из японского дневника, посвященного поездке по городам послевоенной Японии, в частности, в Хиросиму и Нагасаки, написанного по свежим, мимолетным впечатлениям через год с лишним после атомных взрывов. В известной мере этот дневник или, точнее, отрывок из него близок к циклу очерков о войне.

25 сентября

Нам разрешили выехать в Хиросиму и Нагасаки через Киото и Осака. Все приготовления закончены, ждем лишь пропусков. В час дня в Клуб журналистов, где мы жили, приехал молодой американский лейтенант. Как потом выяснилось, это сын американского инженера, пробывшего четыре года в СССР. Фамилия его Маркитант. Лейтенант объявил, что поедет с нами, так как в пути придется сталкиваться с американскими властями и его присутствие облегчит нашу участь. Как бы между прочим он заметил, что работает в Джиту, то есть в отделе разведки и контрразведки американского штаба в Японии.

Мы предполагали послать нашего переводчика-японца на день раньше в Киото, чтобы он мог договориться о встречах с японской интеллигенцией.

— Простите, — заявил нам Маркитант, — мы возражаем против поездки переводчика… Мы возьмем его с собой и выедем вместе, скажем, завтра.

После этого лейтенант Маркитант откланялся, сказав, что он будет ждать нас у вагона на главном вокзале в Токио.

В тот же день мы устроили прощальный ужин в клубе. Пригласили к нашему столу американских корреспондентов. Узнав, что нас сопровождает офицер Джиту, корреспондент газеты «Крисчен сайенс монитор» Гордон Уолкер посоветовал мне на прощанье:

— Постарайтесь потерять своего «джиту».

Но потерять нашего «джиту», то есть американского офицера, было не так-то легко, тем более что он был не один.

На главном вокзале в Токио Маркитант представил нам второго лейтенанта. Его фамилия Скуби.

Два американских лейтенанта указали нам места в вагоне, познакомили с маршрутом, и с этой минуты мы перестали принадлежать себе. Мы превратились в «пленников Джиту». В восемь часов вечера поезд покинул Токио, и наше путешествие, или, как мы потом его в шутку называли, «джитушествие», началось.

26 сентября

Поезд подходил к Киото. Американцы уже были одеты. Они просили нас не беспокоиться о вещах. Чемоданы будут доставлены в отель, где для нас приготовлены комнаты.

Как и надо было ожидать, на вокзале в Киото нас встретили американские офицеры. Перрон был пуст; казалось, что его очистили специально к нашему приезду. Ни одного японского лица. Где-то на задней платформе длинная очередь японцев, желающих получить билет на поезд. Но их мы имели возможность наблюдать только издали. Мы двигались, подталкиваемые к выходу американскими офицерами.

Киото — древняя столица Японии, город, о котором говорят, что в нем хранится феодальная душа Японии, город, славящийся своими храмами, тысячелетней культурой, университетом и двумя тысячами публичных домов.

Вот он перед нами, шумный, пестрый, охваченный какой-то горячкой, живущий тайными для нас мечтами и надеждами. Американские автомобили у подъезда вокзала, а рядом с ними рикши, ожидающие пассажиров. Американка в военном костюме и рядом с ней две девушки в кимоно. Этот национальный наряд все реже встречаешь в Токио, там носят в основном европейские костюмы. Здесь же, в Киото, преобладают кимоно. И, наконец, шум гэта́ — обуви, которую уже тысячу лет носят в Японии. Это род деревянной скамеечки. В Японии к ней привыкли. Я думаю, не из любви к дереву и даже не от нищеты: деревянная обувь иногда дороже кожаной. Но такова сила национальных традиций. Стук гэта́ по каменным мостовым Киото сопровождал нас на всем пути от вокзала до гостиницы «Киото».

В вестибюле гостиницы нас встретил американский офицер, ведающий приемом гостей, — капитан Лаури. Он предложил ознакомиться с планом нашей поездки. Я взглянул на этот вычерченный лист и поразился, с какой точностью и пунктуальностью был расписан наш маршрут, присланный сюда из Токио. В восемь часов пять минут утра мы должны были покинуть гостиницу. В восемь часов двенадцать минут утра мы должны прибыть в храм «Золотой павильон», в восемь часов двадцать минут покинуть этот храм. В восемь часов тридцать одна минута мы должны прибыть к какому-то старинному замку, в восемь часов сорок шесть минут покинуть этот замок. В девять часов пять минут мы должны быть у какого-то древнего буддийского храма. Нам разрешалось осматривать этот храм только двадцать две минуты. Потом предстояло осмотреть до завтрака еще шесть храмов. В полдень надлежало вернуться в гостиницу завтракать, после чего мы опять включались в эту механизированную туристскую карусель, рассчитанную только на то, чтобы мы ни с чем не познакомились, никого не встретили и — боже сохрани! — не проникли в современную Японию.

Так были по минутам расписаны все дни нашего пребывания в Киото, Осака, Кобэ и Нагасаки.

Я вернул «план» капитану и сказал, что мы хотели бы пробыть в Киото не один день и действовать не по плану какого-то американского офицера: мы ведь журналисты, а не туристы.

— К сожалению, — ответил Лаури, — я ничего не могу изменить.

После этого он взглянул на часы и сказал:

— Мы опоздаем к завтраку.

Мы осмотрели храмы, в которых не могли задержаться, так как американский офицер с часами в руках все время поторапливал нас.

Люди, желающие изучать древнее японское искусство, приехавшие в Японию, чтобы вести исследования основ буддизма или внутренней сущности могущественного японского культа — синтоизма, такие люди действительно могли бы в этих храмах просиживать целыми днями. Здесь все — от камня у входа до колонн — принадлежит истории. Десять веков человеческих страданий наложили свой отпечаток даже на внешний вид лестниц, по которым мы поднимались, и галерей, по которым переходили от храма к павильонам, где скучающие японцы в белых кимоно предлагали нам сувениры.

Старый священник торопливо поведет вас в особый павильон, где за две иены показывают канат, которым семьсот лет назад поднимали колонны храма. Этот канат сплетен из женских волос. И священник с гордостью расскажет историю этого каната: в него как бы вплетена женская душа Японии — страны, которой вот уже двадцать шесть веков правит потомок богини солнца Аматерасу омиками.

28 сентября

Мы попросили показать нам фабрики — ведь Киото славится еще и своим шелком. Нас повезли на маленькую кустарную фабрику, где ткут яркие парчовые о́би. Оби — это пояс, который японцы надевают на кимоно: мужчины — темных и блеклых тонов, а женщины — с пестрым узором. Это наиболее древнее и яркое украшение. Все свое искусство вкладывают японские ткачи в тонкий и замысловатый узор. За день ткач может сделать только два сантиметра оби.

В длинном здании, полутемном и ветхом, с низким потолком, сотни людей трудятся у ткацких станков, установленных, быть может, лет двести назад. Станки, по-видимому, пережили многие поколения ткачей. Здесь начинали трудовую жизнь и здесь же умирали тысячи японских мастеров, владевших этим великолепным искусством.

Старик японец, к которому мы подошли, работает на этой фабрике сорок пять лет. Дряхлые руки, однако, легко, проворно, как бы на ощупь улавливают висящие над ним челноки с разноцветными нитями. Он подбрасывает то один, то другой челнок и даже не оборачивается к нам, когда его спрашивают:

— Сколько оби вы сделали за свою жизнь?

Этим, очевидно, интересовались все туристы, приезжавшие на фабрику.

На фабрике в страшной духоте трудились дети, женщины, старики. Все они бродили между станками полуобнаженные. Даже не верилось, что мы живем в середине XX века, что нас по этому длинному, мрачному цеху сопровождают шесть американских офицеров, кичащихся своей цивилизацией. Не верилось, что где-то за углом мчатся автомобили, проносятся поезда и тяжелый самолет кружит в воздухе над городом. Люди трудятся здесь с рассвета до сумерек, чтобы было на что купить кусок рыбы. Так было двести лет назад. Так было до реставрации Мейдзи. Так было в эпоху зарождения и расцвета дзайбацу. Так живут и трудятся на этой фабрике и теперь.

29 сентября

Мы едем в Сингосю — буддийский храм. Он славится своей высотой. Это, кажется, самое высокое деревянное здание в Японии. На сей раз нам разрешают зайти к священнику.

Еще на лестнице мы снимаем туфли и в одних носках идем по длинному залу, устланному «татами» — толстыми японскими циновками. Священник читает проповедь японским юношам — будущим буддийским монахам.

Они стоят перед ним на коленях. Нет, даже не на коленях, а склонившись до самого пола, так что лоб касается священной циновки, на которой стоит священник. Священник не прекращает своей проповеди, когда мы входим. Он только чуть понижает голос, как бы боясь, что мы подслушаем таинственные слова, которые он вкладывает в души слушателей, собранных со всей Японии. И юноши, распростершись ниц, тоже не обращают на нас внимания. Они слушают назидательные поучения священника о великом пути буддийской религии, о ее месте в жизни и судьбе японского народа.

Нам предстоит еще посетить синтоистский храм, но мы предлагаем отложить это до нашего возвращения из Нагасаки и напоминаем о широко известной фабрике «Оримоно» — родоначальнице шелковой промышленности в Японии. Пятьсот тысяч человек трудятся на полях, в горах, в цехах, чтобы приумножить сокровища владельцев фабрик «Оримоно» в Киото.

Американские офицеры переглядываются.

— Вы не можете там идти, — говорит лейтенант Скуби на ломаном русском языке. — Нет, нет, вы не надо это хотеть.

Он произносит эти фразы жалобным, умоляющим тоном, словно мы предлагаем ему броситься вниз головой с отвесной скалы в пропасть. Он уверяет, что даже и не слышал ничего об этой фабрике, и ни он, ни его друзья-офицеры не знают, где она находится. Ко всему прочему нужен пропуск, а его можно получить только в Токио.

Нам разрешают часовую прогулку по городу без машины. Мы идем по главной улице Киото, окруженные американскими офицерами. Мы ни с кем не можем поговорить, познакомиться — от нас оттесняют японцев, и нам остается лишь молча наблюдать пеструю, яркую и шумную толпу на улицах Киото.

В маленьких магазинах торгуют всякой мелочью, главным образом сувенирами для американцев. Можно купить носовой платок с гербом американского корпуса, находящегося в Киото, портсигар с выгравированным американским флагом, запонки с эмблемой какой-нибудь американской дивизии, кимоно с вышитым на нем знаком восьмой американской армии, расположенной в Японии.

Тут же, почти у самой мостовой, раскинулись маленькие уличные ресторанчики, где можно за сто иен купить кусочек жареного осьминога. Запах далеко не свежей рыбы распространяется по улице и не покидает вас на всем пути. Вам предложат за две иены чашку «кори» — струганого льда, или за пол-иены глоток воды с сиропом. По в ресторанчики почти никто не заходит. Хоть предназначены они для бедноты, но у нее нет ни пол-иены, ни иены, ни, тем более, ста иен.

Американцы поторапливают нас: пора возвращаться в гостиницу. Там уже ждет капитан Лаури. Он всегда уезжает на своем «джипе» чуть пораньше, чтобы «обезопасить» нас от встреч в вестибюле гостиницы с какими-нибудь словоохотливыми людьми. Вообще его миссия заключается в одном: держать нас подальше от людей. Вот и теперь он стоит в огромном и абсолютно пустом вестибюле гостиницы, окруженный мальчиками-японцами, которых здесь называют «бой-сан». Он встречает нас широким жестом:

— Пойдемте в бар!..

Там, за столиком, он тяжело вздыхает, закрывает лицо руками и с какой-то горечью признается:

— Мне бы сейчас хотелось быть не здесь, а где-нибудь в Техасе, на ферме. Я ведь понимаю, что у меня очень неприятная роль. Но что поделаешь — я солдат. К тому же надо как-то жить. Вы меня понимаете? Давайте выпьем японского пива.

В баре нам не дают задерживаться. Лейтенант приглашает к ужину. Едем в гостиницу «Миако отель», где живут только старшие офицеры американской армии. Там предстоит провести весь вечер.

— Можем ли мы погулять вечером по городу, или зайти в какой-нибудь дом, или посетить японский театр, или заглянуть в кинематограф?

— Нет, — отвечают нам американцы, — туда неяпонцам вход запрещен. (А уж нам, советским журналистам, и подавно.)

«Оф лимитс» («Вход воспрещен») — такая надпись висит во всех японских ресторанах, театрах, на японских кварталах, японских поездах, гостиницах и даже в трамваях, — всюду, где вы можете столкнуться с японцами. Какая-то бронированная завеса отделяет японский народ от всех приезжающих в страну. «Оф лимитс» — эта надпись придумана штабом Макартура, чтобы силой оружия и закона изолировать японский народ и в то же время подчеркнуть, что ни один европеец или американец не должен общаться с японцами, не может сидеть с ними в одном вагоне, не может развлекаться с ними в одном кабаре, театре или кинематографе, не может жить с ними в гостинице.

Итак, подчиняясь этим диким законам, мы вынуждены последний вечер в Киото проводить не в Японии, а в фешенебельном американском баре, устроенном для старших офицеров.

Усаживаемся у открытых окон — по вечерам здесь нестерпимая жара, наши костюмы влажны от пота, порой кажется, что задыхаешься. Бой-сан приносит стаканы «кока-кола» с виски. Хочется выйти на улицу, побродить по городу, и запрет раздражает нас. Мы пытаемся убедить приставленных к нам офицеров, что их полицейские функции не вызвали бы восторга у американского народа, который все мы уважаем.

Капитан усмехается.

— Да, может быть, — соглашается он.

1 октября

Всю ночь к нам в гостиницу приходили какие-то люди. Они приносили пропуска, билеты, справлялись о нашем багаже, проявляли необычайную заботливость — шли приготовления к отъезду в Хиросиму и Нагасаки.

На рассвете мы заснули, но не надолго. Поезд из Киото в Нагасаки уходил в шесть часов пять минут утра. Мы вышли из гостиницы «Киото» молчаливые, еще вздрагивающие от беспокойного сна и утреннего холодка. Наши чемоданы уже были погружены в «джипы». У подъезда стояли две машины с американскими флажками. На них нас повезли к вокзалу.

У входа в вагон мы заметили, что весь поезд совершенно изолирован от нас. Хотя в нем не было ни одного японца — поезд предназначался для американцев — и ни один японец не имел права приближаться к нему, но мы не могли общаться даже с теми, кто едет в других вагонах, потому что наш вагон последний и от всего состава его отделяет толстая железная дверь, наглухо завинченная болтами. У входа в вагон стоял лейтенант Маркитант. Он указал нам места, и после длинного звонка, который обычно на японских железных дорогах продолжается чуть не две минуты, мы уехали в Хиросиму и Нагасаки.

Я прошелся по коридору, посмотрел во все купе: они были почти пустыми, если не считать офицеров, которые нас сопровождали. Теперь их было четверо: в Киото к нам присоединились еще два офицера — капитан Пафолини и лейтенант Бредли.

Мы разместились в двух купе и почувствовали себя как-то тоскливо в этом большом, устланном коврами полупустом вагоне.

Весь день горел электрический свет. Поезд залезал в тоннели, мчался за высокой каменной оградой над пропастью, шел вдоль берега моря, вновь погружался в тоннели. На маленькой станции мы выскочили из вагона и побежали вдоль состава к ресторану. Впереди бежал лейтенант Скуби; за ним — мы трое, а позади нас — лейтенант Бредли, высокий тощий парень лет двадцати двух, с неизменной сигарой во рту.

В вагоне-ресторане нам дают обычный американский завтрак, состоящий из апельсинового сока — «джюса», кусочка консервированной ветчины, яйца и чашки кофе.

После завтрака мы опять стоим в тамбуре, ждем остановки поезда.

— Почему бы нам не пройтись по вагонам? Мы обещаем идти в полном молчании, ни к кому не обращаться с вопросами, — предлагаем мы.

— Нет, нет, — отвечает лейтенант Скуби, — вы не можете там идти! Мистеры, вы должны это понять, — вы не можете там идти!

Нам приходится ждать больше часа. Пыль, духота. Мы прижимаемся к окнам, пытаясь разглядеть домики, повисшие где-то над обрывом, или у края пропасти, или у самого берега моря на клочке земли, отвоеванном у природы. Тысячи рыбаков вместе с женами стоят по пояс в воде у своих снастей. Мелькают квадратные рядки с круглыми ямами в середине: японцы добывают соль из морской воды. Только тоннели, которые выдолблены в высоких горах и сопках тяжелым, нечеловеческим трудом, отвлекают нас от этих обычных картин японского быта.

В два часа дня мы приезжаем в Хиросиму. Нам предстоит увидеть первый город, разрушенный атомной бомбой. Правда, теперь Хиросима выглядит не такой уж пустынной, какой она нам представлялась. Есть целые улицы, вновь отстроенные и заселенные. Домики японцев, состоящие из фундамента, «сьодзи» — раздвижных стен — и крыши из черепицы, кажутся игрушечными.

Поезд медленно идет мимо крохотных палисадников, в которых мы видим первых поселенцев возрождающегося города. «На этой выжженной земле уже никогда не будет ничего живого — ни травы, ни цветов, ни деревьев», — сказал нам американский генерал перед нашим отъездом в Хиросиму и Нагасаки. Но вот они, живые поросли Хиросимы, — яркие маки и белоснежные хризантемы, густая зелень над почерневшими стволами низкорослых деревьев, тяжелые вишневые ветки в садах.

И почему-то в навязчивой памяти все время звучат строки из толстовского «Воскресения»: «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались…» Да, как ни старались люди испепелить эту землю и все живое на ней, но жизнь вновь возрождалась с неумолимой и торжествующей силой.

Во всяком случае, так выглядит город из окна вагона. Когда же мы приближаемся к тому району, который до взрыва атомной бомбы считался центром Хиросимы и который американцы называют «эпицентром взрыва», пользуясь терминологией сейсмологов, а японцы — «адским кругом» или «кругом смерти», когда идем по трехкилометровому пространству и пересекаем этот «круг» из конца в конец, то видим перед собой не только буйную траву, не только крохотные огороды, но и мертвые, покрытые спекшейся землей пустыри. Эта земля, этот колкий, сплавленный и потом остывший песок напоминают мне давнее путешествие — летом 1936 года — к кратеру Ключевского вулкана на Камчатке вскоре после его извержения. Тогда казалось, что мы идем по земле далеких геологических эпох, такое же ощущение не покидает меня и в Хиросиме, в этом «адском кругу».

Но там, в камчатском селении Ключи, красноармейцы-пограничники ночью разбудили камчадалов, вывезли их подальше от разбушевавшейся стихии, и никто из них не погиб и не пострадал. А здесь, в Хиросиме, американские генералы и даже сам верховный главнокомандующий, президент Соединенных Штатов, сделали все возможное и от них зависящее, чтобы разбушевавшаяся атомная стихия застигла японцев врасплох, чтобы никто из них не мог спастись. Конечно, война есть война. Но ведь жертвами атомных бомб оказались не японские солдаты, а их дети, матери и отцы. «Вот здесь была школа на шестьсот детей, — показывают нам маленький холмик спекшейся земли и кирпичей, — но никого из них не нашли». Вечером пятого августа, накануне взрыва, была объявлена воздушная тревога в Хиросиме, и все дети, старики, женщины покинули город — они ночевали в деревнях. Утром шестого августа после отбоя воздушной тревоги все они вернулись в город, в свои дома. В восемь часов пятнадцать минут утра над городом появились два американских самолета, на них не обратили внимания, разведчики летали здесь все время. Серьезные же налеты были массированными, в них принимало участие сто и даже двести бомбардировщиков. И в этот безмятежный миг прогремел гром, и сразу же солнце опустилось на землю и все воспламенило своим огнем.

Мы приехали в Хиросиму через год с небольшим после атомного взрыва, и поэтому многое уже скрыто временем, внешних признаков катастрофы, кроме пустырей и сожженных домов, кроме спекшихся осколков кирпича и черепиц, в сущности, очень мало. Но мы все же пытаемся восстановить детали августовской трагедии, спрашиваем то одного, то другого прохожего. Но далеко не все хотят вспомнить «тот день», японцы только кланяются, торопливо уходят. Американские офицеры предлагают нам послушать явно подготовленных ими «прохожих», они ждут нас на пустырях. Они были, конечно, не в «адском кругу», а в трех километрах от него, но все видели, вместе со всеми жителями города пережили «тот день». Один из таких «случайных собеседников» рассказывает нам, что принадлежит к племени «эта», что в переводе означает «грязь». Им разрешалось селиться только на окраине города, в центре жить запрещали, этих нечистых из племени «эта» правоверные буддисты использовали только на грязных работах — убое скота, уборке отбросов и нечистот. Так вот, после атомного взрыва, когда десятки тысяч людей остались без крова, они нашли приют именно в домиках «эта», на окраине Хиросимы. Атомная катастрофа уничтожила не только город, но вековые кастовые барьеры и религиозные предрассудки.

По-видимому, рассказ об этом не был предусмотрен «программой», и американский майор произносит чуть ли не официальную тираду. Дело в том, говорит он, что все, связанное с атомной бомбой, ее действием, последствиями, даже состояние и цвет земли в Хиросиме и Нагасаки, словом, все, все является государственной тайной Соединенных Штатов. И хоть нам разрешили побывать здесь и даже побеседовать с очевидцами, японцами, мы не должны смущаться, если они будут прекращать разговор. Нас, конечно, это предупреждение не только смущает, но и возмущает, и мы прямо говорим об этом американскому офицеру разведки. И может быть, поэтому майор не воспользовался злополучными «интересами безопасности Соединенных Штатов». К тому же далеко не все японцы — случайные и не случайные прохожие — отличались словоохотливостью.

Только один из них подробно рассказал, как он был ослеплен вспышкой, а очнувшись, увидел, что весь город и даже река Ота и все семь ее рукавов объяты огнем. Он вспомнил, что его жена и двое внуков ушли к реке, и побежал искать их. В пути его тужурка воспламенилась, и он сбросил ее, ему все время казалось, что кожа горит на нем, но все же продолжал бежать, хоть было очень, очень трудно, — вместе с ним, обгоняя его, бежали люди, нет, нет, не люди, а живые факелы. Они кричали, падали на землю, пытаясь погасить огонь песком, но потом опять вставали и бежали к реке. А река Ота уже была забита тонущими, кое-как державшимися на поверхности людьми. Горели берега, горели дома, горели мостовые, горели люди, горели камни. Все это он повторяет нам два, три раза, чтобы мы понимали, с кем имеем дело, — он человек, принадлежавший к «нечистым», побывал в аду и все же остался в живых.

— Моему соседу больше повезло, — заключил японец явно непредусмотренной американцами фразой. — Он нашел в доме пепел своих детей и похоронил его.

Потом, с другими японцами, пережившими атомный взрыв, шел разговор о чудовищной силе взрывной волны (нас подвели к фермам большого железнодорожного моста, который был силой этой ударной волны отброшен на далекое расстояние), о световом излучении, о так называемых «тенях на камне».

На сохранившейся стене дома поджидавший нас полицейский показал тень бегущего человека. Необыкновенно яркая вспышка в момент атомного взрыва обесцветила все гладкие предметы, находившиеся в зоне воздействия этой вспышки. И если на фоне этих предметов — стены, камня, бетонной плиты — рядом с ними оказывались растения, животное или человек, то их тени как бы отпечатывались на «выцветшей» плоскости так ясно и четко, словно вырезанные из темной бумаги силуэты. Люди, растения, ветки, животные исчезали, сгорали, а тени их оставались. На это сразу же после взрыва обратил внимание японский профессор, известный геолог Сёга Нагаока, преподававший в университете в Хиросиме. Он проводил в «адском кругу» дни и ночи, разгребал темно-серую поверхность атомной пустыни, под которой еще сохранились следы былой деятельности и жизни человека, расплавленные остатки его поселения. Нагаока находил плиты и камни с отпечатанными на них тенями, довел свою трагическую коллекцию до тысячи экспонатов и показывал ее всем приезжавшим в Хиросиму. Печальная повесть для будущих поколений и будущих веков.

Конечно, и до Хиросимы мы видели разрушенные врагом города, бесчеловечные «зоны пустыни» и лагеря уничтожения, — от первого до последнего дня войны мы, военные корреспонденты, прошли с Советской Армией путь потерь и разрушений. Миллионы погибших советских людей — на полях сражений, в газовых камерах, крематориях, танковых рвах, превращенных в могилы для тысяч и тысяч людей, в огне сожженных городов — будут напоминать о страшном лике фашизма. Обо всем этом я думал, когда ходил по «адскому кругу» Хиросимы. И все-таки испепеленный город, лежавший передо мной в октябрьское утро 1946 года, потрясал бессмысленностью, тупой жестокостью, безумным злоупотреблением вверенной народами властью. Мало того — веселой, беззаботной уверенностью, что все это не преступление, а доблесть, государственная целесообразность, словим, что угодно, только не вина перед людьми. Ведь после вступления Советской Армии в битву за освобождение Азии судьба Японии была уже предрешена.

— Так надо ли было сбрасывать атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки? — спрашиваю я у американского майора, хотя понимаю, что я слишком многого жду от офицера разведки.

Майор медленно обходит камни с тенями исчезнувших людей и, неожиданно повернувшись, отчеканивает:

— Бомбу создали — ее надо было взрывать, это ясно.

3 октября

К утру мы приезжаем в Нагасаки. На вокзале нас встречает лейтенант Маккелрой — еще один американский офицер, прикомандированный к нам. Он везет нас через весь город к холму, на вершине которого, за густой зеленью, спрятан маленький домик в японском стиле. Это дом какого-то богатого купца, выселенного американцами перед нашим приездом.

У входа в сад, который заменяет здесь двор, стоит американский часовой с автоматом. Автомобиль останавливается у подъезда. Два американских солдата вносят наши чемоданы, и до завтрака нам предлагают осмотреть наше жилище.

Как и во всех японских домах, поражает полное отсутствие вещей. Пол устлан толстыми циновками, но нам не приходится, как обычно, снимать обувь. Впервые мы ходим по циновкам в пыльных ботинках. Раздвигаем стеклянные стены; они уходят куда-то в сторону, и мы оказываемся в саду. Порой кажется, что нет вообще никакого домика, есть только циновки, разостланные на мягкой траве сада.

Потом мы едем в город, переживший атомный взрыв. Нас везут сперва по уцелевшим улицам. Это почти нетронутые кварталы стареньких домиков, главным образом двухэтажных. В эти утренние часы стены верхних этажей раздвинуты, и мы можем наблюдать жизнь в домах. Почти в каждом доме — магазин с сувенирами, пестрыми шелковыми изделиями, японской посудой, железной утварью. Ресторанов почти не видно, их заменяют уличные харчевни, где за довольно большие деньги можно купить кусочек жареной рыбы и маленькую мисочку супа, в котором плавают лепестки морской травы. На европейский вкус это почти несъедобно, но голодные люди — рикши, грузчики, уличные торговцы, разносчики — толпой стоят у столиков, поставленных на улице и едва прикрытых парусиновым навесом.

Мы в центре взрыва атомной бомбы. Оглядываемся вокруг. Здесь уже тоже возникли маленькие домики, какие мы видели в Хиросиме. В огородах трудятся японки.

Нас везут к трем гигантским корпусам, где когда-то помещалась Медицинская академия. Мы встречаем здесь сторожа Сонода. Он пережил взрыв атомной бомбы, помнит все до мельчайших деталей.

Утром его вызвал надзиратель и приказал вырыть щель вдоль стены второго корпуса академии. До одиннадцати часов Сонода трудился не отдыхая, и он мог уже спрятаться в этой щели, если бы ему угрожала опасность. Правда, для этого пришлось бы чуть-чуть пригнуться, так как щель была глубиной в половину человеческого роста.

В одиннадцать часов пятнадцать минут утра над городом появились три самолета. Они кружили над портом, центром города, над заводами и, как казалось Сонода, над академией и главным образом над ним. Именно поэтому он залез в щель и чуть-чуть пригнулся. На поверхности земли оставалась только его голова. Примерно на четвертой или пятой минуте после появления трех американских самолетов раздался большой взрыв. Звук его не похож был на взрыв обычной бомбы — он напоминал скорее сухой треск. После этого пламя, подобно метеору, ослепило Сонода, и он упал на дно ямы, ничего не видя, ничего не слыша. Когда он поднялся — город был охвачен пламенем. Академия горела. Из огня выскакивали какие-то люди, полуобожженные, многие падали.

Нас подвели к высокому деревянному столбу, на котором была прибита большая доска. Черными буквами на желтом фоне на английском и японском языках было написано: «Над этой точкой взорвалась атомная бомба, и начался атомный век».

Мы стояли перед этой надписью и молчали. Неужели начало нового века, о котором мечтали поколения передовых людей, — здесь, в этой страшной трагедии? Неужели рубежом этого века будет августовский день 1945 года, когда самое великое открытие человеческого разума, оказавшееся в руках обезумевшего цивилизованного варвара, ядовитым, черным грибом выросло над японской землей? Нет, с этим человеческая совесть не может примириться.

— Если за одну минуту можно уничтожить город, — сказал американский офицер, — то нет никакого смысла что-нибудь строить. Никакого смысла! — повторил он убежденно.

— Но когда человек перестанет строить, он перестанет жить.

— Наш генерал говорит, — возразил офицер, — что человек вышел из пещер и вернется в пещеры. С этим ничего не поделаешь. Да, да, так считает наш генерал…

— И вы этому верите?

Молодой американский офицер помолчал, неторопливо закурил сигарету и коротко ответил:

— В нашей семье не было идиотов.

Потом, после долгой паузы, добавил:

— Интересно было бы приехать сюда лет через пятнадцать. Что здесь будет?

— Пожалуй, большие новые города — Хиросима и Нагасаки.

— А эту надпись о начале атомного века высекут на мраморе, — заметил офицер.

— Кто знает, может, ее вообще не будет.

Американец пожал плечами и ничего не ответил.

Мы едем к губернатору префектуры Нагасаки — Сугияма Соодзиро. Он принимает нас в большом кабинете уцелевшего дома префектуры, угощает зеленым чаем. Губернатор рассказывает, что только треть города пострадала от атомной бомбы: сгорели главным образом деревянные японские домики.

Он обращает наше внимание на судостроительную верфь Мицубиси, которая находится на берегу бухты Нагасаки. Верфь, как и прежде, до войны, выпускает корабли, и атомная бомба не повлияла на ее жизнь. Губернатор считает, что от атомной бомбы погибли в основном те, кто был застигнут в домах и не мог вырваться из пламени.

Теперь в Нагасаки уже открылись школы. Но подлинным бичом города является беспризорность. Мы видели на базарах, пустырях, в парках ребятишек, полуодетых, полуголодных, у которых нет ни родных, ни крова. Они живут в грязи, питаются отбросами. Целыми днями они возятся на задних дворах богатых домов или под окнами бараков, где живут американцы, выискивая на свалках остатки консервов, или корки хлеба, или картофельную шелуху.

Мы спросили губернатора, чем вызвана такая беспризорность..

— Это по всей Японии, — сказал Сугияма Соодзиро. — Пока у нас не хватает домов для этих детей. — И, беспомощно разведя руками, сокрушенно заканчивает: — Что я могу сделать? Я ведь совершенно бессильный человек.

— Хорошо бы выпить холодного пива, — замечает лейтенант Бредли.

Однако мы не торопимся и еще долго сидим с губернатором за круглым столиком, слушая его рассказ.

В городе большая библиотека, пять кинотеатров, два постоянных театра, много кабаре, которые открыты для американцев. Голод все еще уносит сотни человеческих жизней. Он, губернатор Сугияма Соодзиро, не может бороться с голодом, потому что во всей провинции всего двадцать восемь тысяч тйо[1] пахотной земли.

— Что я могу сделать? — снова восклицает он. — Я совершенно бессилен!..

— Голодная смерть — обычное явление в Нагасаки, — заключает Сугияма Соодзиро.

Американский офицер встает и вновь напоминает:

— Пора выпить холодного пива.

Губернатор приглашает нас посетить судостроительную верфь и торпедный завод. На заводе, где делались торпеды, теперь выпускаются турбины и предметы хозяйственного обихода: весы, ножи, вилки, кастрюли.

Попадаем на этот завод уже после полудня. Нас встречает главный директор — Фукуда Иосидо, он показывает полуразрушенные цехи, гигантские корпуса без крыши, но слышен шум машин и станков: завод действует. Он подчинен судостроительной верфи Мицубиси, которая находится невдалеке; верфь выпускает маленькие суда.

Потом директор показывает цех, поврежденный атомной бомбой: здесь было разбито четыреста механизмов. Но двести очень нужных машин и станков удалось исправить и пустить в ход. Теперь здесь уже тысяча четыреста станков.

Фукуда был на заводе во время взрыва атомной бомбы. Он сидел в конторе и писал. После страшного грома Фукуда выбежал из своего маленького домика и увидел пылающие цехи и штабеля досок. На заводе был склад торпед; он оказался совершенно нетронутым. Из цехов бежали люди, одежда на них дымилась. Они сбрасывали ее с себя, а те, кто не успевал, падали и пытались о землю погасить охватившее их пламя. Потом они вновь вставали и бежали по направлению к бассейну, где столпились тысячи людей.

Фукуда был легко ранен оконным стеклом. Он перевязал свою рану и быстро начал обходить завод. К вечеру пожар был ликвидирован, и всю ночь они убирали трупы. Люди умирали главным образом от ожогов. А ожоги получили те, кто был на открытом, незащищенном месте. В цехах все уцелели. Фукуда показал нам только один цех, пострадавший, очевидно, от взрывной полны. Цех как бы пригнулся или даже накренился, как корабль во время сильного шторма. Так он стоит и сейчас. Директор утверждает, что американцы сохраняют его в таком виде для того, чтобы показывать всем туристам, приезжающим в Нагасаки, какая взрывная сила таится в атомной бомбе.

4 октября

Еще издали мы видим домик, украшенный маленькими японскими фонариками. Из открытых окон доносится музыка джаза. Поднимаемся на второй этаж. У входа солдат. Вдоль стен большого зала скамейки; на них сидят девушки, одетые в европейские платья и в японские кимоно. Нас знакомят с хозяйкой кабаре. Это японская артистка из Осака. Она приехала сюда, чтобы придумать какие-нибудь развлечения для американских солдат: они ведь так скучают! Девушки, которые сидят на скамейках, — постоянные танцовщицы в кабаре. Они должны танцевать с приезжающими сюда американскими солдатами или офицерами.

— Только танцевать, — подчеркивает хозяйка.

За каждый танец девушка получает от американца купон, который он должен купить при входе. Девушка, набравшая за вечер тридцать купонов, считается хорошей танцовщицей. Ведь этим самым она доказывает, что нравится американцам: ее приглашают чаще других. А есть девушки, которые просиживают целый вечер на своей скамеечке в тоскливом ожидании, не пригласит ли кто-нибудь ее.

Расспрашиваем девушек, что они делали до того, как пришли в кабаре. Одна отвечает, что училась в Осака, в университете, на третьем курсе литературного факультета. Другая только что закончила гимназию и не может найти применения своим знаниям — нет никакой работы. Никакой! Третья была на заводе, но теперь там всех женщин заменяют мужчинами, и она вынуждена была уйти.

— Ну и что же, весело вам здесь? — спрашиваем мы.

— Да ничего не поделаешь, приходится веселиться, — говорит одна из них. — Надо же как-то жить.

Девушки уже выучили десяток английских слов — для того, чтобы можно было хоть что-нибудь ответить американцам на их любезности или шутки во время танцев. Бой в белом костюме, совсем еще мальчик, бегает по залу с подносом — он предлагает стаканчики с холодным пивом; американцы угощают девушек, с которыми танцуют. Это считается вершиной галантности, и танцовщицы в таких случаях долго кланяются и благодарят своих кавалеров. Так продолжается до одиннадцати часов вечера. Потом солдат у входа нажимает звонок, гасится свет, и все должны покинуть кабаре.

Приехавшие с нами американские офицеры объясняют:

— Мы и в Америке веселимся так же. Только туристам там показывают фешенебельные рестораны, прекрасные увеселительные места, а средний американец туда не ходит. Обычно мы проводим время в кинотеатре, в барах или кабаре подобного типа, с той только разницей, что там танцуют не японки, а американские девушки. Там приятнее, — заключают американцы.

Мы идем по ночному городу, все улицы ярко освещены. До поздней ночи японцы торгуют. В маленьких лавчонках вы можете купить кимоно или какой-нибудь сувенир, связанный с атомной бомбой, можете съесть миску похлебки или выпить вина. В узеньких переулочках, куда не может пролезть даже американский «джип», под окнами на тротуарах размещаются бездомные люди. Они спят на раскаленном за день камне, положив под голову мешочек со своим бедным скарбом. Встречаются нищие; они еще издали протягивают руку и, получив пол-иены, опускают голову до самой земли, становятся на колени и так продолжают стоять до тех пор, пока мы не исчезаем в другом переулке.

Попадаем в храм. Монах объясняет, что это буддийский храм и сюда японцы приходят, чтобы перед сном напомнить о себе богу. Мы наблюдаем, как быстрой походкой три женщины идут к большой чаше-курильнице, за одну иену покупают десяток свечей, сделанных из морской травы, тут же зажигают их и, встав на колени, произносят короткую молитву. Потом они поднимаются и такой же быстрой походкой идут к выходу.

Некоторые из них задерживаются в саду, прилегающем к храму, где каждое дерево и каждый кустик считаются священными. Они приносят с собой крохотные бумажки, на которых иероглифами пишут свои желания, мечты и просьбы, обращенные к богу. Тонкой ниточкой, вымытой священной водой, тут же, у входа в храм, они привязывают к священным веткам эти бумажки-желания. Минуту или две стоят на коленях перед ними и затем уходят, полные иллюзий, что за ночь, пока они спят, их мечты и жалобы дойдут до вершителя судеб. И тогда изменится их жизнь. Я спросил у монаха:

— О чем же они просят бога, все эти люди?

— Они просят о многом, — неодобрительно ответил мне монах.

— Все-таки, о чем же?

— Слишком о многом они просят, и слишком многого они хотят, и поэтому не все, конечно, сбывается, — не всякое желание даже бог может удовлетворить.

5 октября

Вечером сидим в саду и в безмолвии наблюдаем за звездным небом над островом Кюсю. Теперь уйти бы пешком, через всю Японию, домой в Москву.

Мысли наши уносятся туда, к родной земле, но их прерывает басовитый окрик лейтенанта Бредли:

— Бой-сан, холодного пива!

Мы встаем и уходим в глубь сада.

— Вы не можете там идти, вы не должны, господа! — кричит нам вслед лейтенант Скуби.

Но мы не слушаем его. Мы просим лейтенанта Скуби передать в американский штаб, что все же вынуждены были покинуть американцев, переселиться в японскую гостиницу и с этого дня передвигаться только в японских поездах.

Мы попросили лейтенанта Скуби передать также, что преграды, которые нам ставит Джиту, несовместимы с понятиями о свободе печати и демократии, которыми так кичатся американские дипломаты.

— Эта поездка, — подчеркнули мы, — только показала нам Америку в ее неприкрытом и довольно непривлекательном виде, если только можно американцев в Японии отождествлять с самой Америкой.

Офицеры выслушали нас с недоумением, но все же попытались превратить все это в шутку. Однако мы уверенно направились к выходу, на ходу обронив:

— Мы уезжаем в Осака, а вы можете оставаться…

Очевидно, этот «демарш» повлиял.

На следующий день майор из Джиту сообщил, что все наши желания будут выполняться и все, что мы хотим видеть, будет нам показано. Американские офицеры больше не будут вмешиваться в нашу жизнь. Единственно, что Джиту хочет сохранить, — это непрестанное сопровождение нас «в целях безопасности», заметил майор.

О, эта пресловутая «безопасность»! Как много бед принесла она людям.

Мы приехали на вокзал, и вскоре появились американские офицеры. Вагон с экзотическим названием «Оскалуза» был уже прицеплен к поезду Нагасаки — Осака. Маленькая победа над Джиту все же была одержана, и, чтобы отметить ее, мы извлекли из чемодана далеко спрятанную бутылку русской водки.

Поезд мчался по ночной Японии. Мы сидели в своих купе в страшной духоте. В эти знойные октябрьские дни и ночи мы впервые ощутили, что жажда больше изнуряет и ослабляет, чем голод. Не хотелось ни обедать, ни ужинать, Мы включили вентилятор, но и он не помог.

В эту ночь мы долго не могли заснуть. В коридоре непрерывно маячила высокая фигура полуодетого лейтенанта Бредли; он то заглядывал к нам в купе, проверяя, спим ли мы, то останавливался у окна. Очевидно, он дежурил, или, может быть, нам это казалось. Изредка он замечал:

— Хорошо бы теперь выпить холодного пива. Как же мы не позаботились об этом!

11 октября

Утром приехали в Осака.

Огромный город, второй по величине в Японии, поразил нас своей шумной и многообразной жизнью. «Вы не увидите Осака — это мертвый гигант», — сказал мне как-то еще в Токио американский генерал. Теперь мы убедились, что гигант оживает. С утра мы осматривали город. Как ни странно, но роль гида у нас выполнял солдат Эмпи — американской военной полиции. Нам объясняли, что он хорошо знает город и поэтому ему поручен этот почетный и важный труд — сопровождать нас во время поездки по городу. Теперь мы уже двигались на шести «джипах», хоть сами размещались в одном. Впереди автомобиль Эмпи, за ним «джип» майора Джиту, встречавшего нас на вокзале в Осака, за ним наш «кар», а позади еще три автомобиля с американскими офицерами. Осака — деловой и промышленный центр Японии. Почти все крупные японские газеты имеют вторые редакции и печатаются в Токио и Осака. Именно в этом городе мы впервые почувствовали, что монополистическая Япония, охваченная шоком в дни поражения, в период катастрофы, теперь как бы вновь оживает, ощутив чью-то поддержку. Уже торгуют универсальные магазины. На фабриках и заводах идет так называемый подготовительный период к выходу на мировой рынок. У массивных и модернизованных японских банков выстроились комфортабельные автомобили. Приводятся в порядок гостиницы. В приемных Мицуи, Мицубиси и Сумитомо, там, где определялась судьба Японии, ждут гостей из Америки. Над городом поднимается дым из заводских труб. Словом, деловая и экономическая жизнь Осака как бы вырывается из «мертвой зоны».

12 октября

В городе Осака мы познакомились с гигантским «царством дзайбацу». Люди, которых теперь называют «дзайбацу», владеют всеми богатствами, промышленной мощью и реальной властью в Японии. Точный перевод слова «дзайбацу» — финансовая клика. Четыре феодальные семьи — Мицубиси, Мицуи, Сумитомо и Ясуда — появились на политической арене Японии еще во второй половине XVII века. Они превратились в империалистические монополии, пользуясь государственной помощью и всемерной императорской поддержкой. Дешевый труд рабов способствовал обогащению дзайбацу. Агрессивные войны в Китае, которые полвека вела Япония, показали всему миру главные пути, избранные владыками Мицуи, Мицубиси, Сумитомо и Ясуда для укрепления своего могущества.

«Дворцы дзайбацу» создавались кровью и потом народов, а за последние сто лет к этим дворцам переместился центр всей политической и экономической жизни Японии.

— Что же теперь делают дзайбацу? — спросил я у Нагама Удзо, крупного экономиста, человека, близкого к дому Мицубиси.

Мы сидели в большой гостиной, обставленной в японском стиле, или, вернее, никак не обставленной, потому что там не было ни мебели, ни вещей. Только в углу на маленьком столике из черного дерева лежали наши шляпы, а на белоснежные циновки были брошены плоские подушки с замысловатой вышивкой. Они-то и заменяли нам кресла.

Хозяин отпил глоток подогретого японского пива из крохотной рюмки и ответил:

— Три человека стремились к объединению Японии: Ода Нобунага, Тойотоми Хидейоси и Токугава Изясу. Но цель эта была достигнута лишь при Токугава Изясу. Кто-то удачно сравнил характер этих трех людей в стихотворении типа «Хайку». Темой стихотворения послужило отношение каждого из них к кукушке, которая никак не могла начать петь. Ода Нобунага сказал: «Если кукушка не поет, убейте ее». Тойотоми Хидейоси в свою очередь сказал: «Если кукушка не поет, заставьте ее петь». А Токугава Изясу сказал: «Если кукушка не поет, давайте подождем, пока она запоет».

Дзайбацу идут теперь по пути Токугава — они ждут.

На следующий день мне передали родовой устав дома Мицуи. Этот устав принят и узаконен в 1900 году и до сих пор сохраняет свою силу. Я привожу его почти дословно, так как он помогает осмыслить роль дзайбацу в современной экономической и политической жизни Японии.

«Сфера рода Мицуи ограничивается пределами следующих одиннадцати семей: Мицуи Хатироэмон, Мицуи Мотоноскэ, Мицуи Гэнэмон, Мицуи Такаясу, Мицуи Хатиродзиро, Мицуи Сабуроскэ, Мицуи Мататаро, Мицуи Мориноскэ, Мицуи Такеносуке, Мицуи Ионоскэ, Мицуи Токуэмон; члены рода обязаны соблюдать учение родоначальников, быть в дружественных отношениях друг с другом, пополнять свои знания, стремиться к укреплению своей семьи. Вся личная, общественная, политическая и экономическая жизнь членов рода обсуждается и утверждается на собрании родственников; члены рода обязаны заниматься предприятиями и фирмами по особым уставам, по очереди осматривать положение каждого из них и докладывать собранию родственников. В том случае, если кто-либо из них совершает или собирается совершить рискованное действие, надо созывать собрание родственников как можно скорее; собрание родственников, или «додзокукай», состоит из глав вышеназванных одиннадцати семей Мицуи. Президентом на собрании является глава центральной семьи рода. Собрания созываются раз в месяц. Там обсуждаются и решаются следующие проблемы: наследование, бракосочетание или развод кого-либо из рода Мицуи; прибыли, дивиденды, различные запасные фонды, годовые расходы отдельных фирм и заводов, надзор над резервными фондами, распоряжение общим имуществом, подробное обсуждение бюджетов каждой семьи рода. Все собрания родственников являются секретными. Исполнительным органом собрания является секретариат, который осуществляет все, что род считает нужным; в случаях бракосочетания кого-либо из членов рода Мицуи надо обязательно разрешение собрания родственников. В том же порядке обсуждается и решается вопрос об опекунах, наследстве и личном имуществе. Все фонды разделяются на следующие категории: общий фонд, запасный фонд, резервный фонд, фонд для издержек, фонд для потомства; в том случае, когда родственники нарушают устав, применяются различные наказания. Если почему-либо изменяется государственная система Японии, устав может быть изменен, но при этом полностью сохраняются основные принципы рода великого дома Мицуи».

Этот устав до сих пор не изменен. Очевидно, дом Мицуи считает, что и в государственной системе Японии ничто не изменилось. Такой же устав есть и в доме Мицубиси, Сумитомо, во всех концернах, которые в Японии называют дзайбацу.

В сущности, дзайбацу и теперь продолжают находиться на своих прежних стратегических позициях. Те, кто изучает Японию не по разрушенным улицам Токио или Осака, не по внешним признакам, на которые с особенным рвением наталкивают американские гиды всех приезжающих в Токио, а по более глубоким и серьезным факторам, те могут убедиться, что в «царстве дзайбацу» ничто не изменилось. До сих пор Япония владеет современной промышленной машиной, которая уже семь раз в течение полувека была причиной и средством японской агрессии. И эта машина все еще находится в руках тех, кто подготовил и развязал агрессию, — в руках дзайбацу. Теперь они с надеждой заглядывают в будущее — они пережили самый критический и тяжелый период, но уже встали на путь возрождения.

Есть нечто общее в экономической и политической судьбе Японии и Германии. Как известно, грозы и бури 1848 года не уничтожили феодализм в Германии, а революция Мейдзи в 1867 году сохранила феодальные устои в Японии. Германия вступила в двадцатое столетие со своими юнкерскими, а Япония — со своими самурайскими традициями. В этих государствах возникли крупные концерны, которые господствовали во всей экономической жизни: Круппы и «Фарбениндустри» в Германии, Мицуи и Мицубиси в Японии. В XIX веке Мицуи оказали финансовую помощь императорскому двору в период переворота Мейдзи; они уничтожили остатки власти сегуната[2] и посадили на трон пятнадцатилетнего Мацухита, который после смерти был назван именем Мейдзи. Капиталовложения в императорский дом оказались взаимно выгодными. Трон из благодарности к дому Мицуи дал щедрые прибыли из национального богатства всем этим финансовым магнатам. Дому Мицуи были переданы права на горные разработки, концессии, леса и заводы. Все экономические ресурсы Японии стали монопольной собственностью Мицуи, Мицубиси, Сумитомо, Ясуда. Императорский двор за семьдесят пять лет после реставрации, то есть за время царствования Мейдзи, Тайсе и Сева, превратился в богатейшую в мире династию, которая владеет акциями Мицуи — Мицубиси. Когда американский штаб делает все возможное для сохранения тенноизма, он тем самым укрепляет всю систему дзайбацу, которую он якобы должен подорвать.

Но вернемся к аналогии между Германией и Японией.

Дом Круппа создал в 1870 году вооружение для Вильгельма I в его войне против Франции. А в 1914 году Крупп оказал такую же услугу кайзеру Вильгельму II. После поражения Германии в первой мировой войне Крупп и «Фарбениндустри» сохранили свою мощь, не было даже пародийного суда, — во всяком случае, было сделано все возможное, чтобы сберечь эти концерны. Так же, как Япония в 1945 году, Германия после 1918 года оказалась в экономическом кризисе, и Америка возродила военный потенциал Германии, вновь оживила заводы Круппа, дала возможность всем немецким дзайбацу укрепить их концерны, банки и экономические институты и тем самым подготовила Германию к новой войне. Крупны и «Фарбениндустри» нашли Гитлера, для того чтобы продолжить то, чего не закончил Вильгельм, то есть борьбу за передел мира. Вскоре слабая, подорванная войной Германия превратилась в вооруженную державу, и Гитлер бросил мир в огонь второй мировой войны.

Теперь эти трагические страницы истории лежат перед нами, залитые кровью 50 миллионов павших воинов и слезами вдов и сирот.

И все-таки дзайбацу полагают, что они дождутся, когда «кукушка запоет». Кто знает, может быть, после этого они вспомнят о большой рождаемости на японских островах, о жизненном пространстве, о колониях.

И они вновь захотят повести миллионы простых людей на смерть.

16 октября

С большим трудом удалось проехать на текстильную фабрику «Канэбо». Шесть американцев шли за нами, как тени.

Нас познакомили с главой фирмы «Канэбо». Она объединяет хлопчатобумажные фабрики Осака, Кобэ и Токио. Это одна из старейших и крупнейших фирм в Японии. До войны дешевые ткани «Канэбо» успешно конкурировали на мировых рынках с американским и английским текстилем. Это, пожалуй, одна из могущественнейших текстильных компаний, которая доставляла немало хлопот всем мировым торговцам хлопчатобумажными тканями.

Курати Сирао, владелец фабрики «Канэбо», принимает нас в большом, роскошном кабинете. Секретарь, низко кланяясь, приносит ему зубочистку — хозяин только что пообедал. Этот маленький толстенький человек с французскими усиками весел и бодр, он произносит фразы с какой-то ленивой усмешкой. В общем, он производит впечатление человека, у которого дела идут успешно. В отличие от директора заводов Мицубиси в Нагасаки он не скрывает от нас своего блистательного будущего. Он даже с гордостью демонстрирует свою фабрику, построенную по последнему слову техники.

Курати уже как будто ни с кем не хочет конкурировать: люди нуждаются в тканях, и он идет им на помощь. Для этого заключен договор с американскими текстильными компаниями, — о, там, в Америке, его давнишние друзья! Это порядочные и деловые люди. Они дают ему хлопок, а он поклялся им, что будет выпускать ткани только из их хлопка. Курати передал им даже монопольное право поставлять хлопок для фабрик «Канэбо». В обмен на это он должен посылать в Америку все ткани, выпускаемые на его фабриках. Все, до последнего метра, должно пойти в Америку по дешевой цене. Курати признает, что для него это был единственный выход, иначе пришлось бы закрыть фабрики, объявить о смерти фирмы, которая существует уже полвека. Ведь слава о ней гремела, да и теперь гремит во всех дальневосточных странах. Правда, до войны у него было сто тысяч рабочих, а теперь лишь семьдесят пять тысяч, но фабрики постепенно расширяются, или, вернее, оживают. Фирма «Канэбо» уже получила из Америки семьдесят тысяч кулей хлопка. Его только смущают цены, но все же он надеется, что не будет в убытке.

— Я деловой человек, — заключает Курати, — и понимаю, что американцы пришли в Японию, а не наоборот.

В цехах фабрики «Канэбо» в Осака мы убеждаемся, что дела у Курати действительно идут хорошо. У него есть основания быть в веселом расположении духа. У гигантских чанов, где промывается холст, у барабанов, где наматываются нити, у ткацких станков, в сортировочных цехах, — всюду мы видим только женщин и детей. На фабриках «Канэбо» и до сих пор женщина по закону должна получать половину жалованья по сравнению с мужчиной. Ткач-мужчина получает четыреста восемьдесят иен в месяц, а женщина — всего двести сорок иен, хотя делает она то же и трудится столько же, сколько и мужчина, а порой даже лучше и больше, чем мужчина. Дети получают четверть жалованья по сравнению с женщиной, то есть шестьдесят иен в месяц[3]. Директор фабрики Окада, сопровождавший нас, утверждал, что всем этим детям не меньше чем по восемнадцати лет, но мы довольно легко установили, что самому старшему из тех тысяч детей, которых мы видели на самых тяжелых работах, пятнадцать лет, в большинстве же это десятилетние и двенадцатилетние дети.

Лейтенант Бредли смущен, он даже спрашивает у директора:

— Как же вы это допускаете?

Но его друг, лейтенант Скуби, успокаивает его:

— Вы разве видите это впервые? Плохо вы еще знаете Японию. Так всюду, лейтенант!

Как они попали сюда? Почему дети все еще продолжают обогащать владык дзайбацу? Не раз за последние десятилетия мир возмущался феодальными, средневековыми условиями труда на японских фабриках. Теперь американцы относят это за счет «тайн японской психики». Они будто бы иначе не могут жить, у японцев будто бы дети привыкли трудиться. Между тем дети с восьми лет идут на фабрики не из любви к Курати и не по привычке. Этих детей просто продают хозяину на десять лет. Курати не хотел бы называть это столь грубо — «куплей»: он ведь заключил «контракт» с родными. Они подписали его по доброй воле, никто их не принуждал. Никто. Впрочем, была одна сила — голод. Но Курати о ней умалчивает.

Пользуясь детским трудом, фирма «Канэбо» могла до войны легко конкурировать с любой американской или английской фирмой и может сейчас по дешевым ценам отправлять свои ткани в Америку. Нет, Курати Сирао не прослывет банкротом. Он сведет концы с концами…

— Как вы живете? — спрашиваем мы у детишек.

Они обступают нас тесным кольцом и, перебивая друг друга, отвечают:

— Мы сейчас не должны говорить. Но вот приходите к нам вечером туда… — И они показывают на приземистый продолговатый дом, где Курати оборудовал для них жилье.

Теперь и американцы заинтересовались. Я даже замечаю в них кое-какие перемены: они все чаще молчат, задумываются, — неужели они впервые сталкиваются с действительностью? Они говорят, что тоже хотели бы посмотреть, как живут эти детишки и те девушки, которые, стоя по колено в воде, перебирают холст в чанах.

Нас ведут в бараки, которые занимают почти всю улицу. Бараки разделены подвижными стенками — «сьодзи», образующими квадратные комнаты: пять метров в ширину и шесть метров в длину. Полы комнат покрыты циновками. Больше абсолютно ничего в них нет. Даже учитывая полный отказ японцев от мебели, от кроватей и гардеробов, столов и стульев, поражаешься, что в этих общих комнатах девушки и дети лишены самых элементарных и необходимых, даже с японской точки зрения, вещей. У них нет кимоно или какого бы то ни было праздничного платья. Они еще не заработали: ведь они трудятся только три года. Но они не собираются покупать себе кимоно, даже если у них и будут деньги. Теперь в Осака уже не носят кимоно. К тому же в деревне семья голодает и ждет помощи. Так рассуждает мальчик двенадцати лет — Томаси.

В каждой комнате — их размер почти одинаков — живут двадцать пять девушек. Они спят, как и все японцы, на полу. Но не на тюфяках, а просто на циновках, прижавшись друг к другу. У них есть подушечки и старенькие ватные спальные кимоно. Их выдает фабрика. Дети спят на широком и тонком ковре, покрывающем циновки. У них нет ни одеял, ни белья. Они полагают, что все это будет лет через десять. Пока же они живут надеждами.

В пять часов утра рабочих поднимают. Они должны до ухода на фабрику вычистить кимоно, сдать их надсмотрщику — это их безраздельный властелин, — убрать свою комнату, зайти за маленькой мисочкой жидкого супа из морской травы, которая выдается им на день. Рис — конечно, не первосортный и даже не второсортный, потому что лучший рис всегда сдается помещику или священнику храма, — они получают раз в неделю.

В шесть часов утра начинается трудовой день. К вечеру рабочие вновь собираются в своих бараках. Они лежат на полу усталые, молчаливые. Иногда надсмотрщик позволяет им покинуть двор фабрики, — это бывает примерно раз в две недели. Тогда они идут в ближайший парк или просто на улицу кинотеатров. Есть такая улица в Осака. Там демонстрируются главным образом американские фильмы, но девушки довольствуются лишь картинками на витринах. Они не могут ходить в кинотеатр; две иены за вход — это для них слишком дорого.

Девушки мечтают о каких-то лучших днях. Должны же они когда-нибудь наступить, люди не могут так долго жить.

— А какие это «лучшие дни» в вашем представлении? — спрашиваю я.

Они не сразу могут ответить. Им надо подумать, каким будет лучший день. Но все же все они сходятся на том, что самым счастливым был бы день, когда в часы, свободные от работы, им разрешили бы ходить куда угодно. И если можно было бы хоть за год собрать денег на простенькое бумажное платье. И, наконец, вершина счастья — это кусочек рыбы, конечно, не каждый день, а раз в неделю. И возможность ходить в кинотеатр.

— Вот, пожалуй, все…

Да, больше они ничего не хотят. Они, правда, мало верят, что такое время наступит, но все же никто не может отнять у них право надеяться.

Я осматриваюсь вокруг и в вечерней мгле вижу притихших американских офицеров. Они тоже прислушиваются к рассказам девушек с фабрики «Канэбо». И, кажется, они слегка удивлены. У меня создается впечатление, что и они-то сами впервые по-настоящему познают Японию, в которой живут уже почти год.

Мы покидаем фабрику «Канэбо», удивляясь, как могла Япония на фабриках с передовой техникой и с машинами, созданными мировой технической цивилизацией, сохранить у этих машин феодальный труд и феодальные условия жизни.

22 октября

Это были дни, когда мы жили, двигались, наблюдали, встречались с людьми по своему усмотрению, не считаясь ни с чьими запретами. Лейтенант Скуби нам уже не говорил испуганно и торопливо: «Нет, нет, мистеры, вы не можете там идти».

Он только озирался по сторонам, как бы его не увидели в этих запретных местах — японских театрах, кино, парках, кафетериях, поездах. И нам кажется, что мы уже приблизились к нашей цели: перед нами как бы открылась современная Япония.

В тот же день мы ушли в японский театр. Два американских лейтенанта, Скуби и Бредли, все же опередили нас. У входа в театр уже ждал «джип» Эмпи. Солдат американской военной полиции пропустил нас в японский театр. Нет, он уже не выкрикивает «оф лимитс»! Теперь белая каска солдата с большой черной надписью «Эмпи» маячит все время в проходе, там, где мы сидим.

Это театр для японцев, но на сцене нет японского искусства: это американское ревю. Японские певицы, одетые в европейские платья, поют американские песенки на японском языке. Японские танцовщицы в коротких платьицах очень неуклюже танцуют фокстроты и танго. Между пением и танцами нашему вниманию предлагается скетч на японском языке, действующими лицами которого опять-таки являются или американцы, или англичане. Потом зрителям демонстрируют американский фильм из жизни ковбоев или гангстеров. Такой сеанс длится два с половиной часа.

Мы уносим отсюда странное впечатление, будто Япония всеми силами старается отбросить от себя японское искусство. Нам даже показалось, что мы только что побывали в обыкновенном американском театре обозрений. Только японские лица, абсолютно равнодушные ко всему, что происходит на сцене, возвращают нас к действительности.

Заходим к директору театра, благодарим его и спрашиваем:

— Почему вы изгнали из театра японское искусство? Мы услышали у вас плохие американские песенки и увидели плохие американские танцы.

— Ах, знаете, — ответил он, — такое время! Вам нужно побывать в театре Кабуки, это классический японский театр. Только там еще сохранилось японское театральное искусство.

Мы поехали в театр Кабуки.

У входа — толпа. Мы с трудом пробиваемся в зал. Нас усаживают на свободные места. В зале душно, но никто не обращает внимания на жару. В театр Кабуки идут как на праздник. Все здесь кажется новым — и люди, сидящие в зале, и яркие огни, которые не гаснут даже во время действия, и древний орнамент на занавесе, подготовляющий зрителя к трагической истории, которая будет разыграна на сцене.

Под стук барабана открывается занавес. Сюжет трагедии взят из древней истории Японии. Артисты выходят на сцену по двум узким помостам-дорожкам, пересекающим весь зал. Эти дорожки известны в истории театрального искусства под названием «ханамити» — дороги цветов.

В маленьком театрике Каварасакидза была впервые устроена деревянная тропа, пересекающая зрительный зал и упирающаяся в сцену. Тропа была предназначена специально для того, чтобы на ней раскладывали подношения актерам. С тех пор «ханамити» стала незаменимой и неотъемлемой частью сцены.

По этой дорожке выходят актеры, одетые в черные кимоно, они кланяются зрителям и начинают танцевать.

На сцене почти нет декораций, только циновки — обычные японские «татами». Актеры произносят свои, монологи, останавливаясь где-то в середине зала, на «ханамити» — дороге цветов. Они говорят нараспев, какими-то неестественными голосами, напоминающими голоса чревовещателей. Театр Кабуки дает нам возможность проникнуть во внутренний мир актера, в его душевные переживания, его мысли, и, если режиссеру кажется, что игра не в состоянии передать все, что чувствует и должен чувствовать герой, он вводит в спектакль оркестр и хор.

Оркестр состоит из старых японских инструментов — сямисяне. Хор поет такими же утробными голосами. Он рассказывает зрителю о том, что переживает и думает в это мгновение актер, или, вернее, герой трагедии. Роли женщин играют только мужчины.

Мы уходим за кулисы, чтобы посмотреть, как крупнейшие актеры Японии гримируются, одеваются, как пожилые люди превращаются в молоденьких гейш.

Меня сопровождал театральный режиссер. Он заглянул в уборную актера и, убедившись, что никому не помешает, снял башмаки и вошел. Там перед зеркалом подушечка, на которой сидит, поджав под себя ноги, артист, а сбоку — столик с письменными принадлежностями и столик с гримом. Актеры гримируются так, что их грим похож на маски.

В театре Кабуки грим доведен до высокого искусства, и здесь больше, чем где бы то ни было, грим-маска вводит нас в мир театральных условностей. По гриму, по его цвету и формам, даже по отдельным черточкам маски зритель угадывает характер героя, его наклонности, его место в театральном действии.

Актера одевают. Он стоит абсолютно неподвижно. На ноги надевают старинные гэта — деревянную обувь; подают кимоно, повязывают поверх него широкий пояс-оби; накладывают на лицо толстый слой грима; надевают на лысую голову роскошный парик — старинную женскую прическу. Двое слуг покрывают гримом продолговатые, жилистые, старческие руки, постепенно превращая их в белоснежные руки юной девушки.

На сцене актер изображает молодую красавицу, дочь князя, который погиб на войне. На ней хочет жениться феодал, с которым этот князь дрался и от руки которого он погиб. Мать девушки, старуха княгиня, не хочет отдавать свою дочь за того, кто убил ее отца. Но дочь любит феодала, и любовь примиряет мать. Она становится перед феодалом на колени и застывает в такой позе на десять минут. Как известно, в театре это целая вечность.

Десять минут хор и оркестр «помогают» нам осознать, какими сложными путями дошла эта гордая старуха до тяжелого для нее смирения. Повторяю: хор поет так, как теперь уже в Японии не поют, — какими-то неестественными голосами. Но весь зал захвачен развивающейся на сцене трагедией. Люди плачут, взволнованные игрой актеров, жесты, мимика, движения которых выверены и очерчены математически точно.

И десять минут уже не кажутся нам вечностью.

Потом старуха мать встает, и на сцену выбегают двое в черных кимоно, поправляют на ней платье, убирают подушечки, на которых она стояла на коленях, переносят эти подушечки поближе к феодалу, передвигают боковую часть сцены, превращая обычную комнату в сад. Все это делается на глазах у зрителя, который к этому привык.

Когда я спросил у моего соседа, кто это, он мне ответил:

— На них не надо обращать внимания, их нет на сцене.

Зритель серьезно убежден, что их нет на сцене, хотя к ним присоединяются еще трое, тоже в черных кимоно и в черных масках. Они помогают превратить комнату в сад. Эти актеры, которых называют невидимками, для того и носят маски, чтобы лица их никого не смущали. Зритель не должен замечать, как они поправляют костюм героя или дают ему глоток воды, когда он закашляет, как они перетаскивают декорации.

Но я не могу не следить за ними и вижу, как их руки создают на сцене сад. Я все время слежу именно за этими людьми в черных масках.

В тот день спектакль в театре Кабуки заканчивался маленькой пьесой, посвященной истории скульптора, который, полюбив гейшу, создал ее прототип из дерева. Своей любовью скульптор вдохнул жизнь в мертвую деревянную куклу, и она ожила.

Мы видим актера на сцене в полной неподвижности. Пока это только деревянная скульптура. Его мертвая неподвижность захватывает и нас. Мы поражаемся умению владеть своим телом и лицом. Потом актер оживает и под музыку сямисяне начинает танцевать старинный японский танец, почти целиком заимствованный из средневекового театра «Но». Этот танец нам кажется наивным и даже неграциозным. Но он требует большого искусства — танец построен на угловатых, чрезвычайно скупых жестах, поворотах головы, наклонах тела.

Скульптор передает актеру, играющему гейшу, зеркало, что по японским понятиям означает душу женщины. И фигура становится на наших глазах кокетливой, лукавой, нежной. Актер ведет зрителей по сложному лабиринту своего искусства, все аплодируют ему, и мы не можем не присоединиться.

23 октября

Возвращаемся на автомобилях в Киото. Там нас встречает уже знакомый капитан Лаури. Он очень предупредителен и вежлив.

— Ну вот, мы, кажется, вам все показали, — сказал он.

— Нет, еще не все, — теперь мы хотели бы вернуться к храмам.

— Вы же так их избегали? — удивился лейтенант Скуби.

— Да, но нас интересуют не только храмы, а главным образом синто.

— Ну что ж, синто так синто, бог с вами, — сказал он.

И мы уехали в старинный синтоистский храм «Ясакуни-Дзиндзя», к его главе — священнику Такахара Иоситада.

О’Конрой в своей книге «Японская угроза» писал, что синто — «это скорее культ, чем религия, скорее сознание и представление о действительности, чем вера. Если бы синтоизм был сведен до уровня религии, он был бы приравнен к буддизму и христианству. Он стал бы одной из трех религий в Японии и потерял бы свой престиж. Глава синто — живое божество, верховный жрец, прямой, кровный потомок богини солнца, воплощенный в лице императора». Като Генчи, автор «Учения о синто», описывает этот культ как «своеобразный религиозный патриотизм японского народа, заключающийся в прославлении своего императора, центра всего вероучения, как своеобразную японскую политическую философию, как «могущественную политическую машину, призванную защищать существующие в стране институты. Какехи Катсухико, другой теоретик синто, уверяет даже, что, пока живет синто, будет существовать и Япония, умрет синто — погибнет Япония. Синтоизм может быть только в Японии, это культ племени Ямато, а страна Ямато — это синоним Японии.

Пройдемте же в храм синто «Ясакуни-Дзиндзя».

Маленький худощавый священник Такахара Иоситада встретил нас у входа в храм. В знак уважения к гостям он опустился на колени и пригласил пройти в его жилые комнаты. Но прежде всего надо было снять обувь у входа и надеть мягкие войлочные туфли. В жилых комнатах священника меня вновь поразило полное отсутствие каких-либо вещей. Это скорее не жилая комната, а большой пустой зал, покрытый мягкими белоснежными циновками. В дальнем углу разбросаны маленькие подушечки.

Такахара Иоситада провел нас туда, предложил сесть. Нам пришлось опуститься на эти подушечки, поджав под себя ноги. В таком положении мы просидели почти до сумеречных часов, но беседа была оживленной, и никто не замечал, как проходит день. Изредка к нам подходил монах в белом платье и угощал нас зеленым чаем или квадратными кусочками мармелада, который изготовляется в этом же храме.

В таких случаях священник, который является одним из идеологов синтоизма в Киото, да, пожалуй, и во всей Японии, умолкал и наблюдал за каждым движением монаха, делал ему замечания или поправлял его жесты, добиваясь точного и педантичного выполнения всех необходимых поклонов, поворотов головы, взмахов руки, то есть всех тех ритуалов чайной церемонии, которым священник, очевидно, придавал так много значения.

Американский лейтенант Бредли с первых же минут заявил, что сидеть на корточках он не намерен. Вскоре он сообразил, что подушка создана для того, чтобы на нее класть голову, и после короткого раздумья растянулся позади священника и заснул.

Итак, мы расположились на своих подушечках и попросили рассказать об одном из древнейших синтоистских храмов Японии.

Такахара Иоситада прежде всего подчеркнул, что он не является главой синтоизма в Японии. Всеми синтоистскими храмами управляет главное бюро, президентом которого является князь Такацукаса, а он, Такахара Иоситада, только его помощник. Священник передал нам заранее заготовленную и отпечатанную на английском языке историю храма «Ясакуни-Дзиндзя». Привожу этот наивный мифологический меморандум почти полностью:

«Ясакуни-Дзиндзя», который в Японии более известен под названием «Гион-сан», был освящен еще в древние времена. Этот храм был основан еще раньше, чем город Киото, который существует уже более тысячи лет.

«Гион-сан» в настоящее время является центром поклонения восточных исповедников и монахов, но в то же время он привлекает тысячи пилигримов, которые приходят сюда со всех островов Японии. В этом храме обоготворяется старший бог из всех богов Сусано-но-микото — он управляет землями и звездами. Он был младшим братом Аматерасу омиками — богини солнца, которая является родоначальницей японского народа. Каждому японцу известна легенда о громадной змее, которую убил Сусано-но-микото. Тем самым он спас жизнь молодой крестьянской девушке. За храбрость он обоготворяется крестьянами. Он также всеми уважаем как божественный поэт, так как он впервые принес в Японию стихи, полные волнующего аромата. Этот бог также известен как бог-медик, так как он освободил город Киото от страшной эпидемии.

Есть известная легенда о том, как Сусано-но-микото путешествовал по южной Японии и забрел в какой-то дом, чтобы переночевать. Хозяин дома был человек богатый, но он отказался принять путника. Однако его младший брат, почти бедняк, но добрый человек, пожалел бога и даже угостил его вареным просом. Бог по достоинству оценил благодеяние этого сердечного японца и обещал ему свое покровительство на вечные времена. Потом, когда в этом городе вспыхнула эпидемия чумы и лихорадки, только семья этого доброго крестьянина была спасена — все остальные погибли.

Этого доброго человека звали Сомин Сёрай.

И даже теперь, когда японские крестьяне приходят в наш храм на праздник, они все носят на своих кимоно талисман с надписью: «Я — потомок Сомина Сёрай».

Сусано-но-микото был также наделен свирепостью и своеволием, но он нашел в себе силы приобрести божественный характер, переделав свою грешную натуру, и тем самым открыл людям путь к искуплению. Таким образом, он показал всему миру образец самовоспитания и обновления жизни.

Этот бог еще уважается как основатель японской этики.

В средних веках, когда феодалы боролись друг с другом, жизнь и занятия жителей Киото были тесно связаны с «Гион-сан», так как люди селились, трудились, находили приют у подножия этого храма.

Если вы изучаете историю этого древнего и великого города, то вы должны знать, что храм «Гион-сан» сделал очень много для прогресса цивилизации в Киото.

Праздник этого храма совершается ежегодно. Процессия Микоси является великолепной и веселой. Эта процессия отправляется из храма 17 июля на рассвете и возвращается 24 июля после захода солнца. Движущиеся сцены — «хоко» — сопровождаются танцующими людьми в масках, и по пути к ним присоединяются тысячи новых людей. Они несут на плечах миниатюрный храм, украшенный художниками и лучшими мастерами по резьбе и гравюре. Во время этих праздников мы можем видеть квинтэссенцию японского искусства. Немало древних обычаев, тесно связанных с этим храмом, сохранилось и до сих пор. Например, накануне нового года люди собираются в храм «Гион-сан» для того, чтобы достать священный огонь. Они приносят его домой и зажигают так называемые «отоме» — свет для алтаря — и приготовляют новогоднюю пищу. Они уходят из храма с уверенностью, что пища, приготовленная на этом священном огне, принесет им счастье и очищение от всех пороков, которые их постигли на жизненном пути.

Люди, живущие в Японии, верят и в буддизм, и в христианство, и в католическую религию, но независимо от того, кто какой религии поклоняется, все жители Японии так же верят и в синтоизм и молят его о счастье и безопасности».

Прочитав эти три листка, переданных нам священником, мы спросили:

— Когда же все-таки был основан этот храм?

— Есть две версии, — ответил Такахара. — Одни утверждают, что этот храм был основан в то время, когда был создан город Киото. Другие предполагают, что еще до основания города Киото, во время царствования императрицы Саймэй, то есть тысячу триста лет назад, возник на этом холме «Гион-сан». Есть люди, которые утверждают, что когда-то этот храм был резиденцией крупного феодала Фудзивара Мотоцунэ, но это ошибка. Храм построил народ. Искусство архитекторов, художников древности отразилось во всем, что вы видите вокруг, — в храме, в саду, даже в этом зале, где мы с вами находимся.

— Я хотел бы узнать: в чем, по-вашему, сущность синтоизма? — обратился я к священнику.

Такахара вынул из широкого рукава маленькую палочку, зацепил ею большой кусок мармелада и положил его на бумажку, которую он тоже вынул откуда-то из складок своего кимоно. Торопливо и быстро проглотив мармелад, он отпил три глотка желтого-желтого чая, предварительно повернув чашку на ладони три раза. Потом он передал чашку подскочившему к нему монаху, сложил аккуратно бумажку и палочку, сунул их в невидимый карман, откинул голову и заговорил. Он рассказывал нам о синтоизме каким-то приглушенным, хриплым голосом, почти не обращая внимания на переводчика и не замечая даже нас. У меня создалось впечатление, что Такахара произносил какую-то давно заученную проповедь: в ней были и выкрики, и угрозы, и пугающие жесты, и суровое выражение лица, и заискивающие и ласковые ноты… Если коротко изложить мысли священника, то они сведутся примерно к следующему.

Люди, живущие вне Японии, не понимают синтоизма. Это будто бы объясняется тем, что во время войны синтоизм был искажен. Этот великий и вечный культ японского народа был использован для политических и военных целей. В синтоистские храмы проникали наиболее крупные генералы, которые требовали от верующих, чтобы, они молили бога о чем-нибудь. Но бог синтоизма, живущий в храме «Гион-сан», сам знает, что дать людям, а в чем им отказать.

— Сколько же верующих в синтоизм, по-вашему, в Японии?

— По-моему, все японцы. Мне кажется, что синтоизм является моральной основой японцев. Некоторые склонны утверждать, что синтоизм не является религией, но я думаю, что именно в том, что синтоизм не противоречит другим религиям, заключается его основная сущность. Другие утверждают, что синтоизм есть тоже своего рода религия, так как наши храмы устраивают праздники и церемонии. Но и это рассуждение является ошибочным. Синтоизм — это вечный моральный культ Японии, и уничтожить его никто не может. Для этого должен быть уничтожен народ.

— Ну хорошо, — сказал я, — но признаете ли вы богов других религий?

— Да, — ответил священник, — в особенности буддийских богов. Во время династии Токугава синтоистские храмы и буддийские церкви жили в большой дружбе.

— А как относится синтоизм к женщинам, браку и семье? — спросили мы у священника.

— В древние времена дом был центром человеческой жизни. Все жили вместе, в одном доме. Потом появились деревни, селения, города, и, с нашей точки зрения, это все тоже единые семьи. Мы считаем, что весь мир — одна семья. И я надеюсь, что эта великая семья в будущем с уважением будет относиться к синтоизму. В многочисленных книгах вы можете прочитать о том, что Япония является женской страной, потому что ее основала богиня солнца. В древние времена женщины были заняты земледелием, ткачеством, приготовлением пищи, так как мужчины главным образом воевали. Но теперь мужчина является главой семьи и главным работником и, естественно, женщина в японском доме находится на втором плане.

— Ну хорошо, оставим это, — предложил я. — Не можете ли вы нам сказать, какая связь между синтоизмом и императором?

— Историки, — ответил священник, — прямо связывают императора с синтоизмом, считая его главой этого культа. По нашим представлениям, японский император, являясь потомком богини солнца, спустился на нашу землю на облаке с неба. Но научно обосновать легенду невозможно. В этом наша трагедия. Я лично считаю неопровержимым фактом, что богиня солнца является родоначальницей нашего народа и предком нашего императора:

— Какие цели вы ставите теперь перед синтоистским движением в Японии?

Священник подумал, потом встал и, как заклинание, произнес:

— Есть у синтоизма ритуал, так называемый «охрай» — «великое очищение». Он сводится к тому, что люди приходят в храм, признают перед богом свою вину и при этом приносят ему в жертву деньги, продукты, рис — все, что у них есть. Тем самым они очищаются. У японского народа есть теперь вина: он потерпел поражение. Он должен приходить в наши храмы, жертвовать все богу и молить об искуплении.

После этого священник продемонстрировал нам ритуал подношения подарков. Он становился на колени перед каждым из нас и протягивал маленькую коробочку с бамбуковым кувшином, сделанным и освященным в храме. Он дарил нам эти кувшинчики в знак благодарности за то, что мы посетили храм.

Такахара Иоситада повел нас к главному входу, где три колокола ежеминутно издают какой-то плаксивый, дребезжащий звук: это проходящие мимо храма японцы подходят к длинному канату и, опустив в ящик пол-иены, ударяют в колокол.

— Это они вызывают бога, — пояснил священник со свойственной ему торжественностью. — Прежде чем обратиться к нему, они ударяют в колокол и просят выслушать их. Вот видите, та женщина в сером кимоно с полминуты уже стоит и ждет, пока до бога дойдет ее зов. Теперь она опустилась на колени и произнесла свою молитву. Значит, уже дошел.

— О чем же она молит бога? — спросили мы.

Священник покачал головой и ответил:

— Я не могу слушать то, о чем молят люди. Это их тайна.

И он отошел к внутренней лестнице храма.

У синтоизма есть свой университет в центре Токио, у него есть свои семинарии и целый арсенал лживых и лукавых посулов, с которыми он идет в народ, рассчитывая, что наступит день, когда синтоистские храмы вновь будут поставлены «на вооружение», как это было в последние полвека.

24 октября

В садике у храма нас привлекает музыка: десять девушек с саксофонами, флейтами и бубнами зазывают всех выходящих после молитвы в цирк «Отакэ». Там, под парусиновым навесом, выступают акробатки и танцовщицы. За две иены они путешествуют по арене на голове, совершают головокружительные прыжки, бегают по канатам, взбираются к потолку и там повторяют все это с беззаботной улыбкой.

Хозяин цирка — Агити Томпо. Он почти не появляется здесь: его директор наблюдает за жизнью девушек, учит их музыке и танцам.

Девушки просят нас зайти к ним. Они хотят пожаловаться: им кажется, что теперь наступили иные времена, а им приходится перед вечером ходить у храма и собирать милостыню. Хозяин не кормит их и не дает денег. Как им поступить?

— За что же он вас так наказывает?

Тихиро — так зовут молодую актрису — признается, что она очень часто падает на арене и за это ее не кормят.

— Но у нас уже нет сил, — говорит она, — мы ведь нищенствуем. Агити, хозяин, купил меня за три месяца до окончания войны. У меня нет матери. Отец второй раз женился, но он очень беден. Агити уплатил моему отцу две тысячи иен, и я должна трудиться день и ночь. После представлений мы занимаемся тяжелым физическим трудом. Мы хотели убежать отсюда, — мои подруги тоже куплены у родителей, — но директор караулит нас. Он прячет наши кимоно, не дает есть.

— Почему же вы не обратитесь в полицию? Ведь теперь нельзя покупать людей, — говорю я им.

— Конечно, мы туда ходили, но у Агити в полиции свои люди. К тому же по ночам здесь собираются чины полиции, пьют, и мы должны быть с ними. Да, это невыносимо. Но мы не знаем, куда идти.

— Где же Агити?

— Теперь он в храме. Днем он всегда там. Его уважает священник. Но мы его ненавидим. Неужели мы никогда не сможем уйти отсюда?

Издали мы наблюдаем за жизнью синтоистского храма. Монахи в белых кимоно встречают всех, кланяясь до земли. Священник наблюдает за ними с видом хозяина. «Царствовать ясно, как солнце и луна», — вспоминаю я надпись над входом в дом Такахара Иоситада. Долго ли еще он будет проповедовать теорию единой семьи, божественности императора и бессмертности синто — культа избранного народа Ямато? Может быть, и сюда когда-нибудь проникнет свежий ветер?

Почему-то в храме мне вспомнился рассказ японского журналиста Судзуки Томин. Он ездил вместе со своими друзьями — Сакине Эцуро и Ниидзима Сигеро — в город Ямада. Там они выступали с лекциями о демократизации Японии. Их слушали, затаив дыхание. Тогда к ним подошли три женщины. Они признались, что бежали из публичного дома. Судзуки записал их имена: Хирано Эцу, Аказава Кими, Такебаяси Анэ.

Их продали хозяину публичного дома в городе Ямада. Они не желали туда идти. Но их отцы спросили, хотят ли они ждать голодной смерти или жить в роскошном публичном доме. Девушки не успели даже ответить, как агент-посредник, ищущий в деревнях красивых девушек для публичных домов, предъявил им контракт. Нет ничего более страшного для девушек, прибывших в публичный дом, чем слово «контракт». И это произошло как раз в те дни, когда в Японии так восторгались мудростью генерала Макартура, который запретил куплю и продажу людей!

Три девушки попали в публичный дом и вскоре захотели покинуть его. Но их отцы и матери оказались в еще более бедственном положении, так как помещик взял у них весь урожай — это его право. Хозяин публичного дома послал бедным крестьянам аванс в счет будущих заработков их дочерей. Но девушки все же не хотели больше оставаться в публичном доме. Они просили вернуть их домой. Хозяин отказал им в этом — у него был «контракт». Девушки обратились в полицию, но и там им не помогли. Судзуки хотел помочь им, но оказалось, что начальник полиции до сих пор получает процент с доходов в публичном доме.

И Судзуки не мог убедить полицию, что девушек надо отпустить.

— А верно ли, что в Киото до сих пор еще две тысячи публичных домов? — спросил я у переводчика-японца.

— Здесь есть даже ассоциация публичных домов, — ответил он. — Вы можете побывать у президента этой ассоциации. Он считается одним из самых влиятельных и почтенных людей в Киото.

26 октября

У большого дома с яркими огнями нас встретил автомобиль Эмпи. Американский солдат, проверив пропуск у приехавшего с нами офицера, пропустил всех в дом.

В вестибюле к нам вышел маленький, юркий японец и пригласил в кабинет президента ассоциации чайных домиков.

Тучный высокий господин с гладко выбритым лицом, в манишке и в черном галстуке, с полным безразличием протянул всем руку.

Он не нуждался в популярности, и наш приезд его не радовал. На его большом письменном столе лежали какие-то бумаги, напечатанные на пишущей машинке, в стороне — две стопки книг, деловой календарь с пометками о предстоящих встречах или о каких-то сделках, пачка утренних газет, два телефона и, наконец, маленький письменный прибор, отделанный в японском стиле.

На стене кабинета — большая картина «Женщина в цветущем саду». Мы оглядываемся вокруг и никак не можем примириться с тем, что этот идиллический деловой кабинет с секретарями, телефонами и календарями — не «офис» какой-нибудь крупной текстильной фирмы и не резиденция губернатора, а главный центр в Киото, где люди занимаются торговлей девушками.

«Президент» вынул из кармана свою визитную карточку и передал ее мне. Я прочитал: «Мацумура». Мы расположились в креслах и приступили к деловому, весьма мирному и спокойному обсуждению проблемы, которая волнует, или, вернее, должна волновать современную Японию.

— Сколько домов объединяет эта ассоциация? — спросил я.

Мацумура заглянул в свою маленькую кожаную книжечку, которую держал в руке, и ответил:

— Сто девяносто домов.

Он умолк, ожидая дальнейших вопросов. Я понял, что он не любит распространяться о делах, которыми занят вот уже почти четверть века.

Я попросил Мацумура рассказать, как молодые японские девушки становятся гейшами. Он откинулся в своем глубоком кресле и начал вспоминать, полузакрыв глаза, изредка заглядывая в свою книжечку или отвлекаясь на мгновение, чтобы ответить на телефонный звонок или вопрос входивших к нему секретарей.

Мацумура нарисовал почти библейскую картину, — любая девушка Японии, послушав его, могла бы заплакать от умиления и восторга. Судя по рассказу Мацумура, гейши в Японии появляются так.

В какой-нибудь семье, где есть одаренный отец или способная мать, рождается ребенок с красивыми чертами лица, со склонностью к пению и танцам. Если отец этой девочки человек дальновидный и культурный, он должен дать возможность своей дочери с пятилетнего возраста вступить на путь гейши. По мнению господина Мацумура, для маленькой девочки, склонной к веселью, играм и танцам, это единственная дорога, которая может привести ее к счастью.

— Куда же нужно отдавать этого ребенка учиться? — спрашиваю я.

— Я должен вам сказать, — отвечает Мацумура, — что в Японии есть очень много школ, которые готовят гейш, но самое сложное и самое трудное гейши приобретают в семье их нового хозяина. Там они должны научиться всегда быть веселыми — оживленными, умными собеседниками, хорошими певицами и танцовщицами.

Так вот, — продолжает Мацумура, — маленьких девочек обучают «одори» — японскому танцу, «ута» — песням и игре на сямисяне — старинном японском инструменте. На это уходит не меньше четырех лет, и тогда эти девочки становятся маленькими гейшами. Их возраст колеблется от двенадцати до четырнадцати лет.

— И с этого времени они перестают принадлежать себе?

Мацумура задумывается и отвечает:

— Нет, гейша — это свободная женщина, и только изредка нам приходится платить ее родителям какую-нибудь плату, которая записывается в долг гейши.

— А для того, чтобы она могла уйти из вашего дома, что нужно?

— Прежде всего кто-то должен уплатить нам за те труды, которые мы затратили на нее.

— Короче говоря, нужно ее выкупить?

— Ну, — впервые оживился Мацумура, — вы выражаетесь слишком упрощенно. Я бы не хотел называть это выкупом, поскольку он теперь запрещается. Фактически это, быть может, и так, но я бы не стал называть это выкупом.

— Ну, а если какая-нибудь ассоциация чайных домиков в Токио захочет пригласить к себе ту или иную гейшу из ваших домов, отпустите ли вы ее?

— Возможно, отпустим, — отвечает Мацумура, — но для этого надо будет, чтобы нам заплатили за нее. То есть, вернее, не за нее, а опять-таки за труд, который мы затратили на нее. Вы меня понимаете?

— Да, конечно, я понимаю. Но все же это можно назвать покупкой.

Мацумура замолчал, как бы соображая, что ответить. Он перелистал свою записную книжечку и потом, наткнувшись на что-то, сказал:

— Как вы не понимаете, что если кто-нибудь выкупит гейшу, то хозяин, воспитавший ее, терпит большие убытки?

— Итак, — замечаю я, — можно с несомненностью установить, что еще сегодня, то есть в середине двадцатого века, в Японии можно купить девушку, продать ее на год, или на пять лет, или на всю жизнь. Это нечто вроде рынка рабынь, не так ли?

Мацумура, очевидно, не склонен был обсуждать столь острые вопросы. Круг его интересов, объяснений, деловых встреч, бесед и наклонностей был ограничен жизнью так называемого чайного домика и всего того, что связано с обслуживанием гостей.

И, наклонив голову чуть-чуть набок, как это делают японцы, когда они с чем-нибудь не согласны, он заметил:

— У вас слишком упрощенное представление о японской женщине. Мы не делаем ничего такого, что было бы ей неприятно. Наоборот, все девушки приходят к нам с большим удовольствием.

— Ну хорошо, допустим, что я упрощенно понимаю психику японской девушки. Но почему вы свои публичные дома назвали чайными домиками, а девушек — гейшами? Кого вы пытаетесь обмануть?

— О, вы должны меня понять, — задыхаясь и уже привстав, ответил Мацумура. — Так хотят называть себя сами девушки. Я не могу им запретить. Теперь такое демократическое время! Я не могу выступать против демократии.

Лейтенант Бредли не выдержал и засмеялся.

— Вот что, — сказал американец, — теперь объяснимся по-деловому. Вот, допустим, кто-то захочет выкупить у вас девушку. Сколько нужно вам уплатить?

И здесь в Мацумура-сан проснулся делец. Он вынул из письменного стола какую-то тетрадь и спросил, о какой именно девушке идет речь.

— Конечно, о лучшей.

— Надо будет уплатить нам десять тысяч иен, — ответил Мацумура.

— Стало быть, теперь в Японии девушка ценится в десять тысяч иен?

— О нет! — вскочил он. — Гораздо дешевле. Но наша девушка — это очень дорогая девушка, потому что в ней заложен талант: она умеет петь, танцевать и веселить других.

Американский лейтенант заметил:

— Я думаю, что у Мацумура-сан тоже слишком упрощенное представление о японской женщине.

Мацумура улыбнулся и ответил:

— Я изучаю психологию японской женщины уже свыше тридцати лет.

— Это не мешает вам утверждать, что ваши публичные дома — рай земной для девушек? Скажите, какая такса за их приглашение к столу?

Мацумура ответил:

— У нас есть тариф, утвержденный главной полицией, — десять иен в час.

— Куда идут эти деньги? — спросил я.

— Мы должны четыре иены из этих десяти вносить как государственный налог. Две иены получает гейша и четыре иены ее хозяин.

— Стало быть, в этом большом концерне купли и продажи женщин довольно большое участие принимает и японский совет министров, который за каждый час труда гейши получает четыре иены?

— Да, мы вносим большие суммы налога, которые складываются из этих четырех иен.

— Могу ли я из этого заключить, что государственный бюджет весьма заинтересован в том, чтобы в Японии процветали так называемые чайные домики?

— Конечно, мы приносим большой доход государству, — с гордостью ответил Мацумура.

Мне вспомнилось, что в Токио, где так мало жилья и где я так много слышал о трудностях доставки леса или кирпича для новых домов, прежде всего полностью возродили и привели в порядок Иосивара — гигантский район публичных домов, ночных кабаре и так называемых чайных домиков. Чай там, конечно, не подается…

Гейша в прошлом действительно была девушкой хорошо воспитанной, умеющей играть, петь и танцевать. Ее приглашали на банкеты, на дипломатические приемы, на международные встречи, даже на деловые диспуты, где она следила за тем, чтобы люди спорили, не переступая установленной грани приличия.

Но теперь в Японии уже нет таких гейш. Почти все они превратились в проституток, сама жизнь бросила их туда, в Иосивара.

И они живут там, как в страшной тюрьме: они не могут покинуть этот дом ни на одну минуту, их можно только купить или выкупить, как это сделал американский журналист, который выкупил девушку из такого дома за шесть тысяч иен. И нигде так не процветают нравы феодальной Японии, как в этих так называемых домах для гейш.

Итак, мы узнали страшную новость, поразившую не только нас, но даже и американских лейтенантов: государственный бюджет Японии получает за каждый час пребывания гейши с гостями четыре иены дохода. Очевидно, кое-что перепадает и полиции сверх этих четырех иен. Во всяком случае, есть какая-то доля истины в том, что мне сказали девушки из Осака: борьбу с публичными домами, да и вообще с проституцией надо начинать с министров и полиции: там заложены корни этой язвы, покрывающей Японию вот уже восемь веков.

28 октября

Мы идем по узким полуосвещенным улицам Киото. Из открытых окон или сдвинутых «сьодзи» доносится печальный напев какой-то старинной песни без слов. Лейтенант Бредли освещает путь фонарем. Мы бродим по городу без цели, то заглядываем в крохотные лавчонки, где хозяин уже спит на циновке, завернувшись в кимоно, а хозяйка ждет у входа покупателей; то задерживаемся у скверика, где на мягкой траве «живут» бездомные семьи. Американец торгуется с рикшей и потом взбирается на мягкую подушку коляски, крикнув рикше: «О’кей!» Из широких ворот буддийского храма выходит праздничная процессия. Впереди несут маленького будду, украшенного лентами, венками, яркими полевыми цветами. За ним движутся юноши и девушки в масках, в старинных одеяниях, — они танцуют на улице вокруг носилок с буддой, задрапированных парчой. Сзади, приплясывая, идут дети.

Тысячи людей на вечерних улицах Киото, склонив головы, провожают праздничную процессию.

У входа в кинотеатр — пестрая японская толпа. Длинная очередь тянется вдоль переулка и теряется где-то в вечерней мгле: идет новый американский фильм: «Человек, убивающий на рассвете».

Мы выходим к парку, где нас ждут «джипы». Нас просят не заходить в парк — в сущности, после десяти часов вечера это «интимные аллеи» для любовных встреч американских солдат.

Возвращаемся в гостиницу в полном безмолвии. Лейтенант Бредли уже не приглашает нас в бар. Он только спрашивает:

— Скажите, что бы вы хотели еще посмотреть, мы вам все покажем. Пусть вас не смущает запрет. Я хотел бы, чтобы вы забыли наши недоразумения в Нагасаки.

Лейтенант Скуби уже не отчеканивает, как всегда: «Господа, вы не можете там идти». Нет, он предлагает свои услуги. Может быть, нас заинтересует город Кобэ? Или дом какого-нибудь труженика-японца? На крыше гостиницы, в американском баре, за кружкой пива он признается, что хочет покинуть Японию. Да, да, он, лейтенант Скуби, предпочитает жить в своем родном Питсбурге. Во время войны он был летчиком. Потом его перевели в Джиту, так как он знает русский язык. Но отец Скуби, который живет в Питсбурге, еще не знает, что его сын — офицер Джиту. Скуби хочет вернуться домой с сознанием выполненного долга перед американским народом. Но теперь в Японии он живет как автомат. Он не задумывался над тем, что происходит в Токио или Киото, Осака или Нагасаки. Он почти не интересовался жизнью японского народа. Только во время этой поездки он впервые ощутил, что та Япония, против которой он боролся, еще живет, и он, лейтенант Скуби, помогает ей вновь укрепиться. Он маленький человек, но не может не понимать, что когда-нибудь и его упрекнет в этом американский народ.

— За соседним столиком прислушиваются, — замечает лейтенант Бредли.

— Пусть. Они могут только выслать меня в Америку. Я им поклонюсь за это и от радости буду три дня пить виски в моем Питсбурге.

— Ну хорошо. Какой бы вы хотели видеть Японию? — спрашиваем мы у лейтенанта Бредли.

Этот молодой американец — сын мастера, да и сам он после колледжа почти год был токарем на заводе вблизи Нью-Йорка. Потом учился в военной школе, но на фронте не был — два месяца назад он приехал в Японию. «Очевидно, надолго», — замечает Бредли. У него уже появились свои привычки: он курит только сигары «Антоний и Клеопатра» и пьет только холодное пиво. Он не любит виски и с презрением отзывается о «кока-кола». Он доволен, что бой-сан, обслуживающий его, все это хорошо изучил. Ему не нравится здесь, в Японии. Он не может разобраться во всем, что здесь происходит. Вернее, он еще не задумывался над этим. Какой бы он хотел видеть Японию? Право, он, лейтенант Бредли, еще слишком мало ее знает. Впрочем, кое-что он узнал во время поездки с нами.

29 октября

В саду, у маленького озера, был накрыт стол — американское виски, печенье, сухой жареный картофель, неизменная «кока-кола» и американское пиво. Подполковник Кларк предложил тост «за дружбу с Россией». Он подчеркнул, что простой американец хочет вечной дружбы с СССР.

— Я предлагаю этот тост, — сказал он, — не из дипломатической вежливости. Нет. Я солдат и говорю то, что чувствую. Те американцы, которые выступают против дружбы с Россией, по-моему, являются врагами не России, а Америки. Итак, за дружбу с Россией! — заключил он.

Американцы проводили нас на вокзал. Там мы прощаемся с лейтенантом Бредли. Он остается в Киото. С нами едет только лейтенант Скуби.

— Видите, как хорошо к вам относятся, — усмехнувшись, заметил Бредли, — теперь вас сопровождает всего один американский офицер.

— Конечно, конечно! — отвечаем мы в тон ему. — Но, может быть, вы в чем-нибудь провинились? Предоставили нам слишком широкую свободу?

— Нет, я вас понимаю, и даже вашу иронию понимаю… Мне очень обидно, что приходилось ходить за вами… Может быть, я никогда уже не буду этим заниматься. Чувствую, что мы здесь делаем что-то не то… Я буду рад, если мы встретимся с вами в Америке.

— Там разве нет Джиту? — спросил я.

— Я не знаю, но думаю, что не должно быть… Если мы хотим сохранить свободу и мир…

Мы пожимаем ему руку.

Поезд покидает Киото. Мы вновь движемся по высокой насыпи — город остается где-то внизу. Электровоз набирает скорость, и позади остаются города и деревни ночной Японии. Только изредка на шоссе появляются яркие огни автомобильных фар.

На рассвете мы приехали в Токио и расстались с лейтенантом Скуби. Нам казалось удивительным, что мы можем ехать по городу без «эскорта» из двух «джипов», можем останавливаться у киоска с газетами, на площади, у парка, даже не спрашивая у американцев.

— Ну, наконец-то одни! — произносим мы и едем на Аллею газет, в Клуб журналистов, где на пятом этаже нам предоставлен «домашний очаг» — узкая, маленькая комната с широким окном и плотной металлической сеткой, оберегающей от москитных укусов и одновременно — от свежего воздуха.

Токио — Киото — Осака — Хиросима — Нагасаки, 1946

КАК ЭТО БЫЛО

ПОКОРЕНИЕ СИБИРИ

АНГАРА, 1956-й

1

— Билет до Иркутска.

— На какой рейс — утренний, дневной или вечерний? — спрашивает кассир авиационной билетной станции в Москве.

Человек в синем плаще стоит перед окошком кассира в нерешительности, мысленно пытаясь оценить преимущества каждого из этих рейсов, потом бросает:

— Все равно… Дайте на вечерний…

Он долго читает все наставления, отпечатанные золотыми буквами на черном стекле, все добрые советы и суровые предупреждения, занимающие две большие стены. Человек в синем плаще делает это обстоятельно, не торопясь. По всему видно, что летать, да еще на далекие расстояния, ему приходится не очень часто или даже, вернее, очень редко. И, готовясь к дальнему рейсу, он хочет усвоить все авиационные инструкции. Иные из них он даже записывает в свою маленькую записную книжку.

Так я познакомился со своим первым спутником. Он был человеком словоохотливым и общительным. Очевидно, именно эти качества учитывали его друзья, когда поручали ему ту миссию, о которой он рассказал сразу же, как только узнал, что я тоже лечу вечерним рейсом в Иркутск.

— Вот лечу, — говорил он. — Сперва хотел ехать поездом, а потом посчитал — не получается со временем. Да и дороже… Так выходит. Лишних четыре дня в пути. А какая польза от человека в дороге? Ест, пьет, а в дом ничего не приносит.

Мой спутник явно принадлежит к той категории людей, которые считают день без труда пропащим днем. Я пытаюсь определить его профессию, вглядываюсь в загорелое, обветренное, гладко выбритое лицо, выцветшие брови, узловатые руки, сплюснутый, как бы рассеченный на две половинки, левый большой палец, в его крепкую, коренастую фигуру и мысленно прикидываю: тракторист, сибиряк.

— Домой торопитесь? — спрашиваю его.

— До дома еще далеко, — улыбается он.

Теперь у него есть все основания рассказать о цели своей поездки. Нет, он не тракторист и не сибиряк. Он даже никогда не был в Сибири. Живет с семьей в ста километрах от Саратова, на Волге. Там создается завод, но для его бригады «нет фронта», вставляет он привычное строительное словцо. А без «фронта работ» нет и заработка. Конечно, в любом городе есть нужда в строителях. Но его бригада хочет ехать в Сибирь. Вспомнили, что под Иркутск уехали земляки, списались с ними, а для верности решили послать туда и бригадира. Собрали денег, выхлопотали отпуск, проводили в дорогу. «Из Москвы езжай самолетом, — сказал молодой плотник Сергей Выпрев, — быстрей обернешься». С этим все согласились. Два дня бригадир записывал разные напутствия: посмотри это, узнай то, не забудь проверить то-то и то-то. В комплексной бригаде было двадцать восемь человек, и у каждого нашлось что сказать, чем поинтересоваться. Иногда в бригаде читали газеты со статьями о Сибири, но после них оставалась какая-то неудовлетворенность. Слишком много писалось о проводах, о встречах, оркестрах и цветах. Все это мало занимало бригаду. Хотелось знать — какая работа, надолго ли, есть ли хлебный магазин и далеко ли до него, сколько времени надо жить в палатках, если всю зиму, то поговорить не с начальниками, а с теми, кто зимовал в них: как там, терпимо ли, какие бывают морозы, чем топить — дровами или углем, сколько за это платить. Близко ли до школы, есть ли хоть какой-нибудь кинотеатр, а если нет, то будут ли строить. И все узнать о тамошнем строительном начальстве — можно ли к нему подступиться. Словом, тысячи самых разнообразных и неожиданных вещей интересовали бригаду, собравшуюся ехать в Сибирь. И, ничего не найдя обо всем этом в газетных статьях, люди решили снарядить в Иркутск общительного и опытного строителя, бригадира Алексея Митрофановича Чистова.

С другими спутниками я встретился в аэропорту, а познакомился в самолете. Среди них тоже были строители. Проектировщики, архитекторы, конструкторы. Все они направлялись в различные города Восточной Сибири. Сперва все сидели молча, откинувшись в мягких креслах. Многие не успели еще отрешиться от того жизненного уклада, к которому привыкли там, на земле: приемы, звонки, совещания, бумаги. Но мало-помалу инерция деловой машины теряла свою силу, и люди возвращались к обычному, естественному состоянию, то есть шутили, выслушивали рассказы о вкусных блюдах в Казани, становились общительными и приятными собеседниками.

Конечно, есть люди по природе своей молчаливые и замкнутые, но мне кажется, что такой слабостью страдают чаще всего лишь те, кто привык не беседовать, а изрекать, позволяя окружающим почтительно слушать и выражать одобрение. Если такой человек попадет в число ваших спутников, то, сам того не замечая, он создает в самолете или вагоне атмосферу натянутую, официальную, а иногда и недружелюбную. Между тем умные и культурные государственные деятели в самом широком смысле этого понятия всегда отличаются любознательностью, общительностью, живым интересом к людям, встречающимся на их пути. Ведь всякое путешествие — это, кроме всего прочего, одна из форм и возможностей познания жизни, своеобразная проверка самого себя, проверка своей деятельности…

К сожалению, кое-кто из наших спутников с самого момента посадки установили между собою и всеми остальными обитателями самолета какую-то невидимую стену. Это нельзя было не почувствовать.

Во время первой стоянки Алексей Митрофанович Чистов сказал мне:

— Надо бы мне ехать поездом.

— Почему же?

— Мой сосед сидит — будто в рот воды набрал. Что он, разговаривать с людьми отвык? Неприятно даже…

Как потом выяснилось, сосед Чистова занимал какой-то пост в строительном ведомстве, в том самом ведомстве, от которого зависела вся дальнейшая трудовая деятельность и Чистова, и его бригады.

В Красноярске самолет вынужден был задержаться. «Иркутск не принимает», — монотонно повторял женский голос, словно речь шла о каком-то закоренелом бюрократе.

Сосед Чистова и его помощники не стали ждать и отправились дальше на автомашине, чтобы по пути заехать на стройку алюминиевого комбината.

Всю ночь мы ждали в Красноярске погоды и только на рассвете вылетели в Иркутск. Там все еще шел дождь, но туман начал рассеиваться.

Мы шли с Чистовым по лужам, почти не замечая их, — приятно было идти после самолета по твердой земле.

— Приезжать и уезжать в дождь — хорошая примета, — сказал Чистов. — Что-то дальше будет…

Мы расстались с ним, условившись не терять друг друга. А через неделю я встретил мрачного соседа Чистова в иркутской гостинице. Он ждал очереди в ресторан, — там не было свободных мест.

— Как прошло ваше путешествие? — спросил я.

— Лучше не вспоминать, — махнул он рукой, давая понять, что не хочет даже возвращаться к этой теме. Но потом все же заметил: — Всю ночь ехали восемьдесят километров. Каково? Три часа толкали и вытаскивали машину… Нет, без дорог строить нельзя.

Он бросал отрывистые фразы. Должно быть, он уже не раз повторял их — они отражали формировавшуюся и утвердившуюся мысль о дорогах: без них успешно строить нельзя. Все надо начинать с дорог — заводы, города, поселки.

2

Если попытаться кратко сформулировать первые впечатления, то смысл их сведется примерно к следующему. Три столетия передовые умы России восхищались богатствами Восточной Сибири, предсказывали ей великое будущее. Много легенд и песен сложил народ о сокровищах, которые лежат под землей и ждут своего богатыря.

Теперь богатырь пришел.

В ближайшие десятилетия долина верхнего течения Ангары по плотности размещения крупных энергетических и промышленных центров приблизится к индустриальному сердцу Западной Европы — Рейнско-Вестфальскому бассейну. Для создания и развития всех индустриальных комплексов этого бассейна капиталистической системе понадобилось, по крайней мере, сто лет. Наша же страна начинает это поистине великое дело в районе с самыми неблагоприятными климатическими условиями и предполагает воздвигнуть такие комплексы во много раз быстрее. Правда, у нас есть одно существенное преимущество — за это берется социалистическая система с ее неограниченными возможностями. И все усилия должны быть сконцентрированы на том, чтобы с умом, со всей широтой и многообразием использовать эти преимущества и возможности.

— Нас окружают поразительные богатства, — говорили мои собеседники, — но живем мы в «бедности»… Ангара таит в себе десять миллионов киловатт электрической энергии, а нам приходится проявлять изобретательность, чтобы свести «концы с концами» в нашем энергетическом балансе… Мы ходим по бесконечным запасам самых различных руд, а все металлы нам приходится везти сюда издалека. И, наконец, лес. Он тянется на тысячи километров, его хватит на триста лет, а деревянные дома, бумагу, мебель, да и многое другое нам дает Центральная Россия… Вот почему нынешнее время у нас называют началом новой эры в истории Сибири… Судите сами…

Но прежде чем судить об этом, надо подойти к карте Восточной Сибири, на которой разноцветными кружочками, треугольниками, квадратиками и ромбиками отмечено все, что здесь строится и будет строиться. Мы стоим перед картой минуту или две — нужно как-то освоиться, привыкнуть, спокойно разобраться.

Пожалуй, есть смысл именно теперь, в эту минуту, отдать должное природе, ее щедрости и предусмотрительности. Начинается могучий процесс покорения сибирской природы, ее укрощения и завоевания. Должны ли люди платить ей черной неблагодарностью за те сокровища, которые она им приготовила? Нет, мы не можем упрекнуть ее ни в просчетах, ни в диспропорциях, ни в отсутствии здравого смысла. Порой даже кажется, что сложными геологическими процессами в течение миллионов лет управляли опытные технологи. Посмотрите. Вблизи рудных залежей «помещены» богатейшие угольные пласты; рядом с бескрайними месторождениями соли «брошены» все необходимые компоненты для организации химических и электрохимических производств, для изготовления синтетического каучука, пластических масс, удобрения, и, наконец, наделив Ангару миллиардами киловатт-часов энергии, природа не забыла создать все естественные предпосылки для развития здесь алюминиевой, магниевой и титановой промышленности, которые принято называть электроемкими. Обо всем этом нельзя не упомянуть, когда подходишь к сибирской карте. Сама природа как бы подсказала нашим ученым, геологам, инженерам, экономистам, что на Ангаре и в Приангарье можно и нужно создать два гигантских энергетических и промышленных комплекса.

Один из них — Байкало-Черемховский — включает Иркутскую гидроэлектростанцию и новые тепловые электростанции, алюминиевый комбинат в Шелехове, мощные индустриальные узлы в Ангарске и Усолье, шахты и угольные разрезы Черемховского бассейна, химические, машиностроительные, гидролизные, деревообрабатывающие, цементные и многие другие заводы, расположенные на сравнительно небольшом пространстве — двести километров. В центре всего этого комплекса возникнет четыре новых города — Шелехово, Ангарск, Усолье, Черемхово, из них два — Ангарск и Шелехово — возводятся заново, в пустынных таежных местах.

Другой комплекс — Братский. Это не только мощная гидростанция, которая будет давать самую дешевую в мире электрическую энергию. Это богатые железные руды Коршунихи, где уже начинает сооружаться крупный горно-обогатительный комбинат. Это титан и магний, алюминий и сталь, цемент и лес. И здесь возникнет большой новый город — Братск.

— Учтите, — говорит мой собеседник, секретарь Иркутского обкома КПСС, — все это сооружается в четырехстах километрах на север от Сибирской магистрали. Трудности большие. Летом — жара, гнус. Зимой — морозы, пурга. Бездорожье. Тайга и необжитость… Два трети нашей территории — это лес. Но теперь, когда у нас будет дешевая электрическая энергия, мы должны использовать эти лесные богатства более разумно — вот когда скажутся преимущества нашей социалистической системы. Надо возить из леса не бревна с корой, влагой, опилками, стружками, а готовые изделия. Вот почему в тайге, в Братском районе, сооружаются лесопильные заводы, тридцатидвухрамные гиганты; гидролизные заводы, которые дадут древесный спирт; комбинат газетной бумаги; фабрики картона, целлюлозы, вискозного шелка; завод древесноволокнистых плит — из опилок можно делать перегородки для квартир; и, наконец, фабрики мебели… Только такого комплексного, разумного, экономичного использования даров природы ждет от нас народ. Это я к примеру — о лесе. Но то же самое можно сказать и об угле, руде, соли, да и о многом другом…

3

— Триста тридцать шесть рек несут свои воды в озеро Байкал, но отдает оно их только одной Ангаре.

Эту фразу произносит молодой инженер, проходящий мимо меня с экскурсантами. Он повторяет ее уже, очевидно, не первый раз, как и то, что уровень Байкала поднимается почти на полтора метра. Мы стоим у шагающего экскаватора на берегу Ангары. Этот экскаватор никуда уже не шагает и землю не роет, но он занят не менее важным делом. Теперь короткий перерыв, и один из мотористов тоже прислушивается к голосу инженера-экскурсовода. Моторист даже усмехается — для него это все элементарные, а может быть, и ничего не значащие сведения.

Между тем в них таится большой и глубокий смысл.

Прошло больше трех столетий с тех пор, как русские люди появились на берегах Ангары. И впервые теперь она подчиняется человеку, впервые ее величавый, капризный, а местами даже бурный нрав уступил воле Сильнейшего. И стоит этот Сильнейший — в выцветшей голубой майке, в тапочках, низкорослый и щупленький, — стоит и спокойно вытирает паклей замасленные руки. Он проворно поднимается в кабину крана, нажимает кнопку, легко несет пять кубометров бетона к бычкам верхнего бьефа. Конечно, лучше бы их назвать не бычками, а мамонтами. Но как бы там ни было — они уже бетонируются…

Отныне Ангара в руках Сильнейшего. «Священное озеро» он называет теперь «естественным регулятором» и может легко пройтись по той насыпи, которая перекрыла русло Ангары.

Тихий, безветренный день. Все окружающее напоминает ратное поле после большого и победного сражения. Лежат исковерканные бревна, доски, щиты — это куски наплавного моста. То тут, то там видны бетонные кубы, которые уже не понадобились при перекрытии реки. Вдали стоят баржи, поддерживавшие мост во время перекрытия. Одиноко и неторопливо плетется куда-то гусеничный кран. «На погрузку, в Братск», — говорит крановщик.

Первая трава пробивается в песчаной гряде. И как после канонады и штурмовой битвы, кажется удивительной и, пожалуй, неестественной эта тишина вокруг. Пройдут месяцы, и поле это спрячется под водой Иркутского моря, но слава о людях, соорудивших здесь плотину длиною почти в два с половиной километра и первую гидроэлектростанцию на Ангаре, никогда не померкнет.

4

Мне предложили отправиться в те города, которые в ближайшие годы станут крупными центрами Байкало-Черемховского индустриального комплекса, то есть главными потребителями дешевой электрической энергии Ангары.

В сущности, маршрут любой поездки по городам Иркутской области определяется одной-единственной автомобильной дорогой, или, как ее называют, — Московским трактом. Это тот самый тракт, по которому когда-то водили ссыльных в Сибирь.

По этой-то дороге я отправился до Тулуна.

Ехали мы на попутной машине, а в таких случаях водитель приобретает неограниченную и никем не контролируемую власть над всеми обитателями кузова-фургона. Вот почему мы довольно часто оказывались неожиданными гостями многочисленных знакомых нашего властителя — молодого и веселого парня, которого все, однако, почтительно называли Дмитрий Дмитрич.

Моими спутниками были люди, принадлежащие к тому же племени, что и те, которые летели со мною в Иркутск, — строители. Многие из них оставили обжитые места и теперь перебирались в Усолье, или Черемхово, или Тулун, где им предстояло принять участие в привычном для них деле: преображать и украшать землю.

— Всерьез взялись за Сибирь, — говорит маленький усатый каменщик, который переезжает в Тулун, — куда ни посмотри — всюду стройки… А вы какой специальности? — обращается он к своему соседу.

— Автомобилист. Еду в транспортную колонну… на ЛЭП…

— Это что такое?

— Линия электропередачи Иркутск — Братск.

— Откуда будете?

— Из Куйбышева. Вот посмотрю, что за тайга… Говорят, просека на семьсот километров… По ней высоковольтная линия пойдет…

В деревне Китой автомобилист попросил задержаться и спросил мальчика, стоявшего у моста:

— Не знаешь, где тут стоят самосвалы?

Мальчик лет семи подбежал к нам, переложил в левую руку сумку с хлебом и ухватился за дверцу машины.

— Какие — лэповские?

— Да, да, лэповские, — повторил автомобилист, подлаживаясь под тон мальчика.

— Это дальше, — сказал мальчик и вскочил на подножку.

— Не надо, — бросил Дмитрий Дмитрич и включил мотор, — не балуй…

— Хлеб у вас белый, хороший… Откуда несешь? — спросил каменщик.

— Из лавки.

— Далеко?

— Да вон — у того дома с зеленой крышей…

Каменщик побежал и вскоре вернулся с круглой буханкой еще теплого хлеба.

— Надо попробовать. По хлебу и местность познается, — сказал он, улыбаясь, и достал складной нож.

— А школа есть?

— Как же, есть, — ответил мальчик.

— Ты учишься?

— Первый год пойду… А вы на ЛЭП?

— На ЛЭП, — ответил автомобилист, — будь здоров. Еще увидимся.

Дмитрий Дмитрич включил мотор, и мы поехали дальше.

За мостом автомобилист узнал, что ему надо ехать до Тулуна, и с этой минуты он опытным глазом наблюдал за каждым движением Дмитрия Дмитриевича. Если попадался хороший участок дороги, он успокаивался и, откинувшись, как будто дремал. Но таких участков было очень мало. Выбоины, лужи, грязное месиво, глубокая колея — следы тяжелых самосвалов, — которую наш водитель искусно объезжал. Дважды нам приходилось подталкивать машину, и от этого наш спутник-автомобилист еще больше помрачнел. Все мы были залиты дорожной грязью и решили, что он жалеет о своем добротном коричневом костюме. Но при очередном толкании автомобилист первый лез в грязь, в лужи, не щадя ни новых ботинок, ни костюма.

— Вот вам и тайга, — усмехнулся кто-то, — придется привыкать без дорог…

— Нет, — резко ответил автомобилист, — без дорог я жить не буду…

— Ну, без дорог-то можно жить, — сказал каменщик, — а вот без жилья…

— А что — без жилья? — продолжал с той же резкостью автомобилист. — Можно в палатке, в шалаше, где угодно… Во всяком случае — первое время. А без дорог нельзя ни жить, ни строить.

На всем нашем пути не прекращался разговор на эту тему. Вспоминали первые годы возникновения индустриальных центров в Магнитогорске и Кузнецке — с какими неожиданными и необычайными трудностями пришлось тогда, двадцать пять лет назад, столкнуться именно из-за бездорожья. Не забывался и зарубежный опыт, убеждающий, что современные автомобильные дороги не только облегчают, но и значительно ускоряют и удешевляют строительство. А ведь мы к этому и стремимся — к сокращению сроков и непомерных, ничем не оправданных расходов. Словом, автомобилиста все охотно поддержали, сопровождая это восклицаниями: «Пора уж нам стать взрослыми», «Умный строитель не будет строить без дорог», «По-видимому, есть какие-то ассигнования и на дороги».

Что ж, не было ничего удивительного в этом единогласии людей, терпящих крайние неудобства из-за бездорожья.

Примерно то же услышал я и по возвращении из этой поездки в Иркутск. Мне приходилось обстоятельно беседовать с партийными и хозяйственными деятелями, с управляющими и главными инженерами строительных трестов, с двумя заместителями министров, приезжавшими сюда для определения темпов и размаха сооружения гидроэлектростанций. Все они, испытав на себе пагубные последствия бездорожья, произносили много верных слов о пользе хороших автомобильных дорог и приводили при этом убедительные экономические расчеты. На сравнительно небольшом пространстве — сто сорок километров — возникает пять самостоятельных строительных баз: в Иркутске, Шелехове, Ангарске, Усолье и Черемхове. В каждой из них сооружаются заводы железобетонных конструкций, арматурные и деревообрабатывающие цехи, механические мастерские, короче говоря, все, что в таких случаях полагается, вплоть до маленького кустарного асфальтового заводика. Если бы были хорошие дороги, можно бы обойтись двумя, но более мощными базами, то есть сэкономить десятки миллионов рублей. Не меньше можно сберечь при более разумном использовании огромного парка автомашин; теперь они, как правило, используются в четверть мощности и очень быстро ломаются. А сколько народных денег сохранит специализация заводов, которая возможна только при хороших дорогах, связывающих все звенья индустриального комплекса.

Итак, культура строительства и культура производства немыслимы без первоклассных дорог — асфальтированных или бетонных; их экономическая целесообразность и необходимость очевидны для всех. К тому же, при хороших дорогах многие проблемы новых сибирских городов утратили бы свою остроту. В частности, споры об этажности разрешит сама жизнь. Инженер-проектировщик, приехавший в Иркутск из Ташкента, сказал мне, что он и его коллеги охотнее жили бы в двухэтажном домике вблизи автострады, чем, скажем, в большом доме, пусть даже новом.

— За полчаса или сорок минут можно добраться до завода или института… Теперь уже у очень многих инженеров и рабочих есть свои машины, а будет их еще больше…

Вот еще один аргумент, подтверждающий, что все строительные дела нужно начинать с дорог, что новые фабрики, заводы, гидростанции, города обойдутся нашему государству гораздо дешевле, если строители начнут с прокладки автомобильных дорог. То же и в Иркутской области.

Ведь дело не только и, пожалуй, не столько в том, что Ангара даст миллиарды киловатт-часов дешевой электрической энергии, а в тех глубоких переменах, которые эта энергия внесет в жизнь людей.

5

Поездка в Тулун, а потом и на север от этого маленького сибирского городка, дала возможность встретиться с людьми, которые прокладывают высоковольтную линию, или, как здесь говорят, ЛЭП.

Я расстался с усатым каменщиком — он отправился на гидролизный завод, где сооружаются новые дома и куда его пригласил земляк-бригадир. Попрощался с нами и автомобилист — он нашел свою автоколонну, и хоть дороги его не устраивали, но покидать эти места он, кажется, не собирался. «Поживем — увидим, — бросил он на ходу. — Приезжайте в гости».

— Кто зовет в гости — тот собирается стать хозяином, — усмехнулся Дмитрий Дмитрич.

Наступили сумерки, и наш водитель подъехал к домику, где жили его приятели.

— Ночью надо спать, а не болтаться но тайге, — сказал он.

В домике было три комнаты, в каждой — шесть металлических кроватей, тумбочки, столы, На стенах — какие-то памятные фотографии. Все обитатели дома, кроме одного — Петра Федорова, ушли в клуб. Там показывали кинокартину, которую Федоров уже видел. К тому же он обещал написать сестре, а вторую неделю никак не соберется. Сестра его живет в Ярославле и, конечно, полагает, что ее Петя погибает в тайге и некому протянуть ему руку помощи.

— Я тоже так думал, когда ехал сюда, — оправдывает ее Петя.

Наш молодой хозяин был одет в черный костюм, брюки — с широким напуском на сапоги, что считалось здесь пределом элегантности. Над Петиной кроватью висела фотография, относившаяся, очевидно, к его жизни на Волге: у широкой реки стояли улыбающиеся юноши. Петю легко было узнать — он был выше всех, и на нем был тот же черный костюм со спортивным значком в петлице.

Петя отложил письмо, согрел чай, достал из тумбочки свои запасы, но Дмитрий Дмитрич предложил пойти в столовую и хорошо поужинать. «Там найдется что-нибудь повеселей», — намекнул он.

За ужином мы разговорились. Петя рассказал, что приехал сюда без всяких путевок, так как не хотел связывать себя. Он закончил среднюю школу, поступил на механический завод, начал учиться на моториста. Теперь даже трудно вспомнить, когда именно возникла эта мысль — поехать в Сибирь. Но она не давала ему покоя. «Живем мы здесь и белого света не видим», — говорил он матери. Сестра была против, так как она хотела, чтобы Петя учился в вечернем или заочном институте. «А кто мне помешает поступить на заочный оттуда?» — настаивал он. Петя уговорил своего приятеля по заводу, они собрали денег, списались с управлением строительства высоковольтной линии Иркутск — Братск и уехали.

— Почему именно сюда?

— Хотелось подальше, в тайгу. Уж если ехать, так ехать в настоящую Сибирь, — улыбается Петя.

Здесь он учился на курсах трактористов, потом корчевал пни, прокладывал дорогу, вывозил лес.

— Ну, и как вам нравится настоящая Сибирь?

— Понемногу привыкаем, — уклончиво ответил Петя, — всякое было…

Он помолчал, потом добавил:

— Наш мастер говорит — тайга вроде тещи: нравится — не нравится, а жить надо…

— Почему же надо? — спросил Дмитрий Дмитрич. — Можно и уехать… Хоть сейчас…

— Теперь уже не поеду до пуска станции.

— Какой? — допытывался водитель.

— Братской, конечно.

— А потом, говорят, еще три станции будут строить, таких же…

— Потом видно будет, — махнул рукой Петя.

— Вы послушайте, как они сразу за дело взялись! — И Дмитрий Дмитрич начал рассказывать о своей встрече с Петей, когда тот корчевал пни, жил в палатке и не унывал.

Но Петя перебил его:

— Нет, это было не так. Поместили нас в палатке. Кругом грязь, до столовой — километр, гнус заедает. Мой дружок Алексей говорит: «Не выдержим, Петя». Я тоже так думал. А потом Алексей сам себе возражает: «Но все-то выдерживают, все живут и ничего, работают…»

На второй день поехали к Падунским порогам… Одни названия какие — Похмельный, Пьяный бык… Ехали на самосвале… У нас такие концы. Это только считается Братск, а от участка к участку десять километров, от одного поселка к другому — шестьдесят, и ни метро, ни троллейбуса еще нет… Даже автобусы не курсируют… Так вот, приехали к Падуну, увидели, что кругом творится — стыдно стало: что же мы, хуже всех? В одном месте ставят дома, в другом уничтожают гнус, в третьем рвут скалу, в четвертом бетонный завод начинают строить… В тот же день пошли на курсы, а вскоре и в тайгу отправились на тракторах…

Петя помолчал и, очистив край стола, начал что-то чертить вилкой.

— Вы представьте такую линию… Мы ее проложили в тайге. Это просто сказать… Семьсот километров просека… Вековые деревья, другой раз в три обхвата… А пни двумя тракторами тянули. И так метр за метром… За нами — бетонщики, монтажники. К концу года должны пустить по нашей линии ток. Пока в Братске только на энергопоездах держатся. А с нового года Ангару начнут покорять ангарской же энергией…

Маленькая столовая наполняется людьми — кончился киносеанс. Шумная и разноголосая волна врывается из темноты. Картина не очень понравилась. «Шлют нам всякое старье».

— Так это же новая картина — она в Москве идет.

— Все равно, ерунда…

Петя указывает на молодого парня в бархатной блузе на молниях. Он уезжал отсюда, не выдержал. А через месяц вернулся. Говорит, что тянет в Сибирь.

Сколько раз я уже их встречал, приехавших сюда «только посмотреть» и осевших здесь навсегда или внезапно покинувших эти места и все же вернувшихся.

Теперь никто из них не собирается уезжать — была бы только горячая, напряженная, интересная работа. Какой-то особый смысл вкладывают они в это слово — работа. Не то, что в другом месте ее нет, — строитель всюду желанный человек. Но здесь за работой следует нечто больше, чем уложенные кирпичи или выработанные кубометры бетона. Идет преобразование богатейшего края, преобразование, граничащее с открытием. Пробуждается великан, дремавший века. Самая передовая цивилизация приходит в районы, где до последних лет были лишь звериные тропы. И человек, являющийся участником этой необычайно трудной, но радостной работы, не может покинуть эти земли. Они привязывают его. Так моряки, испытавшие свои силы в борьбе с буйными и солеными ветрами океанов, уже не могут трудиться в безмятежной тиши самых прекрасных рек.

Об этой поэзии строительного труда никто из них, правда, не говорит. И все же она угадывается в каждом их поступке, в том, с каким радостным возбуждением они идут поздним вечером в собранные ими домики, а на рассвете вновь отправляются в тайгу, в непроходимые места, и одерживают там еще незаметные, но великие победы.

Утренний туман лежит над самым лесом. Мелкий дождь то начинается, то стихает. Машины скользят, буксуют, их тянут тракторами. Шум моторов и громкие голоса людей гулко разносятся в таежной тиши.

— Где-то горит лес, — говорит кто-то.

Все поднимают головы, настораживаются. В этих местах лесные пожары довольно часты, но теперь все сходятся на том, что это жгут костры на соседнем участке.

Петя Федоров кричит кому-то: «А-а-у». Сперва ему отвечает эхо, а потом — такой же молодой голос.

— Все в порядке, — говорит он. — Если бы горел лес, они позвали бы нас. Это добрый, строительный костер.

Мы стоим на клочке земли, отвоеванном у тайги. Каждое дерево пришлось спилить, вывезти, пни и корни выкорчевать, тоже убрать, потом доставить все необходимое для фундаментов, детали опор, собирать, поднимать, крепить. Только теперь я представляю себе, как много человеческого труда потребовалось, чтобы «подготовить», как говорит Петя, этот клочок земли. И так люди шли шаг за шагом, с двух сторон, — из Иркутска и из Братска. Конечно, никому из этих молодых людей не пришлось пилить, поднимать бревна, таскать их. Все делали машины. Но машинами-то надо управлять, а в таежных условиях управлять ими — большое искусство.

Дождь стихает. Влажный воздух наполнен волнующим запахом сосны. Постепенно туман поднимается, оставляя в верхушках еле заметные серые заплатки. Теперь видна вся просека, уходящая вдаль, куда-то в бесконечность.

Вот перед нами самое простое, самое материальное выражение ленинской идеи об электрификации России. Быть может, нигде так не ощущается революционное влияние этой идеи, как на Ангаре и в Приангарье. Первые гидроэлектростанции еще только сооружаются, а уже прорублена в тайге, на огромном пространстве «дорога» для будущей энергии, появились домики, поселки, жизнь. Здесь нет еще крупных городов, настоящих театров, величественных университетов — все это будет в завтрашнем Братске. Но теперь мы видим маленькие клубы, кинотеатры, библиотеки, школы, магазины, машины…

А главное — люди… Представьте себе, что лишь два года назад в эти места добирался редкий охотник, что звериные тропы были здесь единственными «транспортными артериями» и путями сообщения. А сейчас в новых домах и палатках живет почти три тысячи строителей. Это нелегкая жизнь, она полна лишений, тягот, неудобств, и все-таки люди привязаны к ней, дорожат ею — ведь постепенное становление жизни в этом районе является их делом, их работой, их целью.

Если в холодный дом приходит много людей — они согревают его своим дыханием. Так происходит и здесь.

Мне пришлось в эти дни бывать в других поселках, встречаться с другими строителями, и все они высказывали ту же мысль, которую я услышал от Пети Федорова.

Мы сидели с ним и его друзьями до поздней ночи, и эти совершенно откровенные беседы сводились к одному главному: основная притягательная сила Братска, Шелехова или Усолья — это не оркестры, не речи, не проводы и встречи, хотя и они, может быть, нужны, а нечто более простое, будничное, и в то же время бесконечно более важное — работа. В это слово здесь вкладывается совсем особый смысл.

Петя вспомнил историю бетонщиков, которые не предъявляли никаких претензий, когда жили в палатках, но неожиданно уехали, как только переселились в домики. Что случилось? И столовая получше, и кинотеатр хоть плохонький, но появился, и уютнее, и чище кругом, а люди не захотели здесь оставаться. Потом выяснилось, что их перевели на другую, не бетонную, работу, а они уже успели полюбить бетон.

На каждой стройке таких фактов сотни, только мы уже перестали их замечать. А между тем очень важно понять, что в любом районе нашей трудовой страны удержать человека можно только интересной и вполне удовлетворяющей его работой. Если ее нет — не помогут и самые комфортабельные дома.

Я вспомнил Алексея Митрофановича Чистова, который летел со мной в Иркутск. Его интересовал в Сибири главным образом «фронт работ». Я был в Шелехове, когда туда приехали молодые строители из Орла. Все здесь было: цветы, плакаты, речи, музыка — обо всем позаботились. А о главном забыли — не приготовили работу; и юноши и девушки иногда по полдня сидели без дела. И они скучали, хотя здесь устраивались и танцы, и вечера, и массовки. За показной шумихой таилось равнодушие к людям, приехавшим не на свадьбу, а на долгую, кропотливую трудовую жизнь. Ведь те, кто предпочитают праздники будням, в Сибирь не едут!

Конечно, строителям нужны и хорошие, удобные дома, и клубы, и театры, и школы. Но без них они потерпят, их они дождутся, а без работы не будут сидеть ни дня.

Может показаться удивительным, что в крае, где надо так много сделать, возникает разговор о работе. Что ж, здесь действительно хватит дел для сотен тысяч людей самых различных профессий. И люди едут сюда эшелонами, вагонами, группами, бригадами, в одиночку. Но надо с умом, с толком, с величайшей внимательностью распорядиться этим народным потоком.

И здесь мы приближаемся к проблеме, весьма важной для Восточной Сибири, — к проблеме инженера. «Инженера? — удивится читатель. — Разве у нас есть такая проблема? Разве мало у нас инженеров?»

И посыплются цифры выпусков по годам, по профилям, по институтам.

Да, все это так. Но проблема инженера все же существует, и я с особой остротой ощутил это в Сибири.

6

Инженер — слово французское. В переводе на русский язык оно означает — человек изобретательный. Я вынужден напомнить это, чтобы точнее определить, о чем идет речь.

Если мы признаем, что изобретательность является свойством не только одержимых одиночек с воспаленными глазами, а живая творческая душа — не только привилегией поэтов, то, пожалуй, инженер должен обладать и тем, и другим… А эти качества он приобретает не в институте, — их дает только жизнь.

Но вот она, жизнь, горячая, — созидательная, полная борьбы и труда, жизнь, пронизанная смелыми революционными замыслами и благородными целями. Почему же люди с инженерными знаниями, с живой творческой душой и известной долей изобретательности здесь как будто ни в чем не проявляют себя. Во всяком случае, когда об этом заходит речь, возникают недоуменные вопросы:

— Инженерная мысль? Что вы имеете в виду? Есть у нас бюро рабочего изобретательства… Может быть, там…

Моим собеседникам хотелось бы помочь мне найти «эту самую инженерную мысль» в бюро изобретательства или в техническом отделе, или в партийном бюро. Но там нет специальных учетных карточек, регистрирующих «инженерную мысль», и поэтому они начинают вспоминать фамилии лучших инженеров, то есть людей, возглавляющих управления и выполняющих план…

Я разговорился по этому поводу с инженером Алексеем Петровичем Шешуковым.

— Во-первых, — сказал он, — у нас слишком мало инженеров… До тревожности мало. Возьмите даже этот район Восточной Сибири… Здесь одновременно строятся две мощные гидростанции, десятки комбинатов и заводов, четыре новых города, а инженеры встречаются не очень часто… Главным образом в управлении, а на участке их почти нет… Сюда едут люди разных профессий, а тех, кто будет управлять этими людьми, что-то не видно… Мы даже подсчитали — для того чтобы инженерная мысль задавала тон во всех делах, нужно иметь по крайней мере тысячу инженеров… Только в этом случае на каждом участке будет человек с опытом, инициативой и техническими знаниями. Я убежден, что если бросить клич, эта «тысяча» найдется… Конечно, найдется, — как бы сам утверждаясь в этой мысли, повторил мой собеседник, — ведь инженеров-строителей у нас много. Но их слишком мало там, где кипит живое дело… Во-первых, — продолжал свою мысль Шешуков, — имеющиеся у нас инженеры не проявляют должной творческой активности. Именно творческой!.. Ведь мы сталкиваемся здесь со многими совершенно неожиданными трудностями, главным образом технического порядка… Вот где нужна инженерная мысль…

Впрочем, она нужна всюду — в этом мне так же не раз приходилось убеждаться во время поездок по городам и стройкам Восточной Сибири.

7

Надо проехать от Иркутска всего двадцать километров, чтобы попасть в поселок Шелехово. Этим славным именем русского землепроходца называется теперь новый центр алюминиевой промышленности. Здесь возникает комбинат, который явится одним из главных потребителей ангарской электрической энергии. Говорят, что алюминий — это металл будущего. Я не берусь судить, какой металл изберет своим фаворитом атомный век, но алюминий нужен нашей стране уже теперь, сегодня. Дешевая ангарская энергия делает самым дешевым и сибирский алюминий.

С высокого холма открывается внушительная строительная панорама. Жилой поселок, первые цехи, перекрестки дорог, хлопотливые и крикливые «кукушки», тянущие состав с порожняком, палатки и уже действующий «строительный арсенал» — маленький бетонный цех, деревообрабатывающие мастерские, какой-то склад, колонны автосамосвалов — словом, первые контуры будущего гиганта. Надо спуститься с холма, проехать по равнине, доходящей до самого леса, пересечь железную дорогу, и через минуту-две все виденное издали предстанет в более детальном виде.

— Это «завод заводов», — заметил инженер Георгий Иванович Зоткин, когда мы пришли на промышленную площадку. Старый и опытный строитель, он не склонен ни преувеличивать, ни приуменьшать. Он показывает нам цехи сборного железобетона, арматуры, асфальта, архитектурных деталей. Здесь будут изготовлены конструкции и крупные элементы алюминиевого завода. — Все готовится для индустриального ведения дела, — говорит он. — А теперь посмотрим нашу столовую.

Он шел торопливой походкой, как бы вырываясь из потока забот, и вся его фигура, улыбка, жесты — все выражало весьма простую житейскую мудрость: что бы там ни происходило, а пообедать нужно.

В столовой все сверкало никелем и чистотой, — она была предметом особых забот начальника участка.

Он обладал способностью подлинно деловых людей — выключаться на какой-то срок из нагрянувших на него событий, а потом мгновенно возвращаться к ним. И тот порядок, который царил в столовой, был лучшей аттестацией инженерных качеств Георгия Ивановича.

Во время обеда до меня донесся с дальнего столика знакомый голос.

— Сидели мы до позднего вечера, — говорил он, — и вдруг свет погасили… Как говорится, темнота — разговору не помеха, но к чему такое баловство?.. В общем, не понравилось мне там.

Это был все тот же Алексей Митрофанович Чистов. Как всегда, он что-то рассказывал, и все его слушали с живым и горячим сочувствием. А что, собственно, нужно такому рассказчику, кроме сочувствия?

Мы встретились как старые друзья.

— Где же вы успели побывать? — спросил я Чистова.

— Всю Сибирь объехал… Вот про Черемхово рассказываю. Такие дела там, — заключил он, будто я уже знал, о чем идет речь. — А вы что же — не собрались туда?

— Вечером еду, — ответил я.

— Интересно, какое у вас будет впечатление… Нам там и комнаты предлагали, и работу обещают… А ведь мы как поступаем — сперва с начальством поговорим… Оно, конечно, наговорит семь верст до небес. А потом — в бригаду, там все начистоту выложат…

— Что же вы решили?

— Да вот здесь, в Шелехове, и будем жить… Думаю, что ребята со мной согласятся… Я ведь Георгия Ивановича давно знаю… Хороший человек. А что касается палаток, то мы от них быстро избавимся…

— Когда же домой?

— Тоже нынче вечером. Но теперь-то уж я там долго не задержусь. Соберу ребят — и сюда. Работа не ждет…

Его позвали, и он ушел своей легкой быстрой походкой.

8

В город Черемхово вел все тот же Владимирский, или, как его теперь называют, Московский тракт. Уже давно здесь торжествует новая жизнь, но печальная история этого тракта все время напоминает о себе то рассказом спутника, то названием деревушки, то заунывной песней.

Больше трех столетий назад в дореволюционной России была проложена дорога, по которой отправлялись в Сибирь «самые горячие, возбудимые, даровитые и сильные люди», как писал о них автор «Воскресения», по которой «проходило ежегодно от восьми до двенадцати тысяч ссыльных революционеров», как свидетельствуют историки. В официальных бумагах дорога эта именовалась Владимирским трактом, а потом — Владимирским шоссе, но народ ее прозвал коротко и просто — Владимирка.

Для нашего народа это был символ жестокого бесправия, несправедливости и произвола самодержавной власти; величия и бесстрашия ее жертв — борцов за народное дело. До сей поры живут в народе сложенные им песни о Владимирке; поэты и писатели, живописцы и историки посвящали ей вдохновенные строки или целые произведения, сохранившие для поколений и внешний облик дороги, и ее трагический быт, и героический характер людей, шедших «по двенадцать в ряд, прикованные к толстому железному пруту».

Можно только в самой отдаленной степени представить себе те муки и испытания, физические и нравственные тяготы, которые выпали на их долю. Ни пытки, ни каторга, ни сама неумолимая смерть не могли поколебать их веру в торжество революции, ее зарницы передовые люди России увидели в кромешной тьме старого мира, когда они брели под жандармским конвоем по Владимирскому шоссе. Эти люди уложили первые кирпичи Будущего, которое для нас, советских людей середины XX века, стало уже Настоящим.

В память о них Владимирское шоссе в Москве было переименовано в шоссе Энтузиастов, и уже не раз наши газеты и журналы обращались к тем переменам, которые произошли в районах Владимирского тракта. Действительно, это великие преобразования.

«Цвет России идет, кандалами звенит» — поется в народной песне о Владимирке. Цвет России шел в кандалах и видел жителей редких селений, придавленных рабством и нуждой, видел богатейшие, но девственно нетронутые земли, несметные природные сокровища, ждавшие своего подлинного хозяина — труженика. Не только они, эти передовые люди России, были в кандалах — скованы были все богатства русской земли, могучая творческая энергия русского народа, его сказочная внутренняя сила. И веками мечталось о том времени, когда люди будут отправляться по этой дороге не в ссылку, не на каторгу, а для свободного труда, для создания новой цивилизации.

Теперь мы смотрим на тонкую линию дороги, — она пересекает Российскую Федерацию с запада на восток. И всюду, где бы ни остановился наш взгляд, перед нами возникают плоды трудов строителей. Первые из них начали претворять в жизнь ленинский план электрификации России, за ними последовали строители городов и заводов на Волге, а потом — и покорители самой Волги. Люди обрели свободу, и их некогда придавленная, скованная, дремавшая энергия была направлена на созидательную деятельность. Началась эпоха великих строительных работ. В годы первых пятилеток привычный дорожный пейзаж обогатился новыми красками. Над бывшим Владимирским трактом протянулись высоковольтные линии электропередачи, а на самом шоссе появились автомобили и тракторы, сошедшие с конвейеров советских заводов.

Нужно представить себе, какой огромный строительный труд предшествовал возникновению этого пейзажа. Мы в этих заметках ограничимся только тремя элементами — высоковольтной линией, автомобилем и трактором, хотя общеизвестно, что в тот период преображалась вся наша индустрия, вновь создавались целые ее отрасли.

Для того чтобы здесь появилась подобная линия, строители должны были вынуть столько-то миллионов кубометров земли и уложить столько-то миллионов кубометров бетона, перекрыть Волгу — уже одно это требует великого строительного искусства, — соорудить здание гидростанции, установить столько-то тысяч мачт, подвесить столько-то тысяч километров провода. В свою очередь эти строители должны были получить мощные строительные машины — экскаваторы, бульдозеры, скреперы, транспортеры, бетонные заводы-автоматы; кирпич и цемент, песок и гравий, стальную арматуру. Все это в огромных, возрастающих масштабах, требующих, чтобы другие строители в другом месте создали механизированные карьеры, цементные заводы, металлургические комбинаты. И, наконец, третья группа или, вернее, третья армия строителей должна была построить новые и реконструировать существующие турбинные и моторостроительные заводы, создать целую сеть трансформаторных понизительных подстанций, заводы по изготовлению самой различной и многообразной электрической арматуры и аппаратуры, вплоть до миллионов электрических лампочек и выключателей. Вот какой поистине титанический труд предшествовал появлению в районе Владимирского шоссе высоковольтной электрической линии, несущей волжскую энергию на заводы, в жилые дома, театры и дворцы культуры.

Не менее грандиозную строительную панораму открывают перед нами владимирский трактор или горьковский автомобиль.

Побывайте в новом районе Горького, где создан автомобильный завод. Четкий ритм конвейера всегда, сколько бы на него ни смотреть, вызывает восхищение безграничными возможностями человеческого разума. И все-таки он не дает и приблизительного представления о тех переменах, которые произошли в городе, через который тысячи революционеров шли по этапу в Сибирь.

Для того чтобы мог возникнуть такой автомобильный конвейер, строители должны были не только воздвигнуть этот город цехов, но и построить сотни других заводов и комбинатов, выпускающих тонкий стальной лист для кузова, шарикоподшипники, точнейшие приборы, стеклянные ткани, детали из пластических масс, краски, резину — словом, сотни различных узлов и деталей, без которых нет ни конвейера, ни автомобиля. Кроме этого, для оснащения этих заводов станками и машинами надо было построить специальные станкостроительные и машиностроительные, металлургические и электрометаллургические заводы. И, наконец, вблизи каждого из этих сотен или даже тысяч заводов возникал — или, вернее, строился — новый поселок или новый город, в котором живут десятки и сотни тысяч советских людей с семьями, детьми, требующими и яслей, и детских садов, и школ, и кинотеатров, и клубов, и институтов, и стадионов, и магазинов. И все это сооружалось и сооружается одновременно с заводом.

Вот какой путь лежит между первым строительным костром и готовым заводом, вот какой широкий фронт строительных работ открывается перед нами, когда мы видим на Владимирском шоссе потоки автомобилей, или колонны тракторов, или тяжелые гирлянды высоковольтной линии.

Этот фронт работ становится поистине безмерным, как будто нескончаемым, когда мы приезжаем в Сибирь.

9

Первая строительная армада прибыла сюда больше четверти века назад. Энтузиасты-строители превратили маленький деревянный и безвестный поселок Кузнецкий в крупнейший индустриальный центр нашей Родины, соорудили высокомеханизированные и высокопроизводительные угольные шахты Кузнецкого бассейна, а на месте стылых и заснеженных улиц Ново-Николаевска воздвигли крупный, благоустроенный город Новосибирск.

В наши дни тысячи строителей преображают долины сибирских водных гигантов — Оби, Енисея, Ангары, Лены, сооружают гидростанции в Новосибирске и Иркутске, в Братске и Красноярске, вся энергия которых направляется на освоение несметных богатств, таящихся в сибирских землях. О них писал великий Ленин: «Горные богатства Сибири представляются совершенно необъятными». Об этом мечтал Ломоносов: «Российское могущество прирастать будет Сибирью». Это пророчески предсказывал илимский узник Радищев: «Что за богатый край сия Сибирь, что за мощный край! Потребны еще века, но когда она будет заселена, она предназначена играть большую роль в анналах мира». Об этом же писал Герцен: «Сибирь имеет большую будущность; на нее смотрят только, как на подвал, в котором много золота, много меха и другого добра…» Герцен призывал будущие поколения проникнуть в эти недоступные «подвалы». И реальные очертания этого Будущего увидел уже Горький: «Поражая воображение своей грандиозностью, развертываются сказочные картины будущего Сибири…»

Теперь все эти мечты и надежды сбываются. Многотысячные отряды советских строителей сооружают заводы в Усолье-Сибирском и Ангарске, Шелехове и Коршунихе, на Енисее и Ангаре, прокладывают дороги к богатейшим рудным месторождениям, к вновь открытым угольным пластам, создают новые города в глухих, но богатых местах. Вблизи знаменитого своей печальной славой и мрачного Александровского централа возникает один из самых красивых и культурных городов Восточной Сибири. Новая, трудовая слава свободных советских людей мчится по дорогам Сибири. Эти люди приняли эстафету, дошедшую до них из глубины веков, — бессмертные коммунистические идеи, воодушевлявшие пламенных революционеров, когда они шли в кандалах по этому тракту в Сибирь, теперь, в наши дни, вдохновляют строителей Сибири в их борьбе с суровой природой, в их непрестанном стремлении к новым победам. Строители привыкли выражать эти победы в цифрах, процентах, кубометрах и рублях. Что ж, это хорошая традиция; но ведь в конечном счете все их трудовое напряжение, все лишения и успехи — все, все, чем заняты строители, подчинено одной лишь цели, которую не всегда можно выразить цифрой или процентом, — созданию лучших условий жизни советских людей. Разве не во имя этой цели шли на каторгу и смерть передовые люди России?

Если вы приедете в Черемхово в ночную пору, то вас долго будут сопровождать огни, разбросанные на огромном пространстве. Эти огни на шахтах и в разрезах, в углеобогатительных фабриках и шахтерских поселках еще издали как бы включают вас в сферу трудовой жизни города.

В вагоне, на маленьких станциях, слышится одно и то же слово: уголь. Одни добывают уголь, другие его обогащают, третьи — перевозят, четвертые готовят будущие разрезы, пятые — всех их обслуживают. Словом, все сорок тысяч человек, живущих в Черемхове, в той или иной степени связаны с углем. Уголь породил этот город или, вернее, первые поселения, возникшие шестьдесят лет назад. Уголь привлек сюда волевых людей.

С кем бы вы ни встречались — в управлении треста Черемховуголь, на шахтах или разрезах — всюду вас поразит и в то же время обрадует, что вся жизнь этих людей связана с Черемховским бассейном. Здесь они росли, отправлялись в шахты, потом уходили учиться в институты или техникумы и вновь возвращались на те же или соседние шахты и разрезы, чтобы управлять ими.

И надо отдать должное этим людям — они добиваются все нового и нового увеличения добычи угля — каждый месяц отправляются сверхплановые эшелоны — это уже стало традицией.

Почти четвертую часть жителей города составляют строители. Они воздвигли мощные обогатительные фабрики, новые шахты и жилые поселки, они подготовили к эксплуатации крупный Храмцовский разрез, где уголь добывается землеройными машинами.

Мы приехали сюда поздно вечером. «Победа» подошла к самому экскаватору, к угольным пластам. Здесь впервые применили шагающий двадцатикубовый экскаватор для снятия верхних пластов земли. Здесь с необычайной ясностью воспринимается это слово — разрез. Экскаватор разрезает землю, потом, постепенно расширяя и углубляя разрез, добирается до угольных пластов. На первый взгляд — это простая операция. Но она требует большого труда и немалого искусства. Лишнюю землю — породу, как принято здесь говорить, — надо убрать в такое место, где бы она не мешала дальнейшим выработкам и откуда ее уже не придется перевозить или перебрасывать.

Тяжелый шахтерский труд полностью заменен машинами, к тому же — высокопроизводительными машинами. Из глубины разреза тянется пунктирная линия электрических огней — они освещают транспортер, по которому уголь отправляется на обогатительную фабрику. Все это напоминает огромную чашу, из которой люди черпают с помощью механических лопат или ковшей сокровища, лежавшие здесь тысячи лет.

— Теперь поедем на углеобогатительную фабрику, — говорит Михаил Иванович Акулов, потомственный угольщик, сын и внук черемховских шахтеров.

Семья Акуловых — это, в своем роде, живая история Черемхова.

В конце минувшего столетия по Владимирскому тракту в Сибирь вели строителя Николая Акулова. В строительной артели, где Акулов трудился, он прослыл бунтарем, и поэтому, когда артель воспротивилась невыносимым условиям жизни и труда, — именно его, Акулова, схватили, судили и отправили в Сибирь на вечное поселение.

Николай Акулов шел по сибирским трактам, неся на руках своего двухлетнего сына. Ссыльных привели в район Черемхова, где в то время строились первые шахты. Акулова спустили в шахту. Он прошел все этапы изнурительного подземного труда — был и саночником, и коногоном, и забойщиком, и проходчиком. Здесь, на шахте, вырос и сын его — Иван. За бунтарство отца мальчика не принимали в школу, но ему разрешили спуститься в шахту, и там он повторил трудовой путь своего отца.

В городе Черемхове у шагающего экскаватора на Храмцовском разрезе работает третий Акулов, Михаил, — это внук ссыльного Николая Акулова и сын Ивана, которого принесли в Сибирь на руках.

Но судьба внука сложилась иначе. Михаил учился в школе, закончил горный техникум. Он был сменным механиком шахты, потом — ее начальником, приобрел большой опыт, стал подлинным мастером горного дела, заместителем управляющего крупным угольным трестом. Но, беседуя с ним, я понял, что думает Михаил Акулов не о победах. Три поколения Акуловых создавали эти шахты и разрезы, а ему, самому младшему, надо управлять ими. Управлять с умом, с толком, с расчетом, как и подобает хозяину.

— Вы были в Ангарске? — спросил меня Акулов, — Ходишь по этому городу и радуешься — вот она новая Сибирь.

10

Первое впечатление человека, едущего в тайгу и попадающего в хорошо распланированный и благоустроенный город, можно выразить очень кратко: это будущее Сибири.

В зимние дни 1948 года сюда приехали первые строители. Они поселились в маленьком, наспех сколоченном домике, потом, к весне, появились шалаши, палатки, дощатые сооружения. Их принято называть временными, но на многих стройках они, к сожалению, превращаются в постоянные. Эти первые домики теперь вспоминают с доброй усмешкой и с благодарностью — они дали возможность строителям осмотреться, подготовиться, продумать все детали будущего города.

И вот он перед нами, — новый, светлый, красивый сибирский город Ангарск.

Нужно пропустить трамвай современной обтекаемой формы — минуя перекресток, он исчезает в лесной просеке, — потом надо свернуть на широкое асфальтированное шоссе, проехать мимо водонапорной башни, которая возвышается над верхушками стройных сосен, и сразу же остановиться. Человек, приехавший сюда шесть лет назад и считающий себя старожилом, показывает место, где стояла его палатка, вспоминает свою первую морозную зиму в Восточной Сибири: «Сухая и безветренная, она легче переносится, чем наша калужская».

Со свойственной таким людям привычкой — находить только смешную сторону в том, что пережито, — наш случайный спутник Арсений Белых самым безжалостным образом рассказывал о своей неловкости, неприспособленности, недальновидности… Ведь он, как и многие его друзья, не верил, что за пять-шесть лет в таежной глуши, где не было даже троп, не то что асфальтированных дорог, можно создать такой город. Теперь же у него квартира из двух комнат в этом одноэтажном доме, всегда есть горячая и холодная вода, дом с центральным отоплением — словом, со всеми удобствами и всем необходимым благоустройством.

В свое время и здесь выдвигались проекты поселков разобщенных, разностильных, полных забвения об элементарных нуждах человека. Ох, сколько таких поселков понастроено на сибирских и несибирских землях, сколько труда строителей и денег народных затрачено!

Мы идем по широким, озелененным, асфальтированным улицам Кошевого, Кирова, Октябрьской, останавливаемся на площади Ленина, чем-то напоминающей архитектурные ансамбли Ленинграда, входим во Дворец культуры, центральную библиотеку, Дом Советов, универсальные магазины с большими неоновыми рекламами над зеркальными витринами, поднимаемся, наконец, в квартиры рядовых строителей — однокомнатные, двухкомнатные, трехкомнатные, но обязательно с ванной, круглосуточной горячей и холодной водой — словом, путешествуем по городу три-четыре часа, и первое впечатление не только не ослабевает, но еще больше усиливается. Здесь чувствуется ум, вкус, здравый смысл и трезвый расчет людей, умеющих распоряжаться народными деньгами. Хорошо бы привезти сюда архитекторов и строителей новых индустриальных центров — может, они нашли бы здесь кое-что, заслуживающее подражания.

Можно пройти из конца в конец весь город, побывать на всех его улицах, во всех домах, и всюду услышать высокую похвалу городу, дому, квартире.

Правда, иногда возникает спор. Одни утверждают, что в таком-то районе слишком мало детских яслей, другие говорят, что важнее поскорее открыть баню, а в городском Совете на это отвечают, что в баню, особенно зимой, очень мало ходят — предпочитают ванну.

Все это мы видим через десять лет после начала массовой застройки города Ангарска. Тогда все страсти, споры и интересы концентрировались вокруг сугубо строительных проблем, а эти улицы и кварталы были аккуратно вычерчены на бумаге, и нужно было найти новые методы и пути для того, чтобы все эти привлекательные линии, квадратики и треугольники перевести на язык камня и дерева, стекла и металла. Речь шла тогда именно о новых методах и путях, так как сроки были сжатые, а условия — суровые: надо строить круглый год — три знойных летних и девять холодных, дождливых и морозных месяцев.

Прибывали все новые и новые строители. Возникал новый индустриальный центр, и вновь приезжавших надо было куда-то поселить.

В таких случаях приходит много различных выходов и решений, но их опережает самый простой и легкий — построить временные бараки, привезти из Карелии или Калининграда в Сибирь деревянные стандартные дома — и делу конец!

Если бы строители Ангарска пошли по этому пути, не было бы города, — компактного, благоустроенного, с широкими асфальтированными улицами и красивыми архитектурными ансамблями.

Да, это был легкий выход, но его сразу же отбросили.

11

— Обязательно познакомьтесь с инженером Робертом Сергеевичем Зурабовым, — говорили мне еще в Иркутске.

Я позвонил по телефону инженеру Зурабову. И вскоре в комнату партийного бюро вошел седеющий человек с застенчивой улыбкой. Он был среднего роста, худощав, гладко выбрит, одет в простую рабочую тужурку. Он рассказывал медленно, неторопливо, не повышая голоса, как и все люди, привыкшие к тому, что, когда они начинают говорить, наступает тишина. Вообще же такой вот сдержанный, спокойный голос всегда действует более убедительно, чем крики и даже брань некоторых строителей.

Инженера Зурабова называют в Ангарске душой строительного организма. Дело в инженерной культуре, изобретательности, находчивости, которые он проявил во время сооружения нового города в сибирской тайге.

— Первые кварталы города строители возводили для себя. Эти двух- и трехэтажные дома на восемь, двенадцать и восемнадцать квартир и теперь составляют органическую часть Ангарска. Ее иногда называют началом города, но все здесь еще находится в стадии становления, и потому вряд ли можно тот или иной район называть началом или концом.

Однако бесспорно, что строители Ангарска положили начало новой организации строительства, и о ней следует рассказать подробнее. Строителей, как водится, поторапливали, но они упорно направляли все усилия на сооружение своей базы и прокладку дорог. Многие спросят: что же здесь нового? Кто из опытных строителей не знает, что начинать большое новое дело надо с создания базы и устройства дорог? Но в том-то и беда, что знают об этом все, а делают только единицы. И у строителей Ангарска надо поучиться настойчивому и терпеливому отстаиванию своей позиции.

Мы идем на участок, где сооружается новый жилой квартал из семнадцати четырехэтажных домов. Общая жилая площадь их — почти тридцать тысяч квадратных метров. Иначе говоря, здесь строится, примерно, тысяча двухкомнатных квартир. Домов этих еще нет, но уже есть улицы, проезды, дворы. Они залиты асфальтом, благоустроены, сюда подведены все подземные коммуникации, и производитель работ слегка бравирует, когда спускается в котлован и включает свет и воду или мчится на автомашине по дорогам, пересекающим квартал, который еще не застроен.

Правда, здесь уже есть детский сад, гараж для собственных машин будущих жителей этого квартала, магазин, школа и ресторан.

Почему же строители начали именно с этих зданий, а жилые дома возводят во вторую очередь? Потому, что это дает возможность обойтись без временных сооружений. В ресторане оборудована столовая для строителей, в детском саду — контора участка и красный уголок, в гараже — склад. Короче говоря, здесь находится все многообразное хозяйство участка, которому поручено сооружение квартала. Мы не видим ни привычных дощатых времянок, ни грязных закусочных, которые считаются чуть ли не обязательными спутниками каждой строительной площадки.

— Вот так или примерно так была организована вся застройка города, — с той же застенчивой улыбкой говорит инженер Зурабов.

Конечно, строителям Ангарска пришлось познать и горечь неудач. Это, в частности, относится к начальному периоду, когда все привычное в центре страны неожиданно приобретало в Сибири характер новизны. Выяснилось, что у нас нет землеройных и строительных машин, которые бы не капризничали при суровых морозах, нет продуманных и испытанных конструкций или отдельных элементов домов, нет, наконец, и типа жилого дома, предназначенного для сибирских земель. Это казалось удивительным, так как строим мы в Сибири уже не первый год, но глубокого научного обобщения этого опыта еще не было. Да и типовые проекты, полученные в Ангарске, производили такое впечатление, будто в нашей стране нет своеобразных северных районов, с их длительными и весьма крепкими морозами, с их сейсмическими особенностями и порывистыми ветрами. Строители Ангарска не без удивления узнали, что научные и проектные институты, так или иначе связанные со строительством в Сибири, не сказали своего внятного слова по поводу самых элементарных вещей, без которых хороший хозяин не станет тратить ни одной копейки на новый дом, а тем более — на новый город. Какие фундаменты, стены, перекрытия, кровля, дороги, какие конструкции, детали или материалы наиболее экономичны, долговечны и морозостойки, какие машины больше всего подходят для этих мест. Короче говоря, эти многообразные проблемы, казавшиеся такими простыми и ясными где-нибудь на Волге, требовали здесь, в Ангарске, новых решений, новых ответов.

Строители Ангарска нашли эти решения и ответы.

Больше двух третей дома сооружается из крупных сборных элементов. Теперь строители Ангарска стремятся к завоеванию и последней трети.

Все предпосылки для успеха у них уже есть, в этом можно убедиться, побывав в главном магазине строителей Ангарска. Это единственный в своем роде магазин — в нем нет ни хлеба, ни тканей, ни мебели, а есть только детали домов. Все выпускаемое цехами производственной базы поступает сюда, на огромную бетонированную площадку, оборудованную мощными кранами. Здесь все конструкции и детали имеют свои «закрома» или отделы.

Начальник главного магазина получает заявки от строительных участков, вызывает автомашины, погружает нужные детали и отправляет их в точно назначенный час. Главный магазин несет ответственность перед строителями за качество всех деталей и конструкций, за срок их доставки к месту сборки. В свою очередь начальник магазина придирчиво принимает каждую деталь от цехов. Но над ними еще властвует отдел исследований материалов и конструкций, то есть тот же инженер Бененсон, чьи контролеры имеют право приостановить сборку дома, если та или иная деталь окажется недоброкачественной.

Вот начальнику главного магазина позвонили: в такой-то квартал, в такой-то корпус нужны перекрытия, перегородки, шесть балконов в собранном виде… Автомашины покидают магазин, подъезжают к указанному корпусу, и сразу же башенный кран подает все детали и конструкции монтажным бригадам. Ни минуты задержки! И, может быть, в этой четкости и точности, которая всеми воспринимается как нечто само собой разумеющееся, и таится высокая строительная культура.

12

Итак, мы побывали там, где возникают новые индустриальные комплексы, новые гидростанции и новые города Восточной Сибири — на Ангаре и в Приангарье. Мы видели много радостного, но и немало трудного. Мы видели город Ангарск — город, который с полным основанием можно назвать прообразом будущей Сибири.

На Ангару и в Приангарье пришли отважные люди, и они начали новую эру в многовековой истории Восточной Сибири. Люди эти молоды, но за плечами у них традиции и опыт пятилеток. Они как будто ничем не отличаются от всех других советских людей, — чувствительны к холоду, предпочитают жить в домах, а не в палатках, любят хорошо поработать к хорошо повеселиться. Но суровое величие строительной профессии примирило их с крепкими морозами сибирской зимы, и знойными месяцами короткого лета, и с палатками, и с наспех сколоченными, дощатыми кинотеатрами. Они знают, что люди всех других профессий приезжают в готовые дома, в благоустроенный город, а строители на то и строители, чтобы с чего-то начинать. Должен же кто-то сложить дома, построить клубы, детские ясли, магазины.

Пожелаем же доброго пути и победного труда тем, кто сегодня создает великий завтрашний день сибирских земель.

Восточная Сибирь, 1956

ВСЯ НАША НАДЕЖДА

1

С давних пор у нас установилась хорошая традиция — перед праздниками устраивать «вечера поколений». Сходятся люди разных возрастов и эпох, и мы как бы читаем «летопись века», слушаем живую историю нашего общества.

Вот на одном из таких вечеров мне довелось побывать в прославленном районе Москвы — в Ленинской слободе.

Пришли пожилые люди, начинавшие в этих местах свою сознательную жизнь на заре революции, рядом с ними оказались те, кто вынес на своих плечах бремя войны, и, наконец, совсем молодые, вожаки бригад коммунистического труда. Но несмотря на эту очевидную разность возрастов, все они вели речи с удивительным юношеским увлечением. И разговор между ними шел не об общих истинах, а о конкретных делах. Может быть, именно этой способностью и даже органической потребностью переводить теоретические формулы на язык будничных дел, этим умением все выражать языком, фактов они, люди эти, выполняют один из заветов Ленина.

«Если в прежнее время, — говорил он, — мы пропагандировали общими истинами, то теперь мы пропагандируем работой. Это — тоже проповедь, но это проповедь действием…»

Так вот, люди эти собирались и с волнением говорили о своей работе. Да, просто о работе. В самых различных сферах нашей жизни.

И, сами того не замечая, доказывали тоже, в общем, простую истину: есть органическая связь между программами и планами, намечаемыми в масштабе всего государства, и жизнью, судьбой, надеждами, мечтами каждого человека. Вот почему на этом вечере разговор о семье, о детях перемежался с воспоминаниями о революционных событиях, о встречах с Владимиром Ильичей Лениным.

На этом давнем вечере я впервые услышал Алексея Федоровича Акимова.

Молодой человек, лет двадцати пяти, не больше, начавший разговор (все сидели за длинным столом, это называлось «встречей за чаем»), представляя Акимова, назвал его «живой историей». Конечно, не так-то просто удостоиться такого представления в Ленинской слободе, где живут целые династии, корни которых уходят в глубь нашего века, где можно встретить, как за этим столом, патриархов рабочих семей, не раз нюхавших горечь пороха на баррикадах. Словом, нужны серьезные основания, чтобы при этих людях называть кого-то «живой историей». И все-таки молодой человек именно так представил Акимова, и все повернулись к седому моложавому человеку, поднявшемуся над своим остывшим чаем.

Алексей Федорович Акимов с улыбкой сказал, что когда-то, до революции, ему готовили блестящую карьеру пастуха в имении князя Долгорукова, в деревне Сергиево Тульской губернии. Но в его судьбе произошел головокружительный поворот, и уже в тридцатых годах он стал доцентом кафедры истории архитектуры и градостроения Архитектурного института в Москве.

Было время, когда судьба Акимова вызывала удивление в его родном селе Сергиево. «Неужели это тот самый Алешка-пастушонок, мальчик из мастерской Червякова, а потом — слесарь на Тульской самоварной фабрике, тот самый Алешка, который еще в детские годы отведал из всех «горьких котлов», потеряв семью, беспризорничал и, наконец, в поисках какой-нибудь работы отправился в Москву; неужели это тот самый Алешка кончил два института, стал сперва инженером, а затем и архитектором, строит дома и учит строить других?»

Но мало-помалу это удивление исчезло, как исчезло и само село Сергиево. Вскоре акимовские односельчане на своей судьбе убедились, что волшебное крыло революции коснулось не только княжеского пастушонка, но и их самих. На месте села Сергиева раскинулись благоустроенные улицы нового подмосковного города, а сергиевские юноши стали шахтерами, горными техниками, инженерами, то есть сильными мира сего в полном смысле этого понятия. И хоть поется в старинной песне, что у счастья быстрые крылья и поэтому, мол, оно всегда впереди, но подмосковные горняки и земледельцы, химики и металлурги, вопреки песне, настигли свое счастье и теперь крепко держат его в руках.

Вот почему об успехах Алексея Федоровича Акимова начали говорить как о явлении обычном, естественном, что, впрочем, само по себе является признаком великой победы. Ведь обычным и естественным считают то, что носит повсеместный, широко распространенный, массовый характер.

Поиски «какого-нибудь дела», как он выразился, привели шестнадцатилетнего Алексея Акимова в Москву, на самолетостроительный завод «Дукс». Здесь он третьего мая 1917 года был принят в Коммунистическую партию, участвовал в октябрьских боях, вступил в отряд Красной гвардии, с которым уехал на фронт. Но уже через полгода рабочего-красногвардейца, проявившего себя в боях с врагами, направили в охрану Кремля. Так Алексей Акимов попал во вторую цепь кремлевских часовых.

Он стоял чаще всего на посту в приемной Владимира Ильича Ленина или на лестнице, которая вела в его кабинет. Но иногда ему приходилось выполнять и другие поручения — мчаться, например, на самокате на радиостанцию или телеграф и передавать особо важные ленинские телеграммы. В таких случаях он увозил с телеграфа не только подлинник телеграммы, но и телеграфную ленту.

И вот после передачи одной из таких депеш Ленина телеграфист сказал Акимову, что ленту он не отдаст, а будет хранить у себя, на всю жизнь, и будет передавать ее детям и внукам.

— Не имеешь такого права, — возразил Акимов.

— Имею, — настаивал телеграфист, — я, можно сказать, день и ночь все депеши Ленина передаю, а человек я уже не молодой и хочу сохранить себе что-нибудь, чтобы и после моей смерти все знали.

— Нет, — прикрикнул Акимов, — такого приказа нет, чтобы телеграфисты оставляли у себя депеши нашего вождя революции.

Но тут нашла коса на камень: телеграфист взял со стола свернутую в кружок ленту и спрятал в ящик.

— Я сам скажу Владимиру Ильичу, и он не откажет, — телеграфист даже отвернулся и сделал вид, что собирается что-то передать по своему аппарату.

— Положь ленту на стол, — крикнул Акимов.

— Не шуми, самокатчик, — с усмешкой ответил телеграфист, — еще молод кричать на меня.

Акимову тогда шел девятнадцатый год, и намек на его молодость воспринимался им, как оскорбление. К тому же Акимов приехал не на своем самокате, как тогда говорили, а на дежурной кремлевской машине — депеша была срочная и важная, говорили даже, что на той машине ездил Керенский, а до этого какой-то царский сановник — не то министр двора, не то комендант Петрограда. Словом, тот факт, что теперь на той быстроходной по тому времени машине приехал Алешка Акимов, имел для него немаловажное значение, и он чувствовал и вел себя не как один из многих кремлевских самокатчиков, а как курьер особой важности. Вот почему слова телеграфиста о молодости и презрительное, как Акимову показалось, слово «самокатчик» он стерпеть не смог и, вынув наган, направил его на телеграфиста.

— Стой, стрелять буду, — еще громче прежнего крикнул он.

— Стою, — оторопел телеграфист.

— Подними руки вверх, — скомандовал Акимов.

Телеграфист поднял руки, а Акимов, держа в одной руке пистолет, другой открыл ящик, достал ленту с ленинской телеграммой, скомандовал «вольно» и быстро пошел с телеграфа. Уже на ходу он спрятал наган в кобуру и, не оглядываясь, с чувством исполненного долга вскочил в ожидавшую его машину и помчался в Кремль.

Но когда он вернулся к секретарю Ленина с подлинником телеграммы и телеграфной лентой, к Акимову подошла молодая женщина и тихим голосом сказала:

— Молодой человек, пройдите, пожалуйста, к Владимиру Ильичу, он хотел вас видеть.

Акимов был убежден, что его ждет новое ответственное задание, и он вошел в кабинет Владимира Ильича бодрым строевым шагом, как того требовал от всех часовых командир роты.

— Явился по вашему приказанию, товарищ Председатель Совета… — начал Акимов.

— Постойте, постойте, — остановил его Владимир Ильич, — это вы, товарищ Акимов, были сейчас на телеграфе?

— Так точно, — вытянулся Акимов.

— Что же вы там натворили, товарищ?

Акимов хотел все по порядку рассказать — как его оскорбил телеграфист, как он самовольно спрятал важную депешу вождя революции, но Владимир Ильич снова спросил:

— Это верно, что вы угрожали телеграфисту оружием?

— Верно, товарищ Ленин, — ответил Акимов, — действовал как подсказывала обстановка.

— Вот как, — удивился Ленин, — а вы знаете, молодой человек, какую телеграмму вы везли?

— Нет, товарищ Ленин, не знал, — признался Акимов, — не имею права…

— Это был выговор одному важному лицу за нарушение закона, за превышение власти. А вы что сделали? Еще хуже того лица, — угрожали оружием своему же товарищу? — Ленин остановился перед Акимовым.

— Простите, Владимир Ильич, — начал Акимов, но, увидев перед собой усталое лицо Ленина, его воспаленные глаза (разговор происходил поздно вечером), осекся, замолчал, по-мальчишески покраснел.

— Дело не в прощении, молодой человек, — Ленин вернулся к своему столу, — вы должны это понять — вам доверили оружие, а вы направили его против друга. Вы же представитель новой власти, а сами же допустили беззаконие, произвол. Вот что вы натворили, молодой человек.

Акимов пытался что-то объяснить Владимиру Ильичу, но, сам того не замечая, произносил мало вразумительные фразы: «Хотел, чтобы лучше…», «Виноват, по глупости…», «Думал — революционный порядок». Акимов встречал Ленина в ночные часы, когда Владимир Ильич возвращался с прогулки или шел в позднее время из совнаркомовского кабинета в свою квартиру. Ленин шел медленно, очень медленно, останавливался перед Акимовым — то Владимиру Ильичу казалось, что часовой стоит слишком долго и его пора бы сменить, но Акимов уверял Ленина, что начальник караула человек точный, аккуратный и в назначенное время произведет смену караула; то Владимир Ильич допытывался, как живут, о чем думают, что читают такие молодые люди, как Акимов. И от этих коротких встреч Акимову запоминалось не только каждое слово Ленина, но и его бесконечно усталые глаза. В таких случаях Акимов корил себя за то, что согласился быть часовым, а не выполнил более трудные и более деятельные обязанности. И вот теперь, в кабинете Ленина, он видел те же усталые глаза, но смотрели они на Акимова строго, сурово, с укором. Я, мол, с тобой как с человеком говорил, верил тебе, а ты вон чего натворил. Так воспринимал ленинский взгляд Акимов. Он только краснел, шевелил губами, но слова где-то застревали у него, и он уже ничего не говорил. Слышен был только клекот в горле.

— Это хорошо, что телеграфист сразу же позвонил мне и обо всем рассказал, — видя растерянность молодого красноармейца, сказал Владимир Ильич с едва заметной улыбкой. — Вы поняли свою ошибку, товарищ Акимов?

— Так точно, Владимир Ильич, все осознал, — торопливо проговорил Акимов, стараясь занимать как можно меньше времени у Владимира Ильича.

— Вы обидели человека — это нельзя допускать ни при каких условиях, — уже как будто не Акимову, а кому-то другому сказал Ленин. — Отправляйтесь-ка на телеграф, — добавил Владимир Ильич, — и публично извинитесь перед телеграфистом. Публично, молодой человек, — и, кивнув Акимову, отошел к столу.

Акимов сразу же, в этот вечер, помчался на телеграф и, поклонившись телеграфисту, сказал:

— Простите меня, товарищ. По молодости лет, глупости всякие тут позволил, — и снова поклонился.

А телеграфист подошел к нему, обнял, ответил:

— Не гневись и ты, дружок, за жалобу самому Владимиру Ильичу. Верь мне — не зла, а добра хотел тебе. Так оно и получилось. Ведь сам Ленин учил тебя уму-разуму. Каждый из нас был бы рад на твоем месте. На всю жизнь, на всю жизнь, друг.

И когда на одном из партийных собраний в Кремле комендант начал говорить о нетактичном поступке коммуниста Акимова, Владимир Ильич, состоявший в той же парторганизации и присутствовавший на собрании, поднялся и сказал:

— Мне кажется, что о поступке красноармейца Акимова здесь не следует говорить — молодой человек уже осознал свою ошибку.

И никто уже ему не поминал об истории с телеграфистом. Правда, Владимир Ильич всегда узнавал его, если встречал на собрании или во время прогулки по Кремлю.

Однажды Акимов пришел платить партийные взносы секретарю партийной ячейки. Впереди Акимова стояли три коммуниста, и образовалась маленькая очередь. Акимов терпеливо ждал — никаких особых дел до дежурства у него не было. Он услышал, как скрипнула дверь комнаты секретаря ячейки, кто-то вошел и стал в очередь сзади Акимова. Все оглянулись и увидели Ленина. Секретарь заволновался, встал, предложил Владимиру Ильичу пройти вне очереди.

— Лучше всего я сам к вам приду, Владимир Ильич.

— Вы не курьер, а секретарь ячейки, а я в данную минуту такой же коммунист, как все — ничего не надо, занимайтесь своим делом, — с укором сказал секретарю Владимир Ильич. И, улыбнувшись Акимову, спросил: — Как ваши дела, молодой человек?

— Очень хороши, Владимир Ильич, — ответил Акимов и почему-то смутился, покраснел.

Владимир Ильич еще раз улыбнулся смущенному Акимову и уже деловым тоном спросил:

— Сегодня не дежурите?

— В десять вечера, Владимир Ильич, — ответил Акимов и по привычке вытянулся.

— Ваша очередь платить, — кивнул Ленин и углубился в газету, которую держал в руках.

А вечером, когда Акимов стоял на посту, Владимир Ильич вновь перед ним остановился. Расспрашивал о заводе, где Акимов до этого работал, о технологии сборки самолетов, об испытателях самолетов, а потом неожиданно спросил:

— Вы учитесь, товарищ Акимов?

— Учусь, Владимир Ильич, вот готовлюсь к экзаменам за четыре класса.

— А потом?

— Хочу и дальше учиться, — ответил Акимов.

Владимир Ильич живо начал интересоваться программой, в каких условиях и по каким учебникам учится Акимов.

— Учиться тяжело, — сказал Владимир Ильич, — но учиться надо обязательно…

Владимир Ильич дважды повторил это слово — «обязательно» и спросил Акимова:

— А какую профессию решили избрать, молодой человек?

— Еще не решил, — признался Акимов, — да и какая теперь профессия, Владимир Ильич, идет война.

— Идет война, — раздумчиво повторил Ленин, — это верно. Но вам, молодой человек, еще жить и жить и надо думать не только о войне, но и о мире. А после войны надо будет всю Россию перестраивать. Нужны будут строители, архитекторы. Люди различных профессий и самых разнообразных знаний. Вот о чем надо помнить, молодой человек. Ведь вся ваша жизнь — впереди, — подчеркнул Ленин и пожал руку Акимову.

Прошла неделя. Ленин вновь вернулся к разговору о будущем, о строителях нового общества. Но Владимир Ильич говорил уже не с одним Акимовым, а с юным поколением Москвы. Был первомайский праздник. Владимир Ильич выступал на Красной площади в Москве. Акимов стоял у самой трибуны среди тысяч и тысяч людей, слушавших Ленина.

Владимир Ильич говорил о молодежи, которая увидит расцвет коммунизма, и Акимов был убежден, что ленинский взгляд, ленинская улыбка, наконец, ленинская рука обращены именно к нему. Акимов даже кивал головой в такт ленинской речи на Красной площади. Потом Владимир Ильич повернулся к детям, обступившим трибуну. И снова Акимов услышал слова, которые Ленин говорил и ему: «До сих пор, как в сказке, говорили о том, что увидят дети наши, но теперь, товарищи, вы ясно видите, что заложенное нами здание социалистического общества — не утопия. Еще усерднее будут строить это здание наши дети».

Акимов уже давно вышел из детского возраста, да и не было у него детства, когда он жил в деревне Сергиево и пас помещичьих коров. Ему казалось, что он сразу стал взрослым. И все же в тот момент, на Красной площади в Москве, во время первомайского праздника 1919 года слова Ленина воспринимались им, Акимовым, так, как будто они обращены не к детям, стоящим у трибуны, а к нему, будто Владимир Ильич продолжал начатый с Акимовым ночной разговор. «Надо будет всю Россию перестраивать». И хоть шла еще тяжелая война с Деникиным и Колчаком на юге и востоке России, хоть «весь цивилизованный мир» шел тогда против молодой социалистической республики, но Владимир Ильич уже думал о том времени, когда надо будет строить. И молодой коммунист Алексей Акимов видел какую-то органическую связь между тем, что Ленин говорил ему, и тем, что говорил молодежи, детям на Красной площади. И был горд сознанием, что и он приобщен к этой семье будущих строителей.

2

Конечно, иные могут подумать, что после беседы с Лениным, после встреч с ним молодому красноармейцу легко было учиться, ему, мол, создали все условия, и он катил к своей ученой степени по дороге, устланной розами. Действительно, к Акимову проявили исключительное внимание, и вскоре после этого разговора с Лениным его направили вместе с отрядом особого назначения на фронт, где он был тяжело ранен, а потом два года лечился, возвращался к жизни в лазаретах Минска, Орла, Вязьмы и Москвы.

После гражданской войны Акимов вернулся к своей прежней профессии — слесаря в вагонных мастерских Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги и одновременно учился. Поступил на вечерний факультет строительного института. В 1927 году Акимов закончил институт, стал инженером-строителем. Потом, с тем же упорством, выполняя инженерные обязанности на стройках Москвы, Акимов начал учиться на факультете жилых и общественных сооружений Московского архитектурного института. «Учиться тяжело, но учиться надо обязательно», — никогда не забывал он ленинские слова.

В конце двадцатых и в начале тридцатых годов Акимов уже не только строил дома, но и сам разрабатывал их проекты. Опыт Акимова-инженера помогал Акимову-архитектору. В то время были широко распространены конкурсы на проекты различных сооружений. Ни одно сколько-нибудь крупное здание не обходилось без конкурса, в котором принимали участие архитекторы разных поколений. Живое и свободное творческое соревнование зодчих особенно увлекало молодых, только начинавших архитектурную практику выпускников Московского архитектурного института. Только возникал новый стиль жилых и общественных зданий. Сочетание монументальности и экономичности, функциональной целесообразности и простора — всем этим отличались проекты молодого архитектора Акимова, и в ряде конкурсов того времени он одержал победу. Так, он получил первые премии за проекты Института Маркса — Энгельса — Ленина в Москве, гостиницы в Уфе, больницы в своем родном городе, возникшем на месте села Сергиево, вокзалов в Брянске и Бежице. В те годы Акимов много проектировал и много строил — в Магнитогорске, Уфе, Красноярске, Абакане, Москве. Ему предложили вернуться в Московский архитектурный институт — учить молодых зодчих. Он избрал кафедру истории архитектуры и градостроительства. Написал кандидатскую диссертацию об одном из крупнейших памятников русской архитектуры — Горьковском кремле. И в то же время не переставал проектировать и строить новые города.

Акимова можно было в те годы встретить в Сибири и на Урале, где возникали новые индустриальные комплексы.

3

К тому времени относится рассказ Акимова о давнишнем его споре с двумя американскими инженерами-консультантами фирмы «Перин и Маршалл» — Стюардом Маршаллом и Фрэнком Эстеном. Они возвращались, как и Акимов, из Магнитогорска, где американская фирма консультировала, а точнее — помогала строить новые цехи Магнитки. В вагоне скорого поезда Магнитогорск — Москва возник спор о будущем. Акимов вспоминал и рассказывал об этом споре с торжеством и радостной улыбкой человека, выигравшего пари. Впрочем, никакого пари не было — каждый из спорящих судил о будущем, как и о настоящем, со своей точки зрения. А они были диаметрально противоположны.

В то время Магнитогорск — город на стыке Европы и Азии — только возникал, и на огромном пространстве у реки Урал царило великое строительное напряжение первой пятилетки, и строители старшего поколения учились сооружать современные заводы. Учились у американцев, у французов, у англичан, у шведов — все лучшее и совершенное в мировой технической культуре они стремились сконцентрировать на наших строительных площадках. Мы вступали в эпоху созидания и щедро платили за каждую крупицу опыта и знания. И вот два американских инженера-консультанта были носителями этих знаний.

Они возвращались в Москву в первомайские дни. На привокзальных площадях не стихала музыка, всюду пели, танцевали, веселились с обычной в нашей стране душевной непосредственностью. И, поддаваясь праздничному настроению, все в вагоне перезнакомились, а в коридоре устроили маленький «дипломатический прием» с речами, тостами, взаимными любезностями. Но официальную атмосферу нарушил наш молодой инженер Сергей Казарин, ездивший в Америку на практику и теперь сопровождавший инженеров фирмы «Перин и Маршалл».

— Я предлагаю тост, — сказал он, — за то время, когда мы, советские строители, будем не только учиться у иностранцев, но и учить их.

Все повернулись к американцам. Они переглянулись, немного помедлили и с улыбкой приняли тост.

Вечером они вернулись к этой теме. Назидательным тоном проповедников и учителей американские консультанты говорили своему молодому советскому спутнику:

— Мы не сомневаемся, что вы построите самые лучшие заводы, мало того, быстро построите. Мы не сомневаемся, что вы выполните пятилетку в четыре года. Мы восхищаемся вашими людьми, всем, что у вас видели. Но вы, молодой человек, должны помнить, что учить других можно только при одном-единственном условии — если есть знания и опыт в таком избытке, который позволяет быть щедрым. А такой избыток опыта и знаний создается столетиями.

— Стало быть, через сто лет, — усмехнулся Акимов.

— Нет, через двести, — ответил американец.

— Вы так мало верите в способность наших инженеров, строителей? — спросил Акимов.

— Если бы речь шла о какой-нибудь другой стране, я бы сказал — триста лет, — заметил Маршалл.

Это был долгий и взволнованный спор. Поезд мчался по бескрайним русским землям, редкий электрический огонек мелькал в ночной непроглядной мгле. Еще не поднялись здесь новые заводы и города, нефтяные вышки и высоковольтные мачты, не пришли сюда тракторы Сталинграда и Челябинска, еще не родились люди, сооружавшие гидростанции на Волге и Ангаре, заводы и города — в Сибири, на Дальнем Востоке, в Средней Азии. А в ночном вагоне люди разных континентов и разных миров, разных мировоззрений и разных социальных надежд — советские и американские инженеры — спорили о будущем. Они оперировали масштабами столетий, оспаривали друг у друга века. И еще долго в вагоне никто не мог уснуть — по-видимому, трудно было примирить эти полярные точки зрения.

— Но этот спор разрешил великий и мудрый судья — жизнь, — продолжал свой рассказ Акимов, — разрешила история нашего государства, тот скромный и непоседливый человек с обветренным лицом и веселыми глазами труженика, человек, именуемый простым и прекрасным словом — строитель.

Надо подойти к карте мира, чтобы представить себе масштаб триумфального шествия советского строителя по городам, странам и континентам. Индия и Непал, Цейлон и Бирма, Индонезия и Гвинея, Иран и Афганистан, Египет и Куба. Впрочем, нам пришлось бы занять слишком много места, чтобы перечислить страны, которым в той или иной мере оказывают техническую помощь наши изыскатели, проектировщики, строители, монтажники. Я имею в виду главным образом тех наших строителей, которые находятся в этих странах. Но гораздо больше людей — проектировщиков, машиностроителей, монтажников — принимают участие в зарубежных стройках как бы издалека, — в Москве и Ленинграде, в Донбассе и на Урале, на Украине и в Сибири. Во всяком случае, количество разбросанных по всему миру заводов и фабрик, электростанций и дорог, институтов и больниц, в которые вкладывают опыт и знания советские строители — инженеры, архитекторы, проектировщики, экскаваторщики, сварщики, бетонщики, словом, люди разных профессий, — исчисляется сотнями.

Некоторые из них сооружаются в порядке технической помощи, другие — на условиях долгосрочного кредита. Как известно, в капиталистическом обществе долгосрочный кредит богатого государства другому — менее богатому связывается с такими политическими условиями, которые фактически лишают это государство независимости. Зловещий шекспировский образ Шейлока, требующего в уплату долга «мяса фунт» — с достаточной полнотой характеризует экономические взаимоотношения между сильным и слабым в буржуазном мире.

Техническая же помощь социалистической страны не сопровождается никакими политическими требованиями. Впервые в истории мира между СССР и многими государствами возникли экономические отношения на основе взаимной выгоды и взаимного уважения. Мало того, техническая и экономическая помощь является спутниками и вестниками дружбы между народами, а не их порабощения.

Да, тот самый строитель, который с таким усердием учился в годы первой пятилетки, который начал учиться строить, когда владел только лопатой и грабаркой, теперь шествует по миру и строит порой лучше, чем те, кто его поучал. И учит новые поколения строителей в Азии и Африке, на самых дальних континентах и в далеких странах.

Что ж, пусть на всей земле строители вытеснят воинов — это будет счастье для человечества.

Все это Акимов рассказывал с тем увлечением и горячностью, которые были свойственны человеку, соединявшему в себе глубокие знания историка и ученого, педагога и архитектора, инженера и строителя. И невольно, сам того не замечая, он вел спор со своим давним оппонентом.

4

Вскоре мне довелось услышать еще один рассказ, как бы продолжающий первый, акимовский, правда, он касается уже не только Акимова, но и его родного села Сергиева.

Молодому советскому инженеру-конструктору Юрию Петровичу Анисимову предложили сопровождать иностранных архитекторов в их поездке по советским городам. Перед вылетом из Москвы Юрия Петровича предупредили, что со стариком французом он «хлебнет горя». Старик отличается капризным и своенравным характером, отказывается от изысканных блюд, которые ему готовят в ресторане, и предпочитает наиболее распространенные русские блюда в обычных столовых, отказывается от машин и ходит пешком и, наконец, когда ему рассказывают о чем-то, касающемся советской жизни, молча выслушивает, вежливо благодарит — и только. Юрию Петровичу посоветовали: «Не обращайте на него внимания, пусть делает, что хочет».

В пути Юрий Петрович однажды попытался заговорить со стариком, но беседа приобрела односторонний характер: француз молчал. Словом, он опровергал все представления Анисимова о национальных чертах французов — их общительности, живости, экспансивности.

Сперва они отправились на восток, побывали в городах Казахстана, потом вылетели на юг, в Новую Каховку, в Запорожье, посетили новые приволжские города и завершили поездку в подмосковном городе Новомосковске. На последнем пункте настаивал архитектор-француз, и его просьба была выполнена. Здесь старик задал только один вопрос:

— Где находится деревня Сергиево?

Юрий Петрович навел необходимые справки и ответил, что такой деревни в этом районе нет. После этого француз один ушел бродить по городу, сказав, что встретится со своими спутниками за ужином.

Это был прощальный ужин: поездка подходила к концу. Все иностранцы произносили обычные в таких случаях тосты и слова благодарности. Но старик и тут молчал.

Это никого не удивляло: все давно решили, что француз устал от славы, почета и знаний (судьба щедро одарила его и тем, и другим, и третьим) и теперь он уже ничем не интересуется.

Гостей принимал управляющий строительным трестом крупный инженер-строитель Иван Андреевич Горячев. На правах хозяина он пригласил всех на концерт, который уже начался во Дворце культуры. Но в эту минуту поднялся французский инженер и, поглаживая свою загорелую лысину, сказал:

— Нет, нет, нет.

— Почему? — послышалось со всех сторон.

— Во время поездки я, кажется, никого не утруждал своим любопытством. Но теперь я бы хотел кое-что узнать. Может быть, это представит интерес для всех моих спутников и коллег.

Юрий Петрович перевел последнюю фразу и уже от себя сказал:

— Пожалуйста, мы слушаем вас.

— Я бы хотел все-таки знать: что стало с деревней Сергиево? — спросил старик, и наступившую тишину нарушил чей-то вздох: «Далась ему эта деревня!»

С изысканной вежливостью, за которой, однако, можно было легко обнаружить едва скрываемое раздражение, Юрий Петрович ответил:

— Такой деревни здесь нет, я уже сказал вам…

— Я имею в виду не дома, а людей, — заметил француз.

— И все же такой деревни нет.

— Простите меня, молодой человек, когда вы родились?

— В тысяча девятьсот тридцать седьмом, — отчеканил Юрий Петрович.

— Я был в этой деревне за десять лет до вашего рождения, в 1927 году, — сказал старик. — Я приезжал сюда вместе с архитектором, который был приглашен тогда консультировать проект реконструкции Подмосковного угольного бассейна. Мы ночевали с ним в деревне Сергиево. Эту ночь я запомнил на всю жизнь: рядом со мной лежало юное существо, известное под названием «теленок», в течение ночи оно поднималось, обнюхивало меня, облизывало — словом, проявляло ко мне необычайное внимание. Я подумал тогда: «Как могут люди, живущие в одной избе со скотом, даже мечтать о новых современных городах!» Теперь, когда я ехал в Советский Союз, все время перед моими глазами стояла эта деревня, изба, теленок, коптящий керосиновый фитиль. Но всего этого я не нашел. На том месте, где была деревня Сергиево, возник современный город. Это я точно установил. А люди, что стало с людьми? Может ли мне кто-нибудь ответить?

— Я могу, — сказал Горячев и поднялся. — Конечно, не о всех. Но судьбу одного из них я знаю. Впрочем, и для вас деревня Сергиево — это не только сотня покосившихся домиков, за нею вы видите всю страну. Может быть, судьба одного жителя этой деревни откроет вам нечто большее, чем историю одного человека. Я имею в виду Алексея Петровича Акимова. Был такой пастушонок в этих местах. Вам, конечно, не довелось с ним встретиться в двадцать седьмом году, он уже учился в Москве. Теперь он кандидат архитектуры, ученый, историк, архитектор, инженер-строитель.

— Признаться, — усмехнулся старик, — я знал, что вы скажете мне что-нибудь подобное. Но хотел, чтобы это услышали все. Мне не давала покоя мысль: неужели это сделали те самые люди? Неужели люди, ходившие в лаптях, не видевшие никакой крыши, кроме соломенной, жившие в хлеву, пользовавшиеся светом лучины, как тысячелетия назад, когда впервые был открыт огонь, неужели те самые люди построили Ангарск, Запорожье, Новую Каховку, Караганду? Наконец, построили, да, да, как бы заново построили грандиозный город Москву? Неужели безграмотный хозяин избы, в которой я ночевал в 1927 году и который не знал даже о существовании Парижа, стал ученым и историком архитектуры? Вот о чем я думал во время нашей поездки. И понял глубокий смысл той простой фразы, которая высечена на фронтоне одного из московских домов: «Вся наша надежда покоится на людях, которые сами себя кормят». Это так и есть, это правда. Слава человеку, который сам себя кормит, — крикнул старик и залпом выпил свой бокал, к которому не притрагивался весь вечер.

Москва, 1958

РИСК

Может быть, и вам, читатель, приходилось бывать в двадцатипятиэтажном доме, который воздвигнут у Красных ворот, в Москве. Или останавливались перед его простыми и строгими гранями, облицованными естественным белым камнем. Когда-то этим камнем украшали соборы, церкви и дворцы и поэтому-то Москву назвали белокаменной; теперь белый камень этот нашли в подмосковных карьерах и доставили сюда, к Красным воротам. И, побывав в этом доме, вы представите себе, какие усилия, какой труд вложили мастера самых различных профессий в этот высотный дом.

И все-таки вам трудно будет оценить во всей полноте масштаб этих усилий, если не познакомитесь с тем, что спрятано под землей, что уже недоступно человеческому глазу, с той примечательной историей, которую здесь называют лаконично и просто: историей фундамента. Это может показаться удивительным: что примечательного в фундаменте? Разве он сооружен не из того же железа и бетона, которым пользовались на всех других высотных домах Москвы, да и во всем мире? Да, это так: фундамент здесь обычный, хорошо продуманный и крепкий, каким ему и положено быть. И все же в нем, в фундаменте этом, таится одна из крупнейших побед советского инженерного искусства, здесь проявились те высокие моральные качества, которые отличают советского человека: смелость и настойчивость в достижении цели, пытливость и глубина знаний, широкая инициатива и принципиальность, упорное стремление ко всему новому и прогрессивному. Наберитесь же терпения и выслушайте историю подземных сооружений высотного дома у Красных ворот.

В то время архитектор Алексей Николаевич Душкин и инженер Виктор Михайлович Абрамов представили на конкурс свой проект дома у Красных ворот. Этот проект был Министерством путей сообщения СССР признан лучшим, наиболее оригинальным и интересным; его главного конструктора Виктора Михайловича Абрамова назначили главным инженером сооружения дома. Первого августа тысяча девятьсот сорок девятого года был здесь уложен первый кубометр бетона, и с этого дня за дощатым забором начал возникать каркас монументального здания.

Однако еще до этого дня авторы проекта — Душкин и Абрамов, два крупных инженера-организатора — Александр Павлович Кулаков и Константин Владимирович Мохортов собрались вместе с крупнейшими советскими учеными и экспертами для обсуждения главной и решающей проблемы: каким методом вести сооружение дома. Эту проблему выдвинула сама жизнь — сроки были сжатые, а проект отличался своей необычайностью, смелостью и сложностью. Впрочем, сложность эта определялась даже не проектом, а тем клочком земли у Красных ворот, который избрали для сооружения дома. Геологи проникли к самым глубоким подземным пластам, с терпеливой скрупулезностью исследовали этот клочок земли и нарисовали далеко не утешительную картину: здесь чередуются водоносные суглинки, супеси и мелкозернистые пески. И самое неприятное — мощность плывунных пород, или, как их просто называют, плывунов, достигает шестнадцати метров. Короче говоря, геологи напомнили всем о той земляной жиже, с которой придется столкнуться при сооружении фундамента. Что ж, это было не новостью. Наши инженеры уже давно научились укрощать и преодолевать эти подземные плывуны, и клочок земли у Красных ворот не является исключением — они подстерегали проходчиков и бетонщиков на всех трассах метрополитена, под всеми улицами и площадями Москвы. Но здесь — у Красных ворот — дело осложнялось другим обстоятельством: к высотному дому должен примыкать новый подземный вестибюль метрополитена, второй выход станции «Красные ворота»[4], то есть крупное подземное сооружение — малый эскалатор, промежуточный обширный переход и большой эскалатор. Более того, вся эта железобетонная подземная махина должна быть фундаментом для высотного дома. И в этом тоже не было ничего особенного — эксперты согласились с таким остроумным решением авторов проекта. Разве линии метрополитена и даже станции не находятся у нас под домами Москвы? Может ли это кого-нибудь смутить? Да, все расчеты верны, главный конструктор Виктор Михайлович Абрамов все предусмотрел, он использовал все блистательные достижения советской градостроительной культуры. И, как это водится во всем мире — надо соорудить подземный вестибюль метрополитена, а стало быть, и фундамент правого крыла дома, а потом уже приступить и к самому дому. И хоть центральный, высотный корпус в двадцать пять этажей должен быть воздвигнут не над вестибюлем, а на краю его — надо отложить монтаж стального каркаса по крайней мере на год. Нельзя же возводить громаду весом в десятки тысяч тонн на грани еще не забетонированного, не укрепленного котлована. И какого котлована — в нем может поместиться восьмиэтажный дом — его глубина достигает двадцати четырех метров. Нет, сперва нужно все сделать под землей, а потом уж заняться всем на земле. Так было всегда, так будет всегда. Это непреложный и незыблемый закон. В тот памятный летний день этот закон отстаивали ученые, люди, умудренные опытом. И сам Абрамов, и Кулаков, и Мохортов всю жизнь учились у этих уважаемых людей. И трудно было возражать им: они располагали всем мировым опытом подобных сооружений. Этот опыт доказал, что есть только один путь — последовательный: сперва под землей, а потом на земле. И нет другого пути — параллельного: все — под землей и на земле — сооружать одновременно. Нельзя двадцать пять этажей возводить на краю пропасти, да еще такой, где вас поджидают плывуны. Так не бывало.

Правда, у всех, кто обсуждал тогда эту проблему, был один упорный и неумолимый противник: время. Оно не считалось ни с какими научными доводами, не обращало внимания на мировой опыт, оно настойчиво требовало: не сдавайтесь, еще и еще раз обдумайте, взвесьте, рассчитайте, еще и еще раз поищите другой путь — ведь вы все советские инженеры. Именно эту мысль высказали тогда Абрамов и Кулаков. Неужели нельзя выиграть этот год, неужели нельзя вырвать его у этого безмятежного и упрямого бога, которому все так охотно поклоняются, — у мирового опыта. Если опыт отказывает им в этом, если он толкает их, советских инженеров, на проторенные пути — это еще не значит, что иных путей нет. Сократить на целый год срок сооружения дома — ради такой цели стоит экспериментировать, искать, думать. Правда, у инженеров было одно твердое условие: они не имели права ни рисковать, ни ошибаться. Им, как выразился Кулаков, «нужно выбить сто очков из ста возможных». Надо было не только найти новый путь, более прогрессивный способ, но и точно его рассчитать, доказать его реальность и бесспорность с математической ясностью.

Начались дни и ночи мучительных творческих поисков. Мысль все время вращалась вокруг простой и все же недоступной идеи — вести сооружение одновременно — под землей и на земле, параллельно — вестибюль метрополитена и высотный дом.

Два инженера — Кулаков и Абрамов — взвалили на свои плечи всю тяжесть этой большой и интересной проблемы. Это — люди большой технической культуры, инженеры новой, советской формации. Кулаков родился и вырос в Томске, в семье штукатура. Там же он учился в школе, трудился на сибирских стройках, изучил многие профессии — был масленщиком, слесарем, инструктором слесарей. Вечерами он готовился, а потом и поступил в Новосибирский институт инженеров железнодорожного транспорта. Став инженером, Кулаков вернулся туда, где проходил свою первую жизненную школу, — на стройки Сибири. Он начал с десятника, потом стал помощником прораба, прорабом, инженером, главным инженером. Он получил «второй раз» диплом инженера — ему выдала его самая требовательная и суровая школа — жизнь. Кулаков сооружал мощную теплоэлектроцентраль, вокзал в Новосибирске, вторые пути в Сибири — словом, знания, полученные в аудиториях института, он дополнял опытом. В среде строителей железнодорожного транспорта Кулаков прослыл человеком смелым и настойчивым, умеющим рисковать, если этот риск вызывается не безрассудностью, а спокойным техническим расчетом, если риск опирается на твердые фундаментальные знания.

Главный конструктор дома Виктор Михайлович Абрамов тоже прошел большую жизненную школу. Сын потомственного железнодорожника, паровозного машиниста в депо Синельниково, Абрамов и сам когда-то мечтал о вождении паровозов. Но в детстве, во время зимних игр с ребятишками кто-то запустил в него комочком снега и попал в правый глаз. Он почти перестал видеть этим глазом, и Абрамов не представлял себе, что можно будет продолжать учиться. Во всяком случае профессия машиниста паровоза была для Абрамова навсегда закрыта. Но были открыты тысячи других путей, и он решил стать инженером. Потребовалось немало юношеской воли, чтобы не отставать от своих сверстников в школе, а потом так же успешно учиться в Днепропетровском институте железнодорожного транспорта.

Теперь оба эти института — в Новосибирске и Днепропетровске — могут гордиться своими питомцами. Впрочем, Абрамов еще тогда выделялся своими универсальными знаниями, пытливым умом и тем качеством, которое так ценят люди науки, — уметь находить и видеть простейшее даже в самом сложном. Но прежде чем посвятить себя научной деятельности — он почти целое десятилетие проектировал заводы, электростанции, железнодорожные депо, жилые дома. Он приобрел широкий инженерный кругозор и мог с полным правом пойти в научно-исследовательский институт. Исследования Абрамова касались главным образом строительных проблем. И весь свой «практический и научный багаж», как называет это сам Абрамов, он собрал и сконцентрировал, когда вместе с архитектором Душкиным проектировал дом у Красных ворот. Но это был не только синтез его многолетнего опыта, не только сгусток его инженерных знаний, но скачок вперед, новая ступень технической культуры.

Вот почему ни Кулаков, ни Абрамов не могли и не хотели мириться с теми испытанными путями сооружения дома, которые всем казались само собой разумеющимися и, может быть, даже сулили верный успех, но требовали все же лишнего года труда тысяч людей. Уже в те дни инженеры мало-помалу свыклись с мыслью, что это лишний год, и делали все возможное, а порой, казалось, и невозможное, чтобы этот год не понадобился. Вновь и вновь они собирались — Абрамов, Кулаков, Мохортов, Дорман, Пржедецкий, Бучек, Уманский — шаг за шагом пробивали себе новую дорогу. Нет, они не блуждали во тьме, не продирались в непроходимых дебрях. Они были вооружены верными компасами — опытом и знаниями. И дело было в том, чтобы искуснее и смелее применить и опыт, и знания.

Инженеры в сотый раз исследовали все «обстоятельства дела». Во-первых, как быть с грунтом? Да, это плывунная толща, которая обладает свойством — весьма похвальным, скажем для человека, но отнюдь не для породы, где сооружается высотный дом — легкой подвижностью… Можно, конечно, искусственно понизить уровень грунтовых вод. Нет, это операция сложная и длительная. Можно «лечить» грунт, то есть, выражаясь языком медицинским, произвести инъекцию особых растворов в породу, подверженную легкой подвижности: в строительной технике известны способы цементации, силикатизации и битумизации; исправить те дефекты земли, которые природа, не подозревавшая о предстоящем сооружении высотного дома, создала за тысячи лет. Все это вполне возможно, но тоже потребует длительного времени. К тому же это дорогая операция. Можно, наконец, загнать в котлованы металлические сваи, создать своеобразный стальной частокол и тогда уже вполне допустимо сооружать дом на краю еще не готового подземного вестибюля. Но для этого нужно тысячу двести тонн стали. Кто даст им такую уйму металла? Они выиграют, правда, не год, а полгода, но какой ценой? Нет, и это не годится.

Так, идя осторожно и неторопливо, действуя методом исключения, инженеры приблизились к известной им силе, способной укрепить грунт, — холоду. И как это обычно бывает — точно брошенное слово вызвало сотни самых различных ассоциаций, воспоминаний, аналогий, догадок, утвердительных возгласов. Да, да. Разве мы не знаем, что грунт можно довести до крепости железобетона, если его заморозить. Дорман и Пржедецкий произвели нужные расчеты, и вскоре все убедились, что есть все возможности быстро и хорошо, временно, конечно, заморозить котлован, вести сооружение каркаса и параллельно бетонировать, облицовывать вестибюль. Холод даст те условия, которые гарантируют безопасность, устойчивость, незыблемость грунта. Стало быть, можно и нужно установить мощную замораживающую станцию, которая бы на ближайший год или два заморозила котлован; сжать крепким кольцом мерзлой земли вестибюль.

Да, это смелая и дерзкая операция. Надо помнить, что речь шла о котловане глубиной в двадцать четыре метра, площадью в тысячу двести квадратных метров. Не так-то просто заморозить такой земляной массив. В таком большом масштабе это еще нигде не делалось. Но на стороне инженеров были их твердая убежденность и точные технические расчеты. Инженеры знали, что если заморозить землю до десяти градусов холода по Цельсию — она выдержит любые нагрузки. Именно поэтому они довели температуру замораживающей массы до двадцати семи градусов холода. Пусть будет двойная или даже тройная гарантия. Тут же были созданы контрольные скважины и с помощью специальных термометров дни и ночи вели наблюдения. Да, все предварительные испытания убедили всех, что путь, избранный советскими инженерами, правилен и безупречен со всех точек зрения. Стало быть, можно вести одновременно сооружение и подземного вестибюля, и высотного дома.

Более того, инженеры предложили вести все подземные сооружения открытым способом, что дает возможность использовать самые различные механизмы, даже экскаваторы. Дерзость этих людей как будто не знала границ. Шутка ли — опустить на глубину двадцати четырех метров экскаваторы. Да и место не очень удобное — в самом центре огромного города, вблизи многоэтажных домов, на многолюдной площади, а главное — в условиях «перенаселения» сложных подземных коммуникаций — кабелей, водоводов, канализационных, газовых и телефонных труб, которые не могут быть ни повреждены, ни затронуты. И все-таки инженеры стояли на своем: будем действовать только так — открытым способом. Это избавит от необходимости крепить стены котлована железом и деревом: мороз, холод сделают свое дело. Да, с их идеями еще можно было спорить, но опровергнуть их расчеты никто не мог.

И сразу же был составлен новый график сооружения дома и подземного вестибюля у Красных ворот. Лишний год, который до сих пор так назывался только предположительно, мечтательно, как нечто страстно желаемое, но еще далекое и даже недосягаемое — этот год действительно стал лишним.

Правда, такое остроумное и смелое решение «подземной» проблемы породило новую «наземную» проблему. Инженеры столкнулись с оборотной стороной их дерзкого замысла. Поистине — их мужество и стойкость должны пройти еще одно испытание.

Дело в том, что в процессе замораживания плывунных пород в земле появляется льдистость. А лед, как известно, имеет весьма неприятное для данного случая свойство — он расширяется. Стало быть, замороженный грунт будет, выражаясь языком техническим, выпучиваться, подниматься. Правая сторона высотного дома будет воздвигнута на этой приподнятой от холода земле, а потом, когда надобность в холоде отпадет, земля начнет оттаивать, примет свое извечное, естественное положение, и дом может осесть. Пусть эта осадка измеряется лишними десятками миллиметров, но и они нежелательны. Победив одного врага, инженеры породили другого, еще более опасного. И здесь сказалась блестящая техническая выучка. Возник совершенно фантастический замысел, отличающийся от любой другой фантазии тем, что он был основан на точных технических расчетах, на безупречных знаниях. «В любом деле нужен энтузиаст», — говорит Абрамов, а здесь оказался не один, а много энтузиастов. Абрамов, Кулаков и Мохортов предложили сооружать высотный дом у Красных ворот с заранее рассчитанным уклоном влево, с тем, что в момент оттаивания земли и осадки корпуса — фундамент и дом станут в положенное им горизонтальное положение.

— Как вы говорите? — воскликнул один из консультантов. — С наклоном? Дом в двадцать пять этажей с наклоном?

— Да, да, — ответил Абрамов, — здесь нет ни малейшего риска… Мы с вами хорошо знаем все законы поведения грунтов, пользуясь ими, мы можем точно рассчитать степень выпучивания в момент замораживания и осадку в период оттаивания… Что же вас смущает?

Консультант — назовем его просто профессором — долго молчал, потом тихо сказал:

— Смелые вы люди…

Но все же вновь и вновь собирались ученые и эксперты. Были привлечены самые знающие и главное — самые придирчивые люди. Инженеры держали перед ними строжайший экзамен, готовились они к нему, как в студенческие годы, дни и ночи. В сущности, они оперировали теми знаниями, которые получили от тех же, сидевших перед ними ученых. Инженеры только по-новому, с дерзким мужеством применили эти знания. А сами ученые встретились со своими питомцами как бы только для того, чтобы убедиться, на какую благодатную почву пали их семена. Они уже выросли, поднялись и не боятся ни ветров, ни бурь.

И после длительного и детального изучения новых замыслов и расчетов проект был утвержден: началось одновременное, параллельное сооружение подземного вестибюля и двадцатипятиэтажного дома на краю его, причем дом воздвигался с заранее предусмотренным наклоном.

Пятнадцатого октября тысяча девятьсот сорок девятого года началось замораживание котлована или, вернее — превращение широкой полосы земли — от шести до двенадцати метров — в мощную, незыблемую мерзлую конструкцию глубиной в двадцать семь метров. До этого было уже начато сооружение фундамента высотного корпуса. И как было предусмотрено, этот фундамент начал подниматься под влиянием выпучивания замороженной земли. К пятнадцатому марта 1950 года он, как и полагалось, был поднят на 48,71 миллиметра. Все шло так, как инженеры рассчитали в своем графике. Месяцы волнений и контрольных проверок завершились победой — земля ведет себя именно так, как ей приказали вести себя советские инженеры.

И на краю открытого, скованного холодом гигантского вестибюля начал воздвигаться стальной каркас высотного дома. Этот каркас все больше и больше поднимался над зияющим котлованом, который выдерживал все нагрузки. Мощная замораживающая станция действовала день и ночь, и к двадцатому мая 1950 года земля была доведена до предельной температуры. В первые дни Кулаков и Абрамов приходили к своим помощникам и спрашивали:

— Как ведет себя земля?

— Все в порядке, — отвечали им, — никаких отклонений.

Это значило, что все расчеты верны, что пора перестать волноваться. Впрочем, через час этот диалог повторялся. Люди жили в таком напряжении не день, не два, а почти три года. Это был путь трудный, но они сами его избрали. Они знали, что легких побед в жизни не бывает. Особенно — в строительной жизни.

Через год — первого сентября 1950 года — как и предполагалось по графику, подземный вестибюль был забетонирован, перекрыт, начал выполнять функции, определенные ему авторами проекта — служить фундаментом правого крыла высотного дома. А гигантский центральный корпус в двадцать пять этажей уже был смонтирован, выложен кирпичом и облицован белым камнем. И все эти десятки тысяч тонн стали, кирпича, камня собирались с таким расчетом, чтобы все сооружение было с наклоном: внизу, у фундамента этот наклон был равен шестидесяти пяти миллиметрам, а вверху он уже достигал двухсот пятидесяти миллиметров. Именно на такой крен инженеры и рассчитывали.

Но в тот день, когда подземный вестибюль был уже готов — надобность в холоде исчезла, и замороженная земляная конструкция начала постепенно оттаиваться, а, стало быть, началась осадка приподнятой стороны высотного корпуса. И даже этот естественный, в известной мере — стихийный процесс инженеры держали в своих руках, регулировали его, направляли, контролировали. Это был период самого большого напряжения: подвергались испытанию все расчеты, все замыслы, дни, недели и месяцы волнений. А за всем этим был труд, огромный созидательный труд тысяч советских людей, которые верили своим инженерам и всем, кто возглавлял сооружение этого прекрасного дома. В те дни еще раз проверялось и испытывалось мужество советских инженеров-новаторов. Это испытание началось в тот миг, когда наблюдатель у высокочувствительного оптического прибора воскликнул: «Дом пошел!» — и продолжалось до момента, когда тот же наблюдатель уже спокойно и деловито сказал: «Дом стоит на месте». Если бы между этими двумя простыми фразами прошел даже один день — люди могли бы дойти до самой высокой точки напряжения. Но процесс длился неделями и месяцами, и люди держали себя в руках, не распускались, нигде и никогда не выдавали своего душевного напряжения.

Но вот наблюдатель буднично и просто доложил, что дом уже стоит на месте, инженеры сверили свои расчеты с показаниями приборов, убедились, что нигде не ошиблись, так же буднично и просто — поздравили друг друга с победой. И теперь никто уже из них не вспомнил о выигранном годе — как будто он никогда и не возникал перед ними, никогда не существовал. Впрочем, он действительно возник только в проекте и сразу же исчез!

Теперь те же придирчивые ученые и эксперты приходят к Красным воротам, все тщательно проверяют и признаются:

— Что ж, дело сделано — дом стоит так, как ему положено стоять, грунт и фундамент стабилизировались… Все ваши, да и признаться — наши, волнения закончились, друзья!

Итак, вы выслушали, читатель, историю сооружения дома у Красных ворот, и, если попадете сюда, вы будете восхищаться не только его внешними формами, но и тем «чудом», которое придумали и осуществили советские инженеры. И отдадите должное и их мужеству.

Когда-то, в двадцатых годах XVIII века, на этом месте русские люди соорудили Триумфальные ворота в честь побед петровских солдат над шведами.

Теперь здесь советские люди воздвигли высотный дом, который знаменует не только зрелость советского зодчества, но и триумф советского инженерного искусства.

1952

ВЕРХОЛАЗЫ

СТАЛЬНОЙ КАРКАС

Три тысячи двести сорок тонн стали, отлитой, прокатанной, обработанной на советских заводах, смонтированной и сваренной, образуют стальной каркас 17-этажной гостиницы, сооруженной у площади трех вокзалов в Москве. Причудливые стальные узоры из балок и колонн выполняют функции стального скелета гигантского дома, и, как всякий скелет, он уже не виден тем, кто приходит сюда, в комфортабельные комнаты, в залы-рестораны и холлы. Но во время строительства все проходящие вблизи Комсомольской площади невольно останавливались и пристально наблюдали: вот чья-то невидимая и сильная рука подхватила десятитонную колонну или подколенник, или балку, понесла ее наверх, вот она заняла свое место, но ее еще долго-долго выверяют, пригоняют, и только потом вступают в дело электросварщики… И люди, стоящие внизу, восхищаются ловкостью, умением, смелостью и какой-то особой энергичностью тех, кто трудится там, наверху, на высоте сорока, или пятидесяти, или шестидесяти метров. Их там, наверху, не так много, но дело у них спорится, и снизу кажется, что они с легкостью обращаются с тяжелыми колоннами или тем, что они называют ригелями, длинными стальными балками.

Во дворе, огражденном дощатым забором, в маленькой комнате двухэтажного домика сидят два инженера — Михаил Семенов и Николай Клименко. Они возглавляют тот отряд людей, которые монтируют стальной каркас. Будем точнее — их всего три бригады опытных монтажников-верхолазов. Михаил Семенов — начальник монтажного участка — инженер с большим техническим и жизненным опытом. Николай Клименко, главный инженер монтажа, человек пытливый, смелый в своих технических дерзаниях, был одним из тех инженеров, которые разработали всю организацию дела еще до прихода на то место, где теперь уже высится стальной каркас гостиницы. У Клименко за плечами фронт, он приобрел спокойствие и выдержку на переправах — на Волге, на Днепре, на Днестре, где вместе с наступающими советскими войсками двигались понтонеры, подготавливающие мосты, переправы, действуя под огнем врага, не зная ни страха, ни усталости или, вернее, подавляя в себе усталость той великой, несгибаемой волей к победе, которой жила вся героическая армия советского народа. И эту волю Николай Клименко принес сюда, на Комсомольскую площадь.

Полгода инженеры треста «Стальмонтаж» № 1 готовились к монтажу.

Две технические задачи нужно было решить еще до прихода на площадку, и они их решили. По проекту на монтаже каркаса должны были действовать два подъемных крана, а к моменту сборки центральной, так называемой башенной части должен был быть и третий подъемник. У инженеров возникла мысль: обойтись одним краном, но таким образом, чтобы он мог поднимать десятитонные колонны в любом месте стального каркаса, на любой высоте и с полной гарантией грузоподъемности и безопасности. Вот тогда-то и был спроектирован, сконструирован новый кран с переменным вылетом стрелы, которая до сих пор привлекает внимание инженеров-конструкторов. К монтажникам на стройку они уже не раз приезжали, интересуясь деталями «поведения» крана. И эта та невидимая сильная рука, которая снизу не всегда приметна, тот мощный помощник монтажников, который взял на себя всю тяжесть подъема и передвижения сотен тонн стальных конструкций и не только облегчил труд людей, но и ускорил весь технологический процесс сборки, выверки и сварки стального каркаса. Этот кран надо было быстро сконструировать, передать на завод, выпустить, испытать, установить и пустить в дело. В какой-то мере инженеры шли на риск, но это был риск оправданный, здравый, смелый, технически продуманный.

Николай Клименко не без гордости показывает: вот этот кран, он закончил монтаж на 9-м этаже, все уже подготовлено для перехода крана на следующий этаж. Он сам поднимается вверх, специальное механизированное приспособление делает это за два часа. Руководит этим подъемом один человек включением кнопки.

Вторая техническая задача казалась не менее сложной. Где готовить и производить те стальные конструкции, которые теперь монтируются на Комсомольской площади? Возникла мысль поручить это сложное и большое дело заводу «Металлоконструкция» под Москвой. Этим самым сократятся расходы на перевозки, можно будет достигнуть четкого ритма выпуска слябов и колонн, и, главное, все это повысит культуру и опыт завода. Ведь в монтаже стального каркаса высотного дома соблюдается величайшая точность. Это одна из особенностей и одно из важнейших условий, без соблюдения которых нельзя монтировать дом в семнадцать этажей. Да, каркас, который весит 3240 тонн, должен быть собран, сварен с точностью до миллиметра. Это надо было подготовить, предусмотреть, организовать еще до прихода на стройку в так называемый подготовительный период. И вот 12 мая 1950 года бригада монтажников пришла на площадку. Был собран и вступил в дело новый, специально сконструированный кран, и схема каркаса, вычерченная и рассчитанная в конструкторских и проектных бюро, начала переводиться на язык стали.

Теперь надо подняться на верхний этаж, чтобы познакомиться с одной из монтажных бригад — Ивана Галдаева. Хорошо, что ветер не превышает 4 баллов: при 6-балльном ветре монтажники уже спускаются вниз, им не разрешают трудиться; хотя они и привязываются вверху специальным монтажным поясом, но и он может не выдержать острых и неожиданных порывов ветра. О бригаде Ивана Галдаева следует рассказать подробнее, так как это те люди, которые не только монтируют стальные конструкции, но и заняты выверкой их, так называемые выверщики, то есть люди, ведущие борьбу за точность монтажа стальных конструкций, точность до миллиметра. И никто, пожалуй, из тех, кто останавливается внизу, чтобы с восхищением взглянуть на все растущий стальной каркас высотной гостиницы, никто не представляет себе, с какой точностью монтируются и свариваются все эти громады.

Бригада Ивана Галдаева — особой профессии — выверщиков. Эта профессия родилась здесь, на высотном доме. Никогда еще люди, монтирующие стальные конструкции — на заводах, мостах, в цехах, — не нуждались в такой профессии. Никогда еще монтажники, мыслящие масштабами тысяч тонн стали, не подчиняли все свои знания, опыт, творческие и трудовые усилия этому девизу: точность и точность.

Вот кран без особых усилий поднимает на верхний этаж стальную «деталь» — колонну весом в десять с половиной тонн. Ее надо точно установить, смонтировать, сварить. От точности установки таких «деталей» будет зависеть монтаж всего этажа. К колонне привинчена лестница — это рабочее место монтажных бригад Николая Хуртина и Сергея Другова. Они привязываются сбоями крепкими поясами к колонне, поднимаются по лестнице. Они держатся свободно, просто, их не смущает, что они находятся на 50-метровой высоте, они к этому привыкли. На миг монтажники оглядываются вокруг, потом начинают укреплять колонну. Вверху ветер сильнее и острее, он обжигает лицо, но люди не обращают на это внимания. Изредка они перебрасываются шутками, но только в тот миг, когда дело, которое им надо сделать, уже закончено и им надо ждать, пока Галдаев начнет сложную и терпеливую операцию выверки.

К бригаде Ивана Галдаева прикреплен инженер-геодезист Иван Комнатный. После укрепления колонны он проводит инженерную выверку высокоточным теодолитом. У инженера Комнатного две девушки-помощницы, геодезистки-выверщицы Евдокия Бушинская и Анна Лапикова. Здесь смещены все понятия, все наши представления или, вернее, привычные представления. Геодезия на высоте пятидесяти метров? Геодезия — это наука, занимающаяся изучением размеров земли и форм ее поверхности. Но точность геодезии понадобилась здесь, вверху. Комнатный, Бушинская и Лапикова определяют действительное положение только что установленной колонны. Они определяют все отклонения от проекта, и тогда начинает действовать монтажная выверка, то есть бригада Ивана Галдаева. На основании данных инженерной выверки, Галдаев начинает выравнивать колонну, добивается той точности, которую требует инженер-геодезист. Галдаев привязывает к колонне трос и с помощью специального механизированного приспособления начинает подтягивать, выравнивать колонну — сперва на шесть миллиметров, потом еще на восемь миллиметров. «Еще четыре миллиметра», — доносится голос геодезистки. Так миллиметр за миллиметром Иван Галдаев добивается нужной точности установки.

Все это делается вверху, люди привязаны к железным лестницам, лестницы тщательно прикреплены к колонне. Как будто все? Можно уже уступить место сварщикам? Нет, выверка еще не закончена. Начинается ее третья стадия. Она называется контрольно-инженерной. Комнатный в последний раз проверяет правильность положения колонны специальным высокоточным теодолитом. Все ждут, что он скажет. Иногда звучит приказ: «Еще на два миллиметра вправо…» Но чаще всего инженер бросает: «Все хорошо, можно варить!» И сварщики начинают заваривать колонну. А подъемный кран уже несет вверх новую колонну или новый ригель, новую конструкцию. И эти новые стальные громады проходят через те же стадии установки, выверки и сварки.

Николай Клименко закуривает свою неизменную трубку и вспоминает, с каким трудом удалось приучить всех монтажников к этому новому, точному стилю работы. Ведь все монтажники пришли сюда, на Комсомольскую площадь, после многих лет труда. У них уже выработались определенные навыки, приемы, взгляды. Здесь же, на семнадцатиэтажном доме, потребовалась новая культура, иные приемы и навыки, более высокие требования к себе и другим. Иван Галдаев не сразу убедился, что величайшая точность должна сопутствовать каждому шагу монтажного труда. Теперь он — поборник передовой трудовой культуры. Две девушки-геодезистки, Бушинская и Лапикова, помощницы инженера Комнатного, пришли на стройку в качестве простых работниц, у них не было ни знаний, ни опыта; теперь они уже прекрасные выверщицы. Они сами были свидетелями возникновения и становления новой профессии, полюбили ее, начали учиться, и им доверяют самые ответственные задания. Да и все, кто трудился и трудится над сооружением каркаса, — от управляющего трестом до рядового монтажника, — прошли своеобразную жизненную школу, и каждый из них внес в эту школу толику своего труда, своих знаний, своего технического кругозора и, как выразился Николай Клименко, своего «технического сердца».

1952

ШПИЛЬ

Утром люди, проходившие по Комсомольской площади, увидели шпиль высотного здания гостиницы. Накануне его еще не было. Казалось, что за один вечер, за одну ночь чья-то мощная, исполинская рука воздвигла эту восьмигранную громаду на стодвадцатиметровую высоту. Сверкая на солнце своими стальными гранями, шпиль возвышался над городом.

Все останавливались, с восхищением следя за спокойными и уверенными движениями человека, двигавшегося ввысь вдоль граней шпиля. Если бы люди, стоявшие внизу, могли приблизиться к площадке, где установлен шпиль, они увидели бы, что человек этот не карабкается, не ползет, цепляясь за уступы граней, а идет по лесенке будничной походкой, словно он поднимается не на двадцать шестой, а на второй или третий этаж своего дома.

Тысячи пар глаз улавливали каждое движение смельчака, будто само бесстрашие демонстрировало там, на шпиле, свою горделивую и прекрасную силу. Человек поднял и опустил руку. Потом он повторил это движение. Этим условным знаком он дал понять своим товарищам, что достиг цели и теперь наступает тот торжественный момент, к которому все они — монтажники стального каркаса высотной гостиницы — стремились больше года. Человек выдвинул трубку из стержня шпиля, и над величественным каркасом дома, над Комсомольской площадью, над Москвой развернулось гигантское кумачовое знамя — знамя победы и трудовых подвигов, знамя мира и свободы.

— Молодец, Склянкин! — крикнул бригадир монтажников Иван Галдаев, и все стоявшие внизу зааплодировали, хотя человек, поднимавший знамя, не мог слышать ни восторженного одобрения Ивана Галдаева, ни оваций монтажников, каменщиков, плотников — всех, кто наблюдал подъем знамени.

Да, молодому монтажнику Юрию Склянкину выпала честь водрузить Красное знамя над шпилем высотного дома. Три бригады монтажников-верхолазов треста «Стальмонтаж» № 1 — бригады Галдаева, Хуртина и Склянкина — немало потрудились, прежде чем шпиль был поднят, установлен и укреплен, но знамя поднял Юрий Склянкин, самый молодой из них. Это была дань его способностям, его быстрому техническому росту, его смелости и мастерству. В короткий срок молодой монтажник сумел стать в один ряд с такими прославленными и опытными мастерами, как Иван Галдаев и Николай Хуртин.

Он воспринял у Ивана Галдаева и Николая Хуртина те особые, свойственные монтажникам-верхолазам навыки и качества, которые определяются не только знаниями, но и опытом, умением держать себя на большой высоте, хладнокровием, бесстрашием, внутренней собранностью, осмотрительностью и в то же время склонностью к дерзаниям. Все это приобретается не одним днем и не одной неделей труда, — процесс формирования монтажника-высотника носит длительный и сложный характер.

Прав начальник монтажа инженер Михаил Семенов, когда замечает, что стальная громада высотного дома — это крупное достижение, но самое большое достижение — это создание сплоченного коллектива монтажников, рост их культуры, инициативы, мастерства, их беззаветное отношение к делу, — все то, что отличает советского трудового человека.

Этим-то людям — бригадам Галдаева, Хуртина и Склянкина — надо было в очень короткий срок установить стальной восьмигранный шпиль на высотном доме. Высота шпиля — двадцать метров, вес его достигает одной тысячи трехсот пудов. Как поднять такую махину да еще на высоту ста двадцати метров? Поднять быстро, хорошо, аккуратно, точно, без малейших отклонений?

Есть испытанный способ поднятия шпилей. На высотных домах на Котельнической набережной и Смоленской площади этот способ называют «выдвижным». Шпиль собирают внизу, а потом «выдвигают» его изнутри той башни, на которой он должен быть установлен. Этот способ оправдал себя в тех случаях, когда подъемный кран находился в центре дома. Кран же на высотной гостинице на Комсомольской площади был смонтирован в боковом флигеле. Это — как уже рассказывалось — одна из технических особенностей всего процесса монтажа стального каркаса.

Естественно, что при таком положении крана нельзя было устанавливать шпиль способом «выдвижения». Шпиль был изготовлен на заводе и доставлен на Комсомольскую площадь тремя звеньями: нижнее звено — основание — весом в шесть с половиной тонн, среднее — пять тонн и верхнее — девять с лишним тонн.

Эти звенья, или блоки, как их называли монтажники, были подняты на площадку двадцатого этажа и там собраны. Иван Галдаев и Николай Хуртин выполнили эту операцию в короткий срок. Потом Галдаев вступил в свои права выверщика. Это уже его вторая, новая профессия — он выверил точность установки всех колонн стального каркаса.

Галдаев укрепил шпиль. Но инженер Комнатный еще раз проверил точность сборки и тогда сказал уже совсем коротко:

— Всё.

Это «всё» не раз за время монтажа каркаса вызывало радостную улыбку Галдаева. Однако теперь он продолжал оставаться сосредоточенным и серьезным. Это только проба, репетиция… Самое главное, самое трудное — впереди. Надо вновь разобрать шпиль на три блока, поднять и смонтировать его на башне.

Все заняли свои места. Начальник монтажа инженер Семенов сел в кабину подъемного крана. Теперь от поведения крана, от точности его движения, поворотов, быстрой реакции крановщиков Зырянова и Мишина зависело все. Николай Клименко, Иван Галдаев и Юрий Склянкин поднялись на башню. Бригады Галдаева и Склянкина должны были быстро и точно закрепить нижнее звено, первый блок шпиля…

Вот кран поднял, вернее, оторвал от площадки стальной шестигранник весом в триста восемьдесят пудов. Семенов скомандовал:

— Стоп!

Зырянов мгновенно затормозил кран, и блок повис в воздухе на высоте пятидесяти миллиметров над площадкой.

— Так держать! — говорит Семенов, применяя морской термин. Но здесь он имеет буквальный смысл: крановщик Зырянов должен держать на весу блок тридцать минут. В это время монтажники проверяют тросы, механики просматривают узлы крана и стрелы. Если не выдержит трос или какой-нибудь узел крана, это будет обнаружено здесь, на площадке, на 50-миллиметровой высоте, а не на 120-метровой высоте от нее, где авария грозит тяжелыми последствиями.

Долго, бесконечно долго тянутся эти тридцать минут. Кто-то выражает нетерпение: «Поскорей бы». Клименко смотрит на часы: «Еще десять минут». Потом в последний раз просматривают, проверяют тросы и стрелу. Все в порядке. Радиорепродукторы доносят команду инженера Семенова:

— По местам, к подъему!

Первый блок шпиля медленно ползет вверх. Крановщик ведет его спокойно, плавно, уверенно. Вот блок уже над башней. Там его ждут Юрий Склянкин и его монтажники. Они быстро ставят звено на место и укрепляют его. Но прежде, чем приступить к подъему второго звена, инженер Комнатный проверяет с помощью нивелира точное положение первого звена.

Он командует:

— Правый бок поднять… Еще на миллиметр…

Это не так-то легко сделать, но все молча выполняют приказ. Малейшее отклонение основания шпиля может дать большой наклон его вершины. Наконец, наступает минута, когда инженер произносит долгожданное:

— Все, хорошо!

Клименко передает Склянкину:

— Закрепить!

Стрела медленно ползет вниз, где Галдаев уже приготовился к подъему второго блока, второго звена. Все повторяется в том же порядке, все трудятся с той же четкостью, ритмичностью, спокойствием и мастерством. И все это происходит не на земле, а на высоте ста двадцати метров над землей.

Теперь предстоит поднять третье звено шпиля, самое большое и тяжелое — оно весит девять тонн. Но для этого надо прежде всего поднять кран на четыре метра. Галдаев, Хуртин и Склянкин много часов не покидают площадку. Идет мокрый снег, к рассвету начинается дождь. Брезентовые костюмы промокают. Галдаев шутит:

— Все-таки природа нас боится — ветер слабый…

По-прежнему идет мокрый снег, сменяющийся холодным дождем. Впрочем, никто из монтажников не думает об усталости. Они как бы не замечают ее. Ими владеет великое воодушевление созидателей, оно пробуждает в их сердцах волю к победе и творит чудеса.

Итак, кран поднят на четыре метра. Все ушли отдыхать. Потом наступил третий и, как оказалось, самый трудный этап монтажа шпиля.

Днем монтажники, готовясь к нему, все измерили, рассчитали, продумали. По-прежнему Семенов сел в кабину крановщика, а Клименко и Склянкин со своими бригадами поднялись на восьмигранную площадку, которая была создана на поверхности второго звена шпиля. Галдаев с монтажниками остался на двадцатом этаже, где находилась вершина шпиля. Между этими тремя точками все время поддерживалась радиосвязь.

Прежде всего надо было искусно застропить длинный блок шпиля.

Галдаев нашел нужную точку. Он долго и упорно искал эту точку, и здесь сказался его большой и разносторонний опыт. Вершина шпиля повисла на 50-миллиметровой высоте, и, пока проверялись тросы и узлы крана, он проверял и свои расчеты. После получасового испытания Галдаев сказал:

— Все будет хорошо…

Крановщик Мишин поднял блок шпиля еще выше, и он повис в наклонном положении, как добивался Иван Галдаев. Но в это время монтажники столкнулись с неожиданной трудностью. На них обрушился злейший враг верхолазов — туман. Включили мощные прожекторы, и их яркие лучи с трудом пробивали вечерний туманный воздух. В таких случаях обычно монтажники спускаются вниз. Но на сей раз Галдаев, Склянкин да и все бригады запротестовали: подъем уже начался, затрачено много труда, и прекращать операцию, к которой так долго готовились, они не хотели.

Тогда на шпиль был направлен свет всех прожекторов, установленных на высотном доме. Однако крановщик предупредил, что в тумане он плохо различает вершину стрелы.

Монтажники еще не успели подумать об этом, как на вершине стрелы крана оказался электромонтер Иван Денисов. Маленький и проворный, он быстро поднялся, привязал себя там, и по его сигналам крановщик знал, можно ли вести подъем.

Так в труднейших условиях отряд монтажников установил шпиль на высотной гостинице на Комсомольской площади. В десять часов тридцать минут вечера вес спустились вниз. Радостные и возбужденные после напряженного труда и одержанной победы, они перебрасывались шутками, забыв все трудности, которые сопровождали их в эти дни и ночи.

1952

НОВЫЙ ВЕК

1

Наше путешествие началось со станции Колодезная. Она находится в сорока километрах от Воронежа. На пыльную станционную площадь выехал маленький и довольно потрепанный автобус; из окна его высунулся водитель в широкополой соломенной шляпе и крикнул:

— Кому на атомную? Садитесь, довезу.

Мальчик лет двенадцати вскочил на подножку, за ним поднялась его мать с большой корзинкой яблок. Два молодых человека сперва подали свои новые чемоданы, а потом сели сами, не торопясь, спокойно, убежденные, что без них автобус не отойдет. Пожилой человек в синем плаще, с деревянным ящиком, сел на переднюю скамейку. «Должно быть, строитель», — подумал я. Но потом оказалось, что это настройщик роялей. Садились еще какие-то женщины с узлами, старики с молодцеватой выправкой и, наконец, бойкая, говорливая девушка из Петрозаводска, которая сразу поведала всем, что хоть она и считалась лучшим парикмахером в городе, но решила «по зову», как она выразилась, строить новый атомный гигант.

Всех нас вместил маленький автобус, и мы отправились в путь.

В автобусе шел разговор об урожае фруктов и картошки, о сухой и ветреной осени. Настройщик роялей, хорошо знавший все окрестные колхозы, судил о них со своей точки зрения. «Что ж, — говорил он, — это богатый колхоз: три инструмента — два «Красных Октября» и даже один «Блютнер» ухитрились купить…» Молодые люди с новыми чемоданами — они возвращались с курсов электросварщиков — еще обсуждали достоинства и недостатки педагогов, учебников, практических курсов.

Словом, все были заняты своими будничными делами, и никто не обмолвился о том, что в семи километрах отсюда находится поселок Ново-Воронежский, а в пяти километрах от него возникает атомная электростанция. Все мои спутники были в той или иной степени связаны с сооружением крупного центра атомной энергетики, но это уже стало обычным фактом их жизни, быта, труда. Они уже не видели ничего удивительного в том, что на берегу Дона, в черноземной полосе России, будут расщепляться атомные ядра урана и давать свет, энергию, новую силу людям.

В автобусе кто-то сказал: «Приехали!»

Я вышел на бетонированную площадку, потом поднялся на песчаный холмик, и передо мной возникла самая обыкновенная строительная панорама. Два четырехэтажных здания, расположенных симметрично у главного корпуса, частокол железобетонных колонн в том месте, где будет машинный зал, густая и сложная вязь стальной арматуры в зоне реактора, за нею котлованы, траншеи, гигантские трубопроводы, краны… Во всем этом не было ничего необыкновенного, даже труба, обычная труба, возвышалась над главным корпусом, над кранами, над степью. Но какой дым будет идти через эту трубу? Что здесь будет гореть?

Впрочем, труба эта удивляет всех приезжающих на атомную электростанцию.

Я присоединился к начальнику строительства Науму Александровичу Роговину — он совершал в это время очередной обход участков.

— Начнем с реки, — сказал он.

Но по пути мы остановились с ним, чтобы вновь — с более высокой точки — рассмотреть открывшуюся перед нами панораму. По-видимому, у каждого из нас возникали свои ассоциации, воспоминания. Во всяком случае, меня эта панорама вернула в японские города Хиросиму и Нагасаки, где я был больше тринадцати лет назад, вскоре после взрывов атомных бомб.

И вот теперь вблизи поселка Ново-Воронежский, в самом обычном строительном пейзаже я разглядел подлинное начало атомного века. Век этот — в торжестве человеческого разума, а не в варварстве, в радости жизни и созидании, а не в мучительной атомной смерти и разрушениях.

Творцом нового века стал Строитель в самом высоком значении этого понятия. В маленьком подмосковном городке Обнинске он создал первую в мире атомную электростанцию. По сравнению с нашими могучими гидравлическими и тепловыми электростанциями это — малютка; ее мощность всего пять тысяч киловатт. Но энергия и свет первой атомной электростанции открыли для людей новую эру торжества человека над природой. Именно советским людям суждено было впервые проложить дорогу в атомный век. Она началась маленькой и узкой тропинкой и за пять лет — с момента пуска первой атомной электростанции в Обнинске — превратилась в широкую магистраль, которая и привела нас в поселок Ново-Воронежский, к берегу Дона, где сооружается мощная атомная электростанция.

Первая очередь этой электростанции — 210 тысяч киловатт; в дальнейшем она увеличится. Ново-Воронежская атомная электростанция будет давать свет городам и селам, ее энергия придет на рудники Курской магнитной аномалии. Мирный атом будет добывать руду, обогащать ее, превращать в сталь и машины. Мирный атом раскроет недра земли, поднимет оттуда все ее сокровища. Мирный атом возвеличит силу человека и украсит его жизнь. И дорога, по которой мы вступаем в атомный век, будет расширяться и разветвляться, открывая все новые и новые дали.

Тепло, выделяемое при делении урана, переносится водой, поэтому для мощной атомной электростанции нужны нескончаемые ее потоки. Очищенная от примесей донская вода заполнит первый контур — замкнутое кольцо, в которое входит реактор, парогенератор и соединяющие их трубопроводы. Вода, приводимая в движение мощными насосами, будет переносить в парогенератор тепло, выделенное в реакторе ураном. То нагреваясь, то вновь охлаждаясь, эта вода будет двигаться по кольцу и уже никогда не вернется в Дон. Если же придется освободить кольцо — для ремонта или осмотра трубопровода, — воду выпустят в специальные подземные резервуары, надежно изолированные от внешнего мира.

Другое водяное кольцо совершенно не соприкасается с атомным реактором — оно связано только с парогенераторами и турбинами. Как и на обычной тепловой электростанции, вода здесь нагревается, превращается в пар и двигает турбины. Но нагревается не углем, не газом, не нефтью, а ураном. Или, точнее, водой же из замкнутого кольца, проходящего через активную зону атомного реактора. Грубо говоря, вода первого кольца, или первого контура, нагревает и превращает воду второго кольца в пар, который идет в турбины, отдает там запасенную тепловую энергию, конденсируется и снова, уже в виде воды, возвращается в парогенератор. Для того чтобы охладить пар второго кольца, нужна вода, и в большом количестве. Эта вода уже третьего, разорванного, кольца после выполнения всех своих функций самотеком по водосбросу возвратится в Дон. Она будет абсолютно чистой.

Наум Александрович Роговин, начальник строительства, подчеркивает это несколько раз. Ни один «микроб» радиоактивности не проникнет в реку. Мощные насосы погонят из реки чистую воду, и вскоре она вернется в реку такой же чистой. Именно для этого создан весь этот сложный технологический процесс. Но для того чтобы Дон не капризничал, а искусственный поток действовал точно, ритмично, безотказно, надо построить мощную подземную насосную станцию. А для этого надо вырыть котлован на берегу, забетонировать его, установить насосы, проложить трубы.

— Как будто во всем этом нет ничего сложного, — усмехается Роговин, — но мы хлебнули здесь горя…

Именно здесь, на этом клочке земли, обнаружились плывуны, какое-то подземное водяное царство, которому, казалось, не будет ни конца ни края. Вода за ночь уничтожала то, что люди успевали сделать за день. Строители прорывались в век атомной энергетики, создавали все необходимое для укрощения самой могущественной силы в мире, а тихое, безмятежное течение реки и невидимое подземное море оказывались сильнее их. Впрочем, торжество природы продолжалось недолго. Люди подтянули сюда своих помощников — откачивающие механизмы, и с той поры день и ночь здесь не стихали моторы: они высушивали землю, на которую ложилась мощная бетонная плита. И уже близок день, когда все это: и бетон, и насосы, и крепкие преграды подземным водам, и месяцы упорного, поистине героического труда — словом, все, что подразумевается под словами «насосная станция», будет спрятано под землей. И строитель коротко скажет: «Да, были горячие денечки!»

Трасса водосброса тоже будет под землей. А теперь можно увидеть процесс ее возникновения. Вряд ли будущий посетитель действующей атомной электростанции сможет наблюдать, как трубы-гиганты (автомобиль легко проедет в них) собираются из колец-гигантиков. Эти кольца были изготовлены на заводе железобетонных изделий, а здесь собраны, смонтированы, «замоноличены», как говорят строители. Это не так просто, когда речь идет о трубопроводе такого диаметра, назначения и точности. Нужен был известный технический риск, и он полностью оправдал себя.

Теперь можно вернуться к реактору. Мы увидели путь воды и как бы вместе с нею вошли в главный корпус, в ту его часть, где будут бушевать тайфуны цепной реакции.

На войне, во время наступления, люди с горделивым чувством идут во весь рост по поляне, на которой они накануне лежали под огнем врага, не решаясь поднять голову. Нечто подобное я ощутил, когда вошел в отсеки реакторного зала. Слово «зал» здесь произносится для пущей важности, так как никакого зала нет, а есть только высокие и гулкие казематы, где будет рождаться атомная энергия.

Ни один человек не сможет сюда войти после окончания работ, тем больше желающих побывать здесь теперь, в процессе сооружения реактора.

Старший производитель работ Виктор Михайлович Баранов всего четыре года назад получил диплом инженера. И сразу со студенческой скамьи шагнул в атомный век, в мир точных и сложных конструкций. Вся его жизнь, все его помыслы, дерзания, мечты связаны с атомной энергией. Строитель-атомник! Это новая профессия, которая требует не только больших и самых разнообразных знаний, но и высокой культуры труда. На самые важные строительные участки выдвинуты молодые инженеры, молодые бригадиры, молодые мастера. Начало их строительного пути совпадает с началом новой эпохи — эпохи становления атомной энергетики. Именно такую школу проходили в свое время нынешние строители металлургических и химических заводов, гидравлических и тепловых электростанций. Баранов чуть-чуть смущается, когда говорит о тонкостях атомной физики, но слушающие его мастера и бригадиры уже не раз убеждались, что их старший производитель работ великолепно знает свое дело. Всегда улыбающийся, живой, общительный, он перебегает из одного конца главного корпуса в другой, из одного отсека в другой, вверх, где сваривают арматуру, вниз, где действуют бетонщики, в машинный зал, где трудятся монтажники железобетонных конструкций. Он является к ним именно в тот момент, когда нужен, — словно какими-то невидимыми нитями связан с бригадирами; в нужную минуту кто-то как бы дергает эту «нить», и Баранов уже здесь, со своей покоряющей улыбкой, со своим точным техническим советом.

И когда мы вошли в один из реакторных отсеков, начальник строительства коротко и просто сказал: «Вот вам и Баранов».

Не вдаваясь в дебри атомной физики, Баранов повел меня по сложному технологическому лабиринту короткой, им самим проложенной дорогой.

По-видимому, старшему производителю работ не раз приходилось рассказывать бригадирам, мастерам, да и молодым инженерам, что они строят, какие процессы здесь будут происходить, и постепенно у него выработалась очень простая и доступная схема рождения атомной энергии.

2

В сущности, главный корпус состоит из машинного и реакторного залов. Машинный зал принадлежит прошлому, а реакторный — будущему. Почему? В машинном зале будут установлены паровые турбины, которые, как известно, являются порождением века пара. В реакторном будут расщепляться атомы урана и возникать энергия нового века — атомного.

— Самое удивительное, — Баранов перестал улыбаться и беспомощно развел руками, — что машинный зал, детище прошлого, мы сооружаем прогрессивными методами — из сборных железобетонных конструкций.

Эти колонны (длина их двадцать семь метров) целиком формуются на заводе и доставляются сюда.

— Поскольку я только монтирую эти колонны, могу сказать, что вы видите чудо инженерного искусства, — замечает мой собеседник и отдает при этом должное главному инженеру Илье Максимовичу Карташеву и директору завода железобетонных конструкций Вениамину Федотовичу Ревину. — Ну, а что касается реакторного, то есть будущего века, то здесь мы вынуждены применять только железобетон без швов; когда имеешь дело с такой штукой, как уран, надо придерживаться двух девизов: прочность и безопасность.

Теперь мы оказались в центре корпуса, в том самом месте, где будет располагаться атомный реактор. Корпус реактора опустят в глубокий бетонный колодец с трехметровыми защитными стенками. В этом-то колодце и будет заточена атомная буря.

В корпусе реактора в специальной «корзине» будут находиться кассеты с урановыми стержнями. В этом реакторе есть одна особенность: так как в качестве замедлителя нейтронов применяется обычная вода, то уран несколько обогащается делящимся изотопом. Иначе, при натуральном уране, пришлось бы в качестве замедлителя применять графит или тяжелую воду.

Итак, вода-замедлитель создает все необходимые условия для успешного развития цепной реакции, вода-теплоноситель, нагревая воду во втором контуре, вырабатывает пар для турбин, которые и дают электрическую энергию.

На атомной электростанции создаются две зоны, два контура, две линии, два мира. Один — «грязный», другой — «чистый». У первого свой обслуживающий персонал — это только «роботы», автоматы, манипуляторы, управляемые на расстоянии краны и лебедки, двигающие и поднимающие грузы без машиниста, наконец, свои «базы снабжения», инструмент.

Попадаем во второй контур, во вторую «зону», в другой мир. Здесь будут действовать люди — опытные операторы, инженеры атомной энергетики: в атомном веке уже появилась такая новая профессия. Правда, их «действия» будут ограничиваться наблюдениями за приборами и автоматами, но в нужную минуту — при поломке, аварии, профилактическом осмотре или во время очередной смены кассет с урановыми стержнями — они смогут остановить цепную реакцию, успокоить бурю в реакторе, укротить урановый шторм. И тогда кран снимет тяжелую, многотонную задвижку, манипулятор «войдет» в отсеки, дистанционный прибор сделает все, что нужно.

Но управлять всем этим бездушным и холодным миром будет все тот же человек, который проник в тайны атома и теперь безраздельно властвует над ним.

В реакторном зале к Роговину и Баранову присоединяется третий строитель. Это бригадир бетонщиков Виктор Смахтин.

Реакторный зал напоминает корпус линейного корабля: все отсеки герметически изолированы друг от друга. На корабле это делается для того, чтобы при повреждении одного отсека не страдали другие отсеки, сохранилась плавучесть. На атомной электростанции принцип изолированных отсеков помогает отделять «грязный» контур от чистого, одну зону от другой. Для этого отсеки отделяются друг от друга железобетонными стенами большой толщины.

Виктор Смахтин и его бригада бетонщиков сооружают стены. Для сына луганского шахтера, молодого строителя, даже одна такая стена важнее всех сооружений мира. Здесь уже сказалась школа Роговина и Карташева: каждого молодого строителя они «провели» по будущему технологическому процессу, и даже самый юный бетонщик Василий Хрипунов понимает, какая ответственность лежит на нем. И все-таки каждая стена тщательно проверяется: во время бетонирования, в период созревания бетона, в момент сдачи отсека рентгенологу. Может показаться удивительным, что среди строителей появилась фигура, которую мы привыкли видеть только в поликлинике или больнице. Но с атомным веком уж ничего не поделаешь: у него свои законы, свои технические требования, своя степень зоркости и придирчивости. Хрипунов не без смущения вспоминает об этих законах. В стене появилась крохотная раковина по его вине, и ему не только пришлось все переделывать — это еще не так страшно, — но и долго служить объектом для примера: вот, мол, какие бывают казусы даже в хорошей бригаде.

Впрочем, с наибольшей опаской на рентгеновский аппарат и рентгенолога посматривают электросварщики. Они сваривают стены из нержавеющей стали — обшивку железобетонных отсеков. Мы еще побываем у них. Это, как говорят здесь, «район Гирниса»: имеется в виду участок треста «Центроэнергомонтаж», который в тот период возглавлял инженер Владислав Викентьевич Гирнис.

Но прежде чем отправиться к нему, надо еще рассказать о двух симметрично расположенных зданиях у главного корпуса и об удивившей нас трубе.

— В одном здании, — говорит Роговин, — будет самая обыкновенная контора.

— Как и в век пара и электричества?..

— Да, пожалуй. Но здесь, правда, будет преобладать инженерный и исследовательский персонал. Это одна из мощных атомных электростанций. Она, конечно, станет своеобразным научным центром ядерной энергетики. Тепловая и гидравлическая энергетика прошла большой и сложный путь — от крохотных станций до таких гигантов, как Братская. Атомная же энергетика еще находится в начале пути…

Это говорил человек, принимавший участие в сооружении многих наших тепловых электростанций.

И вполне закономерно, что именно такой человек возглавил строительство мощной атомной электростанции.

Что ж, нет ничего удивительного, что Ново-Воронежская атомная электростанция будет не только энергетическим, но и крупным научным центром. Еще много завес природы надо сорвать, много тайных дверей открыть, прежде чем советские люди начнут пользоваться всеми благами атомного века. Великими историческими вехами этого века будут город Обнинск под Москвой, где впервые в истории была сооружена атомная электростанция на пять тысяч киловатт, и маленький поселок Ново-Воронежский, где возникает один из мощных центров атомной энергетики. И, конечно, в этом маленьком здании у главного корпуса будет много гостей — со всех концов света.

— А другое здание, — продолжает Роговин, — одни называют просто «бытовкой», а другие коротко — КИП, что значит контрольно-измерительные приборы.

— А что это за труба?

— Самая обыкновенная труба! — усмехается Виктор Михайлович Баранов. — Ее высота — сто двадцать метров, и по ней вентиляторы будут выбрасывать в верхние слои атмосферы воздух из главного корпуса.

По пути к электросварщикам мы зашли в машинный зал, который, по словам Баранова, тоже является детищем уходящего века пара. Здесь мы встретили старого монтажника Григория Федоровича Остапенко. Он явно не разделяет точки зрения Баранова на машинный зал.

Григорий Федорович с упоением рассказывал о многих монтажных премудростях, будто о живых людях, говорил о собранных им турбогенераторах, о капризах и неповторимых свойствах каждого из них. Но он торопился — его ждала бригада. И, прощаясь с нами, уже на ходу обронил:

— Мы строим самую обычную тепловую электростанцию, только вместо котлов у нас атомный реактор…

Вот, оказывается, в чем дело! Разница лишь в том, что вместо парового котла — атомный, урановый. Ничего особенного!..

Но ведь именно в этой разнице и заключен тот великий и невидимый рубеж, который отделяет старый век от нового, одну техническую эпоху от другой. Именно к этой «разнице» люди стремились в течение столетий, в ней воплотилась триумфальная победа человеческого гения, масштабы и последствия которой ученые сравнивают с открытием огня.

Поистине справедливо изречение, что будущее становится настоящим в тот момент, когда необычайное приобретает характер привычного.

3

Теперь надо идти к энергомонтажникам, к Гирнису, Кокорину, Бессмертных, к людям, имеющим дело с нержавеющей сталью, или, как здесь привыкли говорить уменьшительно и ласково, «нержавейкой».

Если когда-нибудь будет написана эпопея о создании в нашей стране атомной энергетики, то самые волнующие страницы придется посвятить этой самой «нержавейке».

Впервые энергомонтажникам и электросварщикам пришлось сооружать из нержавеющей стали огромные баки, цилиндры, комнаты и домики. И хоть все в Ново-Воронежском делается впервые, но «нержавейка» проявляла особое упрямство и подчинялась человеку с явной неохотой.

По-видимому, именно поэтому энергомонтажники расположились здесь так, будто собрались монтировать реакторное отделение и его оборудование не год-два, а десятилетия.

В большом цехе установлены различные станки, созданы лаборатории, механизированные склады, во всем чувствуется «серьезность намерений» обитателей этого здания.

Владислава Викентьевича Гирниса не было в цехе, он должен был вот-вот вернуться, и молодая женщина с обаятельной улыбкой предложила мне тем временем познакомиться с электросварщиками или монтажниками.

Но в эту минуту они завершали сооружение какого-то древнего русского терема из «нержавейки», и пришлось подождать.

Признаться, я с удивлением рассматривал эти громоздкие и сложные конструкции. «Это для атомного реактора», — сказал мне бригадир монтажников Николай Николаевич Кокорин и исчез в своем сказочном «тереме».

Молодая женщина повела меня от одного «терема» к другому и объяснила, что здесь монтируется и сваривается внешняя и внутренняя обшивка всех казематов и отсеков реакторного отделения. Она сочла нужным напомнить, что по проекту предполагали все это делать там, в главном корпусе, то есть готовые железобетонные стены трехметровой толщины обшивать на месте и там же сваривать. Но энергомонтажники предложили собирать и сваривать обшивку в цехе, — «как видите, удобнее, быстрее и точнее» — и уже готовые узлы и даже целые сооружения из «нержавейки» устанавливать в реакторном отделении.

— Это, кажется, была идея Гирниса? — спросил я.

— Почему? Кто вам это сказал? Это идея целого коллектива, — сухо ответила мне молодая женщина.

«Что ж, — подумал я, — у каждого хорошего человека могут быть свои недоброжелатели».

— При этом возникла еще одна интересная идея, — продолжала молодая женщина, — превратить готовые конструкции и сваренные стены из нержавеющей стали в своеобразную опалубку. С двух сторон арматурного каркаса устанавливать наши готовые стены из «нержавейки», а пространство между ними заполнять бетоном. Так теперь и делают. Вы, конечно, скажете, что и это идея Гирниса, — заметила она с нескрываемой иронией.

Как бы желая «подлить масла в огонь», я сказал:

— Мне кажется, что Гирнис мог бы быть более аккуратным: я жду его больше часа.

— Ну, он человек точный, — неожиданно вступилась женщина. — Где-то задержался…

В это время освободился Николай Николаевич Кокорин, и мы ушли с ним в конторку.

— Эта женщина — ваш мастер? — спросил я.

— Да, — ответил Кокорин, — Татьяна Николаевна Гирнис, хороший инженер, знающий…

— Гирнис? — переспросил я.

— Конечно, — улыбнулся Кокорин, — это жена Владислава Викентьевича, нашего инженера… Здесь и моя жена трудится — электросварщица Валентина Борисовна Кокорина.

И без видимого перехода, убежденный, что темой беседы с журналистом может быть только нержавеющая сталь, Кокорин коротко сказал:

— Так вот о «нержавейке»…

Я не перебивал его, тем более что Кокорин хорошо знал свое дело, а в таких случаях самый скучный предмет становится интересным и увлекательным.

— Нержавеющая сталь требует очень тонкого подхода. Каждый удар надо рассчитывать, чуть-чуть перегреешь во время сварки — и все испортил, а при сборке нужна большая точность — до десятой доли миллиметра. Ее нельзя слишком сильно натянуть, и в то же время лишняя «свобода» вредна. Если во время сборки она чуть-чуть заскрипит, это уже стон, мольба: отпусти, мол, не насилуй мою натуру. Надо очень хорошо знать, видеть, чувствовать природу «нержавейки», ее «душу», как мы говорим, хоть это и мертвая сталь. Вот-вот, попробуйте к ней отнестись без живого внимания, без чуткого уха и зоркого глаза — и делу конец: она себя так покажет, так закапризничает, что всю бригаду измотает.

Конечно, — продолжал Кокорин, — люди создали нержавеющую сталь, и люди же открыли атомную энергию. А мне надо соединить их вместе, чтобы, скажем, сталь ничего не пропускала, а атомная энергия ничего не «разъедала». Подумать только, какая ответственность! Ведь все здесь делается навечно, пока будет действовать атомная электростанция. Каждую операцию надо продумать… В общем, если коротко сказать, строителю нужен большой разум…

Представьте себе, с какой осторожностью и точностью сгибают каждый лист. Малейшая трещинка — и все пропало. Вот Владислав Викентьевич Гирнис и придумал гибочный станок. Оказалось, что всю операцию можно делать быстро, аккуратно, легко. Сталь подчинилась разуму — создателю станка. И так во всем, — заметил Кокорин.

В комнату вошел молодой электросварщик Павел Бессмертных. Он учился на специальных курсах, слушал лекции по металловедению, режиму сварки, атомной физике. Он приехал сюда с конспектами, иногда даже заглядывает в них. Но, когда он впервые начал сваривать листы нержавеющей стали, выяснилось, что даже самых разносторонних теоретических знаний еще мало для овладения этим сложнейшим процессом. Нужна величайшая внимательность. Перегрев, излишняя пористость, невидимые глазом кратеры, трещинки — все это подстерегает электросварщика. И с волнением, тревогой наблюдает он за рентгенологом, который проверяет каждый шов, каждый уголок, кромку.

Вон он, Николай Николаевич Пехров, строитель-рентгенолог. Все следят за выражением его лица, с чем он пришел — с трещинами, кратерами или со своим обычным словцом «Вперед!», что означает: «Все хорошо».

Бессмертных сам любит помогать рентгенологу: минуты ожидания кажутся ему слишком долгими и тяжкими.

Делает он это с самоуверенной усмешкой: у меня, мол, все в порядке. Но самоуверенность эта объясняется не только свойствами характера, а маленькой хитростью. Еще до появления рентгенолога Бессмертных сам проверяет себя, по старинке, керосином. Одну сторону шва смазывает мелом, а другую — керосином. Если есть хоть малейшая погрешность, керосин просочится к мелу. А решающее слово все же принадлежит рентгенологу Николаю Пехрову.

— Вот она какая, эта «нержавейка», — говорит Кокорин и ведет меня к своему «терему».

Это внутренняя обшивка отсека «грязного» конденсата в реакторном отделении; она будет оберегать людей от радиоактивной воды, воздуха, пыли. Здесь эту обшивку собрали, сварили и проверили. И в готовом виде отвезут и установят в нижнем ярусе реакторной половины главного корпуса.

— Согласитесь, что удобнее и экономичнее все это делать в цехе или на открытой площадке, а не в узком отсеке реактора, — замечает Татьяна Николаевна.

Я соглашаюсь с ней и прошу рассказать историю двух молодых инженеров Гирнисов, которые связали свою судьбу с атомной энергетикой.

— Это обычная история.

Татьяна Николаевна улыбается.

Действительно, нет ничего особенного в том, что два молодых человека учились в Москве, полюбили друг друга, вместе монтировали тепловую электростанцию (Гирнис на этой стройке отказался идти в технический отдел и решил год проработать рядовым слесарем-монтажником), вместе уехали в Сибирь, а теперь вместе сооружают реактор под Воронежем. Что ж, это, пожалуй, история тысяч молодых семей нашего времени.

Жизненным стержнем этих семей стали работа, труд, общность интересов.

Когда я встретился с Владиславом Гирнисом, разговор наш касался не только технических деталей монтажа атомного реактора и капризов «нержавейки», но и того великого удовлетворения, которое приносит ему каждый этап борьбы с природой.

В сущности, человек уже давно проник во множество видимых и слышимых тайн природы. Теперь же он атакует невидимый и неслышимый мир. Этот таинственный мир оберегается самыми могучими крепостями и бастионами природы. Все это как будто общеизвестные истины.

Но мой собеседник коснулся их в связи с тем, что для покорения этого невидимого микромира приходится строить гигантские сооружения, конструировать сложнейшие и мощные машины, возводить целые комплексы зданий — подземных и наземных.

Я вспомнил о синхрофазотроне в городе Дубне. Только магнит его весит тридцать пять тысяч тонн, а создан он для изучения мельчайшей частицы атома.

Это же относится к строительству Ново-Воронежской атомной электростанции.

Советский человек явился сюда с самым непобедимым своим оружием — разумом, знаниями, опытом, мощной техникой. Он наделил самого себя силой, которую когда-то называли сверхъестественной. Его глаза видят теперь все, что происходит внутри невидимых частиц урана, да и не только урана; его руки передвигают на далеком расстоянии тонны груза, не прикасаясь к нему; его уши слышат все, что происходит на других континентах и планетах; его мозг считает и вычисляет с такой быстротой, которую легенды приписывали только богам. Короче говоря, человек приобрел великую власть над природой и с этой властью явился на воронежскую землю.

Мы сидели с инженером Владиславом Гирнисом, человеком тридцати двух лет, перечисляли те премудрости, с помощью которых ему и его коллегам приходится преодолевать сопротивление природы. Кроме строительного и монтажного дела, надо теперь знать атомную физику, радиоэлектронику, рентгенологию, о которых старшие поколения строителей не имели никакого представления.

Молодой инженер как бы вскользь упоминает о том, что в великой битве с природой далеко не последнее место занимает строитель. И эту же мысль более широко развивает Наум Александрович Роговин.

Он шел со своим сыном-инженером, который проводил отпуск в Ново-Воронежском, а теперь, как и я, совершал короткое путешествие в атомный век.

— Не последнее место? — переспросил Роговин. — Нет, строитель находится на передовых позициях этой битвы. Он выполняет роль разведчика и сапера, если уж пользоваться военной терминологией, убирает все опасности и преграды, сооружает укрепления и укрытия — словом, готовит фронт для наступления…

Мы шли по только-только возникающим улицам поселка Ново-Воронежского, мимо светлых двухэтажных и трехэтажных домов, аккуратных коттеджей и молодой поросли зеленых насаждений. Вот в этом здании разместятся монтажный техникум и филиал строительного института. Здесь будут парк и Дворец культуры…

И я мысленно представил себе на этой благоустроенной площади величественный монумент в честь Строителя, одного из творцов атомного века.

Он будет напоминать грядущим поколениям о самой сильной и всепокоряющей энергии, более сказочной, чем атомная, — об энергии человека, о самой могучей и никогда не прекращаемой цепной реакции, — она передается от сердца к сердцу, от человека к человеку и создает атмосферу торжествующего труда. Именно эта цепная реакция, эта энергия, преобразила нашу землю, проникла в космос, начала на советской земле новый, атомный век.

4

В атомном городке еще нет гостиницы. Приезжие собираются в просторных квартирах-общежитиях. Люди здесь быстро знакомятся, доверчиво и просто рассказывают друг другу о своих делах. И кого только не встретишь в этих «приезжих комнатах»!

Вот худой и длинный человек неопределенного возраста — специалист по сыроварению; он выбирает место для молочного завода.

Вот два электросварщика, с которыми мы познакомились еще в автобусе, в самом начале нашего путешествия в «атомный век». Они скоро получат квартиры, но пока живут «на холостом положении», как сказал один из них. Они уже столкнулись с капризами «нержавейки» и как бы заново проходят здесь курс электросварки.

Живут здесь и мастера-монтажники, присланные заводами-поставщиками, врачи, аптекари, физики, водопроводчики, какой-то ресторатор из Воронежа и «специалист по фотоделу», озабоченный открытием в поселке фотоателье. «Первого фотоателье», — подчеркивает он, словно, речь идет о запуске первой космической ракеты.

И вот по вечерам все это племя приезжих собирается в гостиной за большим чайным столом, и неизменной темой споров, обсуждений, воспоминаний, рассказов является здесь атом и все связанное с ним. Сыровар обнаруживает удивительную осведомленность в атомных делах, а уж когда речь заходит о грандиозных технических проектах преобразования природы: поворотах рек, переброске их из одного полушария в другое, да и о других подобных «мелочах», — чуть ли не с докладом на эту тему выступает «специалист по фотоделу». Что же касается физиков-атомников и гидротехников-проектировщиков, то они слушают все это с интересом и веселым недоумением. Мало того, вместе со всеми они склоняются над столом, когда сыровар начинает чертить схему новых атомных электростанций, вместе со всеми идут в соседнюю комнату, где висит ученическая карта полушарий, и здесь-то разворачивается гидротехнический талант фотографа.

— Я слушаю все это с необычайным интересом, — говорил мне потом один из крупнейших наших физиков, — ведь все, что говорят эти люди, весьма далекие от атомной энергетики, очень близко к истине. Подумать только, какой переворот в умах!.. Десять — пятнадцать лет тому назад никто из них даже не знал о существовании таких слов: «атомный реактор», «цепная реакция», «тяжелая вода»…

— А крупнейшие гидротехнические проекты они излагают с завидной популярностью, — заметил проектировщик.

Да, век атома вошел в наши дома, в наше сознание, в нашу жизнь и породил не страх, не отчаяние, не безысходность, а новую дерзновенную силу, новые мечты, новые замыслы.

Когда взорвалась первая атомная бомба в пустынном районе штата Нью-Мехико, американский генерал Гроувз написал:

«Что будет с нами, людьми? Мы вторглись в область, которая была подвластна только всевышнему».

И вот в маленьком городке Ново-Воронежском, вблизи которого сооружается атомная электростанция, в комнате для приезжих сошлись случайные спутники, люди различных профессий — от рядовых рабочих до крупнейших ученых, люди самого разнообразного уровня знаний и культуры. И их размышления об атомной энергии, об атомном веке, о будущем нашей планеты полны оптимизма, веры в человеческий разум; для них атомный век — это век коммунизма и счастливой жизни на земле. Они рассказывают друг другу о грандиозных проектах изменения климата целых континентов, об использовании атомной энергии для переброски теплых вод Японского моря в Охотское, об орошении пустынь и превращении их в цветущие долины.

Все это воспринимается как фантастика, но люди говорят об этом как о вполне реальных делах самого ближайшего будущего. Их дерзновенная мечта шагает через хребты и океаны, проникает в недоступные районы, мчится в космос.

— Что ж, по-видимому, советский человек, владеющий атомной энергией, поистине становится великаном!

— Если будет мир, — начинает мастер-монтажник, — то мы сможем…

И это «если» бросает легкую тень на их замыслы и мечты.

— Атомный век должен быть только мирным, — резко говорит физик. И сразу же начинает рассказывать о великих возможностях атомной энергетики, о мирном атоме.

Атомный век должен быть только мирным! И тогда он принесет всем людям на земле то, к чему они стремятся тысячи лет, — счастливую жизнь.

Поселок Ново-Воронежский

Воронежской области, 1963, октябрь

ПОДЗЕМНАЯ ОДИССЕЯ

1

В тридцати километрах от Луганска, на шахте имени XIX съезда КПСС треста «Ленинуголь», в лаве крутого падения четвертого участка произошел обвал породы. Все люди, находившиеся в зоне катастрофы, выскочили к штрекам и быстро поднялись на поверхность земли. Только двум забойщикам — Анатолию Шурепе и Александру Малине — не удалось выбраться из лавы.

Никто не знал, в каком месте они находились, в каком уступе лавы добывали уголь, и, как это бывает в атмосфере беды, начали возникать различные спасительные догадки. Кто-то высказал предположение, что Шурепа и Малина ушли из лавы и поднялись на-гора до конца смены — иногда они так поступали, — а стало быть, и до обвала. Но лампочек Шурепы и Малины на месте не оказалось, да и ламповщица Паня не видела забойщиков в раздевалке. Но, может быть, они, не переодеваясь, ушли домой? Это казалось невероятным, но в таких случаях даже невероятное кажется возможным. Послали гонцов в поселки, где жили Шурепа и Малина, но этим только взволновали их семьи — домой они не возвращались. Жены и дети побежали к шахте, за ними — друзья, соседи, да и семьи всех других шахтеров дневной смены. Тревога неслась по шахтерским поселкам, от дома к дому, от семьи к семье. Сомнений не было — Анатолий Шурепа и Александр Малина остались под землей. Их надо было найти. Мало того — если они еще живы, то к спасти.

Естественно, что лучшие и опытнейшие забойщики начали прорубать проход в лаве крутого падения, на которую только что обрушились громадные массы породы. Казалось, что достаточно одного лишь прикосновения руки, чтобы новая подвижка породы, новый обвал похоронил здесь и тех, кто осмелился вступить в поединок с невидимыми и грозными силами стихии.

Через семнадцать часов опаснейшего и непрерывного труда был обнаружен Анатолий Шурепа, а еще через пятьдесят четыре часа спасли и Александра Малину.

Три дня и три ночи весь шахтерский поселок, все горняки и их семьи, все, кто имеет даже самое отдаленное отношение к тяжелому труду углекопов, жили судьбой двух человек, оставшихся под землей. Три дня и три ночи не стихала битва за их жизнь. Три дня и три ночи люди шли по узкой тропе, проложенной между страхом и бесстрашием, надеждой и отчаянием, отвагой и унынием. Двадцать шесть забойщиков с величайшей осмотрительностью и мужеством прорубали себе дорогу, ползли все вперед и вперед, все вверх и вверх по крутым, почти отвесным пластам угля и земли, прокладывали себе путь пневматическими молотками, которые выключались только для того, чтобы прислушаться: не кричит ли кто-нибудь, не зовет ли на помощь, не стучит ли по крепежным стойкам?

За движением этих людей не следили журналисты. По их следам не мчались кинооператоры на своих стремительных машинах, по их пятам не ползли люди с телекамерами или хотя бы с узкогорлыми микрофонами.

Вот почему мне приходится с придирчивой скрупулезностью восстанавливать все детали тех дней на шахте, минуту за минутой, час за часом разматывать клубок событий. И, дойдя до первой ниточки, рассказать обо всем, что произошло на шахте, где трудились и трудятся Анатолий Григорьевич Шурепа и Александр Захарович Малина.

2

Второй месяц на Луганщине стояла нестерпимая жара. Над степью повисло пыльное облако, солнечные лучи пронизывали его багровым светом. То ли от утренней дымки, то ли от пыльной завесы, застилавшей горизонт, но весь окружающий мир приобрел какие-то причудливые очертания. Издали казалось, что даже терриконники, эти извечные спутники донецкого пейзажа, плыли в раскаленном воздухе, подобно айсбергам в безбрежном море. Впрочем, это представление быстро исчезало — дорога поворачивала в зеленые горняцкие поселки, в тенистые шахтные дворы, где были даже устроены фонтаны. «Новые шахты, — бросил Алексей Иванович, скептически настроенный водитель нашей машины, — на земле вроде парка культуры — фонтаны, цветы, а под землей все тот же уголь…» — «Ну, не тот же, — возразил ему молодой трестовский инженер, ехавший по своим делам на шахту, — теперь и под землей чисто, светло, электропоезда, комбайны…»

Алексей Иванович усмехнулся, у него были готовы возражения, но он явно не решался вступать в спор с инженером в присутствии приезжего человека. Но, помолчав минуту или две, он все же не без иронии спросил:

— Это где же светло и чисто? На «Сутагане»? На четвертом участке?

— Ну, «Сутаган» — это старая шахта, да и она изменилась. А четвертый участок — что о нем говорить? Он кончился.

— Беда помогла. Беда всех уму-разуму учит, — заключил Алексей Иванович, и инженер кивнул головой. Алексею Ивановичу было лет пятьдесят, он вырос в этих местах, всех и все знает, обо всем у него есть свое мнение, на все события свой взгляд, обычно не совпадающий с общепринятым. Было у него свое суждение и о событиях на шахте имени XIX съезда КПСС.

— Я эту шахту называю по-старому — «Сутаган». Новое название трудно привыкается — «Сутаган» и «Сутаган».

— Что такое «сутаган»?

— Говорят, по-татарски — котел с водой. Это верно, здесь под землей много воды. Трудно вам передать, как вода мучает здесь шахтеров.

Молодой инженер подтвердил, что приток воды в шахте достигает полутора тысяч кубометров, для ее откачки действуют двенадцать мощных, 300-кубовых насосов. Алексей Иванович напомнил, что в 1959 году вода залила шахту. На двадцать один день прекратилась добыча угля, люди день и ночь откачивали воду.

— Это легко сказать — двадцать один день откачивали воду, — сказал Алексей Иванович, — а если себе представить, что люди сутками стояли по пояс в воде, — насосы выходили из строя, а люди наши — разве они могут устать? Иных начальник шахты силой выводил на поверхность. Ведь это и опасно — утонет и не найдешь. А шли, рисковали жизнью, не за деньги, по своей воле. Вот бы ту тонну угля, которую добыли после затопления, выставить где-нибудь в Москве — поклонитесь, мол, люди, этому углю — он дороже золота или каких-нибудь там драгоценных камней. Вот она какая, шахта «Сутаган».

Алексей Иванович плавно затормозил машину, — опытный мастер своего дела, он все делал как бы автоматически, — свернул на проселок и вскоре остановился у стареньких надшахтных построек.

— Это так называемый четвертый участок шахты «Сутаган», — сказал молодой инженер и повел меня к стволу.

Я давно не был на шахтах с круто падающими пластами и поэтому удивился, когда узнал, что по-прежнему люди спускаются здесь и поднимаются пешком, по лестнице. Триста ступенек вниз, триста ступенек вверх. Шахтеры к этому привыкли, это обычные условия спуска и подъема людей. Мой спутник, горный инженер, уверяет, что «ничего другого здесь не придумаешь».

Конечно, дело было не только в этой бесконечной лестнице, по которой нелегко подниматься после трудовых шести часов под землей, но и в примитивности всей шахтенки, которую «разжаловали» в участок.

Это была старенькая, так называемая «местпромовская», шахта. Еще во время войны, когда крупнейшие шахты Донбасса только-только восстанавливались, добывали уголь на таких, в сущности, кустарных участках. Для местных нужд, как тогда говорили. Это объяснялось суровой необходимостью послевоенного времени. Потом начали действовать крупные, механизированные шахты, а примитивные шахтенки передали местной промышленности. Другие люди, другие шахтеры спускались и поднимались по тем же тремстам ступенькам, добывали уголь, и все это считалось временной, вынужденной мерой. А чего только советские люди не сделают, когда их призывают «во имя интересов дела». Правда, иногда шахтеры допытывались — до каких пор будет действовать эта шахтенка? Но добыча этой «шахтенки» хоть и не очень большая, но все же планировалась, подсчитывалась, учитывалась, попадала в широколистые сводные планы; где, соединившись с другими подобными цифрами, вырастала, приобретала характер этакого солидного угольного потока.

Потом — «местпромовская шахта» была превращена в четвертый участок шахты имени XIX съезда КПСС, начал разрабатываться проект ее реконструкции и механизации, но добыча угля не прекращалась. По-прежнему четыре раза в сутки спускались и поднимались смены опытных и лучших забойщиков. Каждое утро к суточному рапорту о добыче угля прибавлялись и плоды трудов забойщиков четвертого участка, который, в сущности, давно надо было закрыть. В это время шахту, да и не только шахту, взволновала тревожная весть: на четвертом участке произошел обвал породы, два человека остались под землей.

3

Анатолий Григорьевич Шурепа поднялся после утренней смены. Теперь он уже добывает уголь на другом, хорошо оборудованном участке. «Я быстро переоденусь», — сказал он и ушел в душевую. Я посмотрел ему вслед, удивился: в шахте, при свете неяркого фонаря, он производил впечатление человека могучего телосложения, этакого богатыря с отбойным молотком, а теперь, когда он снял каску и шахтерскую тужурку и пошел к душевой, его фигуру никак нельзя было назвать богатырской. Чуть выше среднего роста, худощавый, лысеющая голова. Потом я увидел то, что скрывал толстый слой угольной пыли, — загорелое лицо. Он только что приехал из Крыма, где отдыхал в шахтерском санатории.

Он почти все время улыбается, и мало-помалу так привыкаешь к этой улыбке, что уже трудно представить без нее Анатолия Шурепу. Сперва казалось, что забойщик радуется хорошему дню, встрече с друзьями, удачной трудовой смене. Но потом я убедился, что дело не только в этом, а в характере Шурепы, в щедрости его души. Каким-то внутренним светом освещается его лицо, когда он говорит, вспоминает, слушает.

— Вот как это было, — обрывает Шурепа разговор о жарком дне и вагонетках угля, добытых сверх нормы. — Вот как это было, — повторяет он и начинает чертить кусочком карандаша на ученической тетради в клетку схему лавы крутого падения четвертого участка. Но руки, почерневшие от загара и угольной пыли, шесть часов сжимавшие пневматический молоток, топор, пилу, не могут удержать карандаш. На помощь приходит начальник участка Иван Влахов, возглавлявший один из отрядов спасения, — он подает Шурепе авторучку. Вот схема той самой лавы, по которой только что прошли, пролезли, а кое-где и проползли.

Представьте себе отвесную скалу высотой в тридцатиэтажный дом, скалу, подобную одному из высотных зданий Москвы. Если скала эта находится над морем, или горным ущельем, или пропастью, то подъем на ее вершину требует от альпинистов исключительного мужества и мастерства. Но допустим, что альпинистам нужно было бы не только подняться по скале, но и добывать в ней камень, уголь, руду. Тогда пришлось бы вырубать в скале уступы, создать своеобразную лестницу, каждую ступень укреплять, следить за каждой трещиной, оберегаться обвалов с верхних ступеней — словом, трудиться в атмосфере необычайного и постоянного напряжения. Теперь надо ту же отвесную скалу высотой в тридцатиэтажный дом опустить на сто двадцать пять метров под землю. И условия труда, сложность обстановки, напряжение увеличатся во много раз. Ведь дело надо иметь с углем и породой, которые в любую минуту могут выйти из повиновения и обрушить всю свою силу на человека.

Мы восхищаемся искусством и бесстрашием альпинистов, карабкающихся со своими альпенштоками по отвесной скале, повисшей над ущельем. Но еще большие отвага и мастерство потребовались от шахтеров, когда они — шаг за шагом, уступ за уступом — поднимались по отвесной «угольной скале», закрепляли каждый пройденный метр, а потом каждую ступень, каждый уступ превращали в своеобразный плацдарм, с которого начиналось новое, бесстрашное, упорное, вернее даже — буднично-героическое проникновение, вгрызание в глубь угольных пластов.

Эта грубая и, может быть, с точки зрения шахтера, весьма упрощенная схема изобилует очень многими техническими деталями. Но в самой общей форме именно так представляется мне лава крутого падения в четвертом участке шахты имени XIX съезда КПСС. Именно в такой лаве, в таких условиях трудились Анатолий Шурепа и Александр Малина. Да и не только они, но и другие забойщики, которые выскочили из лавы в момент обвала, а потом вернулись, чтобы спасти товарищей.

Шурепа чертит на листке бумаги отвесную лестницу из девяти ступеней. Это обычные уступы, возникающие в лаве крутого падения. В каждом уступе — костры-срубы, стойки, надежные крепления. Девять ступеней-уступов поднимаются на восемьдесят метров. Угол падения достигает здесь девяноста градусов. Размер уступа? Примерно семь метров вверх и два метра в глубь забоя. Иван Влахов, начальник участка, чертит схему такого уступа, широкой ступени на отвесной лаве. «Вот, — говорит он, — шесть-семь метров вверх, по вертикали, и два метра вглубь, по горизонтали». В каждом уступе возникает удобная и просторная площадка, где можно расположиться, стоять, сидеть, работать, отдыхать. Сюда подают воздух, подается крепь; отсюда уголь спускается в нижний штрек, в вагонетки, которые поднимаются вверх, на-гора́, весьма примитивной, но все же лебедкой-подъемником.

— Так вот, в пятом уступе я в тот день добывал уголь, — сказал Шурепа.

В час дня Шурепа пришел в этот уступ со своим молотком, топором, пилой, приготовил крепь, удобно расположился и начал делать то, что он привычно делает вот уже больше четверти века, — вгрызаться в податливый и щедрый угольный пласт. Правда, когда Шурепа закрепил выработанный участок и с озорным чувством превосходства лишний раз ударил топором по стойке — чуткое ухо забойщика уловило какие-то непривычные звуки. Будто кто-то кряхтел, вздыхал, скрипел под землей. Или ему это только показалось? Он еще раз ударил, еще раз прислушался: нет, должно быть, его сосед в восьмом уступе — Александр Малина — уронил пилу. Потом пневматические молотки все заглушили. Шурепа усмехнулся над своей тревогой и продолжал трудиться.

И только в седьмом часу вечера, когда смена уже близилась к концу и, по расчетам Шурепы, норма дневной добычи была не только выполнена, но и перевыполнена, в эту минуту душевного удовлетворения забойщик опять услышал могучее кряхтенье, треск, вздох. И сразу же увидел несущийся на него поток породы. Будто весь сто-двадцатиметровый пласт земли, отделявший его от людей, солнца, поверхности, двинулся на него всей своей безмерной тяжестью. Шурепа крикнул: «Малина!» — но голос показался ему едва слышным. Он снова позвал, никто ему не ответил, и, то ли поддаваясь неясному чувству страха, то ли сознавая, что лучше всего быть в эту секунду поближе к откаточному штреку, — Шурепа прыгнул в четвертый, а потом в третий уступ. Вспомните, что высота такой ступени уступа превышает шесть метров, и прыгать, да еще в такой обстановке, не очень-то легко и просто. Но Шурепа уже преодолел первое, едва возникшее чувство страха и действовал спокойно, уверенно и быстро. При этом он не переставал кричать: «Малина, наверх!» Ведь Александр Малина был моложе Шурепы и, может быть, не догадался, что надо попробовать пробираться к верхнему штреку, к которому Малине было ближе, чем к нижнему, откаточному.

В третьем уступе лавина быстро несущейся породы — глыбы земли, камни, куски угля — нагнала его, вырвала, сломала, превратила в щепки все крепления второго и первого уступов, засыпала выход из третьего. И всей тяжестью надавила на крепления, за которыми притаился Шурепа. Новый треск заставил его вздрогнуть. Неужели конец? Он бросился в угол третьего уступа, пригнулся и в это же мгновение те стойки, под которыми он до этого стоял, рухнули, и тысячетонные массы породы приблизились к углу уступа. Лампочка еще горела, и Анатолий Григорьевич привычным взглядом осмотрел угол, который его спас. Примерно полтора метра в длину, метр в ширину. Шурепа попробовал подняться, но каска его уткнулась в стойку. Стоять нельзя, можно только сидеть на корточках.

Шурепа уже не кричал и никого не звал. Он понимал, что теперь его никто не услышит. Должно быть, все другие забойщики находятся в таком же положении, как и он, или же успели выскочить, опередить лавину породы, которая нагнала его и отрезала от всего мира.

В руках у него была только пила — отбойный молоток и куртку он бросил, когда бежал. Он взглянул на светящийся циферблат — семь часов: лампу он погасил — надо беречь аккумулятор. Темнота сразу вызвала щемящую тоску, и он снова зажег свет. Вот куда его загнала та самая донецкая земля, которая больше четверти века кормила его, приносила радость труда и жизни, с которой у него были связаны все волнующие воспоминания детства и юности, все встречи с Евдокией, потом ставшей его женой. Шурепа любил эту землю, хоть была она и пыльной, и суровой, а труд шахтерский никак нельзя было назвать легким. Да и развлечений здесь никаких не было — кино, клуб, поездки к Донцу, рыбалка. Вот и всё. И все-таки Шурепа не хотел покидать ни свой шахтерский поселок имени Орджоникидзе, ни этот клочок земли, который теперь сыграл с ним в этот предвечерний час такую злую шутку.

Шурепа снова погасил лампочку, приучил себя к темноте. Сперва он смотрел на циферблат часов, но постепенно заставил себя не делать этого: каждая минута тянулась бесконечно, и через полчаса он уже возненавидел казавшиеся неподвижными светящиеся стрелки.

Изредка он включал лампу, но делал это только для того, чтобы еще раз убедиться — никакой возможности выбраться отсюда нет. Во всяком случае, без чьей-то помощи. Старый и опытный горняк, Анатолий Григорьевич знал самые различные случаи обвала породы. В то время, когда он только начинал трудиться под землей — это было в Макеевке, в 1930 году, — рассказы о подобных катастрофах, о завалах, в которых люди просиживали много дней, о подземных взрывах и пожарах будоражили его воображение, волновали родных Анатолия Шурепы. Но мало-помалу романтика горного дела одержала верх, он спускался в шахту с горделивым чувством человека, вкусившего сладость власти над стихией. Потом — это уже случилось перед самой войной — он с тремя другими шахтерами просидел три дня и три ночи в завале. Без воды, без пищи, без света. С одной уцелевшей шахтерской лампочкой. Тогда расчистили сорок метров штрека и спасли их. Тогда он еще был молодым забойщиком, и его поразило необычайное спокойствие его друзей. Один из них вычертил ножом на стойке путь спасательной команды. «Вот здесь они пробьют ход, а если штрек засыпан — пройдут так…»

Все это Анатолий Шурепа вспомнил теперь, через двадцать с лишним лет, когда он один, без друзей, оказался в маленьком «закутке», где можно было только сидеть на корточках; ни стоять, ни расправить плечи, отяжелевшие от неудобного положения, он не мог. Это огорчало его больше всего. Земля, загнавшая Шурепу в этот «закуток» в третьем уступе лавы, лишила его самого главного — способности сопротивляться. Что же он должен, сидеть и ждать смерти? Или смириться с мыслью, что какая-нибудь новая волна, новая подвижка породы придавит и похоронит навсегда и никто даже не сможет его найти? Впрочем, таких случаев никогда не было. Живым или мертвым, но в шахте всех находят, под землей никто не остается. И уже через час или два к Шурепе вернулось то спокойствие, та спасительная вера в людей, которые не раз выводили его из беды.

Шурепа мысленно представил себе, что теперь происходит на поверхности шахты, как волнуются и суетятся люди, как формируются спасательные бригады, как они пробиваются к нему. Ему даже показалось, что он слышит стук молотков. К сожалению, только показалось. Зная, с какой гулкостью передается каждый стук под землей, Шурепа ударил камнем по стойке. Сперва осторожно, потом смелее, с большей силой. Но ему никто не отвечал. Наоборот, после каждого удара возникала необычайная, какая-то давящая тишина. Он перестал стучать. Просто сидел и ждал. Но его начинало клонить ко сну — Шурепа взглянул на часы — двадцать минут одиннадцатого. Именно в это время он обычно выключает телевизор, ложится спать, если ему надо идти в утреннюю смену. Да, это обычный час. «Пора выключать телевизор и ложиться», — усмехается Шурепа. Ирония не покидала его и здесь, в этом мрачном подземелье. Что ж, это хорошо. Только здесь спать нельзя. Он запрещает себе даже дремать. Он может пропустить тот спасительный шорох, или стук, или даже далекий призыв, который возвестит о приближении друзей. Если они пойдут по нижнему штреку, то до третьего уступа не так уж далеко. Все дело в состоянии породы — успокоилась ли она? Как будто никаких новых обвалов или подвижек не было. Только бы не пропустить условный стук по стойке или привычную дробь отбойного молотка. Только бы не уснуть.

Но, по-видимому, он все-таки задремал. Шурепа очнулся от явственного стука. Он прислушался — где-то сбоку. Потом далекий, едва слышный говорок отбойного молотка. Шурепа улавливал секундные перерывы и ударял по стойке. Он опасался, что пройдут мимо — ведь в момент обвала он был в пятом уступе, там его могли искать, туда могли пробиваться. Но сигналы все-таки были услышаны. Молоток приближался. Шурепа взглянул на часы — без четверти десять. Утра или вечера? Конечно, утра. Не мог же он проспать целые сутки.

И совсем неожиданно в боковой стенке появилось отверстие, маленькое, едва пролезла рука.

— Я здесь! — крикнул Шурепа.

— Здоров? — спросил его Степан Онуфриенко, забойщик, друг, один из двух братьев Онуфриенко. — Здоров? — повторил Степан, так как Шурепа не ответил.

— Здоров, здоров.

— А где Малина? — это уже спрашивал Марк Дудка, начальник участка капитальных работ.

— Не знаю, он был наверху, — ответил Шурепа.

Онуфриенко расширил отверстие, пролез к Шурепе, хотел помочь ему, но тот сам выпрямился и зашатался. Его взяли под руки, врач дал ему глоток воды и повел к выходу, наверх, где его ждала жена Евдокия Тимофеевна, да и все шахтерские семьи со всех окрестных горняцких поселков.

— А где же Саша? — бросилась к Шурепе жена Малины, Нила Петровна, по ее смуглому красивому лицу текли слезы.

— Не видел, но думаю, что жив, — ответил Шурепа, чтобы ее успокоить.

Она вскрикнула, заголосила и упала на чьи-то руки.

4

Теперь я еду к Ниле Петровне и Александру Захаровичу в гости. «Они живут в поселке Белый, у самой реки, километров десять, не больше. Спросите Малину — их все знают, покажут», — напутствовал молодой инженер.

Алексей Иванович, предложивший подбросить меня, нетерпеливо прибавил газ, открыл двери машины. Я вскочил почти на ходу, и мы помчались по ровному асфальтированному шоссе.

— У меня брат там живет, тоже шахтер, забойщик, — вот и побываю у него, — объяснял Алексей Иванович свое желание съездить со мной в поселок Белый.

— Старший брат?

— Какое там, — младший, Николай. Ведь когда-то звал меня: «Иди, Алексей, в забойщики». А я не пошел, хотел по земле ездить, а не под землей ползать. Вот и получилось — Николай уже на пенсии, а я еще баранку кручу. И еще семь лет крутить. Шахтерам — почет, льгота. А чем я хуже? Разве баранку крутить легко?

Алексей Иванович и сам не был убежден, что водителей легковых автомашин надо было приравнять к забойщикам по срокам выхода на пенсию. Но в нем явно пробуждается спорщик, и объектом он на сей раз избрал своего младшего брата.

— И представьте себе — не хочет уезжать с шахты. Домик себе построил, живет с женой и никуда ехать не хочет. Что ему этот уголь, медом намазан, что ли? Зову его в Луганск — не хочет. Держит что-то, не оторвешь.

Я еду и думаю об этом великом «что-то». Как много прекрасных дел свершили люди во имя этого «что-то», на какие подвиги шли, с какими жертвами и лишениями мирились, какой силой духа поражали мир. И всему «виной» это застенчивое, невыразимое, таинственное «что-то».

— Я думаю, что и вам, Алексей Иванович, живется не так уж плохо, если зовете к себе брата. Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь. Прямо скажу вам — неважно живем.

— А что так?

— Ну, не то, нехорошо. И объяснить даже не могу, ну, неважно.

— В чем же эта неважность?

Но Алексей Иванович замолчал. Разговор явно не клеился.

— Дом у меня хоть и новый, — продолжал Алексей Иванович, — но тоже, скажу вам, неважный — черепицы не достал.

— Сколько же комнат у вас?

— Ну, это неплохо, четыре комнаты.

— А семья?

— Теперь двое — я и жена. А до этого жили втроем, мать жены, попросту говоря — теща, с нами была. Хорошая женщина, до ста одного года дожила.

— И сад есть?

— Ну как же без садика? Что ж мне, на базар за яблоками ходить? Или за вареньем?

— Не хватает еще и своего чая, — пробую я пошутить.

— Чай? Кто ж его пьет? Что мы, узбеки, что ли?

— А что же вы пьете?

— Компот. Сварим ведро, в холодок поставим и пьем целый день. Сладко, вкусно, полезно. А чай? Что в нем? Горечь и отрава… Вот и поселок Белый, — кивнул головой Алексей Иванович.

Мы подъехали к реке, свернули в узенький переулок и остановились у дома Александра Малины.

Малина еще не работал. После лечения в больнице и в санатории на Южном берегу Крыма он продолжал отдыхать дома.

Мы садимся с ним к столу, в большой комнате прохладно и тихо. Он задумывается, потом тихо говорит:

— Попробую вспомнить все, что со мной там было. Это началось в седьмом часу вечера. Я был тогда в восьмом уступе.

Как и при встрече с Шурепой, я не сразу привыкаю к мысли, что именно этот молодой, низкорослый, худощавый человек просидел три дня под землей и выдержал все испытания, которые выпали на его долю. Неужели это и есть Александр Захарович Малина? И опять мои представления о богатыре забойщике кажутся смешными. Лицо у Малины совсем юношеское, волосы у него подстрижены «под машинку», одет он в легкую, плотно облегающую майку-безрукавку, в руках у него стопка тетрадей и учебник. С полным основанием можно было подумать, что передо мной сидел юноша, только вступающий в жизнь, неторопливо рассказывающий о событиях, происшедших не с ним, а с каким-то другим человеком по фамилии Малина.

Он вспоминал какие-то детали, находил в своих мыслях и поступках только смешную сторону, признался, что раньше он тоже не верил, что человек может выдержать такое длительное пребывание под землей. Он как-то сразу оживился, будто набрел на волновавшую его мысль:

— Понимаете, в степи, в лесу, на море, в горах можно пробыть долго, и даже без воды и пищи. А вот под землей — это другое дело. Не то что смерти боишься — у меня и мыслей таких не было, — а как-то тоскливо и обидно. Кругом только уголь и порода, одиноко, трудно передать. Мне и теперь, когда вспоминаю, жутковато становится. Но тогда я все эти мысли гнал. Если бы меня страх одолел — конец. Ну, может быть, живым остался бы, но ума бы лишился. Иным кажется, что самое трудное это то, что я сидел там без воды, без пищи — как говорится, в холоде и в голоде. Нет, все это можно перенести. И не три дня терпеть, а даже больше. Но не в этом дело. Главное — это одиночество, всякие мысли, от которых все переворачивается. Ну, представьте себе, что вы просидели три дня в гробу, под землей. И неизвестно — доберутся до вас, вытащат или нет… Или заживо похоронят…

Малина закурил, прошелся по комнате, потом вернулся к столу и, как бы извиняясь, сказал:

— Давайте по порядку, а то я все забегаю вперед… Так вот, начнем с той минуты, когда я добывал уголь в восьмом уступе и услышал какой-то треск. Поднял голову — вижу, на меня ползет порода, ломает стойки, крепь, мчится все быстрее и быстрее… Я отскочил, лавина прошла где-то сбоку. Признаться, я не сразу понял, что это сама смерть проплыла мимо меня и, как говорится, только ручкой помахала. Не скучай, мол, я еще к тебе вернусь. И действительно, вторая волна, второй поток, уже побольше и посвирепее, надвигался на то место, где я стоял. Кругом грохот, треск, гул. Я прижался к средней стойке, думаю — не может быть, чтобы я так глупо и неожиданно погиб. Это я теперь так долго рассказываю, а тогда, в восьмом уступе, все делалось и думалось в доли секунды.

И сразу же возникло решение — подняться на девятый уступ, а оттуда в вентиляционный штрек, через который надеялся пробраться на поверхность. Откуда только силы взялись? Не успел подумать, а ноги уже сами вскочили. Это все-таки почти семь метров высоты, больше двухэтажного дома. Не зря я в школе и в армии занимался спортом, на брусьях и турнике. Схватился за крепь, выскочил наверх. Потом осторожно начал пробираться на вентиляционный штрек. Вот тут я понял, что дела плохи. Весь покрылся холодным по́том. Понимаете ли вы, что это значит, когда под ногами все куда-то расползается, ступишь ногой, а земля уходит куда-то в глубину, — и все-таки я решил ползти вперед, по штреку. Ну конечно, это уже был не тот просторный штрек, к которому все мы привыкли. Приходилось осторожно ползти, мне казалось, что тело от этого не такое тяжелое. Да и во весь рост встать нельзя, все переломано, рельсы перегнуты, перекорежены. Потолок штрека как-то опустился. Впереди еще было маленькое отверстие. Остановился, думаю — что там? Лезть дальше или нет? А куда же еще, если не туда? Посоветоваться не с кем, стою на коленях перед этим маленьким отверстием и гадаю: что там меня ждет? Должно быть, я лишнюю секунду колебался. На моих глазах это отверстие захлопнулось, сжалось, а передо мной выросла гора породы, сломанных стоек, и — что самое страшное — все это начало куда-то сползать. Я отскочил, вернее — отполз назад. Осторожно встал, а гора эта все время на меня находит. Хоть сила это большая, все на своем пути крушит, но не такая стремительная, как в первую минуту обвала. Я уже не знаю, откуда у меня такая решимость взялась, но я вдруг осмелел, прыгнул обратно в восьмой уступ.

Правда, более опытные забойщики мне потом говорили, что этот прыжок мог быть последним. Но и я ведь не первый день в шахте. Начал я еще в 1949 году, проходчиком. А надо вам сказать, что проходчик очень тонко и чутко улавливает все подвижки породы. Или как у нас говорят, «хорошо чувствует породу». Ведь проходчик — это вроде следопыта, или разведчика, или минера. У него постепенно вырабатывается острый слух, зоркий глаз, у него свои приметы, свои представления об опасности, своя воля на риск и страх, свое право на совет с самим собой. Не знаю, поступил ли я правильно, что на секунду задержался и не прыгнул в узкое отверстие в вентиляционном штреке, но мне и тогда и теперь кажется, что лезть туда не надо было, хоть это и был единственный путь на поверхность земли. Во всяком случае, Иван Влахов, который пробивался ко мне с бригадой забойщиков через этот верхний штрек, сказал мне: «Ты бы, Саша, не прошел, тебя бы там придавило — штрек был засыпан породой». А ведь все решалось в доли секунды.

Так и с тем прыжком в восьмой уступ. Конечно, это был риск. И все же я пошел на него, и не вслепую. Я подумал, что для спасения нужен какой-то «закуток», вроде плацдарма, как мы говорили в армии. (Я ведь успел уже в армии послужить, в танковых частях, заряжающим в танке. А для танкиста плацдарм — это немаловажное дело. После демобилизации из армии я вернулся на шахту, но уже стал работать забойщиком.) Так вот, в ту минуту я почему-то был уверен, что восьмой уступ может стать для меня таким «плацдармом».

Восьмой уступ я уже не узнал — все здесь было разрушено, только один угол еще сохранился. А порода все продолжала ползти, чуть тронешь кусок, а он летит вниз, за ним — тонны породы. Стойки превращены в щепки, только в моем углу крепь держится. Вот тогда-то я и решил «укрепить свои позиции». Как видите, шахтерские привычки и понятия у меня смешались с армейскими. Но это как будто неплохая смесь.

Вот она, может быть, и помогла мне в тот первый вечер под землей. Я решил задержать движение породы, создать более безопасное место, укрепить почву. Начал забивать стойку. Это, конечно, было нелегкое дело. Почва еще дышала, ползла, под ногами все было зыбко. Стойки надо было искать, доставать, вытаскивать. А кругом — ад. Все-таки установил двенадцать стоек, укрепил их. Потом я сел в углу отдохнуть и понял, что чем-то я себе помог. И угол мой стал более крепким, и порода перестала на меня ползти, да и «плацдарм» выглядел более «фундаментальным».

Потом где-то говорили или даже писали, что я один приостановил обвал, что будто бы направил движение породы в другую сторону, что я три дня вел борьбу со стихией. Как видите, все это было не так. Но те двенадцать стоек сыграли свою роль, и постепенно все начало вокруг меня стихать, успокаиваться, почва под ногами стала более крепкой. Словом, лава начала приобретать нормальный вид. И на душе стало веселее. Порода уже не угрожала мне, крепь не трещала, а, наоборот, защищала меня, я обосновался в «хорошем и крепком углу», где можно было стоять, сидеть, даже двигаться — три шага вперед, три шага назад. Что еще нужно человеку? Правда, не было ни воды, ни пищи, ни возможности выйти из этого «закутка». Но я надеялся, — нет, нет, я был твердо уверен, что все придет — и еда, и помощь, и спасение. Если бы не эта уверенность — плохо бы мне пришлось.

Теперь я уже знаю, что в беде, в одиночестве, да еще под землей, самый опасный враг — дурная мысль. Чуть дашь ей волю, и начнет она точить, точить, сил никаких нет. И ко мне она, конечно, являлась. Не буду от вас таить — и не раз являлась. Мучила она меня нещадно, терзала так, что сердце начинало болеть. То вдруг вспоминались все обиды — кто не так сказал, кто обманул, а кто просто обошел в делах. Иногда человек помнит обиды с самого детства. Смешно, конечно, но это так. То мне казалось, что я вообще выбрал неправильный путь в жизни. Не надо было, мол, идти ни в проходчики, ни в забойщики. Особенно после армии, — ведь предлагали мне в танковое училище поступить или на стройку химического комбината. Зачем я полез под землю? Мысль эта больше всего одолевала меня. Я ведь не мог объяснить самому себе — почему именно я пошел в шахтеры? Сперва, конечно, хотел лучше заработать. Ну а потом? Ведь заработки и на заводах неплохие. А все-таки тянуло к шахтерскому труду, под землю, и ни о какой другой работе я и думать не хотел. Но почему? Какая сила таится в этом тяжелом и, как видите, далеко не безопасном труде? Должно быть, и у моряка, любящего море, являются такие мысли во время страшного шторма или в минуты большой опасности.

Я старался гнать от себя все эти мысли, но не всегда мне это удавалось. Ничего не скажешь, тоска, грусть — не лучшие спутники под землей.

Правда, было одно спасительное средство — я старался все чаще возвращаться к самым радостным событиям в моей жизни.

Первая встреча с Нилой, первые прогулки с ней, поездка в театр, наша переписка с ней. Хоть жили мы в одном поселке, а иногда посылали друг другу письма — для нас это было еще одной встречей. Вспомнился первый разговор о женитьбе, да и сама свадьба. Потом родилась Наташа, старшая дочь, ей теперь седьмой год. Вспомнилось, как подбирали ей имя, спорили — Наталья или Татьяна. Решили, что Наташа. Но если будет еще одна дочь, то назовем ее Татьяной. Три года назад она и родилась, вот она, моя Таня. И тогда, под землей, я вспомнил их игры, веселые шалости, катание на саночках, — словом, обычные развлечения. Но они приносили мне радость, отвлекали от мрачных мыслей. Потом я перебирал в памяти всех друзей. Школьных и армейских, — где они теперь, почему никогда не переписываются со мной? Хоть и я, конечно, хорош — сам никому из них не пишу. Так уж у нас бывает — новые друзья вытесняют старых. Старался представить себе — что теперь делают мои друзья шахтеры? Конечно, пробиваются ко мне, в восьмой уступ. Но откуда они знают, что я сижу в восьмом уступе? Так мысли приходили одна за другой. Время тянулось очень медленно, и я решил заняться делом. Сидеть и ждать — самое худшее.

Постепенно все вокруг успокоилось — во всяком случае, не было слышно ни треска, ни шума осыпающейся породы. Я встал, прошелся по «закутку», — под ногами я уже почувствовал твердую почву. Вот тогда-то я решил помочь своим друзьям — пробиваться к ним навстречу.

Я почему-то был убежден, что они расчищают верхний вентиляционный штрек. А убеждение это возникло по той же причине — мне казалось, что наверху все должны знать, где я нахожусь. Ближе всего к восьмому уступу через верхний штрек. Стало быть, и мне надо расчищать проход туда, к тому штреку. Какой им смысл, думал я, идти снизу вверх, навстречу обвалу, пробиваться восемьдесят метров. Если все уступы засыпаны, то им надо будет прорезать новые. За смену можно пройти только один метр — это обычная норма в лаве крутого падения. Четыре метра в сутки. Добраться до меня, считал я, можно, таким образом, только через двадцать суток, — нет, снизу вверх они никогда не пойдут. Я знал, что и начальник шахты, Иван Ефимович Левченко, и начальники участков, и мастера все эти расчеты знают не хуже меня. Ясно, что они выберут более ближний путь. Всего двадцать четыре метра, и не снизу вверх, а по штреку. Правда, засыпанному породой, но теперь-то ее можно очистить.

Так я тогда думал и, конечно, ошибся. Спасение ко мне пришло не с вентиляционного штрека, а с нижнего, мои друзья прошли не двадцать четыре метра, а восемьдесят. И это уже такой героизм, перед которым надо шапку снимать. До сих пор я не могу понять, как сумели люди, мои же друзья-забойщики, и стало быть, обыкновенные люди, совершить такой подвиг. Но об этом они уже сами вам расскажут. В особенности Марк Савельевич Дудка. Ведь я с ним не был даже знаком. Знал, что есть такой Марк Дудка, ничего особенного о нем не слышал. А он взял и сотворил чудо. Как это ему удалось — пусть он сам расскажет. А я буду продолжать…

Да, так вот, о моей ошибке. Я уже вам сказал, что, по моим расчетам, люди ко мне пробиваются сверху, и решил идти им навстречу. Взял лопату, вылез на штрек и начал прорезать в породе узкий проход. Ну, такой, чтобы я мог протиснуться, если стану боком. Иногда стучал лопатой, думал — может быть, услышат. Иногда кричал: «Я здесь, в восьмом уступе». Все напрасно — никакого ответа. Но я упорно продолжал рыть проход. Сил было уже мало. Сутки я ничего не ел и не пил. Дышать было тяжело — уже сказывался недостаток воздуха. А я все рою и рою, как крот. И — совершенно неожиданно для самого себя — упал. Пополз я обратно в «закуток». Отдохнул. Вспомнил, что в моей фляге еще оставался компот. Я всегда брал его с собой. Но фляги нигде не было. Ползал, ползал, искал — нигде фляги нет. А мысль о компоте уже не дает мне покоя. Конечно, не надо было о нем вспоминать. Да и была его там какая-нибудь капля. За обедом я почти все выпил. Но вот из-за этой капли я пролезал в девятый уступ, снова вылез к тому месту, где целые сутки рыл себе проход. Никакой фляги там не было. Потом померил — сколько сделал за двадцать четыре часа. Стыдно сказать — чуть больше метра. Я тогда так устал, что уже не замечал: мой проход постепенно осыпался, заваливался. Это я увидел потом, когда уже отдохнул. Все мои труды были напрасными. Вот тогда я впервые решил заснуть. Я присел, прижался к стойке, думал, при новом обвале она меня удержит. Но чуть задремал — сразу же вскочил. Становилось холодно, я был в одной рубашке. Тужурку свою я бросил, когда пробирался к штреку, поток породы ее, конечно, унес.

Поспал минут пять, не больше, а продрог так, что уже не мог сидеть. Вскочил, начал бегать. Три шага вперед, три шага назад. Чуть-чуть согрелся. Но все-таки садиться не стал. Больше всего хотелось пить. Вот, думал я, если выпить глоток того компота или даже какой-нибудь болотной водицы — я снова окрепну и смогу рыть себе проход. Но ни компота, ни воды не было. От всего этого и от всех тяжелых мыслей я начал сдавать. Да, так я почувствовал. Будто потерял надежду или усомнился в возможности спасения. Хорошо помню эту минуту. Можно сказать, что это была очень трудная минута.

Я стою в своем закутке и думаю. Вот голод, жажда, усталость, одиночество меня сломили. Я сдался, покорился судьбе. Будь что будет. Это и есть страх. Страх меня победил и уже теперь не выпустит, будет держать, пока не погубит. Да как тебе не стыдно, Александр, как ты людям в глаза посмотришь? Так я в ту минуту думал. Как будто рассуждал не с самим собой, а с кем-то другим, который находился рядом и вдруг поник головой, проявил слабость. И стало мне смешно: что я, с ума схожу, что сам с собой разговариваю. Вот тогда-то я установил для себя режим. Полчаса отдыхать, дремать, спать. Хоть и холодно, но «организм не должен доходить до крайней степени усталости». Эту фразу мне когда-то говорил старшина в армии. Может быть, он и прав.

После получасового отдыха надо час работать. Это может показаться странным — какая там работа. Но вот я себе находил дело. То очищал «закуток», то приводил в порядок уступ, то снова рыл проход, то собирал щепки, мусор, обломки крепи. Потом снова полчаса отдыхал, дремал, даже можно сказать — спал. Просыпался от холода, и удивительно — точно через полчаса. Вообще-то вы знаете, что у рабочего человека где-то в голове помещается будильник. Я, например, всегда просыпаюсь в назначенную минуту. И тогда я просыпался и сразу же — тоже полчаса — согревался. Ходил, занимался гимнастикой, только прыгать боялся — казалось, что провалюсь или снова начнется обвал породы.

Так прошли вторые сутки. Начинались третьи. Я перестал работать лопатой — берег силы. Вспомнил все, что читал и слышал о людях, оставшихся без воды и пищи, в полном одиночестве. Перебирал в памяти все трудности, с которыми столкнулись и наши четыре моряка на Тихом океане, и полярники, и геологи… И самое главное — наши революционеры, сознательно объявлявшие голодовку… Совсем недавно мне довелось читать об этом, я тогда и не думал, что это сослужит мне такую службу. Люди сидели в одиночных казематах, отказывались от воды и пищи, иногда неделями… И все-таки побеждали. И вот в те нелегкие часы третьих суток я не переставал думать об этом. Что это за люди? Чем они отличались от меня? Может быть, какие-нибудь богатыри вроде Ивана Поддубного? Но на фотографиях они выглядели худыми, щуплыми. Так я без конца думал о различных прочитанных книгах, о многих историях, которые мне рассказывали в армии, в школе, в комсомоле…

От всех этих мыслей я, должно быть, страшно устал и заснул.

Я проснулся от какого-то стука. Я спал, прижав голову к деревянной стойке, и мне казалось, что кто-то стучит над моим ухом. Я вскочил, прислушался. Ясно доносилась дробь пневматического молотка. Но откуда-то сбоку, снизу. Не может быть. Сперва подумал, что это сон или какой-нибудь бред. Во сне или бреду все может быть. Но постепенно стук приближался. Я решил проверить и восемь раз ударил по стойке. Пневматический молоток стих. Я снова повторил — восемь ударов по стойке. Так я сигналил, что нахожусь в восьмом уступе. Прислушался — пневматический молоток опять заработал, и мне казалось — более уверенно. Действительно, с каждой минутой стук молотка все приближался, и я уже мог определить, что меня от него отделяет не больше метра.

Трудно передать, что я переживал в эти последние часы под землей. Хотелось кричать от радости: вот какие у нас люди, настоящие герои. Ведь шли ради меня на страшный риск — я-то понимал, какая опасность им угрожала. И когда мой друг — забойщик — Степан Онуфриенко просунул голову в отверстие, которое проделал своим молотком, я не удержался и бросился обнимать его.

— Вот кого обнимай, Саша, — сказал тогда Онуфриенко и показал на Марка Савельевича Дудку.

А Дудка стоял рядом со Степаном и кричал в телефонную трубку:

— Все в порядке — Малина жив-здоров… Все работы прекратить, всем идти на-гора́.

5

Мы не заметили наступления сумерек, не заметили, как в дом вошла Нила Петровна с детьми. Александр Захарович закончил свой рассказ и сидел у стола в том возбуждении, какое бывает у людей, когда они возвращаются к пережитому.

— Вот и всё! — сказал он, выглянул в распахнутое окно, в маленький садик и позвал: — Нила…

— Я здесь, — отозвался хрипловатый голос.

Малина включил лампу, на мгновение зажмурился от яркого света и подошел к дивану, где сидела Нила Петровна. По ее миловидному лицу текли крупные слезы, и она вытирала их по-детски маленьким кулаком.

— Что ты, Нила? — тихо спросил Малина и подал ей платок.

Нила Петровна вышла в садик, потом вернулась и постлала на стол большую белую скатерть.

— Сама не знаю, отчего это — от горя или радости, — сказала Нила Петровна, подавая к столу уже приготовленные закуски, — хотя горя уже никакого нет. Верно говорят — в беде друзья познаются. В те дни все стали моими друзьями. И ближние, и дальние соседи, и знакомые, и незнакомые. Весь поселок собрался на шахтном дворе. Одни не отходят от меня, успокаивают, другие — детей кормят, третьи — за домом смотрят, четвертые — бегут ко мне на работу (я ведь финансовый инспектор, закончила финансовый техникум), предупреждают, чтобы не ждали меня… Нелегко нам было на поверхности, никто ничего не знает, передают только одно слово — пробиваются. А жив ли он — никто не говорит. Вот когда я увидела, как много у нас друзей. Теперь я готова идти от дома к дому и всем поклониться… Особенно Марку Савельевичу Дудке, — ведь у него тоже трое детей, семья, а он пошел на риск… Ради Саши…

Поверьте, я давно знаю шахтерскую жизнь, выросла в среде горняков, и раньше люди помогали друг другу, не оставляли в беде товарища. Это уже шахтерский закон, с давнего времени. Но теперь это стало всеобщим законом… Люди знакомые и незнакомые, горняки и не горняки — все идут на помощь, все готовы что-нибудь сделать… Вы бы посмотрели — сколько людей на собственных машинах дежурили там — может быть, понадобится куда-нибудь послать, сколько людей сидели и ждали в нарядной — может быть, пошлют на шахту, сменить кого-нибудь. Да и теперь все спрашивают — как Саша? Не нужно ли чего? Вот и рассудите сами — от чего слезы, от горя или радости…

В этот вечер в домике Малины в поселке Белый долго говорили о человеческой сердечности, о дружеской взаимопомощи, вспоминали самые различные события, происшедшие в последнее время. И не только в шахтерских поселках, но и в городах, в селах, на дорогах. Словом, это был разговор о хороших людях. И выходило, что история Александра Захаровича Малины не является исключительной. В разных обстоятельствах, а не только под землей, люди проявляли те высокие нравственные качества, которые отличают истинных советских людей от сытых и тупых мещан.

И все сошлись на том, что ради того, чтобы таких добрых, сердечных, отзывчивых, бескорыстных людей становилось все больше и больше, чтобы не эгоизм и лицемерие, а человеколюбие и искреннее товарищество стали повсеместным законом нашей жизни, — ради этого есть смысл трудиться, рисковать, терпеть лишения, отдавать всю энергию, опыт, знания, жизнь.

Поздно ночью мы уехали в Луганск. Навстречу нам двигался непрерывный поток машин, и их яркие огни вынуждали Алексея Ивановича прижиматься к обочине, а иногда и останавливаться. Артерии могучего индустриального организма действовали с большим напряжением. Уголь, металл, хлеб — на трех этих китах держится донецкая земля. И каждый, кто хоть в какой-то мере соприкасается с этими китами, считает себя творцом великой симфонии труда. Вот почему Алексей Иванович, любивший быструю езду, все же придерживал машину и все время повторял: «Ничего не поделаешь — едут короли дорог!»

И только выехав на более свободный проселок, без видимой связи бросает:

— Вот и «Волгу» купил.

— Кто?

— Да брат мой Николай. Приехал к нему ужинать, а он на Донец уехал. Оставил записку, приезжай, мол, туда. Я, конечно, поехал. Думаю, подвезу обратно. И что же вы думаете — там на Донце целый табор. На шести машинах, с женами, детьми. Костры горят, в двух ведрах уху и кулеш варят. Конечно, и еще кое-чем запаслись. Не без этого. В общем — пикник. И что же вы думаете — подзывает меня брат Николай, говорит: «Полюбуйся на мою «Волгу». Я думал — шутит, а он тянет меня, показывает, заводит мотор, крутит, вертит. А я третий год собираю деньги на «Волгу». Где же тут справедливость? Разве это жизнь?

Я пытаюсь успокоить Алексея Ивановича: если в нашей стране на каждых двух братьев будет одна «Волга» — это не так уж плохо.

— Так-то оно так, — замечает Алексей Иванович, — но обидно другое — ему и пенсия, и «Волга».

Вообще автомашина для шахтера стала чуть ли не предметом первой необходимости. В поселке живет тысяча шахтеров, а собственных машин — двести пятьдесят. По воскресеньям вереница машин уезжает на рыбалку, на охоту, на купанье. Если в клуб привозят интересную кинокартину, то с дальних поселков приезжают на машинах шахтерские семьи, и тогда негде поставить «Волгу» или «Москвича». Площадь перед клубом, все прилегающие улицы запружены автомашинами. Это уже никого не удивляет, стало нормальным явлением. А ведь десять лет назад собственная машина была редкостью. И не только в горняцких поселках, но и в городах.

Может, в будущем возникнут хорошо действующие гаражи общего пользования, станции проката, да и другие коллективные формы. Но вне зависимости от этого — радует самый факт такого выросшего жизненного уровня наших забойщиков, проходчиков, машинистов, инженеров, да и рабочих других шахтерских профессий.

Конечно, желание купить «Волгу» еще не означает, что у шахтеров все есть — одной лишь автомашины не хватает. Да и далеко не все труженики нашей угольной индустрии могут позволить себе такую роскошь. Все это так. Но в этом разговоре я усматриваю не только достаток шахтерских семей, но и изменившиеся потребности, возросшую культуру быта. Былые времена, когда на шахтах «пропивалось все, что зарабатывалось», вспоминают здесь с усмешкой и даже с издевкой. Может быть, и теперь еще случается такое, но явление это редкое и всеми осуждаемое.

— Разве это уха? Разве из такой курицы можно варить кулеш? — неожиданно выкрикнул Алексей Иванович. — Я бы такую курицу постеснялся в дом принести. Приеду домой, расскажу старухе, вот она посмеется. На своей «Волге» ездит, а уху в жестяном ведре варит. Ну не смешно ли?

По-видимому, Алексей Иванович решил отыграться на наиболее уязвимых деталях своего визита к брату и делал это с неумолимой беспощадностью.

— Где-то тут Марк Савельевич живет? — спросил я у Алексея Ивановича, чтобы отвлечь его от горестных мыслей о плохой ухе.

— Марк Савельевич? Дудка? Кажется, проехали… Или, может быть, вернемся?

Хоть и говорили мне, что Марк Савельевич ушел на рыбалку и вернется поздно вечером, но в первом часу ночи я не решился заехать. Алексей Иванович, искавший нового собеседника, уверял, что Марк Савельевич в отпуске, что он поздно засиживается, но мы, не останавливаясь, уехали в Луганск.

Но уже рано утром мы встретились с Марком Савельевичем на перекрестке дорог у грузовой автобазы шахты № 1. Я увидел наконец шахтера с богатырским телосложением. Выше среднего роста, плотный, загорелый, с удивительно добрыми карими глазами, коротко остриженными волосами, с осанкой в походке, в жестах, в каждом движении.

— Пойдем ко мне, — сказал он, и мы свернули в узкий переулок, вышли на поляну и попали в крохотный фруктовый садик.

В этом садике и стоял домик Марка Савельевича.

6

Теперь выслушайте одну из драматичных страниц этой истории о двух шахтерах, попавших в беду, и их спасении. Мне уже приходилось слышать о мужестве Марка Савельевича и его забойщиков. Об этом говорил мне Иван Андреевич Ткаченко («когда мне сказали, что за спасение взялся Марк Савельевич Дудка, я сразу успокоился — во всяком случае, появилась уверенность, что все возможное будет сделано»), с этого начался наш разговор с управляющим трестом «Ленинуголь» Константином Васильевичем Шалимовым («Марк Савельевич — это орел, он сделал невозможное»), и о нем же с восхищением и благодарностью говорили все, с кем мне пришлось встретиться на шахте имени XIX съезда КПСС.

В сущности, я уже знал все детали спасательной операции — о ней мне рассказывали Иван Левченко, Иван Влахов, Степан Онуфриенко, Николай Делянченко, ее отважные участники. Марк Савельевич не прибавил к их рассказам ничего нового. И все-таки мы просидели с ним до вечера.

Он принадлежит к числу тех людей, которые избрали шахтерский труд по призванию. Он учился в различных школах, пробовал разные профессии, хотел даже стать врачом, но судьба свела его с шахтерами, он спустился в шахту, и путь был избран, жизненный жребий был брошен. С тех пор прошло больше двадцати лет, и никогда Марк Савельевич не жалел о своем выборе.

Мне как-то сказали, что Марк Савельевич обладает чудесным свойством — привлекать к себе людей. «Все хотят с ним работать, никто не хочет от него уходить, дело у него идет быстро, хорошо и весело». Все особенно подчеркивали — весело. Я тоже почувствовал на себе это чудесное свойство. И все дело в том, что Дудка человек талантливый. Обаяние таланта — это великая сила. В особенности если бог наделил им умного и доброго человека, если талант этот отшлифован трудом и жизнью и, иначе говоря, если божья искра не сожгла, а осветила человека.

Марк Савельевич был и проходчиком, и машинистом, и слесарем, возрождал затопленную во время войны шахту «Сутаган», — теперь он начальник участка. Он прошел по всем ступеням шахтерского труда — лава, забой, штрек, да и тысячи других технических понятий для него лишь та привычная атмосфера, без которой жизнь не жизнь и дело не дело.

Вот такой человек и возглавил спасение Анатолия Шурепы и Александра Малины.

В седьмом часу вечера, когда Марк Савельевич собрался с женой идти в гости, ему позвонил по телефону начальник шахты Иван Ефимович Левченко:

— Марк Савельевич, на четвертом участке обвал — двое остались под землей.

— Бегу, — ответил Дудка и помчался на попутном грузовике к шахте. Как был — в сером костюме и желтых ботинках. Там уже были инженеры, начальники участков, мастера. Главный инженер Владимир Филиппович Харченко уже обследовал участок. Он чертил на листе бумаги схему уступов, размашистыми линиями наносил предполагаемые разрушения. Никто не знает, в каком уступе находятся Шурепа и Малина. Да и живы ли они? Обвал был мгновенный и большой разрушительной силы.

— Что ты скажешь, Марк Савельевич? — спросил у него главный инженер.

— Надо идти в шахту, — ответил Дудка.

— Кого ты возьмешь?

— Николай Дмитриевич, ты пойдешь? — повернулся Дудка к бригадиру забойщиков Делянченко.

— Готов, — ответил он.

— А ты, Иван Малыш, ты, Алексей Рудоман, ты, Николай Петухов, — Марк Савельевич подходил к забойщикам, стоявшим у входа в нарядную, перед каждым останавливался, смотрел в его глаза, проверял, испытывал. — А ты, Данила Зелененко, а вы, Степан и Григорий Онуфриенко, пойдете со мной, братья?

Дудка знал, что Григорий Онуфриенко тоже был в лаве крутого падения, на четвертом участке, когда там начался обвал, что он спасся каким-то чудом. Захочет ли он идти обратно? Но оба брата ответили:

— Идем, Марк Савельевич.

Марк Савельевич пропустил Чернова и Клименко, ему показалось, что они отвели от него взгляд.

— Не обижай, Марк Савельевич, — крикнул Чернов.

— Прости, Борис, — ответил Дудка.

Он увидел и других забойщиков. Одни из них, как Григорий Онуфриенко и Иван Скляренко, успели спастись, выскочить из шахты и теперь просили послать их обратно в лаву, в самый центр катастрофы. Другие отдыхали, рыбачили, занимались своими обычными домашними делами и прибежали к нарядной — никто их специально не звал, их привел сюда долг, неслышимый тревожный набат, который передастся от сердца к сердцу.

Харченко разделил забойщиков на две группы. Одна из них пойдет с Марком Савельевичем по нижнему штреку, от уступа к уступу, вверх. Другая — с Иваном Влаховым по верхнему, вентиляционному штреку. Кто быстрее дойдет, тот и принесет спасение Шурепе и Малине.

— Но помните, друзья, — сказал Харченко, — в лаве неспокойно, все еще в движении. В завале наши товарищи, не мне вам говорить, что это значит. Но будьте осмотрительны. Новые жертвы — это не помощь, а новые беды.

Харченко должен был призвать всех к осторожности, этого требовало его положение главного инженера. Но сам-то он знал, что на каждом шагу их ждет там смертельная опасность. Знали об этом и Дудка, и Влахов, и все забойщики. Но так уж принято — просить беречь себя там, где эта просьба кажется смешной и невыполнимой.

Приехали горноспасатели — во время подземных пожаров или взрывов их роль велика. Но в данном случае все должны делать люди, хорошо знающие именно эту лаву, свойства именно этой породы, и, конечно, опытные забойщики. Левченко предложил горноспасателям установить связь с Марком Савельевичем и Влаховым. И вскоре по телефону из шахты был передан план Марка Савельевича.

Он пробрался по нижнему штреку к первому уступу и убедился, что дальше идти нельзя. Нет возможности очищать и завал — все здесь разрушено, и пробиваться в зыбкой, только-только обвалившейся и еще не устоявшейся породе тоже, конечно, нельзя. Что же делать?

Есть только один-путь — Марк Савельевич подчеркивал, что с этим согласны и все забойщики: прорезать новые уступы, новые ступени, пробивать новый проход в лаве, параллельно старому, заваленному. Из каждого нового уступа осторожно пробиваться к углу старого, и если Шурепа и Малина живы, то их найдут в одном из этих углов, «закутков».

Левченко и Харченко быстро подсчитали: высота уступа — шесть метров, проход к старому «закутку» — еще два метра, не меньше. Надо, стало быть, пройти примерно восемьдесят метров в лаве крутого падения, в своеобразной и очень трудной отвесной угольной стене. Да еще в условиях такой катастрофы, которая прошла здесь всего два часа назад.

— Нет, это безумие, — передали Марку Савельевичу по телефону.

— Это единственный выход, — настаивал Дудка.

— Самая высокая норма проходки — в обычных условиях — один метр в смену. Восемьдесят смен — это двадцать дней. Бессмысленно: если Шурепа и Малина еще живы, — они умрут.

— В том-то и дело, что мы собираемся пройти этот путь не за восемьдесят смен, а за шестьдесят часов, — внятно произнес Марк Савельевич и еще раз повторил: — За шестьдесят, ну, самое большое — за семьдесят часов.

Он понимал, какое впечатление это произведет на главного инженера, на начальника шахты и управляющего трестом, с которым он вел разговор. Он собирался подробно изложить свой план, но в это время Харченко крикнул:

— Я сейчас спущусь к вам.

Но до спуска главный инженер связался с Влаховым, который вел очистку вентиляционного штрека, — может быть, оттуда быстрее придет спасение? Влахов сообщил, что двигаются они крайне медленно — путь их измеряется сантиметрами. К тому же очищенный участок вновь был засыпан — пришлось все начинать сначала.

— Пойду к Марку Савельевичу, — сказал главный инженер и начал медленно спускаться вниз.

Он застал Дудку, Онуфриенко и Рудомана в узком проходе, который забойщики уже успели продолбить в толще угля и породы. Это была нора, крохотная пещерка, едва вмещавшая забойщика с его отбойным молотком.

— Ну, что у вас? — тихо спросил Харченко.

— Вот мы попробовали и думаем, что получится, — ответил Марк Савельевич.

Главный инженер посмотрел на Дудку, потом на всех забойщиков — таким людям можно верить. Это же не безрассудные юнцы, а опытные мастера своего дела.

— Что же вы предлагаете?

— Если мы будем пробивать узкий проход, вроде этой норы, и работать пятнадцать минут, а сорок пять минут отдыхать, то можно проходить метр в час или шесть метров в смену.

— Почему только пятнадцать минут?

— Если рубить с бо́льшим напряжением, ни секунды не отдыхать, не курить, бить и бить, то больше пятнадцати минут человек выдержать не может, — сказал Марк Савельевич.

— Так, разумно. Потом?

— Мы проверили — за пятнадцать минут Рудоман прошел четверть метра. Теперь пусть сорок пять минут отдыхает. Его сменит Степан или Григорий Онуфриенко, а за ним — по очереди, скажем, Малыш, Селихов…

— Ширина прохода?

— Один метр, — ответил издали Рудоман.

— А высота?

— Один метр шестьдесят сантиметров.

— А вы уверены, что сможете выдержать такое напряжение?

— Три дня — сможем, — ответил Рудоман.

— Может быть, спустить новых забойщиков — там многие просятся сюда, даже с других участков.

— Нет, — ответил Марк Савельевич, — я бы и этих отправил отдыхать. Здесь останется только четверо… Через шесть часов пусть придет новая смена, чтобы в каждом часе работать только пятнадцать минут. Но надо отбирать таких забойщиков, которые способны за те пятнадцать минут делать больше, чем за час в обычных условиях…

И началась невиданная даже в этих местах подземная эпопея. Каждые пятнадцать минут менялись забойщики, каждые шесть часов менялись бригады, каждый час измерялся путь, пройденный к лаве.

Только один человек не покидал свой пост — Марк Савельевич Дудка. Он не уходил отдыхать, делил со своими друзьями забойщиками все тяготы и опасности. Мало того — в наиболее трудные минуты он сам брался за пневматический молоток. Не потому, что забойщики уставали — об усталости тогда не было и речи.

Повторяем: новый узкий проход в лаве крутого падения четвертого участка представлял собой не прямую линию, а зигзаг — шесть метров вверх и два метра к углу старого уступа, к старому «закутку», где могли сидеть Шурепа и Малина. И эти-то два метра были самыми трудными и опасными. Ведь группа Марка Савельевича вторгалась в зону обвала, прикасалась к тем громадным массам породы, которые всё смели на своем пути и теперь, казалось, только задержались. Только тронь — и все поплывет, порушится, все начнется с новой силой. Что станет с теми, кто пробивался по новой подземной тропе? Они, конечно, крепят каждый пройденный сантиметр, действуют по всем правилам горного дела. Но разве стихия признаёт какие-то правила? Разве пласты породы станут считаться с замыслами людей?

И вот к самому «закутку» обычно пробивались Марк Савельевич и Степан Онуфриенко. Бывают моменты, когда командиру надо быть только впереди.

Этот чапаевский девиз Дудка помнил всю жизнь. И в старый «закуток», где по пятам людей ползла и пряталась сама неумолимая смерть, последние сантиметры к уступу проходил Марк Савельевич или Степан Онуфриенко. Они едва умещались вдвоем в узком проходе, в выдолбленной норе, но шли рядом.

Каждые полчаса по телефону сверху задавали один и тот же вопрос:

— Сколько прошли?

— Полметра, — отвечал Дудка.

График выдерживался с железной настойчивостью. Так были пройдены — первый уступ, второй… И когда вступили в зону третьего уступа, то ли Рудоман, то ли Малыш услышал какой-то стук. Не сигнал ли это? Пробились еще на полметра и снова прислушались. Какой-то далекий, едва слышимый удар, будто сама земля звала отважных людей, подбадривала в их подвижническом пути. «Стучит, как далекий дятел», — сказал Онуфриенко.

— Но под землей нет никаких дятлов, — усмехается теперь Дудка, — я понял, что это человек. На душе стало легко — стало быть, кто-то из них жив. Поверьте, последние три метра в третий уступ мы проходили не три часа, а два. Ну, может быть, с минутами.

Так через семнадцать часов был найден и спасен Анатолий Григорьевич Шурепа.

От него забойщики узнали обо всем, что произошло в лаве в момент обвала.

— Где может быть Малина? — спрашивали Шурепу и под землей и на поверхности — в своеобразном спасательном штабе, где были и Шалимов, и Левченко, и Харченко.

— Думаю, что в восьмом или девятом уступе, — я ему кричал: «Беги наверх!» — но он не ответил. Или я не расслышал. Треск и шум был порядочный…

Восьмой или девятый уступ — шутка ли, почти еще пятьдесят метров, а может быть, и больше. И все же первая победа окрыляла людей, убедила их, что путь, избранный ими, правилен. Правда, чуть-чуть быстрее начал подвигаться по верхнему штреку и Влахов со своей бригадой. Но у них впереди еще было двадцать четыре метра завала. И снова все надежды обратились на группу Марка Савельевича Дудки.

Шалимов спросил Дудку по телефону: не хочет ли он отдохнуть. Забойщики-то сменяются, поднимаются на поверхность, а Марк Савельевич?

— Я уже думал об этом, — ответил Дудка, — но, пожалуй, это неразумно. Здесь каждую минуту или даже секунду может что-нибудь случиться. А передать другому, что я здесь увидел, понял, узнал о характере лавы, вряд ли смогу… Придется терпеть, Константин Васильевич.

Харченко предложил:

— Может быть, прислать фронтовые?

— Не надо, — ответил Дудка, — я даже с этим потерплю… Только помните — я отказался, за это двойная порция на фронте полагалась.

Он любил шутить в любой обстановке.

К исходу первых суток они пробились к четвертому уступу. Там было все разворочено, как после тайфуна или смерча.

— Нет, здесь Малины не может быть.

— А под обломками?

— Нет, он жив, я уверен, — ответил Дудка в телефонную трубку.

Эта фраза Марка Савельевича мгновенно передалась во двор, где сидели или стояли тысячи людей — жители горняцких поселков. Это было и их бедой, хоть речь шла только об одном забойщике — Александре Малине.

Но в каждой шахтерской семье его уже называли Сашей, знали все детали его жизни, как и Нила Петровна, ждали добрых вестей от Марка Савельевича или Влахова. Вот почему слова уверенности Дудки были тем успокоительным бальзамом, в котором все нуждались: и шахтеры, и их жены, и знакомые, и незнакомые Малины. Ведь через день-два и их мужьям, сыновьям или отцам придется идти добывать уголь. И трагическая гибель одного не только отзовется болью, состраданием, участием, но и внесет тревогу в шахтерские семьи. И не скоро эта тревога рассеется — это знали все.

Знал это и Марк Савельевич. Вот почему он обдумывал каждое слово, которое передавал наверх. Была ли у него в самом деле такая уверенность, что Малина жив? Нет, ее не было. Что ж — он обманывал себя и других.

— Только других, — говорит теперь Дудка, — и не жалею об этом. Ведь всем было тяжело — и нам и им, наверху.

Самым трудным оказался шестой уступ — к нему пробивались три смены, восемнадцать часов. Это был центр всей катастрофы, если только у подземной катастрофы есть какой-то центр. Здесь все еще было в движении: порода, уголь, стойки — все смешалось. У всех забойщиков было такое впечатление, что они приблизились к опасному участку. Двигались медленно, лучше крепили пройденный путь. Стояли подальше друг от друга. Если погибнет один, он не потянет за собой другого, третьего… И опять — впереди Дудка.

— Марк Савельевич, не ходите, дайте я попробую, — кричал Рудоман, — я ведь обещал Марье Ивановне…

Дудка полз, не слушая, проверяя каждый сантиметр, ощупывая каждый камень, каждую стойку. Он хорошо знал свою жену, Марью Ивановну. Она его поймет в любых случаях.

И в этот же вечер вторых суток, может быть в тот же час, на шахтном дворе, у нарядной, появилась высокая и молчаливая женщина. Это была Марья Ивановна Дудка. Она пришла сюда впервые, хоть и знала, что ее муж вторые сутки пробивается к Малине и подвергается самой большой опасности.

Все перед ней расступились. Она прошла к нарядной, спросила, не нужно ли чего Марку Савельевичу, постояла молча и так же молча ушла. Она была дочерью и женой шахтера, и этим все сказано: в горняцкой жизни все бывает — и много радостей и немало печалей, много почета и немало тревог.

А в это время Дудка и его группа забойщиков прошли шестой уступ и начали пробиваться к седьмому. И здесь впервые забойщик остановился в какой-то нерешительности. «Весь уголь дышит», — сказал он, и эта фраза была услышана всеми забойщиками, ждавшими своей очереди.

Дудка продвинулся, все кругом осмотрел, сказал: «Трудный кусок». Все молчали. Что же дальше? Идти или не идти? Пробиваться или вернуться назад, ждать, пока все кругом успокоится, приобретет более устойчивый характер? Все ждали, что скажет Марк Савельевич. А он молчал и думал. Он знал всех их, знал их жен, детей, родных. Что он им скажет, если что-нибудь случится? Он вспомнил свою фронтовую жизнь, когда командир посылал его на самые опасные дела. Но то была война. А теперь? Разве не ведут они борьбу за спасение своего же брата шахтера? Они не могут ни дрогнуть, ни отступить.

— Пойдем дальше, там наш товарищ, — тихо, даже еле слышно сказал Дудка.

И мгновенно был включен пневматический молоток — будто все ждали этого слова.

Соорудили «костер», подобие сруба, попробовали укрепить проход. Но мощные бревна и стойки были сразу же смяты, исковерканы.

— Еще один костер, — сказал Дудка и начал подтаскивать крепь.

Но и второй «костер» был смят, раздавлен.

— Еще один костер, — повторил Дудка.

И только третий «костер», более крепкий, только новые стойки дали им возможность двигаться дальше, к восьмому уступу. В этот-то момент Дудка услышал стук.

Восемь ударов по крепи. Да, нет никакого сомнения, это сигнал. Восемь ударов — восьмой уступ.

Дудка сообщил наверх:

— Слышу сигнал — восемь ударов. Пробиваемся в восьмой уступ.

Онуфриенко и Рудоман, сменяя друг друга, прошли полметра. Потом наступила очередь Петухова, Малыша, Зелененко, Чернова, Клименко, Селихова… И опять — Степан Онуфриенко. Ему-то первому и удалось протянуть руку Малине.

— Вот кого обнимай — Марка Савельевича, — сказал Онуфриенко, когда Малина начал его благодарить.

Но совершенно неожиданно, будто подталкиваемый какой-то страшной силой, Александр Малина побежал.

Он перепрыгивал через стойки, бежал по новым креплениям, от уступа к уступу, с привычной сноровкой.

— Слушайте все! — крикнул Дудка. — Малина побежал вниз… Воды не давать… Все работы прекратить.

— А нам осталось три метра, — сообщил Влахов с верхнего штрека.

— Всем на-гора́, — передал Иван Левченко, — поздравляю с победой и спасением наших товарищей.

А Малина уже попал к врачам — они понесли его к грузовой вагонетке и бережно подняли на поверхность земли. «Теперь можно глоток воды», — врач протянул ему флягу. Потом Александр Захарович увидел Нилу Петровну, детей, родных. Все его обнимали, о чем-то спрашивали. И только в санитарной машине, которая везла его в больницу, он вспомнил, что не успел обнять и поблагодарить Марка Савельевича, да и всех, кто пробивался и спас его.

— Очень яркое солнце, — сказал он.

И закрыл глаза — тяжело было смотреть на свет.

7

Вот мы и побывали с вами у всех героев этой истории. Может быть, я что-то упустил, кого-то не помянул, о каких-то деталях или событиях рассказал не с той полнотой, на которую рассчитывали мои собеседники и друзья. Надеюсь, что они простят меня. Но мне кажется, что я восстановил со всеми подробностями все существенное, главное и значительное, происшедшее в те памятные и напряженные три дня.

В то короткое время, когда два человека находились в смертельной опасности под землей, а двадцать шесть человек, рискуя жизнью, пробивались к ним, проявились характеры и душевные качества многих людей — и хороших, и дурных.

Кто бы мог подумать, что Шурепа и Малина обнаружат такие чудеса стойкости, самообладания, выдержки и внутренней собранности. Все знали, что они — опытные и трудолюбивые забойщики, но их поведение под землей, их безмерный поединок со стихией открыл в них то, что раньше не замечалось. Кто бы мог подумать, что не только Дудка, но и Рудоман, и братья Онуфриенко, и Влахов, и Лавриченко, и Петухов, да и все спасавшие Шурепу и Малину еще больше прославят своим подвигом мужественное племя шахтеров. Не под влиянием минутного порыва, не в атмосфере аффекта, не при мгновенной вспышке всеобщего подъема, а вполне спокойно, обдуманно, сознательно — вернем этому слову его прекрасный смысл — начали люди свой героический путь под землей и завершили его победой.

Нет, не забыли они ни своих любимых и родных, не забыли ни жен, ни детей, ни всех радостей, которые приносит людям жизнь. Но они как бы отстранились от всех этих радостей и хоть порой по пятам за ними ползла сама невидимая смерть, но люди неумолимо шли к своей добровольно избранной и опасной цели. Мало того — это считалось само собой разумеющейся и единственно возможной нормой поведения.

Впрочем, беда, говорят, не только открывает добрые сердца, но и запирает черствые души. Давняя мудрость не ошиблась: в те дни были и такие люди — черствые, равнодушные, мелкие. Поминают их теперь с осуждением, приговаривают, что явление это редкое, исключительное. И все же я не решаюсь о нем умолчать.

Было это в начале третьего дня, и никто еще не мог ни предвидеть, ни предсказать, что принесет он спасателям Марка Савельевича, как переживет его Александр Малина. На маленьком шахтном дворике все устали от волнений, ожиданий, тревог. Люди сидели на скамейках, на земле или стояли, прислонившись к пропитанному угольной пылью домику нарядной.

Нила Петровна вошла в маленькую комнату, где стояли телефоны и откуда поддерживалась связь с Марком Савельевичем. В комнате бодрствовал только начальник шахты. Он держал у покрасневшего уже уха телефонную трубку и что-то слушал. У Нилы Петровны появилась какая-то надежда, и, по-видимому, она сразу же отразилась на ее лице. Но Левченко молча положил трубку и, стараясь не встречаться взглядом с Нилой Петровной, начал что-то чертить на большом листе бумаги. А Нила Петровна следила за каждым движением начальника шахты, пытаясь по ним определить, что происходит в шахте, под землей.

Вот Левченко потер левый глаз, может быть, он прячет слезу? Вот он сжал руками виски — что это означает? Может быть, там что-то случилось? Или уже нет никаких надежд? Нила Петровна считала каждую минуту, каждый час. Шел пятидесятый час. Пятьдесят часов без воды и пищи. Выдержит ли Саша? Она вспоминала все случаи его нетерпеливого поторапливания: «Скоро ли обед?» Если обед задерживался, то он шутливо кричал ей из комнаты: «Голодная смерть уже приближается». А тогда еще маленькая Таня допытывалась у отца: «Что такое голодная смерть?»

Теперь все эти обычные житейские картины возникали в памяти Нилы Петровны, от них ей становилось еще тяжелее на душе, комок в горле снова начинал ее душить. Теперь не шуточная, а настоящая голодная смерть подступила к Саше. Да и жив ли он? Ведь прошло уже пятьдесят часов. Нет, пятьдесят часов и две минуты. Она почти физически ощущала движение часовой стрелки, будто каждый толчок ее отзывался у нее в сердце.

Левченко не переставал что-то чертить, а Нила Петровна все старалась издали разглядеть, каким срочным и важным чертежом занят начальник шахты. У нее возникли самые различные догадки: будут пробиваться другим путем, у Марка Савельевича какая-то неудача, — вот и карандаш сломался, и начальник шахты отбросил его — должно быть, волнуется. Но Левченко нашел в ящике стола новый карандаш и снова принялся чертить. Он вздрогнул от телефонного звонка, поднял трубку и начал произносить какие-то отрывистые фразы: «Да, да… Нет, не было…-Так лучше… Через десять минут».

Нила Петровна не могла уже сдерживать себя, и она подошла к столу. Какая-то сила тянула ее к тому листу бумаги, на котором что-то вычерчивал Левченко.

Нила Петровна взглянула на этот лист и замерла от удивления: то мелко, то крупно, то каллиграфически аккуратно, то размашисто начальник шахты писал одну и ту же цифру: «50». Это была обычная механическая запись, но она выражала ту самую мысль, которая не давала покоя и Ниле Петровне.

Пятьдесят часов под землей.

— Что там, плохо, Иван Ефимович? — спросила Нила Петровна.

— Все идет нормально, пробиваются. Осталось два уступа.

— Но жив ли он? Пятьдесят часов…

Начальник шахты ответил не сразу, и эта секундная пауза показалась ей бесконечно долгой.

— Надеемся, что жив, — коротко, как всегда, ответил Левченко.

Нила Петровна понимала, что ни говорить, ни расспрашивать больше ни о чем нельзя. Лишние слова — лишние боли. Надо сидеть и молчать. Молчать и ждать.

И в этой наступившей тишине Нила Петровна услышала чей-то голос за тонкой перегородкой. Речь шла там об Анатолии Шурепе: как ему оплачивать за те семнадцать часов, которые он просидел под землей?

— Ну хорошо, — говорил спокойный и рассудительный голос, — допустим, что мы начислим три смены. Хоть семнадцать часов — это не три смены, а две смены и пять часов. Один час не дотянул. Ну допустим. И что же? Какие это смены, если Шурепа уголь не добывал, а сидел в закутке. Мы ему начислим по среднему, а потом придет к нам ревизия и запишет в акте упущение…

— Тогда начисляйте за простой, — советовал другой голос.

— Ни в коем случае. Вот, скажем, выйдет Малина, если он жив, конечно… Выйдет на-гора́, и ему за пятьдесят с лишним часов простоя начислю. Никакой ревизор это не утвердит.

— Ну а по среднему? — спрашивал другой голос.

— По среднему? Не выйдет. Не могу. Получится перерасход фонда заработной платы…

И в это мгновение вскочил начальник шахты. Он был страшен в своем гневе, толкнул ногой дверь и крикнул:

— Вон отсюда!

Те двое выскочили из соседней комнаты, и Нила Петровна, взглянув в окно, узнала их. Не раз приходилось с ними встречаться и на шахте, и в поселке, и в клубе. Как же они теперь будут смотреть людям в глаза? Но они прошли по двору своей обычной неторопливой походкой, преисполненные важности и спеси.

Я не хочу называть ни их имен, ни должностей. Они раскрылись, а это самое большое наказание — шахтерское презренье.

Да и те, кто мне рассказывал о них, просили как-то «обойти их», не предавать гласности их тогдашний разговор. «Кто знает, говорили мне, люди еще могут исправиться, что-нибудь хорошее сделают. Ведь в человеке сидит это хорошее, надо только достать его, не придушить».

8

Я спросил Марка Савельевича — знает ли он этих людей?

— Как же не знать, — усмехнулся Дудка, но почему-то не хотел продолжать разговор о них.

— Давайте лучше перекусим — что о них толковать, — предложил он.

Мы перешли с ним в другую комнату, где хозяйничала его жена, Мария Ивановна. Делала она свое дело быстро, проворно, но не суетливо. Мне показалось, что и она, как и Марк Савельевич, ходит спокойно и горделиво, к столу пригласила одним словом — «пожалуйста», чуть-чуть наклонила голову, улыбнулась.

По-видимому, немало бед и тревог легло на ее сердце. Она молчит о тех трех днях и ночах, когда Марк Савельевич и его бригада спасли Шурепу и Малину. Можно себе представить, что пережила, о чем передумала, что выстрадала Мария Ивановна. Она не должна была, не имела права ни отчаиваться, ни поникнуть головой, ни показывать на людях свою тревогу — кто-нибудь мог бы подумать, что она не одобряет поступок мужа или, во всяком случае, хотела бы, чтобы и его кто-то сменил. И хоть ей порой казалось, что Марка уже нет в живых («почему же он не подменяется, ведь всех других меняют каждые четыре часа?»), и хоть душевная боль достигала такой силы, что хотелось кричать на всю донецкую степь, но Мария Ивановна стояла на шахтном дворе среди шахтерских жен внешне спокойная и молчаливая.

Она только бросилась к нему, когда после спасения Шурепы и Малины он поднялся на поверхность земли.

Марк Савельевич прерывает свой рассказ, чтобы предложить тост за шахтерских жен, и Мария Ивановна благодарит его кивком головы, своей едва заметной обаятельной улыбкой.

— Так вот, поднялся я, — Марк Савельевич возвращается к своему рассказу. — Как будто под землей очень мало ел, но есть не хочется, совсем не спал, а спать не хочется, но вот за баню — полжизни отдал бы…

Из шахтерской бани он вышел в том же праздничном костюме и тех же желтых ботинках, в которых он был, когда узнал об обвале в шахте.

— Мы с тобой, кажется, в гости собирались, — только сказала Мария Ивановна, когда они сели в машину.

— Вот они какие гости вышли, — заключил Марк Савельевич.

Мария Ивановна тихо сказала: «Не буду вам мешать», — и вышла.

— У соседей девочка заболела — не нужно ли чем-нибудь помочь, — объяснил Марк Савельевич.

И по какой-то ассоциации он вспомнил о людях из шахтной конторы, для которых главное в этом событии — вынужденный простой, потерянные тонны угля.

— Ведь они еще героями себя считают — народное добро, мол, берегут. Ничего с ними не поделаешь — черствость души. Только откуда она? Ведь шахтеры люди отзывчивые к чужой беде. Откуда же взялась она, эта черствость, бездушность. Вы думаете, они одни такие? Есть они и в тресте, и среди профсоюзников… Я как-то слушал такого оратора. «Скажу вам, — кричал он, — прямо, грубо, по-рабочему!..» А ведь рабочий, тем более — шахтер, никогда так не скажет, он грубостей не терпит и больше всего ценит в людях сердечность. Может быть, старые шахтеры грешили этим — у них была злость к окружающим. Но наше поколение — это ведь люди, тоньше чувствующие и больше знающие того оратора…

Если уж додумать до конца, то здесь я вижу другую беду. У нас иногда стараются двигать и на высокие должности тех, кто умеет покруче обращаться с людьми. Не тех, кто умнее или кто больше всех знает, а кто покруче. А что это значит? Ругань, крик, грубость… любыми средствами давай уголь… Главное — тонны угля, а человек — на втором и даже, бывает, на последнем месте. Удивительнее всего, что именно это люди, которые «умеют покруче», любят по любому поводу говорить на собраниях — «его величество рабочий» или «его величество шахтерский труд», а потом с этим «величеством» так поступают, что белый свет не мил.

Вот для таких людей тонны угля ценнее человека. Конечно, в любом деле нужен строгий и справедливый порядок. Но именно у этих «крутых» такого порядка и не бывает. Конечно, может быть, все это осталось от прошлого, как говорится — «от культа». Но сколько же времени нам еще надо будет ссылаться на прошлое?

В сущности, Марк Савельевич принадлежал к числу администраторов шахты — он был начальником участка. И все его мысли не были связаны с личной горечью или обидой или субъективным взглядом на жизнь. Нет, он выражал думы того круга шахтеров, в котором он вырос, вращался, жил и с которым был связан глубокими жизненными корнями.

Должно быть, тема эта волновала Марка Савельевича, и я надеялся, что услышу еще много интересных и справедливых соображений. Но совершенно неожиданно, как и начал, он оборвал этот разговор.

Но как-то так случилось, что прерванный нами разговор о ценности угля и ценности людей продолжили другие — мы только слушали.

Перед вечером мы уехали к Донцу. Мне говорили, что молодые шахтеры отправились туда не то на «вылазку», не то на «культурную вахту», а попросту говоря — на рыбную ловлю и купанье. Мы попали к Донцу в разгар «вылазки-вахты» — шахтеры и их подруги сидели у костра, пили, ели уху, пели песни о любви и без конца звали какого-то Митю и какую-то Галю, которые никак не хотели откликаться.

Исчерпав весь арсенал песен и шуток, истребив все тайные и явные припасы, молодые люди у костра вдруг затихли — был только слышен треск подбрасываемых в огонь сухих веток.

Не помню, как возник этот разговор, но кажется мне, что начал его Николай Скубко, молодой забойщик.

— Пошли домой, — сказал он, — мне рано утром в Красноармейск ехать.

— Что там? — спросил его кто-то из темноты.

— Друг в беду попал — у него ни родных, ни близких. Семья мыкается, двое детей. Поеду хоть на три дня…

И вдруг к Николаю подходит балагур и запевала Сергей Шевякин — тоже забойщик — и, копируя чей-то басоватый голос, произносит:

— Друг? В беду попал? А уголь? Кто за вас в забой пойдет, товарищ Скубко?

Скубко узнал, кого изображает Шевякин, и в тон ему ответил:

— Поймите, друг в беде — мы с ним в армии вместе были. А теперь он в больнице…

— Ну и что же, — продолжал Шевякин. — Разве ты врач? А о семье и без тебя позаботятся — есть там и профсоюзы, и соцстрах…

— Если с ним что-нибудь случится, я себе никогда не прощу… Прочитайте письмо жены, совсем он плох…

— Не обязан я читать чужие письма. Да и чем ты мне докажешь, что это твой друг, а это пишет его жена? А, чем?

— Плохой вы человек, — ответил Скубко, — никогда не думал, что у вас нет ни души, ни сердца… А ведь, кажется, коммунист?

— Ну и что же? По-твоему, я должен всех распустить. А уголь? Заводы ждут угля, паровозы ждут угля, города ждут угля, а товарищ Скубко едет проведать дружка.

— Да я только на три дня, в счет отпуска или за мой счет, — я не могу не ехать.

— А оставить заводы без угля ты можешь?

— Я только не могу понять: как выросли у нас такие люди, как вы?

— Не нравлюсь я тебе — так иди к начальнику шахты. Жалуйся: строг, мол, начальник смены.

— Не строг, а бездушен. Для него тонна угля, которую я всегда наверстаю, дороже человека, его беды, его страданий.

— Иди, иди жалуйся на меня, хоть управляющему трестом, хоть…

— Нет, нет, он не так сказал, — поднялся Скубко, — он разгорячился и крикнул: «Иди жалуйся! Скажи, что у начальника смены нет души. Скажи управляющему трестом — он мне повышение пришлет…»

Оказалось, что Скубко и Шевякин воспроизвели во всех деталях, даже сохранив интонации и голосовые оттенки, утренний разговор между Николаем Скубко и начальником смены, молодым инженером, приехавшим на шахту всего четыре года назад. Шевякин был свидетелем этой неприятной сцены. Пошел вместе со Скубко к начальнику шахты, и тот, выслушав просьбу, молча подписал разрешение на отпуск. И только тихо попросил: «Если надо будет задержаться, пришли письмо. Может быть, деньги нужны?»

— А о начальнике смены Николай так и не сказал, — упрекает его Шевякин.

— Не люблю я жаловаться — его еще жизнь научит. Такие люди, если в беду попадают, остаются одни-одинешеньки. Ни друзей, ни знакомых. Только недруги.

— Удивительное дело, — слышу я голос Шевякина, — если беда под землей, то все идут, даже бегут на помощь. А на земле — не всегда так. Что же это — разные законы — под землей и на земле?

— Законы теперь одни, да люди разные, — ответил кто-то из темноты и начал заливать костер.

И уже в пути, когда мы возвращались в автобусе в шахтерский поселок, я услышал самые разнообразные истории о людях великодушных и отзывчивых, сердечных. И все время не шли у меня из головы слова: «Законы теперь одни, да люди разные».

Конечно, люди всегда будут разными, но нравственные нормы, господствующие в нашем обществе, должны привить всем единые характерные черты. И одна из них — великодушие, свойство человека сильного и мужественного.

Все события, связанные со спасением Анатолия Шурепы и Александра Малины, мало-помалу забудутся, станут историей, прекрасной, героической, но все же историей. Но есть в этой истории нечто такое, над чем время не властно. Я имею в виду именно те нравственные принципы, которыми определяется теперь вся наша жизнь.

Луганск, 1963

Примечания

1

Тйо — 0,992 гектара.

2

Сегун — великий полководец.

3

Эти цифры относятся к 1946 году.

4

Ныне станция метро «Лермонтовская».

Content

Разные годы

ПИСЬМА ИЗ ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

ДИНАСТИЯ

ЗАСТАВА

ИНТЕРВЬЮ В ЯПОНСКОМ МОРЕ

ПОЛЕТ С ЛЕВАНЕВСКИМ

СВИДАНИЕ В АРКТИКЕ

РАССКАЗ ЛЕВАНЕВСКОГО

ТРАССА

ЧЕРЕЗ ПОЛЮС В АМЕРИКУ

КАК ОНИ ГОТОВИЛИСЬ

ЮМАШЕВ

ПОЛЯРНАЯ ЭПОПЕЯ

ЛЕДОВЫЙ ПОХОД

С ЗАПАДА НА ВОСТОК

ЮГОРСКИЙ ШАР

БУХТА ТИКСИ

РАДИСТЫ

ДОМАШНЯЯ ЗЕМЛЯ

УГОЛЬНАЯ БУХТА

ДУША ЕВДОКИИ СЛЕПЧЕНКО

С ВОСТОКА НА ЗАПАД

КРЫЛЬЯ ЧЕЛОВЕКА

ШКОЛА В ЕЙСКЕ

ИСПЫТАТЕЛИ

ШТУРМАН АЛЕКСАНДР БРЯНДИНСКИЙ

АКАДЕМИК И ГЕРОЙ

ОТ ВОЕННОГО КОРРЕСПОНДЕНТА «ПРАВДЫ»

ЛИНИЯ РУДАКОВА

ПАШКОВ

ЛЕСНОЙ ПОЛК

ГВАРДИЯ НА ПЕРЕПРАВЕ

В ПОДМОСКОВНОМ НЕБЕ

ИЗ ДНЕВНИКА 1941 ГОДА

КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ

НОВЫЙ ИЕРУСАЛИМ

ДОРОГИ НАСТУПЛЕНИЯ

ТРИ КИЛОМЕТРА НА ЗАПАД

МАТЬ

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПАТРУЛЬ

МОРСКИЕ ИСТРЕБИТЕЛИ

НАД ДОРОГОЙ ЖИЗНИ

ЦИТАДЕЛЬ

КЛЮЧИ ОТ НЕБА

ТРУД И ПОТ СОЛДАТА

ТРИДЦАТЬ ДВА КИЛОМЕТРА

СЕКУНДЫ ВОЙНЫ

ПЕРВЫЙ САЛЮТ

ОТ ДНЕПРА ДО БУГА

«ЦАРИЦА ПОБЕД»

ГРАНИЦА

ЛИДОВ

ОСВОБОЖДЕНИЕ ЕВРОПЫ

ПО ДОРОГАМ ПОЛЬШИ

ЧЕЛОВЕК ЗА ПРУТОМ

НА ВЕНГЕРСКОЙ РАВНИНЕ

ВЕНА

ВЕЧНАЯ СЛАВА

ПО СЛЕДАМ АТОМНОГО ВЗРЫВА

ИЗ ЯПОНСКОГО ДНЕВНИКА

КАК ЭТО БЫЛО

ПОКОРЕНИЕ СИБИРИ

АНГАРА, 1956-й

ВСЯ НАША НАДЕЖДА

РИСК

ВЕРХОЛАЗЫ

СТАЛЬНОЙ КАРКАС

ШПИЛЬ

НОВЫЙ ВЕК

ПОДЗЕМНАЯ ОДИССЕЯ

Примечания