Руди ван Данциг

В честь пропавшего солдата (1984–1985)

По роману Данцига «Voor een verloren soldaat» (англ. For a Lost Soldier) в 1992 году снят одноименный фильм.

Главный герой фильма — подросток по имени Йерун, которого мать отправляет из голодающего Амстердама в сельскую местность. Йерун живёт в семье рыбака и, несмотря на обилие пищи, очень скучает по дому.

Всё меняется, когда в деревню прибывают канадские войска. Йерун знакомится с солдатом по имени Уолт, пользуется его вниманием, и, в конце концов, между ними завязывается дружба с намёком на сексуальные отношения. Члены семьи знают о близости парня к Уолту, но в фильме остается неясным, знают ли они о сексуальном характере этих отношений. Некоторое время спустя, солдат пропадает в неизвестном направлении, не попрощавшись с Йеруном. Парень очень подавлен. После войны он возвращается к своей семье в Амстердам. Будучи уже взрослым, Йерун перебирается в Соединенные Штаты.

Фильм заканчивается сценой, где в наши дни Йерун вспоминает эти события и пытается выразить свои чувства через хореографию. Во время репетиций его помощник дает конверт, в котором лежит увеличенное фото того периода. Йерун узнаёт, что по военному опознавательному знаку теперь он может найти своего потерянного солдата.

Зимний голод

1

Будильник звонит в пять утра. Я, спотыкаясь, выхожу из своей комнаты.

В полумраке прихожей меня неумолимо ждёт прямоугольный предмет: чемодан.

Так начинается этот день.

Линолеум неприятно холодит босые ноги.

Дрожа, я умываюсь в раковине. Струя воды сильно шумит, ударяя по её стенкам.

Мой отец ходит по дому на носках, стараясь не разбудить моего младшего брата.

Он склоняется над кухонным столом, режет кусок хлеба пополам и смотрит на меня испытующе.

«Ты боишься?»

«Нет».

Мне трудно говорить, так как мое горло судорожно сжимается.

Я отодвигаю половину бутерброда.

«Еще слишком рано?»

Я причёсываюсь на прямой пробор. Вижу себя в зеркале бледным, размытым пятном.

На прошлой неделе в школе медсестра с двумя стеклянными стержнями рылась в моих волосах в поисках вшей.

Я чувствовал, как ледяными своими щупальцами они целеустремленно и быстро двигались по следам добычи.

Я вспотел, пока медсестра советовалась с учителем в углу класса и посматривала в мою сторону.

«Я осмотрела этого ребенка, — сказала она. — На следующей неделе у него будет сыпь».

Что она увидела? Теперь меня обреют наголо?

Я получу тогда прозвище «Вшивый король» и никто не захочет близко подходить ко мне.

К счастью, я уезжаю как раз вовремя.

«Пора, нужно торопиться, — шепчет мой отец. — Мы должны идти».

На полу прихожей, рядом с дверью, угрожающе и неизбежно, стоит чемодан.

Я захожу в свою комнату, чтобы надеть пальто.

Бесцельно слоняюсь по своей маленькой комнате. Все мои вещи уже упакованы.

Я молча зеваю и волнуюсь.

Снова выхожу в коридор, старый деревянный пол и лестница скрипят под моими ногами.

Я не могу спокойно стоять и ждать, поэтому начинаю спускаться по темной лестнице.

Мои ноги нащупывают ступени, которые ежедневно сотни раз я пробегаю вверх-вниз.

Мой отец, осторожно закрывая дверь, шипит на меня:

«Псст, весь дом еще спит».

На площадке второго этажа я жду, пока мой отец догонит меня, и пропускаю его вперед, тревожно вцепившись в перила и вглядываясь в тёмный колодец лестницы.

Входная дверь приоткрыта, в полосе раннего солнечного света, падающего в угол, танцуют пылинки.

Мой отец передает мне мой чемодан.

«Подожди на тротуаре».

Я делаю несколько неловких шагов по пустынной улице.

Моя тень вытянута и резко очерчена на тротуаре.

Прохладный утренний воздух покалывает в носу и холодит голые колени.

Я чихаю. Звук отражается эхом от домов.

Я смотрю на окна. Немногие целые заклеены коричневой лентой крест-накрест.

Из разбитых окон тут и там выступают самодельные трубы импровизированных буржуек.

Балконные двери приоткрыты, словно зевающие рты.

Кругом тишина и сон.

Это день, в который я уезжаю отсюда.

Когда дети на моей улице проснутся, меня уже здесь не будет.

Анни и Вилле, Ян, Карел, Эппи: я ухожу.

Уезжаю. В деревню.

Позавчера я даже не подозревал об этом. Коллега моего отца, мистер Андерсон — «Фриц», как назвал его мой отец, пришёл к нам. Они сидели за закрытыми дверями в комнате и разговаривали.

«Иди пока в свою комнату и ложись спать. Мы скоро закончим».

Когда мистер Андерсон ушёл, мой отец поднял меня с кровати и обнял. Забавно.

На следующее утро я видел, как мой отец кормил моего младшего брата, ложку за ложкой.

Не глядя, он опускал ложку в тарелку до тех пор, пока она не опустела и вдруг сказал, тихо и выразительно:

«Знаешь, Йерун, ты должен на некоторое время уехать в деревню, на ферму. Мистер Андерсон узнавал на заводе. В понедельник грузовик едет в деревню и ты можешь поехать на нем. Будешь сытно кушать и играть на свежем воздухе».

Он посмотрел на меня как на незнакомца, неуверенно.

«Я думаю, что мы должны так поступить. Для тебя будет лучше, если ты некоторое время побудешь подальше. И Бобби достанется больше еды».

Я ничего не сказал и вяло выводил мизинцем круги на столе.

«Это не надолго, война закончится в скором времени. Союзники уже во Франции. Ты скоро вернешься домой».

Я смотрю на наш балкон, где ветер раздувает занавески.

За ними, в маленькой комнате, спит мой маленький брат.

Когда он просыпается, то сразу начинает плакать, и если не подойти к его кроватке, то он ревом оглашает весь дом.

Если поначалу я воспринимал свой отъезд довольно апатично, то теперь он проявился мне во всей своей реальности.

Зародившаяся тревога конвульсиями отдается в желудке. Страх сковывает моё тело. Меня тошнит.

Мой отец выводит велосипед из дома, закрывает за ним дверь и аккуратно спускает его с тротуара на мостовую.

Лицо у него застывшее и усталое.

Я взбираюсь на багажник велосипеда, отец устанавливает чемодан между мной и собой.

Я отодвигаюсь чуть назад и решетка багажника неприятно холодит мою задницу. Угол чемодана врезается мне в бедро.

Неуклюже, шатаясь, велосипед набирает скорость, стуча колесами по брусчатке.

На каждом выступе мостовой меня подбрасывает и я едва удерживаюсь, вцепившись в пиджак отца.

Прежде чем свернуть за угол, я бросаю последний взгляд на наши окна, на наш балкон.

Солнце отражается в окнах, а ветер раскачивает занавески.

До свидания.

Мы едем по улице Адмирала де Рютервега, затем по Розенграхт.

Я никогда не видел таких пустых, вымерших улиц.

Заржавевшие рельсы трамвайных путей тянутся вдоль мостовой.

Объезжая большую кучу песка, мы влетаем на тротуар.

Я с трудом удерживаю чемодан. Зачем мы так торопимся?

Мы проезжаем мимо пустого дома. Через разбитые окна я вижу мужчину и женщину, стоящих на коленях и вырывающих доски пола. Заметив нас, они пугаются, женщина наклоняется к полу и исчезает из поля зрения. Мне становится стыдно за своё любопытство и я отворачиваю голову.

«Автомобиль у плотины, рядом с дворцом», — говорит мой отец.

«Я надеюсь что он уже там; если его ещё нет, то тебе придётся подождать его. Я должен буду вернуться, из-за немцев. Да и Бобби наверное проснётся».

Возле магазина, который выглядит давно заброшенным из-за своего вида грязных окон и полуразрушенного здания, стоит молчаливая очередь.

Мы с грохотом проезжаем мимо.

Мой взгляд пересекается с отсутствующим взглядом человека, прислонившегося и опёршегося на серую стену.

Я хочу вернуться, я не хочу уезжать.

Автомобиля пока не видно, возможно еще слишком рано.

Позже, у Дворца я замечаю прямоугольную тень: небольшой грузовик с брезентовым верхом.

Впереди, в кабине, сидит человек и смотрит через грязное лобовое стекло.

«Это автомобиль во Фрисландию, для детей „Фоккера“?»

У человека сонные глаза. Он бормочет что-то, что я не могу разобрать.

Выясняется, что мы попали куда нужно и не ошиблись. Мы идем к заднему борту автомобиля и мой отец поднимает чемодан в кузов.

«Что ты хочешь, остаться снаружи или помочь тебе забраться внутрь?»

Я заглядываю в кузов: как же я смогу туда забраться без помощи?

«Помоги мне влезть».

Железный пол кузова холодит колени.

В углу лежит куча серых одеял, но я не решаюсь взять одно себе.

«Папа…»

Мой отец ушёл вперед и разговаривает с водителем.

«Папа, мне не очень хорошо. Я хочу вернуться с тобой назад, мне будет очень плохо…»

Если бы тут была моя мама, то я бы громко и душераздирающе расплакался и остался бы с ней.

Она бы меня оставила.

«Нужно быть храбрым, мой мальчик».

Мой отец дает мне продовольственную карточку с несколькими талонами на питание.

«Позаботься о ней, её спросят у тебя во Фрисландии. Не потеряй».

Он приподнимается немного над кузовом грузовика и я обхватываю его шею руками.

«Ты позаботишься о себе, да? И пиши».

Я не могу ответить. Моё тело сжимает страх.

Сквозь пелену слёз я вижу, как синий пиджак отца удаляется от грузовика.

Вот он, в последний раз ярко освещенный солнцем, сворачивает за угол.

В путь.

В кабине водитель включает дворники.

«Я собираюсь отойти на время, — говорит он. — Ещё не все подошли».

Стукнула дверь кабины.

Пара воробьев скачет на солнечной стороне улицы.

Я прячусь в дальний угол кузова и кладу чемодан рядом с собой. Подтягиваю колени, слеза падает на ногу и катится вниз.

Я просыпаюсь, когда кто-то толкает меня в плечо.

Рядом со мной садится девочка, с большим усердием пристраивающая свою сумку позади себя.

Она наклоняется ко мне и издает звуки, средние между плачем и смехом.

У неё бантик на голове, съехавший вбок и красный нос, которым она часто-часто шмыгает.

Я сажусь. Добавилось семеро детей.

Они бледные и тихие, никто не разговаривает. Некоторые из них аккуратно одетые, другие довольно потрепанны. Я вижу среди них мальчика с обритой головой. Вшивый король.

От одежды девочки, сидящей рядом со мной, исходит тяжёлый деревенский запах, из-за которого у меня перехватывает дыхание.

На солнце, рядом с автомобилем, женщина в зеленом платке возбужденно разговаривает с водителем.

Город тем временем оживает, мимо машины проходит все больше и больше людей.

Некоторые любопытствующе заглядывают внутрь кузова грузовика.

Чуть дальше стоит военный грузовик и рядом с ней вооруженные немецкие солдаты.

«Слушайте, — женщина в платке обращается к нам, — немцы говорят, что нам разрешат ехать только вечером. Мы ждём ещё нескольких детей. Кто хочет в туалет, тот пусть спустится ко мне».

Девочка, сидящая рядом, встает и выбирается из автомобиля. Я тоже хочу в туалет, но остаюсь в своём углу.

Я ложусь головой на свой чемодан и впадаю в тревожный сон.

Этот автомобиль перестает существовать, окружающие меня дети не существуют, даже я не существую, но я по-прежнему воспринимаю звуки в машине, только они звучат отдаленно, будто бы из другого мира.

Кажется, время остановилось. Сколько мы здесь сидим, три, десять часов или больше, я не знаю.

Подошли ещё несколько детей, теперь грузовик полностью заполнен.

Дети, чемоданы, баулы — всё в хаотическом беспорядке.

Фрейлейн сидит посередине, задрав ноги. Она прикрыла ноги зеленым платком.

Она внимательно оглядывается, пытаясь проконтролировать нас.

Снаружи теперь не так светло. Почти нет людей на улице.

Немецкий автомобиль всё ещё стоит, но солдат рядом с ним нет.

Я поднимаю руку.

«Мне нужно… в туалет».

Фрейлейн молча махнула. Я пробираюсь вперед и перелезаю через задний борт.

Фрейлейн хватает меня за локоть и помогает спуститься вниз.

«Здесь, рядом с автомобилем».

Она указывает мне на проход между автомобилем и стеной.

Меня шатает. Когда я расстёгиваю штаны, я так слаб, что едва успеваю не намочить штаны и руки.

Пока я писаю, меня трясёт озноб. Я издаю громкий стон и мои зубы начинают стучать.

Уже вечер, небо посерело. Дрожа я оглядываюсь через плечо: это ли место, куда утром отец привез меня?

Где мой дом и моя улица? В каком направлении? Как далеко он находится?

Это хрупкий, стеклянный сон, в котором всё исчезает, даже время.

Я оборачиваюсь. Водитель смотрит в окно, как я писаю.

Я рысью несусь обратно. На стене и на тротуаре остается тёмное пятно, как знак, ориентир для тех, кто может искать меня.

Я снова залезаю в кузов и пробираюсь в свой угол. Каждый ребенок словно обособленный остров, который окружает враждебный океан: никто ни с кем не общается.

Напротив себя я вижу знакомое лицо. Это мальчик, который все это время сидел почти целиком зарывшись в своё пальто.

Он смеётся и я неуверенно улыбаюсь в ответ.

«Ян», — говорю я.

Как это возможно, чтобы Ян оказался в этом грузовике? Ян Хогесворт, мальчик с моей улицы, из дома напротив.

Ян поднимается. «Иди ко мне, — шипит он и отодвигается в сторону. — Тут полно места».

Чёрта с два я оставлю свой чемодан.

Ян пробирается ко мне и втискивается между мной и девочкой.

Мне сразу же становится хорошо и я расслабляюсь. Наши ноги прислонены друг к дружке и Ян толкает меня рукой в колено.

«Трусишка».

Он поворачивается к девчонке с бантом.

«Как тебя зовут? — лихо спрашивает он. — Это Йерун, а я Ян. Ты тоже едешь во Фрисландию?»

Она отворачивается от него с враждебным видом.

«Я живу здесь недалеко», — говорит она поспешно. — «На Блоедстраат[1]. Меня зовут Грета».

Она начинает плакать, сначала тихо, затем все громче и громче.

Фрейлейн оборачивается, смотрит сердито.

«Потише там».

«Она воняет, как лошадь, — заявляет Ян, — как кусок дерьма, терпеть этого не могу».

Нехотя я заставляю себя вжаться немного поглубже в угол.

Я чувствую, что Ян склоняется ближе ко мне, он громко дышит. Я снова засыпаю.

Я вижу сквозь ресницы пролетающие надо мной деревья, ясно видные сквозь прореху в брезенте.

Значит, мы уже тронулись в путь. Дорога убегает и скрывается позади в тоннеле из растущих вдоль неё деревьев.

«Мы почти в Хорне[2], — слышится шепот Фрейлейн, — но в конце дамбы мы должны будем ждать, пока совсем не стемнеет».

Она смотрит на свои часы.

«Восемь тридцать».

Я думаю о моей матери, где она может быть? Как знать, если бы она была дома, может мне не пришлось бы уезжать.

Три дня назад они уехали вместе с ее сестрой на велосипедах.

«Мы собираемся в польдеры[3], — сказала она, — добывать картофель у фермеров. Возможно нам повезет и мы достанем даже муку и молоко».

С нашего балкона я наблюдал за ними, как они уходили по дороге и вели велосипеды с пустыми корзинами, висящими на рулях.

Когда она подняла голову и помахала рукой, я не ответил: я был тогда зол на неё…

Когда она вернется, меня не будет и она найдет только папу и Бобби.

Лучше бы она не уезжала, а теперь слишком поздно.

Может быть она здесь, в этих польдерах, куда мы едем?

Если сесть у заднего борта кузова, то я могу лучше видеть дорогу. Кто знает, может я внезапно увижу маму.

Что она будет делать, когда узнает, что я уехал? Напишет ли мне?

Но письмо может не дойти до Фрисландии.

Автомобиль резко останавливается. Я заваливаюсь на Яна, мой чемодан опрокидывается на нас.

«Немцы».

Я услышал, как кто-то говорит это.

Снаружи зазвучали голоса, сразу же после этого откинулся задний борт.

За ним оказался солдат, жёлтый свет отражается на его каске. Он вооружен.

Сзади подошли человек в шляпе и наш водитель, засунувший руки в карманы брюк.

Фрейлейн пробирается через кузов и спускается к немцам с документами.

Это похоже на тайный заговор и напоминает наши игры в войну по вечерам в кустах вдоль канала.

«Слушайте, дети. Все сядьте рядом со своим багажом».

Солдат с винтовкой поднимается в кузов и начинает его осматривать.

Он двигает назад-вперед пару чемоданов и два мальчика вынуждены встать.

Когда они снова садятся, он треплет их по щеке. Все замирают в ожидании неприятностей. Осмотрев кузов, солдат спрыгивает на землю и машет рукой.

«Gute Reise».

«Он пожелал нам счастливого пути, — говорит Фрейлейн, — он помахал нам».

Грета рядом с нами начинает подавленно хихикать.

Солдат, появившийся из темноты, освещает фонарём кузов грузовика. Его луч ощупывает все уголки.

Затем фонарь внезапно тухнет и всё погружается в темноту.

Вдруг все начинают одновременно говорить.

«Почему он это сделал? Что он хотел от вас? Неужели он хотел вас избить?»

Мы все заинтригованы, особенно насчет тех двух парнишек, они наши герои.

«Мы должны сдвинуть багаж для того, чтобы освободить пространство посреди кузова, тогда мы сможем расстелить одеяла и лечь спать», — говорит нам Фрейлейн.

Все укладываются близко друг к дружке, словно спички в коробке.

Мы с Яном лежим лицом к лицу, я ощущаю его дыхание. Всё сразу становится тайным и захватывающим.

Мы смотрим друг на дружку и я чувствую пинок под одеялом. Ян ухмыляется. Он отворачивается. Тишина. Я вижу подошедших к борту автомобиля людей. Они заглядывают внутрь, двигаясь плавно и тихо.

«Кто здесь главный? — шепчет голос. — Мы идём в Амстердам. Одному мальчику стало плохо, он лежит впереди, в траве. Может ли он поехать с вами?»

Все хранят молчание. Фрейлейн тоже спит или только делает вид?

Я стараюсь определить сколько людей подошло и мне не это удаётся. Моя мама, она вполне может быть среди них.

«Пожалуйста, мы очень спешим. Кто это может решить?»

«Мы едем в противоположном направлении. Этот автомобиль везёт детей во Фрисландию».

Голос Фрейлейн звучит приглушённо, будто бы через ткань.

«Уходите, это слишком опасно».

Кто-то начинает тихонечко хныкать. Потом все погружаются в сон.

Я не сплю — моё сердце стучит. Слышатся шаги и немецкая речь.

Незнакомцы уходят в темноту, мне слышно, как поспешно они это делают.

Автомобиль трогается.

«Теперь мы едем к концу дамбы, — прошептала Фрейлейн. — Если бы самолёты нас увидели, то нам бы пришёл конец».

Ян придвигается ко мне ближе, обнимает меня рукой, упирается в мою ногу коленом.

Вдруг его рука спускается и залазит мне между ног.

«Ты дрочишь иногда?» — шепчет он мне на ухо.

Я рывком поднимаю голову. Фрейлейн тоже лежит, я вижу вокруг только серые холмики одеял.

Из противоположного угла кузова доносится приглушённый плач. Рука между моих ног ослабла.

«Ты знаешь, сколько времени мы там пробудем? Мы должны держаться вместе, слышишь меня? Эй, ты слышишь? Мы не можем быть порознь».

Хочу, чтобы Ян замолчал.

«Спите в конце концов», — шипит голос Фрейлейн.

Я хватаю руку Яна и притягиваю к своей груди. Время от времени грузовик попадает в выбоину, и моя голова ударяется о жёсткий пол кузова. Рука Яна даёт мне чувство защищенности.

Я слушаю звук шин, шуршащих по дороге.

Мы еле удерживаемся, когда грузовик влетает на ходу в большую колдобину и несколько чемоданов и баулов перелетают через борт и падают на асфальт.

Слышится плач, многие дети ошеломлены случившимся. Стучим по кабине, но автомобиль продолжает двигаться дальше.

Снаружи машины глухая темнота. Фрейлейн высовывается наружу, незакреплённый кусок брезента хлопает на ветру.

«Может быть, это мой чемодан, — думаю я. — Нет больше нижнего белья, ни полотенца, ни носков. Где мои талоны?»

Я нащупываю их в кармане штанов. Рука Яна ускользает.

Буду держать руку в кармане на талонах, чтобы не потерять их.

Грузовик движется по дамбе, освещая путь приглушённым светом.

Слышится шум моря. Появляется чайка, белым пятном во мраке, и вскоре вновь исчезает в темноте.

Автомобиль, словно крот по норе, ползёт в ночи.

Дети спят, как звери в клетке. Их тела сотрясаются каждый раз, когда машина попадает в ухаб на дороге.

Только Фрейлейн бодрствует. Она смотрит через задний борт на дорогу.

2

Ранним туманным утром с помятыми, изможденными лицами мы сгрудились в кучу у грузовика. Двое здоровых мужчин помогли нам спуститься из кузова и теперь мы чего-то ожидаем.

Ян сел на чемодан. Он смотрит вниз и зевает всё больше и больше. Никто не произносит ни слова. Фрейлейн с водителем стоят слева от грузовика. Что они обсуждают? Мы стоим на перекрёстке трех дорог. Вдоль двух из них тянется деревня: небольшие дома, сады, церковь. Не видно ни одного человека, все ещё спят.

Третья дорога теряется во влажных лугах, где в предрассветном тумане видны коровы, торчащие как чёрно-белые камни среди серых вод реки.

Неужели это и есть Фрисландия? Не может этого быть.

«Фрисландия является одной из северных провинций Нидерландов», — это я узнал в школе.

Я представлял себе Северный полюс, Исландию, Фрисландию совершенно одинаково. Это был холодный таинственный мир айсбергов и полярных сияний, неизвестных мне замороженных земель.

Здесь же был точно такой же вид, как и в окрестностях Амстердама, куда мы с отцом и мамой ездили на велосипедах в праздники: зелёные деревья, деревенская улица с прижавшимися друг к дружке домами — ничего, абсолютно ничего, чтобы было бы похоже на моё представление о Фрисландии.

Но может быть только остановка на нашем пути к месту назначения.

Из маленького тёмного здания с остроконечными фронтонами, втиснутого между церковью и складом, вышли несколько человек, сельских жителей, в деревянных башмаках и пошли к нам.

Они разговаривали вполголоса и шли медленными, вялыми шагами.

Не дойдя до нас, они остановились и принялись махать нам руками, чтобы мы подошли.

Внутри здания стоит сырой и затхлый запах, как будто никто давно сюда не заходил.

Мы робко толкаемся, а затем рассаживаемся на узких деревянных скамейках, стоящих вдоль стен.

Стены голые и высокие. У одной стены шкаф с книгами в синих обложках и сложенной одеждой, две стены прикрыты шифером.

На шкафу таинственные буквы и цифры: PS.112:4 V. 8 + 9.

Интересно, что общего у них с нами. Может быть это какие символы, которые напишут на наших карточках, чтобы следить за нами.

Высоко в стене есть небольшое окошко с чугунной решёткой, через которое и проникает тусклый утренний свет. Обернувшись, я оглядываю кривой ряд спин сбоку от меня.

Постоянно слышится шарканье ног и хриплый кашель. Ян сидит поодаль, он не двигается, но его глаза следят за Фрейлейн, которая чрезмерно усердствует, беспокоясь о багаже.

Она толкается то тут, то там, делает заметки на листе бумажки, отмечая сколько багажа и кому он принадлежит.

Иногда она начинает задумчиво грызть карандаш. «Они распределяют нас, — думаю я. — Я должен им сказать, что Ян и я должны быть вместе, что нас нельзя разлучать».

«Кто проголодался — может подкрепиться».

Она показывает на стол, на котором рядом с жестяным чайником видна горка бутербродов на кухонном полотенце.

«После того, как вы покушаете, вы будете распределены по принимающим семьям. Каждый из вас попадет в семью по соседству».

Кому она это говорит? У нас всех ошеломлённый и наполовину сонный вид.

Она толкает в сторону два баула и удаляет что-то в списке.

«Вы должны быть благодарны, что здешние люди хотят вас принять к себе. Здесь говорят на фризском языке, который трудно понять».

Она пытается рассмеяться и делает лицо удивленного ребенка.

«Поначалу я понимала только примерно половину того, что мне говорили. Но через месяц вы сможете свободно понимать по фризски, вы сами увидите».

Мы сидим в молчании, как будто её слова не до нас не доходят.

Как долго мы здесь будем сидеть?

Я вижу свой чемодан, который по-прежнему стоит среди другого багажа.

Но на самом деле мне глубоко безразлично, где находится мой чемодан.

Ян уже что-то съел, он держит чашку молока на коленях. Он не сказал мне не слова и смотрит мимо, как будто бы мы не знакомы и живем не на одной улице.

Но всё это не имеет значения для меня.

В дверь входит пара мужчин и подходит к столу; они разговаривают явно о нас, постоянно глядя или кивая в нашу сторону.

Тогда один из них сверяется со своим большим и широким блокнотом, словно решает трудный пример по умножению.

Человек водит указательным пальцем в блокноте и посматривает в нашу сторону.

Начинает пересчитывать нас на пальцах руки: раз, два, три… У него не получается и он начинает заново: раз, два…

Мы молча глотаем наши бутерброды и запиваем молоком, глядя поверх чашек.

Водитель сидит поодаль на стуле. Он сам сделал себе бутерброд и жуёт его.

Он выглядит угрюмым и недовольным.

Я строю коварные планы. Я подойду к нему и спрошу, едет ли автомобиль обратно и можно ли мне поехать с ним.

Никто и не заметит, как я исчезну. Я сберегу свой бутерброд и отдам ему, тогда он обязательно согласится.

Я осматриваюсь вокруг; что я делаю в этой сырой, тёмной комнате? Кто придумал что-то ужасное для нас?

Если бы я смог попасть в автомобиль, то я бы убежал обратно в Амстердам. Как глупо.

Я представляю, как водитель рассмеялся бы сочувственно и пустил меня в автомобиль.

Незаметно мы выходим и уезжаем.

Я спасен!

Но я знаю, что я буду сидеть и покорно ждать того, что произойдет со мной.

Шофер встаёт, заговаривает с мужчинами у стола и неожиданно выходит из комнаты.

Слишком поздно, я должен придумать что-то другое…

Первых двух детей Фрейлейн за руки поднимает со скамейки и они покорно идут к выходу следом за ней, словно животные, которых ведут на бойню.

Они уходят без багажа, так как их вещи выпали ночью на дорогу.

На улице, за дверью, слышится громкий плач и сердитый голос Фрейлейн. У меня такое чувство, что все дети в этой комнате становятся тише и меньше ростом.

В наступившей тишине есть что-то тревожное и между взрослыми, и между детьми возникает странное напряжение. Мужчины стоят близко друг к другу, как будто замышляют нечто недоброе.

Могут ли они навредить нам, можем ли мы доверять им?

Они общаются друг с другом приглушенно, никто даже не улыбается. Взволнованно они смотрят на нас, как будто мы являемся для них неразрешимой проблемой.

Следующими выходит небольшая группа с Гретой, живущей на Блоедстраат.

Она пытается улыбнуться, так же криво, как криво сидит её бантик в растрепанных волосах.

Она делает почти незаметные движения рукой: пока.

Затем наступает черед Яна. Когда Фрейлейн говорит «Хогесвоорт», он решительно хватает чемодан и направляется к двери. Я смотрю в его сторону.

«Мы должны оставаться вместе», — говорил он, теперь он уходит, даже не посмотрев на меня.

Медленно, но верно все дети исчезают. Я остаюсь один, словно на уроке физкультуры выбирают команды и меня не выбрали ни в одну из них. Меня это не удивляет, меня никогда не выбирают и я не считаю это большим несчастьем. Мужчины за столом смотрят на меня, потом изучают список и ничего не понимают. Фрейлейн пожимает плечами и смотрит на часы.

«Согласно списку должна быть девочка», — говорит она нетерпеливо, когда подходит ко мне.

«Тут какая-то ошибка. И ничего не изменить…»

Я притворяюсь, будто я что-то понимаю и пробую улыбнуться.

Когда я хочу встать, меня внезапно охватывает слепой страх.

На деревянных ногах я иду к своему чемодану, а затем к входной двери.

Они смотрят на меня и у меня появляется ощущение, что они облегченно вздыхают.

Прежде чем что-то соображаю, я оказываюсь сидящем на велосипеде за человеком в пиджаке.

Так я со страхом понимаю, что теряю последних знакомых мне людей в своей жизни, Фрейлейн и водителя… Теперь я один на один с этим молчаливым человеком, крутящим педали велосипеда и пригнувшимся из-за ветра. Мы едем по деревенской улице, которая выходит на дорогу, пересекающую пастбище с одиноким сараем. Проезжаем мимо нескольких коров и овец, глядящих недовольно из придорожной канавы.

Я уверен, что даже для коров мое появление странно, потому что они время от времени поднимают головы и смотрят на меня недоумённо своими круглыми, влажными глазами.

Внезапно мужчина останавливается посреди пастбища и спускается с велосипеда.

«Это конец, — говорит он. Я вижу, что он прилагает все усилия, чтобы говорить ясно и понятно. — Мы едем в Лаксум, на берег моря. Там живут рыбаки, хорошие люди. Теперь я должен быстрее вернуться назад. Мы забыли чемодан в воскресной школе».

И вот я остаюсь один на дороге. Вокруг нет ни одной живой души.

Это ловушка, конечно же этот человек никогда не вернётся и я умру от голода, так это и было задумано. И мой отец знал это с самого начала.

Просто хотели от меня избавиться.

Человек сказал: «Мы едем к рыбакам», и это уже был обман.

Мой отец всегда говорил, что я еду к фермерам. Фермеры — это овцы, амбары, стога сена, козы и лошади. Это я знаю из учебников. Рыбаки?

В моём воображении предстали ветхие хижины на открытом всем ветрам побережье, два старика, сидящие и чинящие рыбацкие сети.

Я не люблю рыбу, и никогда в жизни не полюблю, лучше уж умереть от голода, чем съесть её! Что я здесь делаю, зачем оставил всё, что любил? Где моя мать, где мой родной дом? И куда попал Ян? Если бы я знал, где он, то мы могли бы бежать вместе.

Если я вернусь обратно, то может смогу найти нашего водителя? Надо спешить, может машина всё еще в деревне.

Искра надежды затеплилась во мне: я начинаю бежать обратно. В тишине гулко отдается топот моих ног. Я чувствую во рту привкус крови от прокушенной губы.

Корова смотрит на меня и мычит громко и горестно. Вдали я вижу возвращающегося мужчину, на руле велосипеда болтается мой чемодан. Когда я, задыхаясь, останавливаюсь возле него, он смотрит с удивлением, но ничего не спрашивает.

Мне становится совестно и немного смешно. Сконфуженный, я забираюсь на багажник велосипеда.

Мы едем по дороге, которой нет конца.

«Видишь дамбу, там, где заканчивается дорога? Нам туда».

Я выглядываю из-за спины мужчины и получаю удар ветра в лицо. Я прячусь опять за его спину: всё равно увижу, когда доедем.

«Спускайся. Это Лаксум. Мы приехали».

Я осматриваюсь и вижу голое, открытое всем ветрам пространство с несколькими отдалённо стоящими друг от друга домами. Эти несколько домов и есть деревня? Чувство одиночества и тоски судорожно сжимает моё горло.

Мы перебираемся через деревянную изгородь и идём по высокой траве.

Пасущиеся лошади фыркают в нескольких шагах от нас и я стараюсь держаться поближе к мужчине.

Ещё одна изгородь и слева от неё небольшой дом. Ни деревьев, ни кустов. Пустошь.

Входная дверь расположена в задней части дома и состоит из двух половин, верхняя из которых приоткрыта.

«Акке», — зовет человек, он снимает деревянные башмаки, и мы заходим в дом.

В небольшой низкой комнате стоит, нагнувшись, большая, грузная женщина в тёмной одежде, с большими округлыми формами. Когда она выпрямляется, то комната кажется слишком маленькой для неё. Она обладает мужественным лицом и пронзительными глазами, которые вызывают у меня страх… Она идет к столу и усаживается на стул возле него.

Богиня моей судьбы, посмотрев на моего спутника и меня, громко смеётся.

«Боже мой, это наш ребенок войны». Она тщательно осматривает меня с головы до пят.

«Но мы просили девочку для нашей Пики, чтобы была ей подружка».

Его голос звучит сердито и угрожающе.

Она снова встаёт и заполняет собой комнату.

Она подходит ко мне, отрезая пути к отступлению.

«Сядь там».

Я сажусь на стул у окна, на который она указала.

Снаружи пастбище, пустошь и ветер. Внутри пахнет едой и горелой древесиной.

Мужчина садится с женщиной за стол, и как два заговорщика, начинают говорить на непонятном языке.

«Он хоть ходит в церковь?» Вопрос ясен для моего понимания.

Я сразу отвечаю «да». Это ложь, но в противном случае она вероятно выставила бы меня за дверь. Теперь я должен отдать ей карточку с продовольственными талонами, возможно она станет тогда более снисходительна ко мне. Я обыскиваю карманы: пусто.

Я упрямо продолжаю ощупывать свою одежду: не может быть, чтобы я её потерял?

Мужчина встаёт и пожимает мне руку.

«Они позаботятся о тебе, — говорит он. — Веди себя подобающе».

Опять знакомый человек исчезает из моей жизни: я чувствую себя ненужным балластом, который перебрасывают с места на место.

Дверь грохочет, я слышу, как человек уходит в своих деревянных башмаках.

Пока он уходит, женщина идёт следом продолжает разговор, громко крича о стране.

Затем она замолкает и я слышу стуки на кухне.

Мне кажется, что женщина никогда не вернется обратно.

Наступает тишина. Только тиканье часов, висящих позади, нарушает её.

Когда она возвращается, моё лицо мокро от слёз. Она вытирает фартуком мои щёки, но её молчание теперь дружелюбное и внимательное.

«Ну, мой мальчик, — говорит она и ставит чемодан на стол, — ты устал? Хочешь пить?»

Я отрицательно качаю головой. Она кажется не сердится, что я не девочка, лёд тронулся.

Она открывает мой чемодан.

«Не так много», — говорит она, проверяя его содержимое.

Она вытаскивает и держит моё полотенце в восхищении.

«Красивая штука».

Она держит его перед собой.

«Так много цветов. Это конечно очень дорогая вещь».

Я смотрю на него: это кусочек родного дома.

Она сидит напротив меня у другого окна и чистит картофель.

«Когда все придут домой, мы поедим».

Её глаза пронзают меня насквозь. Слышны только звук ножа, очищающего картофель и тиканье часов.

Время от времени порывы ветра ударяют в окно. Я оглядываюсь на часы: только половина десятого.

Я с любопытством впитываю окружающие меня запахи, звуки и формы.

Пожалуй, даже время отличается: здесь оно идет медленно и вяло.

Кажется, со вчерашнего дня прошла целая вечность.

Я задрёмываю, а когда изумленно просыпаюсь, то вижу, как женщина почистила картофель и укладывает его в кастрюлю. Я решаю бодрствовать, кто знает, что может со мной случится…

На противоположной стене висит небольшая деревянная доска. «Где царит любовь, там Господь командует», написано на ней. Я знаю что такое любовь и что такое командовать. Командовать можно собакой. Иди сюда. Место. Вон.

Господь есть Бог, конечно, но…

«Сколько тебе лет?» — Снова испытующий взгляд.

«Одиннадцать. Я только что перешёл в шестой класс».

«Одиннадцать, как мы и думали. Это хорошо, вы вместе сможете делать домашние задания».

Она выходит из комнаты, и я послушно следую за ней.

Во дворе она наполняет кастрюлю водой и бросает туда картофель.

В пристройке, используемой как кухня, она ставит кастрюлю на плиту.

Она энергично забрасывает дрова в печь и сильно ворошит их. Летят искры.

«Твоя мама готовила на печи?»

Я киваю, боясь, что она может меня выгнать и поэтому решаю соглашаться с ней во всем.

На мгновение я вижу мою маму в летней теплой, светлой кухне, балконная дверь открыта, и я играю снаружи.

Большой круглый зад женщины неуклонно движется в мою сторону, она подметает каменный пол.

Она отталкивает меня твёрдой рукой со своего пути в сторону открытой двери.

Дрожа от холода, я выхожу за ней и смотрю на дамбу, лежащую параллельно горизонту.

Я слышу море: где-то за ним Амстердам.

Когда женщина возвращается в дом, я не решаюсь остаться снаружи и послушно следую следом.

Я сажусь на стул у окна и жду. Тикают часы. Я начинаю дремать и испуганно просыпаюсь, когда слышу у входной двери шум голосов, который вдруг замолкает.

Голос девочки спрашивает: «Он сидит в гостиной?»

Я вижу, как поворачивается дверная ручка.

3

…Это картофель с мясом. Без овощей. Два больших блюда стоят на столе, во главе которого отец семейства.

Время от времени кто-нибудь молча наполняет свою тарелку, например долговязый парень рядом со мной делает это уже в третий раз.

Я разглядываю сидящих за круглым столом. Кроме меня ещё шестеро детей. Все светловолосы, все крепкого телосложения и молчаливы. Они едят, сгорбившись за столом, будто напряженно работают, и не проявляют никакого интереса ко мне.

Я чувствую себя рядом с ними худым и маленьким, и стараюсь, чтобы мои действия над тарелкой были незначительны и малозаметны. Стараюсь подносить ко рту небольшие куски.

В стратегически благоприятные моменты я стараюсь быстро и незаметно укусить и проглотить. Я осязаю эту вкусную сытную пищу.

Очень скоро я насыщаюсь и начинаю ощущать свинцовую тяжесть в теле и усталость.

Вязкая волна тепла, обжигая, поднимается из желудка вверх. Я цепляюсь пальцами за края стула и думаю о доме…

Всё больше людей наполняют с шумом комнату, среди них только мальчик и девочка примерно моего возраста, да еще одна хромая девочка явно младше меня. Она ковыляет по комнате, опираясь на стол или на стену.

Позже всех пришли старшие дети; большой, узловатый парень, который пожал мне руку и представился «Попке», и громкоголосая девушка с пухлыми грудями под облегающем платьем. Она вошла, громко говоря, но когда увидела незнакомого мальчика, тотчас резко замолчала, словно бы в доме был больной или покойник.

Они рассматривали меня: незнакомый маленький мальчик в их доме, сидящий на неудобном стуле.

После небольшого, неловкого молчания они стали переговариваться друг с другом шёпотом.

Время от времени я слышал их приглушённый смех. Когда я посмотрел в их сторону, одна из девочек рассмеялась и быстро вышла из комнаты.

Так было до тех пор, пока отец командным тоном не сказал: «Прекратите это сейчас же».

Он вошёл в дверь в чёрных носках, в старых, слишком коротких штанах на худом теле.

С небольшой кривоватой усмешкой он доброжелательно меня осмотрел.

«Ты прибыл из города, чтобы увидеть, как мы тут живём, нет? Ну, мальчик, о нас уже известно в Амстердаме? — Он огляделся. — Давайте посмотрим, сможем ли мы все вместе сделать из него человека».

Он похлопал меня по плечу и занял место напротив. Всё шло к новому допросу, и я вжался в глубину моего стула насколько это было возможно, но мужчина наклонился вперед и с мученическим выражением лица растёр сначала одну ногу, а затем другую. Хромая девочка показательно демонстрируя преданность своему отцу, положила руку ему на колено и склонившись к спинке его стула, стала с любопытством меня разглядывать. Было ясно, что это всё демонстрируется для меня.

«Это твой новый приятель, Пики», — сказал отец.

«Обойдешь с ним дом и покажешь ему всё, тогда ему будет не так страшно».

Но между нами всё ещё была пропасть, как между незнакомыми людьми. Я старался не смотреть в сторону девочки и неуверенно глазел на её отца. Я чувствовал, что он был мягким человеком, и что он меня, без особых церемоний, уже принял в семью.

Движения его были неторопливы, иногда казалось, что он ласково поглаживает воздух.

Он сел неподвижно и посмотрел на меня ласково и обнадеживающе.

«Если он будет рядом, — подумал я, — то все не так уж и плохо».

Девочки принесли посуду и расставили её по столу с большим шумом. Отец взял меня за руку и указал мне на моё место за столом. «Там, между Попке и Мейнтом. С мужской стороны». Он огляделся: все ли собрались и сказал тихо, почти неслышно: «Пора».

Скрип стульев затих. Наступила тишина, словно маленькую комнату накрыло пуховой периной.

Вся семья сидела, сложив руки и склонив головы. Я посмотрел на женщину, которая даже с закрытыми глазами создавала впечатление, словно она меня видит насквозь. Она начала делать странные шевеления губами, словно облизывала зубы во рту.

Я быстро закрыл глаза и повторил движения губами вслед за другими, стараясь краем глаза не пропустить, когда молитва закончится.

Раздался хор голосов, которые различимо забормотали: «Господи, благослови, за то что ты ниспослал нам. Аминь».

«Разве вы не молитесь перед едой?» — спросила женщина. Я искал достаточно правдоподобное объяснение, но мужчина ответил за меня.

«В городе существуют другие правила, не так ли, мальчик?»

Он не смог сдержать улыбку, посмотрев на меня.

Картофель с мясом. Я не могу вспомнить, когда я в последний раз ел мясо в Амстердаме.

А здесь его можно получить столько, сколько хочешь, нужно просто подать тарелку.

Ели все тихо и быстро. Я умудрился сделать всё то, что никогда позволялось делать дома: положил локти на стол и держал голову чуть выше тарелки. Никто не смотрел, как я ем. Я не мог удержаться и глотал большими кусками, давясь.

Незаметно я пытаюсь положить вилку, но чувствую взгляд женщины. Аромат пищи вызывает у меня приступ тошноты. Кто-то проронил несколько слов, остальные молча продолжают есть.

Я слышу стук вилок и звуки поглощения еды. Мой желудок сжимается, и прежде чем я что-то могу с собой сделать, у меня начинается яростная отрыжка. Я чувствую, как краснею от стыда, но кажется никто не обращает внимания на этот животный звук. Только женщина делает паузу в движении вилкой и смотрит на меня.

Когда все покончили с едой, отец семейства подает тихий сигнал голосом: «Диет».

Девушка в облегающем платье встаёт и вытаскивает книгу из буфета.

«Закон дал нам Моисей, наследие обществу Иакова…»

Открытая книга лежит у неё на коленях, и читает она монотонно-гудящим голосом. Я пытаюсь понять, что она читает.

Иногда она говорит несколько слов за раз, иногда замедляется и снижает голос. Наконец она заканчивает.

«И он был царь Израиля, когда собирались главы народа вместе с коленами Израилевыми…»

Её голос звучит громче:

«вместе с коленами Израилевыми…»

Её голос окончательно затихает.

Во время монотонного чтения кажется все погружаются в послеобеденную дрёму. Девушка закрывает Библию и кладёт её обратно в буфет. Мать семейства довольна, её лицо счастливо, когда она смотрит на меня. Я вдруг снова проголодался. Будет ли что-нибудь подобное сегодня на ужин? Над столом висят глянцевые бумажные ленты, закрученные в разные стороны и усыпанные трупиками мух. Одна из мух ещё жива и жужжит так сильно, что у меня появляется неприятный холодок пониже спины.

«Милый Бог, позволь мне быстрее вернуться домой. Помоги мне и защити меня. Я сделаю всё, что ты прикажешь…»

Может и за эту муху помолиться тоже?

Стулья отодвинуты, все встают из-за стола. Что же теперь? Будет что-то новое или я должен вернуться на свой стул у окна?

Мейнт и младшая девочка, выходят из комнаты. Я чувствую руку отца, которая подталкивает меня к выходу.

«Осмотрись во дворе».

Когда я выхожу, сильный порыв ветра налетает на меня и изо всех сил толкает в грудь, у меня перехватывает дыхание.

Я сильно наклоняюсь вперед, под воздействием ветра, хватая воздух ртом и отступаю на два шага назад.

Двое детей заворачивают за угол дома, там подветренная сторона и стоит скамейка.

Я стеснительно иду за ними и ломаю голову, что мне сказать им, или что они могут спросить у меня.

«За дамбой, — говорит мальчик, — есть гавань. Там стоит наш корабль».

Он указывает в сторону. Девочка занимает место на скамейке. Я осторожно сажусь рядом с ней.

Высокая трава перед дамбой, под действием ветра причудливо меняет форму и движется как вода.

«Меня зовут Мейнт, — говорит мальчик и пожимает мне руку. — Теперь мы как братья».

По направлению к дороге, ведущей к дамбе, в просвете между крышей фермы и деревом, я вижу несколько мачт, которые в несогласованном танце колеблются туда-сюда.

«Вам иногда разрешают кататься на лодке?» — спрашиваю я несмело, но девочка заливается смехом, как будто я сказал что-то глупое.

Мейнт толкает её, так что она падает вперед, в траву.

«Она болела полиомиелитом, поэтому она хромает. Она не знает, как говорят в городе», — добавляет он виновато.

Девочка начинает скакать и подпрыгивать перед нами, пока не устаёт. Как птичка в клетке.

Наш дом самый последний, он находится поодаль от других небольших домов, стоящих у подножия дамбы.

На значительном расстоянии от деревни дамба упирается одним концом в холм. На его склоне пасутся несколько коров, которые выглядят отсюда как небольшие игрушки.

«Это утёс», — говорит Мейнт.

За домом слышится стук деревянных башмаков. Это уходят отец с парнем по имени Попке.

«Мейнт, ты захватишь ведро?»

Мейнт вскакивает и бежит в сарай. Он, размахивая ведром в воздухе, подбегает к мужчинам.

Девочка соскальзывает со скамейки и хромая, ковыляет за ними через пастбище.

Она останавливается у забора и пытается перелезть, но мальчик сталкивает её с сердитым возгласом.

Она шлёпается на траву.

Я вижу, как женщина в тёмной одежде идёт по пастбищу. Её размер и скорость, с которой она движется пугают. Она поднимает девочку и толкает её перед собой в сторону дома.

Дает девочке пощёчину и яростно встряхивает её.

«Плакса, как всегда один и тот же театр. И что это ты вбила себе в голову». Она толкает визжащую девочку в мою сторону.

«Что мальчик подумает о тебе, он такого вероятно никогда не видел».

Девочка снова садится рядом со мной на скамейку.

Я вижу у ней во рту два новых, недавно выросших, зуба. А кроме того кое-где нет молочных зубов, а остальные зубы коричневые и неопрятные.

Она стучит по скамейке, размахивая своими тощими ногами и каждый раз задевая железную скобу.

На каждом ударе я закрываю глаза. Что мой отец сейчас делает в Амстердаме?

Я ощущаю каждый шаг своей судьбы, в пустоте, в этих вспышках, в бесцельном сидении и ожидании: вот она пробегает по пастбищу, вот она пронзительно воет, вот она исчезает за дамбой.

Внезапно мне требуется срочно найти, куда женщина спрятала мой чемодан, чтобы открыть его и взять в руки вещи из родного дома. Я должен убедится, что ничего не пропало.

Но я не знаю, можно ли мне просто так вернуться в дом. Должен ли я спросить разрешение?

Во дворе, под навесом, старшая девушка собирается мыть посуду. Матери семейства нигде не видно.

Я возвращаюсь к забору пастбища. И так будет каждый день?

Я чувствую сладковатый запах несвежего навоза, приносимый ветром.

Вокруг меня зелёный простор. Когда солнце на мгновение пробивается сквозь тучи, я вдруг вижу яркие пятна и коричневые крыши и стены нашего дома становятся ярко-желтыми на солнце.

Девочка сидит и дуется на скамейке, она втянула голову в плечи и сердито болтает ногами.

К вечеру люди возвращаются с рыбой домой.

Мейнт победоносно шествует по каменистой дороге. Десяток серых и скользких угрей свернулись в панике в спутанный клубок. У них заостренные головы и они очень похожи на змей. Я с большим трудом различаю у них глаза.

Полчаса спустя отец начинает доставать угрей из ведра. Он умело отрезает им головы, как будто срывает цветок со стебля. Обезглавленные тела он бросает в ведро с водой, где они, к моему ужасу, продолжают двигаться. Окровавленные головы он кидает на разложенную газету.

Я отворачиваюсь и убегаю, но вскоре возвращаюсь и сажусь рядом с ведром, уставившись на отчаянно извивавшуюся массу боли.

4

Я ждал, дрожа под навесом, когда я смогу умыться, пока женщина заполняла насос. Как только я лёг, она недоверчиво заглянула в альков и похлопала рукой по матрасу. Мне стало стыдно.

В комнате было две ниши-алькова, прикрытых деревянными створками, внутри которых располагались кровати. Женщина запротестовала, когда я перед сном хотел снять своё нижнее бельё.

«Нет, мы всегда оставляем, иначе слишком холодно, даже если сверху пижама». Мне было смешно ощущать на себе два слоя одежды в постели.

Мейнт и я должны были спать в одном алькове. Я отодвинулся как можно дальше к стене, оставляя больше места для него.

Стена была вся в трещинах. Голоса в комнате слышались отдалённо, словно кто-то шептал на ухо…

Будучи глубоко погребённым под одеялом, в тепле и спокойствии, мной полностью овладели мысли и не давали заснуть, с широко открытыми глазами я думаю о доме. И все же это счастливый момент дня: я больше ни с кем не хочу говорить и никого видеть.

Я лежу в защищённой и безопасной темноте, и никто не придет больше, чтобы снова отвезти меня в другое место, и это тёплое место и есть сейчас мой дом.

В соседнем алькове спят три девочки, в углу комнаты у окна место родителей.

«Ты лежишь на месте Попке, — говорит Мейнт, — он теперь спит на чердаке. Там больше воздуха».

Мы прислушиваемся к голосам в комнате. Злится ли Мейнт, что я занял место его брата?

Я пытаюсь разобрать слышимые голоса, иногда хриплые, иногда грубые.

«Завтра я иду в школу. Это обязательно, сказала Хейт. Школа начнётся заново».

Школа… Я никогда не думал, что я должен буду ходить в школу; что учёба, как работа, пойдёт своим чередом, неизменно, также как и дома.

Когда погас свет в комнате — это явно сделала женщина, стало так темно, что можно было эту темноту пощупать, стали слышны вздохи тут и там, скрипы и шорохи из другого алькова и угрожающее крещендо ветра снаружи дома.

Я плыл в маленькой лодке в незнакомом море, попал в темный тоннель и по нему удалялся всё дальше и дальше от знакомой, изведанной мной земли.

Посреди ночи я испуганно проснулся. Потребовалось время, прежде чем я понял, где нахожусь.

Я стал мечтать о доме, о маме, свернувшись калачиком в нише этого сельского дома и закрыв лицо руками.

Вот отец стоит у окна, и я вишу над ним, паря в воздухе. Он пытается меня поймать, но каждый раз, когда его руки почти дотягиваются до меня, я уворачиваюсь.

«Ты должен быть в автомобиле Фрица», — восклицает он, и я увидел, что «Фриц» стоит внизу у дверей и, улыбаясь, машет нам в ответ. Моя мама бросается на балкон и берет меня, как воздушный шарик за веревочку, и я оказываюсь под защитой её рук. Мы оба плачем и моя одежда становится мокрой от слёз…

Я опять проснулся. Рядом со мной, тяжело дыша, будто страдая от нехватки воздуха, спал чужой мальчик.

В алькове было очень душно, пространство было заполнено спёртым воздухом: я должен был выйти, иначе я бы задохнулся.

В щель между дверками алькова я видел угол тёмной комнаты, чёрный и тихий. Что-то было не так, но что?

Я почувствовал, что моя пижама мокрая. Как же это могло произойти? Моя одежда намокла и когда я отодвинулся в сторону, то почувствовал, что и матрас тоже сырой. Я отодвинулся как можно дальше к стене, ища сухое место и стараясь не разбудить Мейнта. Пижама промокла до лодыжек.

Как сложить руки, чтобы помолиться, чтобы изменить случившееся? Я складываю мокрые пальцы вместе: «Пожалуйста, пожалуйста, дорогой Бог, сделай так, чтобы утром всё было сухое».

Но к утру ничего не высыхает.

Женщина осматривает кровать, я рядом виновато переминаюсь с одной босой ноги на другую.

«Он намочил постель», — восклицает она с отвращением. Она нюхает простыни и сдёргивает их, собирает в охапку постель, и со злым лицом выходит из комнаты.

«Ты так делал дома? Я, по крайней мере, должна была знать. И твоя мать могла бы сообщить об этом, не так ли?»

Нет, дома я не мочился в постель. Такое было очень давно, мы держали это в секрете, моя мама и я, и даже перед папой… Но это закончилось пять лет назад.

За завтраком я веду себя как можно незаметнее, чтобы своим видом меньше вызывать отвращение к себе. У меня чувство, что всё уже не исправить, я окончательно всё испортил. Обмочил постель, не хожу в церковь, не молюсь перед едой, потерял продовольственные карточки, я одно сплошное недоразумение.

«Кем же ты станешь, — часто говорила мама мне, когда я приходил домой из школы с плохими отметками, — наверное только мусорщиком». Я видел эту вонючую повозку, ездившую по улицам во второй половине дня. Позади кузова висели мешки, заполненные чем-то бесформенным, серым, с длинными, липкими нитями, свисающими из них. Мужчина, который забирал мешки с отходами, шёл в запятнанном, мешковатом комбинезоне и больших резиновых сапогах и хлопал поводом по худой спине лошади. И я однажды буду таким?

Я вытираю лицо, тру его отчаянно, но ручеек слёз унижения продолжает течь.

По какой-то причине я в этот день не иду в школу, женщина так рассержена, что не удостаивает меня взглядом и только Янти и Мейнт уходят в школу. Молча она убирает в комнате. Я не вижу мужчину, но он, вероятно, очень рано ушёл в море.

Я вжимаюсь в стул у окна и теряюсь в доме. Мне скучно до смерти. Утру кажется не буден конца, и наконец к полудню все возвращаются домой, к еде в больших горшках, стоящих на столе. Они, кажется, забыли моё ночное недержание, забыли даже то, что я есть, они говорят друг с другом и не обращают внимание на меня. Посреди еды я вдруг ощущаю потребность посетить туалет за домом.

Приходит Диет, высматривает меня и находит меня поникшим и сидящем над очком.

«Он срёт, — говорит она, когда возвращается. — Ему ещё нужно там посидеть».

В моём алькове я слышу, как она говорит шёпотом обо мне.

«Городские не привыкли так много есть. Тут нет ничего странного. Его желудок должен привыкнуть к этому».

Но мать громко протестует: она убеждена, что они получили слабака, а она настоятельно просила девочку для Пики.

Я забываюсь в лихорадочном сне.

5

Утром трава серебристой росой мочит мне носки. Высоко задирая колени, я бегу через пастбище.

Мейнт стоит у забора, его волосы взъерошены, на щеке складка от подушки.

Четверть девятого, мой первый школьный день.

«Одевай сабо, мужик, эти туфли здесь не пригодны». Мои туфли стары и поношены, мокрую кожу облепили семена травы, которые я сбивал на своём пути.

«Ты не помашешь маме?» — спрашивает девочка. Я вижу стоящую у окна женщину и неуверенно вытягиваю руку вверх.

Дорога, по которой мы идем, мне знакома. Два дня назад я ехал по ней, сидя на велосипеде позади незнакомого мужчины.

Дорога с бесконечным числом изгибов и такая же безлюдная.

Дворы ферм огорожены глухим забором и выглядят как неприступные крепости. Иногда порывы ветра доносят оттуда запах горящих дров и отголоски разговоров. То тут, то там женщины в огородах что-то говорят нам. Мейнт показывает на коров, выныривающих из окружающего тумана, их туловища таинственно парят над землёй, как призраки.

По пути я дважды останавливаюсь. Пока завтрак выходит из меня слизистыми белыми комками, ветер забирается мне под одежду. Со слезами на глазах, наклонившись вперёд, я борюсь с тошнотой, в то время, как Янти и Мейнт в отдалении удивлённо смотрят на меня.

До школы далеко, больше получаса ходьбы. С нехорошим чувством в животе я иду по деревенской улице, мы проходим мимо церкви и я узнаю небольшое здание.

«Это воскресная школа», — говорит Мейнт, и Янти состраивает гримасу. На мгновение у меня появляется надежда, что может быть наш грузовик всё ещё тут, и взглядом обыскиваю укромные уголки в поисках его. Может быть, он ещё вернётся, приедет, загруженный очередной партией детей и я должен держать глаза открытыми, чтобы не упустить такую возможность.

За перекрёстком стоит длинное здание с небольшим двориком перед ним. Я невозмутимо двигаюсь вслед за Мейнтом и Янти к небольшой группе ожидающих чего-то детей. Меня встречают любопытные взгляды, и Мейнт гордо объясняет: «Он из города и сейчас живёт у нас».

В небольшом здании есть только четыре классных комнаты и их высокие, голые стены без фотографий и рисунков выкрашены в серый цвет. Сурово и строго. Большие окна высоко над землёй и пустые подоконники, словно для того, чтобы можно быстрее покинуть здание школы. Мне вспомнилась наша школа в Амстердаме, солнечная и обсаженная деревьями, где женщины тщательно следили и отстригали мёртвые цветы. Я останавливаюсь в дверях и смотрю, как учитель входит и подходит к окну.

Он тянет за верёвку, после чего окно с громким стуком распахивается. Моё дыхание учащается.

Он властно манит меня пальцем и указывает на парту в заднем ряду. Перед собой я вижу знакомую голову Мейнта.

В классе только восемь или десять детей, у каждого своя парта. Это странная школа: между двумя классами есть открытая дверь и учитель может вести уроки сразу в обоих.

Я слышу его голос и в дверях и через распахнутое окно. Когда мы молимся — учитель со склоненной головой стоит в дверях, в раскрытое окно вплывает тишина из деревни.

Я смотрю как класс проговаривает диктовку. Одна девочка ничего не делает, я признаю в ней свою попутчицу из автомобиля.

То, во что она одета, выдаёт в ней жительницу города, её платье красочно и ярко по сравнению с одеждой других девочек, словно мы оба в выходной одежде в будни в школе. Время от времени она бросает на меня взгляд.

Я хочу с ней познакомится, но не знаю как себя вести. Как мне подать ей знак?

Учитель ведет урок медленно и сонно, его словам, кажется, нет конца. Неразборчивые звуки его голоса утомляют меня, я стараюсь подавить зевоту и делаю вид, будто что-то ищу под моей партой.

Маленькой тихой группой мы выходим на улицу. Пятнадцатиминутная перемена. Нет ни толкотни, ни криков, ни смеха.

Благонравно и по взрослому.

Мы толчёмся в маленьком дворике, некоторые крутятся около учителя, другие терпеливо ждут у стены школы, пока их не пустят обратно внутрь школы.

За школой нет построек, можно разглядеть за лугами дамбу, где-то посередине её я вижу возвышающийся горб утёса.

Перед ней голая земля, открытая всем ветрам.

Когда мы снова возвращаемся в класс, таинственным образом, словно из ниоткуда, появляется Ян. Я хлопаю крышкой моей парты в надежде привлечь его внимание ко мне: Ян мой верный друг, мы можем вместе попытаться убежать отсюда и вернуться домой. Если мы найдем Грету с улицы Блоедстраат, то можем и её захватить. Мне представилось, как трое детей бредут через всю страну в поисках своего дома. Как в книге. Ян сидит за партой передо мной, он посматривает на меня коротким самоуверенным взглядом, однако в его глазах нет узнавания или радости от неожиданной встречи.

«Я думаю, что все эвакуированные уже пришли», — говорит учитель.

А что же произошло с другими приехавшими, где они все? Их поглотили просторы этой отдалённой земли? Мы должны написать наши имена и наш возраст на листе бумаги и указать семьи, в которых живём. Не заглядывая в них, учитель кладёт бумаги на свой стол и переходит в другой класс. Ян нахально поворачивается ко мне, к удивлению других в классе. Он смеётся и начинает говорить. Я подношу палец к губам и призываю замолчать: «пст». Мы не должны привлекать к себе внимание в самом начале, это может поставить под угрозу наши будущие планы.

«Чертовски длинная дорога сюда. Я еле её нашёл. Они не часто меня будут здесь видеть, дьявол меня побери».

Он оглядывает класс. «Скорей бы назад. Вы уже что-то учите? Ты должен мне всё рассказать».

Я вижу, как он нахально крутит головой и глядит по сторонам. Он морщит свой небольшой веснушчатый носик и говорит очень торопливо и отрывисто, глотая окончания слов.

«Я на большой ферме. Шикарно, скажу я тебе, там можно делать всё, что захочешь. Два маленьких ребёнка. Я спрошу, обязательно ли мне ходить в школу. Я могу помогать по хозяйству, это намного лучше, чем ходить сюда». Он шмыгает носом.

«А ты где? В этой деревне? — он тянется ко мне и шипит мне в ухо. — Ты можешь остаться со мной. Я спрошу у себя дома».

Учитель стоит в дверях и сердито смотрит на класс. Его взгляд осуждающий и сердитый.

«Я вижу три новых лица, — говорит он. — Из Амстердама. Возможно в ваших школах по другому, но здесь во время моего отсутствия не разговаривают. Если вам что-то непонятно, то спросите меня».

«Я считаю, — он хватает меня за шиворот и тащит к парте в первом ряду, — я думаю, будет лучше, если вы будите сидеть не слишком близко друг к другу».

Его шаги эхом отдаются в классе. Он задёргивает шторы, чтобы закрыть солнце, которое слепит нас через открытое окно.

«Я полагаю, что ты посещал христианскую школу?»

Я делаю движение головой, которое, как надеюсь, может означать и «да» и «нет».

«Иоаким, где мы остановились вчера?»

Встаёт мальчик в синем комбинезоне и с очень короткими светлыми волосами.

«Второзаконие, герр Учитель».

«Отлично мой мальчик. Книга Второзакония. Последняя книга Моисея».

Он читает отрывок из книги, замолкает, наблюдая за классом, затем говорит:

«Моисей, Ветхий Завет, Иисус Христос, Новый Завет. Кто из вас может назвать имена всех Апостолов? Я задаю этот вопрос, потому что вы должны быть счастливы знать имена Апостолов, пророков Священного Писания и Послания Господа нашего».

В классе стоит молчание. Я в это время думаю о Яне, мне хочется повернуться, чтобы увидеть его знакомое лицо.

Палец учителя указывает на меня.

«Я спрошу новичка. Как тебя зовут?»

«Йерун».

«Йерун, а дальше? Ко мне нужно обращаться герр Учитель, будь любезен называть меня так впредь».

Он ищет бумагу, на которой было записано моё имя.

«Ах, Вайссерс, из Лааксума, — читает он. — Тебе повезло, мой мальчик, это большая семья. Не так ли, Мейнт?»

У Мейнта краснеет лицо, его ответ звучит хрипло.

«Йерун, ты получил христианское образование. Назови мне имена всех ближайших учеников Иисуса».

В Амстердаме я пару раз ходил на Рождество в воскресную школу, потому что там можно было что-то съесть вкусное и получить небольшой подарок. Иногда мы получали красочные маленькие картинки с надписями на оборотной стороне.

Я считал их своим сокровищем и хранил в металлической коробочке.

«Иконки, — смеялась мама. — Мы тоже так делали».

Я оглядываюсь. Дети смотрят на меня с любопытством, только Ян сидит с рассеянной улыбкой за своей партой, широко расставив ноги и схватившись руками за голые колени.

Я набираю воздух, как перед прыжком в воду.

«Иосиф, — начинаю я, потому что я помню это имя отчетливо, — Давид, Моисей и Павел, э-э…»

Это всего четыре. Был ли Иисус одним из них? Я слышу нервное перешёптывание и вижу, как Мейнт сконфужено смотрит в пол.

Учитель идет к двери и торжествующим тоном обращается к другому классу.

«Янти, ваш новый член семьи оказался в затруднении. Не могла бы ты назвать ему имена всех двенадцати Апостолов?»

Я слышу, как из другого класса, глухо и издалека, как эхо из колодца, тонкий голосок Янти без запинки перечисляет имена.

«И кто предал Иисуса?»

«Иуда, сэр». — Хор голосов.

Я надеюсь, что Янти и Мейнт не расскажут об этом дома. Мне очень стыдно, мои уши пылают.

Иуда, уж это имя я точно знал.

Я проклинаю своё место, которое впереди всего класса, естественно, что я всегда буду первый в очереди на ответ, прямо хоть яд прими.

Учитель остаётся в дверном проёме между двумя классами.

«Мы должны помолиться». Я неуверенно поднимаю руки над партой и чувствую, что учитель внимательно следит за мной.

Это выглядит так, как будто я собираюсь лгать, только молча и с помощью рук.

«Господи Боже наш, — слышу я, — спасибо тебе за то что мы снова можем быть вместе этим утром. Молим Тебя, Господи, за твои благословения, и за наших новых одноклассников. Дай твоё благословение, Господи, семьями этих детей, семьям, которые страдают от голода и лишений, которые болеют и умирают из-за недостатка пищи, потому что они без помощи и без надежды, Господи».

Позади меня, в классе, я слышу подавленные всхлипывания, а меня захлёстывает сильнейшее чувство обиды.

«…И, живущих в тяжелых, горьких страданиях. Помяни их, Господи, и дай им свою бесконечную, неиссякаемую силу и помощь».

Волной оно поднимается и грохочет во мне, и я не могу его подавить. Выступившие от отчаяния слёзы заливают мой рот, глаза, нос, и я сотрясаюсь в рыданиях.

Я не могу справится со своим телом, которое унизительно, судорожно бьётся в плаче.

Слышу сквозь свои рыдания, как в классе устанавливается тишина.

«Вы двое, останьтесь. — Я слышу, как учитель говорит это в моём направлении. — Остальные могут идти».

Теперь учитель говорит со мной сочувствующе и ласково, он утешает меня и говорит, что болезни, голод и смерть пройдут, и что Амстердам не обречён погибнуть. И за апостолов он меня прощает. Учитель стоит передо мной.

Я напрасно вытираю нос рукавом, сопли и слёзы бегут не переставая.

«Вы показали, что у вас нет веры в Господа», — внезапно отрезает он. Он смотрит на меня и на девочку, как будто мы вызываем у него отвращение.

«Это очень скверно, вы плохой пример для своих одноклассников. И очень неуважительно для тех, кто с такой любовью принял в вас своём доме».

«Если такие вещи будут повторяться в дальнейшем, — он прячет руки в карманы пиджака и мрачно кивает, — то я буду считать своим долгом поговорить с заботящимися о вас семьями». Он сердито кашляет.

«Вот и всё. Это вам на будущее». Мы покидаем наши парты и исчезаем из класса.

Глаза девочки теперь опухли от слёз и покраснели. Мы не разговариваем и молча идём через дворик к дороге.

Я ищу Яна.

Тепло проникает сквозь ветви деревьев, и в воздухе ощущаются сильные запахи лета: травы, жирного навоза и сытого скота. Очень ярко светит солнце.

Мейнт стоит на перекрёстке и терпеливо ожидает меня. Я с облегчением бегу к нему: это знак братства!

6

Дорогие мои мама и папа!

С большим приветом из Фрисландии. Нас хорошо приняли, это было хорошее приключение.

Я в порядке, мне здесь очень хорошо.

Я в семье, где семеро детей. Старшая дочь работает у фермера где-то рядом. Она там и живёт, но иногда приходит к нам в гости. Она очень хорошая.

Затем есть ещё младший брат, но его тут нет. Он вынужден был переехать к родственникам, когда девочка заболела полиомиелитом. А потом родственники не захотели его возвращать, потому что за это время сильно привязались к нему. Смешно, не правда ли?

Я хорошо и много кушаю. Вы же хотели, чтобы я стал большим и толстым.

Сегодня вечером будет утка, которая попала в сети. Ах да, глава семьи — рыбак и каждый день ездит на лодке в море. Мужчину и женщину я называю Heit и Mem, они фризы[4].

К счастью, я из книги в библиотеке узнал, что такое фризы. Фризский очень трудный язык. Когда они говорят между собой, я не понимаю ни слова.

Ян Хогесворт живёт недалеко от меня. Он на большой ферме, и там помогает по хозяйству.

Я могу видеть эту ферму вдалеке. Мы лучшие друзья и часто играем вместе.

Я рад, что он живет рядом, я часто могу его навещать. Мы часто говорим о доме.

Ян говорит, что Амстердам очень далеко, однако это не так, я смотрел в школе в атласе.

Если бы я из Лааксума выплыл в море, то мне нужно было бы развернуться в противоположную сторону и я бы доплыл до вас.

Если это продлится очень долго, я имею в виду войну, то я рвану отсюда. У Яна есть план, как нам вернуться в Амстердам. Вот вы удивитесь.

Ян лучший парень, кого я знаю, как и Мейнт (Это мой фризский брат).

Он почти не ходит в школу. Я всегда. До школы нам идти полчаса, в другую деревню, и если у нас во второй половине дня есть уроки, то в день на дорогу мы тратим два часа. В школе не трудно, я учусь хорошо и нам почти никогда не задают на дом.

Учитель хороший и мной доволен.

Здесь масляные лампы, а воду подают насосом. У них есть овцы, и утром, прежде чем идти в школу, нам нужно лопатой собрать навоз в ведро, чтобы очистить землю. Я должен иногда помогать делать масло, с помощью фляги. Для этого нужно молоко в ней долго трясти, пока оно не загустеет.

Ещё у нас есть кролик, а вчера мы с Мейнтом принесли в мешке ещё одного.

Они были вместе в сарае, и завтра мы должны будем его вернуть.

Я потерял мою продовольственную карточку и талоны. Это очень плохо для вас?

Погода хорошая и мы часто играем на улице. Особенно нравится в гавани.

Я иногда помогаю с сетями. Они воняют рыбой! К счастью, мы не так часто едим рыбу.

Как вы живёте? Мама достала продукты? Я очень надеюсь на это.

Как только война закончится, я сразу вернусь к вам. Я очень по вам скучаю.

Как скоро вы мне ответите?

Пока, с большим приветом от Йеруна.

P.S. Я сплю в нижнем белье, тут так принято.

Я тщательно заклеиваю конверт. Утром, по дороге в школу, я занесу его на почту.

Моего брата я даже не вспомнил. Как и про мой конфуз в постели.

7

Не знаю почему, но я не люблю воскресенья.

С одной стороны, воскресенье — это хорошо, в воскресенье прекращается монотонное течение будней; единственный день, когда в доме нет постоянной суеты и мы можем перевести дух.

Перевешивается ли это хорошее посещением церкви и воскресной школы, я не знаю.

Некоторые воскресенья для меня ужасны, а в другие я нахожусь в приподнятом настроении и смотрю на всё другими глазами.

У меня появляется чувство восторженности во время церковного богослужения и ощущение, что под рубашкой у меня вырастают крылья, что Бог милостив и всё будет хорошо, даже со мной!

Мы все вместе садимся за стол и, как правило, присутствует Тринси, старшая дочь, которая работает у фермера и приходит субботу вечером, чтобы переночевать дома. Она как мягкая, добрая мама, когда она рядом, то все острые углы моей жизни отступают перед ней. Я чувствую её внимание и заботу, и их проявлениям нет конца.

«Йерун, ты наелся?»

«Не беспокойся, всё будет в полном порядке».

«Мейнт, оставь мальчика, наконец, в покое».

В воскресенье утром мы все можем спать немного подольше. Отец (Хейт) остаётся дольше в своём алькове, мы говорим шепотом и украдкой передвигаемся по комнате. Девочки молча накрывают на стол и режут хлеб большими, крошащимися ломтями без корки и делают это на большой белой кухонной доске. Мама (Мем) приносит из погреба кусок домашнего бекона и глиняную миску, в которой лежит тоже домашний, мокрый и разваливающийся овечий сыр.

Все наряжаются в воскресную одежду, которая аккуратно сложена в шкафу и пахнет камфорой. Все члены семьи чисто умыты и причёсаны, словно собираются позировать для семейного фотопортрета. Я получаю одежду Мейнта, потому что отец считает одежду из Амстердама не пригодной для посещения церкви.

«Все ясно». Я понюхал рукава: нафталин, овечий сыр и Бог, всё это неразрывно связано друг с другом, это и есть запах воскресенья. Мы ждём за столом, мои горящие глаза блуждают по заманчиво разложенной снеди. После первоначального нежелания есть слишком много мной овладевает дух чревоугодия. Никто ничего не трогает, все ждут момента, когда в дверях появится свежевыбритый отец. Перед завтраком он надевает чистую рубашку, хотя обычно ходит в шерстяной майке.

Его тощие руки высовываются из коротковатых рукавов. Он медленно закрывает дверь и медленно оглядывает с нежной улыбкой всех нас. Это первое ритуальное событие в воскресенье, появление отца, который садится с нами за стол.

«Так, подбородок держать повыше, теперь настали трудные времена».

Он бросает разрешающий взгляд на старшую дочь, и она начинает раздавать хлеб и наливает чай из серого эмалированного чайника. Благодать снисходит на нас и я, кажется, ощущаю её даже в своих внутренностях.

Мем сидит, скрестив руки на груди. Это её, свободное от работы, утро, и она излучает удовлетворение от этого.

Время от времени она начинает двигать губами взад-вперёд, что означает погружение в созерцательные размышления.

Я украдкой подглядываю и ловлю момент, когда она выпячивает нижнюю губу: это выглядит так, словно она показывает язык.

Когда она щурясь, ловит мой взгляд, она кивает мне головой и закрывает глаза на мгновение, будто даёт мне знать о нашем с ней тайном сговоре.

Это лучшая часть воскресенья, сцена первая с Мем: она благожелательна, невозмутима и неподвижна как утес, удерживающийся посреди наплыва будничных забот. После завтрака мы с Хейтом (отцом) идём в церковь, девочки впереди бок о бок и с Псалтырём в руках, мальчики в ряд за девочками. Едва мы только выходим на дорогу от дома, мы машем Мем, которая заполняет собой одно из окон и не спеша поднимает руку в ответ, словно мы судно, покидающее надёжное убежище в порту.

С отцом путь в деревню кажется короче, он рассказывает, где раньше работал и показывает мне кто где живёт.

Если Пики идёт с нами, тогда Янти толкает велосипед с хромой девочкой рядом с отцом, который почти весь путь рассказывает истории и отпускает шуточки.

В вестибюле церкви мы ждем остальных прихожан, чтобы зайти вместе с ними.

Я осязаю запах воскресной одежды и аромат одеколона от пожилой женщины, ближе к которой я стараюсь держаться подольше, потому что этот запах напоминает мне о посещении моей бабушки, в Амстердаме, когда она открыла сумочку, чтобы достать мне капли.

Вход в церковь вызывает у меня учащённое сердцебиение, словно я вступаю на сцену театра.

Под тихий гул органа я иду по проходу, благоговейно сложив руки над животом.

Когда я прохожу мимо, взглядом окидываю успевших уже сесть на скамьи и киваю им, и они благосклонно кивают в ответ, одновременно орган начинает играть прелюдию к церковной службе.

У меня возникает желание сделать что-то героическое, чтобы Бог с высоты посмотрел на меня и подумал: «Как я позволил случиться этому чуду». Я чувствую, как по моей коже начинают ползать мурашки и деревенеет шея.

Мы садимся на одну из скамеек. Здесь уже есть небольшие подушки и на каждом месте лежит чёрный Псалтырь.

Я наблюдаю, как Хейт (отец) выходит наружу, на кладбище и скрывается за церковью.

Тринси открывает свой Псалтырь для меня и молча кладёт мне на колени. Она с гордостью показывает пальцем на надпись.

«Моей дочери Тринси. На ее шестнадцатый день рождения. Отец», — гласит она.

Закрываются задние двери церкви и замолкает орган. Я слышу, как на улице затихают колокола, их звон замедляется и постепенно глохнет. Через маленькую дверь в передней части церкви заходят несколько мужчин, один за другим. Сразу затихает шарканье и кашель, настолько важны эти люди.

Внезапно я ощущаю гордость, ведь среди них Хейт (отец), он садится на скамейку рядом с кафедрой, между учителем и человеком, который привёз меня на велосипеде в Лааксум.

«Кто эти люди? Что они здесь делают?»

«Церковные старосты, — шепчет Мейнт. — Они собирают пожертвования».

Воротник рубашки, которую носит Мейнт, сильно поношен и починен голубой тканью. Он, очевидно, чувствует себя неуютно в застегнутой наглухо рубашке: вместо того, чтобы повернуть ко мне голову, он поворачивается всем туловищем, словно у него болит спина.

Пастор — человек с молодым, без морщин, лицом, подпёртым накрахмаленными брыжами.

Он носит очки в тонкой золотой оправе, время от времени поправляя их пальцам. Он вошел в церковь незаметно для меня, и стоит там в своем длинном черном одеянии, как призрак. Не глядя ни на кого, он торопливо огибает кафедру, кладёт свою книгу рядом с большой открытой Библией и благоговейно оглядывает церковь.

Интересно, если он видит меня, знает ли он, что я новенький? Вполне возможно, ведь пасторы знают все.

Я стараюсь стать незаметнее и смотрю в пол. Только бы он не вызвал меня со скамьи.

«Возлюбленные мои прихожане, давайте помолимся…» Молитвы являются для меня усердным самоистязанием: мы молимся до и после каждого приема пищи, в школе и перед сном.

Я прошу продуктов и здоровья для моего дома, я прошу писем оттуда, я умоляю Бога, чтобы он не дал им умереть.

Самые страшные и шокирующие образы проходят перед моими закрытыми глазами, видения, из-за которых я по ночам просыпаюсь и плачу, не в состоянии избавиться от них.

Пастор читает что-то из Библии, а затем говорит непонятно и бесконечно; очень длинно и монотонно.

Я разглядываю высокие окна, через которые виднеются ветви деревьев и кусочек неба с ласточками, которые то влетают внутрь церкви, то вылетают наружу.

Оглядываясь, я хочу убедиться, видят ли окружающие их, или я единственный, кто за ним наблюдает. Периодически одна из птиц ныряет в узкую щель и прочерчивает голубое небо, и я терпеливо жду, пока она вернется и через какое окно залетит внутрь.

«Горе им, потому что идут путем Каиновым, предаются обольщению мзды, как Валаам, и в упорстве погибают, как Корей. Таковые бывают соблазном на ваших вечерях любви; пиршествуя с вами, без страха утучняют себя. Это безводные облака, носимые ветром; осенние деревья, бесплодные, дважды умершие, исторгнутые; свирепые морские волны, пенящиеся срамотами своими; звезды блуждающие, которым блюдется мрак тьмы на веки…»

Это бессвязные слова без смысла, волны которых неустанно следуют друг за другом, постулаты и правила, о которых я ничего не знаю, вызывают у меня головокружение и сонливость.

Когда это закончится, не может же это продолжаться вечно?

Синие облака в небе пролетают мимо, и листья на деревьях начинают шелестеть. Собирается дождь.

Если я долго буду смотреть на пастора, может быть тогда он почувствует, что уже достаточно и перестанет говорить.

Я оглядываю окружающие лица, которые выражают благоговейную усталость. Они слушают с благодушным детским вниманием, граничащим с изумлением. Понимают ли они всё это, или же это от того, что они слышат всю жизнь эти слова?

Они запевают. Прихожане следуют неспешной торжественной мелодии, исполняемой органом.

Мейнт суёт мне текст под нос, и я стараюсь петь вместе со всеми и по возможности делаю непринуждённое лицо.

Иногда мой голос неожиданно срывается — это нарушает общую чистоту звучания, вносит диссонанс в общее пение.

Я пытаюсь следовать мелодии, я беспомощно путаюсь в нотах, а затем начинаю просто беззвучно шевелить губами.

Если пастор ещё не слышал моих неверных нот, то возможно, что учитель уже рассказал ему о моем незнании Апостолов…

В следующей части проповеди, я вдруг вспоминаю, как у себя дома, в Амстердаме, тайно заглядываю в книгу с картинкой, которая вызывает у меня учащенное сердцебиение: женщина без одежды, которая наклонилась вперёд; она обладает белым, полным и мягким телом. За её спиной стоят два старика с грубыми и злыми лицами. Один поддерживает в раздумьи подбородок, другой держит свои руки на голом животе женщины. «Сусанна и старцы» — было написано ниже картинки и я слышу теперь те же слова в проведи[5].

Мужчины, которые сидят в первом ряду, называются старейшинами. Неужели они все так поступают?

Эти мужчины, Хейт (отец)..? Я не могу себе представить, что он так поступал с Мем.

Эти тощие руки на круглом, голом животе, почему об этом говорят на проповеди в церкви?

В конце проповеди старейшины идут один за другим по среднему проходу церкви.

Они держат чёрные бархатные ящики в вытянутых руках и люди кладут на них руки. Мужчины встряхивают ящики и по церкви разносится звон монет. Я тоже опускаю внутрь монеты, которые нам перед уходом выдала Мем.

Я сначала подумал сохранить эти деньги для нашего будущего побега, но Бог мог увидеть мою уловку и наказать меня.

Мои монеты издают звон и я направляю свой взор ввысь: смотри, Бог, мои деньги там.

Люди с ящиками продолжают движение по церкви, алчно потрясая ими и выбирая ближайшую жертву.

Танец смерти, зловещий ларец Мамона.

Я тороплюсь покинуть церковь навстречу запахам травы. Когда мы идем домой, к Мем, к обеду, я чувствую себя счастливо, легко и свободно. Мне подумалось, что некто, наблюдающий за нами с облаков, видит нас как маленьких, довольных насекомых, шагающих по своей дороге.

Как только мы входим на пастбище, я чувствую запах будущего обеда.

Мем ждет у двери и завидев нас, начинает суетится вокруг кастрюль и сковородок.

По воскресеньям всегда есть что-то особенное на десерт, например крыжовник и яблочный компот, а иногда и тёплый буттермихбрей с сиропом[6].

И если будет буттермихбрей, то большая часть воскресенья для меня испорчена, один только его запах вызывает у меня тошноту. Когда я, после настойчивых уговоров, вынужден съесть полную ложку этой слизистой гадости, то все благие намерения, почерпнутые мной из утреней проповеди, пропадаю впустую.

«Ешь ещё, — говорит Мем, — это нужно тебе, это сделает из тебя мужчину».

Насытившиеся и вялые, во второй половине дня мы возвращаемся в церковь.

С нами идёт и Мем, это единственный день недели, когда она покидает Лааксум.

Послеобеденная служба кажется совсем непонятной и проходит ещё более сонно и монотонно, затем дети посещают воскресную школу, а взрослые наносят визиты в деревне или просто ходят по улицам туда-сюда.

Убитый, с горьким чувством беспомощности, сижу я в темном, сыром здании с чугунным окном.

Я смотрю на место, где я сидел на то первое утро, на шкаф со сложенной одеждой; стол, за которым сидел наш водитель.

Эта классная комната полна воспоминаний о небольшой группе ожидающих детей с встревоженными, серыми лицами.

Усталые, раздражённые или покорно-смиренные, на всех нас снова изливается новый поток религиозности.

Между тем я думаю о Яне, который тогда, уходя отсюда, так и не взглянул на меня ни разу.

Почему мой отец отправил меня из дома в места, где я одинок, неприкаян и могу легко затеряться?

И кто сможет поручиться, что так как есть, не останется навсегда, что война не продлится ещё в течение многих лет?

Я чувствую отвращение и злость на этот дом, на эту жизнь с бесконечной чушью о вечности, грехе и искуплении, которая сочится каплей по капле, словом за словом в мой усталый мозг. Измотанный, я стараюсь закрыться, отгородиться от монотонного всепроникающего голоса, заполняющего комнату и отдающегося в ней глухим эхом.

«Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! Жаждет душа моя…»

Когда мы возвращаемся домой, Пики видит нас и вскакивает на свои неустойчивые ноги, и с усилием двигается нам навстречу через поле.

«Посмотрите-ка на неё, — говорит Янти. — Она не может ждать».

Я чувствую усталость и слабость, в моей голове беспрестанно звонят колокола, а вместо глаз ощущаю пустоту.

Я не хочу так жить, почему этому не видно конца?

Побледневший, я возвращаюсь домой, и смотрю на окружающую жизнь как калека, радуясь, что до конца воскресенья осталось совсем немного.

8

Красная Скала возвышается над окружающей плоской равниной причудливым нарывом. Ведущая в Лааксум дорога сначала тянется вдоль дамбы, а затем пробегает по краю утёса. Если осматривать сверху прилегающие земли, то можно увидеть Лааксум и Шарль, где живёт Ян. Дальше, у горизонта поднимается шпиль церковной колокольни, левее которой дамба исчезает среди крошечных крыш, деревьев и судовых мачт, это — Ставорн. С высоты всё это выглядит маленьким и неподвижным, словно там никогда не бывает движения и нечему шевелиться. Море заполняет другую половину окружающего пространства, перед которым безлесные просторы пастбищ внезапно обрываются. Дамба прочерчивает чёткую границу между зелёной землей и тёмно-бурой водой.

Если постоять на холме, то внезапно можно обрести чувство свободы, счастливого полёта и отваги. Морской бриз ровен и свеж, всё ясно видно: дороги, заборы и канавы образуют разумный, осмысленный рисунок, где всё переплетено и связано друг с другом.

Это незабываемый момент просветления, который появляется на мгновение и так же необъяснимо теряется вновь, после чего остаётся исчезающий блекнущий след, как след мечты, похороненной в глубине самого себя.

Наступил конец сентября, но всё еще тепло.

За время нашей ходьбы от Лааксума до Красной скалы мы разогреваемся так, что наши лица покрываются липким потом.

По дороге мы кричим и гоняемся друг за другом; вверх на дамбу, вниз с дамбы, и с чувством долга лезем по тропе наверх: мы полны решимости не опоздать. На самом верху утёса с безразличным видом нас ожидает Ян: мне досадно из-за его наглого поведения.

«Я думал, что вы не придёте, — говорит Ян, глядя на землю и зевая. — Что вы собираетесь делать?»

Он говорит «вы», но смотрит на меня, насмешливо и пренебрежительно.

«Я сижу здесь больше получаса. Хотя мог бы уже уйти домой».

Мы стоим молча, даже Мейнт замолкает.

Ян стоит в нескольких шагах от нас и смотрит по склону вниз. Во мне всё клокочет: теперь он уйдёт и вторая половина дня из-за Яна пропадёт впустую.

«Давайте проверим, может вода всё ещё тёплая. Кто первый?» Говоря это, он уже бежит вниз.

С шумом бежим за ним; Пики с визгом и смехом скользит по склону на своём заду.

Ян уже внизу, сбросил сабо и поспешно стягивает штаны.

Янси вдруг останавливается и поворачивает обратно, к Пики, которая осталась далеко позади.

Наши голоса чётко слышны в тёплом воздухе. Я останавливаюсь в высокой траве и смотрю на Яна.

У него жёлтое пятно на трусах. С берега море выглядит прохладным и заманчиво накатывается на гальку.

Час спустя мы собираемся в обратный путь.

Их светлые мокрые волосы взъерошены, и я ясно вижу мокрые пятна на одежде: на спинах и задах. Пики болезненно хромает между Янси и Мейнтом и плачет, жалуясь, что ей никто не помогает. Мы уходим домой, а Ян остаётся один.

«Я должен вернуться, — говорю я им. — Нам нужно кое-что обсудить с Яном. Мы хотим вскоре вернуться в Амстердам».

Я намеренно говорю последние слова тихо, словно оглашаю большой секрет. Набрав огромную скорость, я сбегаю вниз по склону, неуправляемо и почти падая. Трава хлещет меня по коленям.

Ян неподвижно сидит на камне, его лицо обращено к морю.

Он размахивается и начинает крутить обрывком верёвки в воздухе: делает это он так быстро, что создается чувство, будто рука принадлежит не ему, а ведёт самостоятельное существование. Какое-то время мы молчим, я сижу в нескольких шагах от Яна.

Не смею прерывать его занятие и терпеливо жду. Солнце обжигает мне плечи и на меня наваливается сонливость и усталость.

Я слышу шорохи насекомых, летающих над цветами. Вода плещется о камни. Я колеблюсь, стоит ли ещё раз входить в воду.

«Если снять одежду, то она быстрее высохнет», — говорит Ян. Свою он разложил на траве позади себя.

Его голые руки тонкие и жилистые. Он откидывается назад и пальцами вырывает траву из земли, которую затем разбрасывает в стороны. Медленно встаёт и внимательно смотрит на меня.

«Ты видел Янси без одежды?»

Я притворяюсь, будто ничего не слышу и вычищаю грязь из-под ногтей.

«Когда её бельё намокло, то было видно всё. Или ты не смотрел?»

Он достает свой писюн и затем с широко расставленными ногами писает из высокой травы в море.

«Видел, как далеко у меня получилось? Мускулы, мой мальчик». Он сгибает руку и напрягает её, а затем довольно щиплет вздувшийся бицепс.

Когда мы купались впятером, то делали это в белье, и сейчас Ян и я стараемся высушить бельё перед тем, как пойти домой.

Поднявшись на холм, я надел рубашку; майка уже высохла. Мне кажется странным быть полураздетым перед чьими-либо любопытными глазами.

Раньше, когда он ловко, по лягушачьи двигая ногами, плавал, а затем отфыркивался и тряс головой, он всё время подшучивал над тем, какой я тощий.

Янси и Мейнту было неловко плескаться на мелководье, и я остался рядом с Пики, которая, цепляясь за камни, подбиралась все ближе и ближе к воде. Каждый раз при прикосновении воды к её ступням она визжала и пыталась привлечь наше внимание к себе. Я смотрю на блестящие руки и ноги Яна, когда он мокрый вышел из воды и подошёл к нам. Все части его жилистого тела говорили о силе и уверенности. Я удивленно и завистливо заметил, что он перенял манеру поведения мальчиков постарше и демонстрировал, как он умеет плавать на спине. Он подошёл к нам и умело высморкался одной ноздрей.

«Давай, иди сюда, — сказал он. — У тебя ноги как у аиста».

Он схватил меня и затащив в воду, попытался нырнуть, крепко прижав колено к моей груди. Я вырвался и, полузадохнувшийся, рванул к берегу.

«Видите, вон там», — Ян махнул рукой в сторону моря, где на расстоянии виднелись два круглых предмета, высовывавшихся из воды.

«Это колёса самолета. Английского. Ветчинники, немцы подбили. Пилоты по-прежнему в нём!»

Я поворачиваю голову. Пятнадцать минут мы ещё плещемся в воде, и, наконец, Мейнт, указывая на загадочные предметы в воде, спрашивает:

«Может доплывём?»

Конечно, никто не осмеливается. Даже Ян.

В моем воображении я вижу двух англичан, сидящих вниз головой в воде, в летных шлемах с очками, как в кино.

Они колышутся и раскачиваются под воздействием морских волн, словно водоросли.

Один ещё держит штурвал, его рот открыт, а вокруг плавают рыбы. Его глаза за стёклами очков наблюдают за берегом и видят наши ноги, резво шлепающие по воде…

Ян неспешно переворачивает рубашку в траве.

«Теперь немного солнца на шкуру…» Он шлёпается вниз, растягиваясь в высокой траве, его коричневые колени торчат из зелени, глаза щурятся на солнце.

«Завтра воскресенье, — поёт он. — Завтра будет лень». Он поворачивается на живот и вытягивает руки и ноги.

Я завидую ему, что он может вот так не думать об Амстердаме, и чувствует себя в этой обстановке как дома.

Мне хочется поговорить с ним о нашей улице, наших друзьях, но я не решаюсь. Он может язвительно ответить и посмеяться надо мной.

Как-то раз я отправился в Шарль, чтобы увидеться с ним, потому что его неделю не было в школе; женщина, встретившая меня, крикнула: «Ян, к тебе гость из Амстердама!» Он вышел в синем комбинезоне и в грязных ботинках. Его руки были покрыты ссадинами, и смешную шляпу он сдвинул на затылок, что придало ему дерзкое, почти взрослое выражение.

«Здравствуй. Что ты здесь делаешь?» Он посмотрел на меня немного недоверчиво, словно не знал, что у меня в голове.

«Ничего особенного. Я был поблизости и подумал, что можно посмотреть, как здесь живёт Ян». Я сказал всё это извиняющимся тоном, как будто сделал что-то не совсем правильное.

Мы стояли на широком, залитом солнцем, дворе, где Ян прилежно и быстрым движением вырвал несколько сорняков между камнями, словно был мастером этого дела. Я неожиданно сильно почувствовал себя мальчиком из города. Да, что я действительно делаю здесь, что хотел? Ян тут был другим, неразговорчивым и повзрослевшим. Он стоял, засунув руки в карманы и оглядывался, как самый настоящий фермер.

В Лааксуме я часто думал о Яне, таинственном, недоступном Яне, мальчике с моей улицы.

Мы должны будем рассказать уйму всего, когда мы снова встретимся с нашими родителями, с друзьями на нашей улице, как плохо нам было здесь…

«Хочешь увидеть конюшню?»

Мы прошли через высокие двери в сарай, и Ян начал ворошить сено. В одном углу была привязана коза, которая нетерпеливо дергалась на привязи и время от времени издавала звуки, похожие на плач ребёнка. Ян присел на корточки рядом с ней и прикоснулся к её вымени.

«Воспаленное, — сказал он, — козлёнок укусил сосок, когда игрался».

Он ласково погладил животное между рогами, и у меня появилось чувство ревности.

Некоторое время я стоял посреди сарая, совершенно ненужный, и наблюдал, как Ян трудился с вилами, с каждым взмахом поднимая в воздух облако соломенной пыли.

«До встречи», — сказал я, и Ян, не взглянув, махнул рукой: «Пока».

«Предатель», — подумал я, уходя, и с силой прикусил губу.

«Самый настоящий предатель», — кричала во мне обида.

Ян лежит неподвижно. Я вскакиваю и взбегаю по склону вверх. Окружающая тишина вызывает у меня большое возбуждение; это наше время, Ян спит, и я его охраняю, я должен защищать его от опасности.

С холма я смотрю на море, которое усеяно небольшими белыми волнами. Ян практически невидим, его тело в траве имеет форму креста. Я начинаю кричать, как это делали мы в Амстердаме, когда играли по вечерам в полицейских и грабителей.

Вижу, как Ян поднимает голову.

«Эй! — Я машу ему и прыгаю как сумасшедший. — Эй, вставай, эй!»

Он медленно поднимает ко мне, балансируя, растопырив голые руки в стороны.

Наклонив верхнюю часть туловища и опустив голову, он приближается большими шагами.

«Мужик, ты уже весь коричневый».

Ян, вытирает пот с носа и вытягивает руки в воздух. Коричневые, покрытые ссадинами и царапинами. Как полководец осматривает он желто-зелёную землю, кажется будто руками он измеряет расстояние.

Он подтягивает сползающие штаны и берёт под козырек.

«Давай скатимся по склону». Он дразняще толкает меня.

Мы раз сделали это, после чего меня тошнило внизу у воды, а окружающий мир безостановочно вращался вокруг.

Я ложусь на край склона.

«Ну давай. Посмотрим кто победит».

Мне всё равно, даже если мне опять будет плохо, потому что мы снова вместе, и Ян играет со мной.

«Подожди, давай это сделаем вместе».

Он ложится на меня и обхватывает меня руками. Я чувствую резкий запах пота.

«Готов?»

Он смеётся и прижав меня к груди, неожиданно начинает движение. Мы скатываемся, сначала медленно и неравномерно, затем всё быстрее и быстрее. Я вижу лицо Яна попеременно то на фоне голубого неба, то на фоне тёмной травы.

Наши тела прижимаются друг к другу, и я слышу возбужденное дыхание Яна и его смех.

Я плотно зажмуриваю глаза и крепче цепляюсь за его тело; с головокружительной скоростью мы падаем вниз.

«Стой! — Я думаю. — Стой!». И наконец мы останавливаемся. Шорохи окружающей травы, в голове крутятся серые круги. Я весь в поту, и чувствую на себе тело Яна, давящее и липкое. Он тяжело дышит мне в ухо.

«Ох, — вздыхает он. — Боже мой». Сможем ли мы снова двигаться? Ян приподнимается и опирается руками о землю.

«Может поборемся?» Он угрожающе смеётся, тяжело дыша полуоткрытым ртом. У него ровные зубы и широкая, влажная нижняя губа.

«Поборемся немного?»

Мне эта забава знакома… Я предусмотрительно пытаюсь высвободиться из его жесткого захвата, я знаю, что резкие движения вызовут более дикое сопротивление. Вытянув руки, он смотрит на меня с уверенностью в победе. Я напрасно сопротивляюсь, и мне стыдно за свою трусость, это унизительно. Я не хочу бороться, я хочу быть другом Яну. Но я знаю, что буду его настоящим другом, если приму вызов.

«Пощады, — говорит Ян. — Проси пощады. А то не отпущу тебя».

«Ну давай, — отвечаю я, — это было бы просто весело».

Молниеносно извиваясь, я пытаюсь выбраться из-под него, но Ян быстрым движением колена прижимает мои ноги и всем телом наваливается на меня. Его смех исчезает, сменяясь сосредоточенным выражением, он делает нетерпеливые, напористые движения бедрами. Я боюсь его.

«Эй, Ян, послушай…» Он не слышит меня. Я вижу его лицо надо мной, с решительно сжатыми зубами, с закрытыми глазами, словно он не хочет меня видеть. Он прижал мои запястья, чтобы я не мог пошевелить руками.

Внезапно он перекатывается в сторону и приседает на колени рядом со мной. Он стягивает брюки вниз, и его твёрдый член упруго поднимается вверх над его животом.

Мы оба смотрим, как его пенис словно предостерегающий палец, указывает вверх.

Я вижу белую промежность Яна, которая виднеется между спущенными штанами и задранной майкой, и белый, беззащитный живот. Член Яна выглядит странно, твёрдый и напряжённый, с влажной головкой.

Мне интересно, больно ли это, и я судорожно-громко сглатываю.

«Нужно обхватить и двигать по нему», — говорит он. Ян сразу становится разговорчивым.

«Вверх-вниз, тогда получится». Он начинает усиленно дергать свой писюн. У меня появляется желание развернуться и уйти. Он знает, что делает? Я чувствую жалость; наверное он болен, раз часто делает так? Я прижимаюсь лбом к земле и вдыхаю терпкий запах травы. Он делает это голым?

«Тянуть-толкать, тогда получится», — эти слова застревают у меня в голове. Что получится? У него есть секрет, который он не хочет рассказывать мне, потому что считает меня ребёнком, потому что я для него слабак. Когда я разворачиваюсь к нему, Ян уже заправляет майку в штаны. Он протягивает мне руку и тянет меня.

«Пойдём?»

Мы тащимся вверх на холм, ничего тайного больше нет, и Ян становится обыденным и равнодушным.

«Что слышно из дома?»

Я получил письмо из Амстердама. Мама снова была дома, написал отец, и у них всё хорошо. Всё ли в порядке у меня, и хорошо ли у тех людей, где я живу.

Женщина написала бы, что писаюсь в постель.

Как мне может быть хорошо, если я так давно нахожусь вне родного дома?

И я должен радоваться, что Ян живёт недалеко от меня. И мы должны быть счастливы, что мы во Фрисландии, потому что в Амстердаме почти не осталось провизии.

Я думаю об этом загадочном происшествии и сгораю от желания расспросить, чтобы узнать больше.

Но Ян вдруг стал усталым, вялым, и похоже, забыл обо всём.

Наверху, на дороге, он останавливается.

«Пока, — говорит он. — Я здесь срежу». Он перелезает через изгородь у дороги и останавливается, словно у него меняются планы.

«Иди сюда», — говорит он и делает властный жест рукой. Я подхожу к изгороди, и Ян хватает меня обеими руками за горло.

«Никому не говори, что видел мой х…й, — шепчет он, — а то получишь». Он толкает меня обратно и быстрыми шагами уходит по пастбищу прочь. По дороге домой я думаю о члене Яна и о утонувшем пилоте, висящем вниз головой в воде.

Время от времени я оглядываюсь, чтобы посмотреть, виден ли Ян. Мне хочется побежать за ним. Я должен защищать его, никто не должен осмелиться поднять руку на моего друга. И никто никогда не узнает нашу тайну.

Над пастбищами висит скучная тишина. Коровы стоят безучастно на вытоптанном месте в ожидании, когда фермеры подоят их.

Поздно, наверное уже полшестого. Я быстро бегу берегом моря.

9

Умерла жена пастора. Мем воздела руки к небу с хриплым криком, как только услышала плохие новости — кто-то в фуфайке перешёл через пастбище к нашему дому и одержимо забарабанил в окно — споткнулась о свой стул, на который и опустилась, задыхаясь. В таком состоянии она пребывала долго, больше не возвращаясь к домашней работе.

«Надо сообщить отцу», — она зовет нас, всех детей; и мы потрясённые этой огромной катастрофой, безмолвно стоим вокруг её стула. Янти уже мчится прочь, по дороге к ограде. Её сабо разбрасывают комья земли, в своём рвении она несколько раз падает, едва ли не носом в землю, стремясь разнести плохие вести.

В полдень за столом Хейт читает молитву во славу умершей: «Всеми любимая, почитаемая покойница» — так называет он её, а также в честь пастора.

Я нечасто видел жену пастора, для сельчан она была таинственной, уважаемой незнакомкой.

Пастор жил в величественном доме напротив церкви, в доме с белыми накрахмаленными занавесками, безупречно свисавшими без единой складки или морщинки, с двумя нецветущими растениями на подоконниках, стоящими ровно по центру каждого окна. За ними подразумевались прохладные комнаты, всегда безукоризненно прибранные, с восковым запахом от пола, покрытого блестящим линолеумом, в котором отражается мебель.

Иногда я вижу жену пастора в саду, когда она срезает розы или разравнивает гравий на дорожках.

Когда мы проходили вдоль очень частого забора, то всегда здоровались громко и энергично.

Она отвечала нам, и у нас было ощущение, что мы желаем «доброго утра» очень важной особе.

Она редко появлялась в церкви, что меня удивляло, но, возможно, она с пастором разговаривала о Боге так много в течение недели, что не нуждалась больше в посещении церкви.

Теперь я знал, не в последнюю очередь из-за неё, что отличало «городских». Жена пастора была словно из города: всегда в туфлях, всегда в надлежащем, выходном платье и с причёской — симметричные волны, аккуратно уложенные на голове, а не узел, который носят все фермерши в округе — всегда были в полном порядке. Она выглядела старше пастора, и иногда я думал, что она вполне могла быть его матерью, а не женой. Пастор хотя и был уже седой, но лицо его выглядело молодо, гладко и беззаботно, с проворными глазами за очками с золотой оправой.

В Амстердаме, на нашей улице — не так давно — родились близнецы, в доме рядом с тем где жил Ян, у Карелтье, чей отец служил в полиции. Через две недели после рождения они умерли.

«Это из-за войны, — сказала моя мама, — во всём виноваты проклятые немцы».

Двое мужчин в чёрном несли крошечный белый гроб с беднягами; за ним шли только их отец и мать Карелтье.

Я подсматривал за этой непостижимой скорбью с ужасом, из-за полуоткрытой двери, потому что у меня не хватало смелости, чтобы таращиться на это с тротуара. Что же такое Смерть?

В день, когда хоронят жену пастора, мы не учимся, и никто не работает. Мы ожидаем у церковной ограды медленно приближающуюся похоронную процессию, мрачную и печальную, шествующую под лихорадочный перезвон церковных колоколов.

Все женщины, идущие за гробом, в длинных чёрных одеждах, перетянутых в талии, и шляпах. Мы замечаем Мем в траурной процессии, она в трауре и чёрной шляпе с вуалью. Сквозь чёрную ткань я вижу её лицо, бледное и размытое. Она кажется убитой горем и не смотрит на нас.

«Мама, — говорит Мейнт, и я слышу страх в его голосе, — наша мама…» Я уважительно киваю и сглатываю.

Пастор тоже видит нас, но к нашему удивлению, он коротко кивает в нашу сторону и даже улыбается.

Я не могу себе представить, что Мем вечером снова станет нормальной, громкоговорящей, деловито работающей женщиной в переполненной гостиной. На самом деле, я ожидаю, что из-за этой смерти она навсегда замолчит и превратится в неподвижную фигуру. Мы, все дети, ждём, пока похоронная процессия зайдёт в церковь, тогда мы идём следом и рассаживаемся на дальних скамейках. В церкви так тесно, что нам почти ничего не видно из того, что происходит впереди.

«Она лежит рядом с кафедрой, — говорит Попке, — сейчас начнётся служба».

Я хочу увидеть Хейта и Мем, но мне стыдно; вокруг все смотрят на лежащего покойника, что они подумают обо мне?

Все встают, когда заходит пастор; я возбужденно смотрю на кафедру, я не могу до конца представить себе, что сейчас будет делать пастор. Что он скажет, когда его жена мертва? Но на кафедре показывается другой пастор, странный, будничного вида человек, с нервными, судорожными жестами коротких рук.

Он всё время пьёт воду из стакана, стоящего рядом с ним, и когда он начинает судорожно кашлять (его кашель очень похож на лай собаки), то озадаченно осматривает церковь, словно ищет подсказку: «Где же я остановился?»

Я очень разочарован и зол: что делает тут этот человек вместо нашего пастора? Неужели он думает, что он может занять его место, или же полагает, что мы сможем поверить тому, что он произносит? Я смотрю на него суровым взглядом. У него такой вид, словно скоро он уронит Библию с амвона; он не может проповедовать, его скучное до смерти, неровное бормотание едва достигает первых церковных рядов.

Хотя я никогда не разговаривал с нашим пастором, но у меня было ощущение, что мы хорошо друг друга знаем, и многое из того, о чём он говорит по воскресеньям в церкви для всей деревни, и для меня является утешением, или наградой для моего духа, или заставляет меня почувствовать, что он хорошо меня понимает.

Иногда я воспламеняюсь гордостью и волнением, когда он смотрит на меня во время проповеди, словно желает сказать: Я вижу, что ты тут! Во время пения я часто смотрю на него, чтобы показать, что тоже упоенно пою.

У меня было ощущение, что пастор, как и я, чувствует себя посторонним в деревне, инородным телом.

Городские здесь видятся иными глазами, они словно слабые саженцы, совершенно случайно высаженные в здешнюю землю.

В одной моей фантазии-видении я внезапно воспаряю в воздух с церковной скамьи, орган начинает играть сам по себе и все ласточки в округе сквозь окна начинают влетать внутрь церкви. И я, раскинув руки, высоко под куполом, парю в золотых лучах. Полы моей белой одежды развеваются на ветру и слышен радостно поющий голос. Я парю под пение этого голоса и ласточки в своём полете образуют вокруг меня живой танцующий ореол.

Все присутствующие смотрят в страхе на моё воспарение, а некоторые падают на колени и воздевают руки к небу.

«Этот мальчик из города, который живет в семье Виссеров, не совсем обычный мальчик, он — избранный Богом».

Пение становится всё громче и громче и я возглашаю, что не надо бояться и всё будет хорошо.

Я жду с нетерпением, что это случится на следующий день, я чувствую, что этот миг близок, небольшое происшествие и я воспаряю в воздух. Но это никогда не происходит, видно, не всё готово для такого момента.

Но если так случится, то я это сделаю, во-первых — для своих родителей, а во-вторых — для Яна. Ну а потом для Хейта и Мем, для жены пастора. И для пастора. И ещё для многих. Мне нужно только попросить этого, и всё будет иначе, по другому, лучше. Ведь Бог следит за этим.

После похорон мы больше не видели прежнего пастора. Непродолжительное время мы были избавлены от воскресных религиозных испытаний. Для меня внезапно это оказалось потерей, словно я не получил всех ответов на свои вопросы.

Потом появился другой пастор, сонный угрюмый старик. Вера в Бога потеряла всю свою привлекательность для меня и больше не занимала мои мысли, не воспаряла ввысь в церкви.

В волнах, под пасмурным, зловеще-мрачным небом плавает небольшой чёрно-белый предмет, то ясно видимый, то исчезающий на время; я решаю узнать, что это качается взад-вперед на волнах. Вооружившись палкой, я сажусь на камни и терпеливо жду, пока волна не поднесет его поближе. Это небольшой котёнок, с раздутым, словно воздушный шарик, животом, со свисающими лапками и головой. Я подбираюсь поближе и тщетно стараюсь зацепить его палкой. Мне хочется достать его из холодной воды, избавить его от этого неприятного танца в волнах.

Когда мне удается вытащить этот комок слипшейся шести с обвисшими лапками и оскалившейся неживой мордочкой, то я ищу деревянный обломок, за которым мне приходится сбегать на пляж с другой стороны гавани.

Спрятавшись за валунами, я рою ямку во влажном песке и укладываю котёнка на ложе из травы. Несчастный, его тельце выгнуто, словно у поломанной игрушки. Над ним я читаю молитву, как делал бы это пастор, используя его выражения и интонации. Похоронив его, я иду домой и из ящика, где Мем хранит бумажные цветы, утаскиваю один, чтобы потом отнести его на могилку. В этом месте, о котором никто не знает, я могу проводить свои тайные богослужения, здесь могу читать молитвы для моей мамы, и для жены пастора, здесь я храню свои жертвоприношения: осколки разбитой посуды, потрепанную десятицентовую марку и крышку моего старого пенала. Если я хорошо поступил с котёнком, то мои молитвы будут замечены. Обязательно.

Некоторое время всё это настолько занимает меня, что полностью вытесняет мысли о Яне и о том случае у Красной Скалы.

10

Когда утром сонными глазами я смотрю в окно, то вижу вдали мало меняющийся слой облаков.

В последние дни низкие тучи полностью накрыли землю, словно крышка кастрюлю. Я чувствую себя подавленным и вялым, ежедневные походы в школу становятся для меня мучительными, а дом переполнен людьми и их деятельность кажется мне мелкой и опасной, загоняя меня в угол и лишая личной свободы.

«Всё к добру, — говорит Мем, её стоптанные деревянные сабо стучат по всему дому, — скоро придёт зима».

Но синяя брешь на тёмно-сером небосклоне затягивается ещё не на один день.

Похолодало, небосклон давит свинцовой тяжестью, дождевые лужи блестят в траве, и ноги возвращающейся с пастбища скотины черны от грязи.

В утро одного из таких дней Хейт сказал мне: «Мы собираемся перевезти овец в Ставорн на лодке. Похоже, будет неплохой день; так что если захочешь поехать, то спроси разрешения у Мем. О школе на день иногда можно забыть».

Кроме того, сегодня суббота и если я поеду, то не пропущу ничего важного. В субботнее утро в школе мы обычно настраиваемся на грядущий воскресный отдых.

По шатким сходням, балансируя, я взбираюсь на лодку, где овцы, привязанные к поручням, смирились с судьбой и лежат, тяжело дыша, в её ожидании.

В гавани ещё тихо. Несколько рыбаков возятся с вёдрами и небольшими ящиками на палубах, эхо их голосов с лодок разносятся по всей набережной, вылитое за борт ведро воды слышится целым водопадом. Я часто бывал на лодке, но никогда ещё не выходил на ней в море: для того, чтобы попасть на неё, я должен был прогулять школу («и ваши родители будут против», — говорил насмешливо Хейт), каждый раз что-то мешало моему первому приключению на море. Я пожалел, что честно сказал об этом, но Мейнт уже ухватился за меня:

«Никогда не плавал? Неужели ты никогда не плавал по морю? И хочешь стать мужчиной?»

И вот мы вчетвером сидим в похожей на деревянный башмак лодке, скользящей по небольшой гавани к морю.

От лодки исходят волны, которые удаляясь от нее, постепенно затихают. Хейт сидит у руля, пригнувшись, а Попке и Мейнт усердно хлопочут с канатами и парусами.

Со своего места на скамейке в корме лодки я наблюдаю, как мала наша деревня и как, всё быстрее и быстрее, сначала дома, затем волнорез и сараи, и наконец мол, удаляются от меня.

В открытом море неожиданно, потому что ветра почти нет, лодку начинает порядочно качать. Я сразу чувствую это желудком, цепляюсь за края скамьи, и меня впервые окатывает вода, попадая в лицо. А причал уже далеко, слишком далеко…

Когда мы берем курс на Ставорн, Попке и Мейнт поднимают паруса. Словно большие коричневые крылья, они натягиваются в полную силу, раз за разом ловя ветер и яростно хлопая при этом. Лодка внезапно, под влиянием ветра, начинает крениться на борт, я неуклюже падаю, для надежности схватившись рукой за Хейта, который у руля спокойно наблюдает за пенным следом в воде, дугой тянущийся за нами.

Позади нас, пронзительна крича, пикируют вниз чайки, иногда взлетая вверх с рыбой в клюве. Гавань уже превратилась в игрушечную.

Маленькая и коричневая полоска, не более — я еще некоторое время могу различить деревянные причалы на берегу. Большие базальтовые валуны, торчащие из воды, выглядят словно небольшие игрушки, рассыпанные вдоль берега.

Лодка вздымается на больших волнах и море всё чаще окатывает нас ледяной водой. Моё дыхание учащается и я отчаянно цепляюсь окоченевшими пальцами за борт лодки. Когда Хейт посматривает на меня, я послушно улыбаюсь застывшей улыбкой.

Моё первое плавание — это экскурсия в мир могущества, силы и противодействия ей, борьбы с холодными, развевающимися демонами, оглушительно хохочущими из морских заколдованных глубин. Тоскующе я оглядываюсь на безопасную землю.

«Ну вот, — думаю я, — теперь я хочу вернуться». Почему, чтобы стать мужчиной, обязательно нужно выйти в море?

Задыхаясь, я пытаюсь беспечно заговорить с Хейтом, но он твёрдой рукой толкает меня назад, на кормовую скамью.

«Сядь там посередине и держись покрепче. Эй, и осторожнее с парусом там!»

Последние слова он кричит и одновременно толкает меня вниз. С оглушительный треском и под скрип канатов над нами шумит мачта.

Лодка почти полностью под властью моря: Мейнт, сидящий напротив меня, вдруг оказывается высоко надо мной, а через мгновение, когда лодка спускается с волны, он оказывается ниже меня. Я чувствую, что содержимое моего желудка просится наружу. Мне подумалось, что если это когда-нибудь закончится, то это будет очень здорово, настоящее приключение… Я не должен показать, что у меня морская болезнь, иначе они засмеют меня.

Но я с трудом дышу и спазмы в горле становятся все сильнее. Я цепляюсь за мокрые борта лодки и пробираюсь к середине.

Там я опускаюсь на палубу, спиной к борту лодки, упершись ногами в ящик, куда складывают пойманную рыбу.

Овец кидает с одной стороны лодки на другую, и они дрыгают ногами. Мейнт что-то кричит мне против ветра и смеётся. Я восхищаюсь им, он ловко и быстро двигается по мокрой, скользкой палубе, сохраняя при этом весёлость. Смело балансируя, он подходит к овцам и делает их привязь короче. Овцы не блеют, они безучастно падают туда-сюда, но я обнаруживаю смертельный страх в их глазах, смотрящих в пустоту.

Я пытаюсь заглушить свой собственный страх и загнать его обратно. Я слышу свой собственный голос, звучащий пусто и фальшиво, я громко и принужденно смеюсь, чувствуя свою трусость.

«Вот что значит выходить в море. В море страшно, а не в школе», — думаю я. Моё тело замёрзло, пальцы онемели от холода. Постоянно растущее чувство тошноты и сознание того, что я бессилен защитить себя от всего, заставляет мою челюсть сильно и неудержимо стучать.

В отчаянии я сжимаю зубы. Только бы не показать свою слабость, только не сейчас…

Об этом мы пели песню в школе:

«Сегодня на борту, а завтра это пройдёт.

Корабль в большом море.

Вокруг нас только волны и море…»

Неожиданно Попке оказывается на коленях рядом со мной и указывает на противоположную сторону. Неохотно я поднимаю своё отяжелевшее тело повыше и замечаю кое-что на берегу, который выглядит как маленький холм. Вопросительно я смотрю на него.

«Это Красная Скала, — кричит он мне в ухо, — ты не узнал?» Снова волна окатывает меня и я пригибаюсь. Неужели эта хилая, неприметная возвышенность и есть то место, где играли мы с Яном? Неужели это и есть теплый, зелёный холм, который так величественно возвышался вблизи нашего дома? Паруса снова ловят порывы ветра с резким, взрывным хлопком.

Мейнт подскакивает ко мне и свешивается рядом со мной наполовину за борт, напряжённо что-то высматривая в воде. Хейт тоже склоняется в нашу сторону и смотрит, переводит двигатель вполсилы и машет мне. Под собой я чувствую и слышу странные скребущие звуки, словно какие-то животные царапают и грызут лодку. Мы почти приплыли, но топчемся на этом месте, словно сумасшедшие. Мотор в бессилии выпускает клубы едкого дыма, который проникает мне в нос и рот и вызывает тошноту. Стуки под лодкой становятся всё более настойчивыми, и когда я привстаю и сгибаюсь за борт, чувствую слабость и дрожь в коленях. Рядом с собой я вижу, словно призраки, два резиновых предмета, торчащих среди волн; я мог бы прикоснуться к ним, если бы протянул руку.

«Самолёт, — взволновано кричит Мейнт против ветра. — Ты чувствуешь, мы стоим прямо на нём?!» Он ударяет по массивным колёсам, раз, два, до тех пор, пока может до них дотянуться. Зачарованно я смотрю на эти пугающие предметы, фантомы иного, потаённого мира. Подо мной висят люди, вниз головой, и у меня появляется чувство, что я их знаю, что они мои утонувшие друзья. Они так близко, в окружении рыб и водорослей, висят, качаясь, под тонкой слоем бушующей воды. Их руки вибрируют в однообразном ритме туда-сюда, немые жесты: шатающаяся пляска смерти. Сразу после этого видения содержимое моего желудка широким желтоватым потоком низвергается в воду.

Когда мы приплываем в Ставорн, Хейт сострадательно говорит мне, что назад я могу вернуться не на лодке, если захочу, а пешком, ведь Лааксум совсем недалеко. Но с трусливым фатализмом я заставляю себя час спустя снова подняться на борт, заползти в угол и накрыться накидкой, надеясь на лучшее. Наверное, он решил, что я боюсь заблудиться, или что не найду дорогу домой.

В Ставорне я видел трех немецких солдат; они стояли просто так на набережной и никого не останавливали, но тщательно осматривали всех, словно хотели разглядеть что-то под одеждой. Это резко отбросило меня на шаг назад, к Амстердаму и войне. Здесь, во Фрисландии, я успел подзабыть опасность, исходящую от их блестящих сапог, темно-зелёной формы и голосов, звучащих резко и быстро, но вот оно вернулась, это чувство подозрительности и страха.

В порту я старался быть как можно более незаметным и не показать, что страдаю от морской болезни, так как посчитал, что если немцы это заметят, то поймут, что я не местный рыбак, а приезжий, из Амстердама, и тотчас меня схватят. Мне казалось, что они стоят там в гавани и высматривают, ожидая именно меня. Возможно они нашли мою продовольственную карточку, узнали моё имя и мой номер и теперь высматривают меня.

Обратный путь прошёл на удивление быстро, я лежал под парусом и задремал, наполовину больной, наполовину потрясённый предшествующими событиями. Раньше чем ожидал, я почувствовал, что ветер стих, благодетельное спокойствие окутало лодку и напряжение меня покинуло. Рокот мотора стал слабее, паруса опустились вниз. Я выполз из-под паруса и почувствовал легкое дуновение ветерка на своём лице: прямо передо мной был до боли знакомый причал. Великое спокойствие воцарилось в моем чреве, я сошел на берег — герой вернулся из своего первого путешествия — и почувствовал, как земля уходит из-под ног: казалось, что земля стала морем. Это называется — ноги моряка.

Мимо прошёл рыбак, тяжело ступая ногами в деревянных сабо, глухо постукивающими по каменной мощённой дороге: эти звуки отзывались в моих ушах музыкой, такой любимой и знакомой музыкой!

А теперь к Мем, к дому, который твердо стоит среди ив; к столу, который никогда не движется!

Часом позже я сижу перед домом; уже поздно, и бесцветное солнце блеклыми пятнами лежит на земле. У меня на коленях книга, и я пытаюсь вбить себе в голову псалом для завтрашней воскресной школы. За всё время что я здесь, да и во все последующие недели и месяцы, я не нашел иного способа запомнить такие непонятные стихи, как псалмы, кроме как долго читать их, снова и снова, пока они не отложатся в моей голове.

«Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем.

Блаженны хранящие откровения Его, всем сердцем ищущие Его.

Они не делают беззакония, ходят путями Его.

Ты заповедал повеления Твои хранить твердо.

О, если бы направлялись пути мои к соблюдению уставов Твоих!

Тогда я не постыдился бы, взирая на все заповеди Твои:

я славил бы Тебя в правоте сердца, поучаясь судам правды Твоей.

Буду хранить уставы Твои; не оставляй меня совсем».[7]

В отдалении, почти напротив нашего дома, среди деревьев прячется крыша фермы, где живёт Ян. Мысленно, я вижу большой голый двор, грязный из-за дождя, высокие двери конюшни, вход в дом с деревянными башмаками перед дверью: там Ян, мой спаситель, друг, с которым я убегу отсюда. Когда он смотрит сюда, то думает ли обо мне?

Я уже разработал план: днём в воскресенье я не пойду в церковь, а встречусь с Яном в гавани. Я смогу взять немного еды, потому что все будут в церкви, и мы сбежим. У нас будет несколько часов, до того как нас хватятся. Ян говорил, что нам нужно плыть на лодке в противоположную сторону, но я отговорю его от этого плана, я никогда больше не поплыву по воде. Лучше, если мы попытаемся пойти по дамбе, и если нам это удалось бы, то…

…Иду путём своим…

Неправильно.

…Иду путем твоим…

Опять ошибка.

…Иду путем моим…

Чёрт возьми.

Холодная ярость охватывает меня, мне хочется запустить книгой в стену или рвать колючую проволоку забора голыми руками.

Вся эта несправедливость, вся неопределённость, всё мое болезненное состояние и весь страх, все непонятные и нестерпимые желания, всё несбывшееся, всё то, по чему я тоскую… Чёртов ад, жизнь дерьмо.

«…Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господне…»

Ян, если бы только ты был тут, ты мог бы меня снова придавить к земле или схватить руками мою шею, всё будет лучше, чем это ничто, эта пустота, эта беспомощность.

«…Буду хранить уставы Твои; не оставляй меня совсем…»

11

Три дня назад нечто случилось со мной впервые.

Ночью в постели — в этом месте и в это время суток, когда я могу воображать, что я в родном доме, где тихо и уединённо, я отворачиваюсь к стене и черчу линии к Амстердаму, линии связи между мной и домом.

Но несколькими последними вечерами я думаю о Яне; я пытаюсь изгнать его из мыслей, но он настойчиво проникает в них, манипулирует ими, хочу я того или нет. Меня беспокоит больше всего то, что я тоже хочу «этого», страстно стремлюсь к этому в моих фантазиях. Я ощупываю своё тело, стыдливо и осторожно, чтобы никто не смог увидеть. Это я, это моя грудь, мой живот, мои ноги, и тепло, которое я излучаю, исходит от меня. И почему этот маленький незрелый отросток, который увеличивается и вытягивается под моим прикосновением, предмет, который растет из моих внутренностей, начинает набухать и приподниматься, если его потереть и подергать? Я повторяю эти действия снова, для того чтобы ещё раз испытать это. Когда я ночью занимаюсь этим, то за обволакивающими меня грёзами встаёт нечто пугающее: я понимаю, что это плохо, это есть грех.

В один из темных, дождливых вечеров я чувствую себя совершенно ненужным в этом маленьком жилище, пленённым, загнанным в ловушку.

В течение нескольких недель не приходят письма из дома; этот факт, эта неизвестность сжигают меня изнутри. И даже когда Хейт сказал, что почта в провинции Голландия не работает, так как из-за войны всё остановилось, я тайком выглядывал каждое утро в окно, надеясь увидеть велосипедиста в синем мундире, везущего почту. Я продолжаю писать письма в Амстердам, что совершенно излишне — говорила Мем — вряд ли эти письма дойдут, да и лишний расход бумаги и чернил. Но я всё равно продолжаю, правда, тайно. Конверты я украл из бюро, только у меня не было денег на марки. Я бросаю письма в почтовый ящик без марок, надеясь что поможет адрес, написанный большими, жирными буквами с обеих сторон конверта. И, безусловно, должна помочь молитва, которую я проговариваю, когда письмо из моих пальцев исчезает в тёмной щели почтового ящика: «Дорогой Бог, сделай так, чтобы они получили его, пожалуйста, пожалуйста. Если ты захочешь, то сделаешь это». Долгое время я упорно придерживаюсь этого ритуала: написать, опустить и ждать в надежде на ответ.

В тот дождливый вечер я был убежден, что письмо из Амстердама придёт. Я видел по дороге в школу трёх цапель, стоящих в канаве, а это к удаче, и библейские тексты, которые читал в классе; всё это, казалось, содержит скрытое послание: не отчаивайся, избавление близко! В деревне крестьянский мальчик просвистел мелодию, напомнившую песню, которую пела моя мама, и я был несказанно удивлён. В этом я тоже углядел намёк, знак, понятный только мне.

Но никакого письма не было. Я оглядел комнату, чтобы найти маленький белый прямоугольник, который должен ждать меня на комоде или на камине. Но ничего не было и я не решился расспрашивать Мем.

Но должно же оно прийти, я не могу ждать вечно, надеяться и ломать себе голову, они же должны понимать, что я отчаянно жду признаков жизни из дома! И где тогда письмо? В ярости я выбежал из дома и сказал Мем, что забыл кое-что и для этого мне нужно вернуться в школу. С основной дороги после Вамса я свернул налево и последовал по слякотной боковой дорожке на Шарль, к Яну.

Фермы окружала голая земля, паслись несколько одиноких овец, но почти весь скот исчез, чтобы провести зимние месяцы в теплых стойлах.

Живыми, казалось, были только ветер, заставлявший деревья гнуться, и мокрая собака, пронзительно вывшая, потому что её не пускали.

Я быстро шел, не отрывая глаз от дороги. Я не избегал луж, а шагал по ним, полный ярости, тяжело вступая в них своими сабо и чувствуя, как густая грязь обволакивает мне ноги.

Они просто больше не думали обо мне, это ясно, поэтому не было письма; они были рады, что наконец избавились от меня. Чтобы только остаться с моим младшим братом, в этом всё дело, конечно. Все то ужасное, все то непоправимое, что могло быть, я пытался вытеснить жалостью к себе и необоснованными упрёками к родителям. Глубоко внутри я знал, что я несправедлив и что никто в этом не виноват: ни дома, ни в Лааксуме, вообще никто. Только немцы и проклятая война. Но я должен расплачиваться за это, и это никого не волновало.

Работник, который пересёк мне дорогу, торопливо шлёпал по жёлто-коричневым лужам; его сапоги иногда издавали хлюпающие звуки.

«Чёртова погода! — Он крикнул в мою сторону. — В такую погоду собаку не выгонишь за дверь! Почему же ты не сидишь дома?»

Земля вокруг ферм превратилась за несколько дождливых дней в слякотные грязевые поля.

Я чувствовал как дождевая влага текла по лицу и хлюпала в деревянных сабо; время от времени я стирал дождевые капли вместе с соплями, бежавшими у меня из носа. Я тонул в своём несчастье и беде, с неба струилось, и ненастье окружало меня со всех сторон.

Фермеры, у которых жил Ян, работали в это время в сарае, слышалось бренчание вёдер и громкий звон молочных бидонов. На стене горела маленькая керосиновая лампа и через низкое полукруглое окно проникал тусклый серый дневной свет. Фермер сидел, наполовину скрытый коровой, прижавшись щекой к её боку и дергал за соски бледно-розового вымени с рельефно выступившими венами, раздутого так, что казалось оно вот-вот должно лопнуть. Я смотрел на его руки, которые нескромно и грубо щипали висящие соски коровы: белая струйка из-под пляшущих рук фермера шипуче била в ведро, стоявшее под коровой.

«Ты хочешь видеть Яна?» — Неожиданно позади меня возникла женщина, и я повернулся, застигнутый ею.

«Он в доме, посмотри там».

Вход в дом был в стороне от сарая. Я прошёл через огород с увядшей краснокачанной капустой и луком-пореем, побеги которых трепетали под порывами ветра. За окном я увидел Яна. Он сидел за столом, спиной ко мне, взобравшись с ногами на стул. Он ничего не делал. Я приложил руку к стеклу и пристально вглядывался, шпионил за другой жизнью, в которой все естественно и упорядоченно, в которой мальчик смотрел на огонь, спокойно тлевший в печи перед ним. Он спит?

Ох, Ян, таинственный сильный Ян, которого я так страстно желал увидеть, по которому тосковал, сидел так близко от меня, что я мог коснуться его, но даже теперь — всего в метре от меня — он казался недоступным, живущим так далеко от меня.

Что же мне делать, имею ли я право надоедать ему со своим жалобами? Могу ли я нарушить его уединённость, сумрачную невозмутимость?

Я хотел повернуться и уйти незамеченным. Не издаст ли стекло шум, когда я уберу руку? Неожиданно мальчик в комнате повернул голову в мою сторону и в изумлении заморгал глазами. Я отнял руку от стекла и скорчил гримасу. К моему облегчению, я увидел, как лицо Яна прояснилось, и он радостно засмеялся.

По комнате плавали чёрные тени, накатывались на мебель, словно волны сумрачного моря. В одном углу мерцала керосиновая лампа; из сарая по соседству звучало, измученное и жалобное, приглушённое мычание коровы. Время от времени слышался шум, будто сталкивались вместе тяжёлые цепи, и Ян замирал, вслушиваясь. Осторожно ступая, я вошёл в тёмную комнату и ощупью стал искать дорогу в направлении стула.

«Ты сегодня не должен работать? Я думал, что ты помогаешь каждый день?»

«Нет, я уже несколько дней не могу».

Ян встал из-за стола и я увидел, что он болезненно хромает. Лицо его было бледным, глаза покраснели и смотрели устало и беспокойно. Они по-прежнему светились радостью, хотя он, казалось, был очень удивлен моим приходом. Неуклюже он заковылял по комнате, звякнул чашкой на подоконнике и уставился в тёмное окно. Я охотно огляделся бы, чтобы увидеть как он тут живёт, что было частью его повседневной жизни, но я не осмеливался. Как побитый, я остановился посреди комнаты и боязливо смотрел на фигуру, которая угрюмо стояла у окна.

«Входи, пойдём наверх, ты посмотришь на мою лачугу. Или ты хочешь остаться здесь?»

Он открыл дверь в глубине комнаты и повёл меня наверх по крутой деревянной лестнице. За деревянной стенкой звуки из сарая звучали совсем близко и я почувствовал сладковатый запах сена. С бьющимся сердцем я следовал за ним вверх по лестнице, окрашенной в синий цвет, и вошёл в комнату, в которой мой герой спал, мечтал, решал таинственные задачи, которые я пытался рисовать в своих фантазиях. Это было помещение неограниченных возможностей: от дружбы, общих тайн до застенчивых, робких соприкосновений и тайных многозначительных взглядов. Каморка была маленькая, больше похожая на чулан, сделанный на чердаке, и едва ли большая, чем мой альков.

«Но всё же, — думал я, — это его собственное королевство, здесь он может читать, лежать на кровати и пребывать в одиночестве. Он не должен ничего и ни с кем делить».

Ян указал на маленькое окошко, которое выходило не на улицу, а на сеновал. Можно было видеть копну сена, покосившуюся на одну сторону, и ещё ниже угол свинарника. Прямо за окном находилась деревянная балка, покрытая грудами птичьего помёта и толстым слоем паутины, усыпанной мёртвыми насекомыми.

«Хочешь посмотреть, что у меня тут?»

Ян попробовал закатать штанину комбинезона, но материя выше колена не закатывалась. Сердито он уселся на кровать и начал нетерпеливо расстёгивать верхнюю часть комбинезона.

«Эта комнатка как гнездо на дереве, — подумал я, — висит в тени веток и опутано паутиной».

Даже не выглядывая наружу, чувствовалось, что снаружи наступил вечер, тьма окутывала нас и прижималась к нашим телам. Я увидел, как в тёмной каморке из комбинезона на свет появились плечи и бледная верхняя часть тела, на фоне тьмы белевшая хрупко и нежно. Я почувствовал, как мне от волнения становится жарко: это было тайное место, где ни одна живая душа не узнала бы, что тут могло произойти; и я бы никому не рассказал, стал бы немым и безгласным насчёт того, что между нами может случиться. У меня появилось чувство, что я открываю настоящего Яна, сорвав его равнодушие слой за слоем, чтобы наконец понять, кем он был на самом деле.

Я услышал как он встал и увидел, как он стянул комбинезон вниз. Что он планирует делать? Неужели будет, как тогда у скалы, голый живот с торчащей к вверху штучкой?

«Ну, посмотри на это. Ближе». Бледная тень снова опустилась на кровать, голос звучал неуверенно и смущённо.

Я подошёл к нему, моё сердце забилось сильнее, кровь застучала в висках.

«Я ничего не вижу — слишком темно». Я слышу как глухо и напряжённо звучит мой голос.

Ян привстал, пол заскрипел под его ногами. Я пристально смотрю на движение его белых рук, и внезапно вспыхнувший свет легким неуверенным лучом прорвался сквозь темноту.

«Дерьмо». Это погасла спичка. Снова зашелестело и сразу после этого вспыхнул огонёк керосиновой лампы.

Из темноты Ян вытащил стул из-за стола и сел на него.

«Здесь вот, — он указал на ногу, — посмотри на этот порез». Я увидел резанную рану, темной линией бежавшую от его колена почти по всему бедру.

«Нож соскользнул. Что было естественно очень глупо». Он слабо ухмыльнулся.

«Она очень глубокая. На самом деле, я думаю, что очень».

Я присел на корточки рядом с Яном и смотрел на длинную, покрытую корочкой рану, безукоризненно прямые ноги и трусы, которые просторно и обвисло болтались на его теле. Ян сидел сгорбившись и рассматривал рану, словно был близорук. Его пальцы шарили и сжимали рядом с темной линией. Вдруг он прикрыл рану рукой, словно испугался, что я могу причинить ему боль.

«Она горит, словно я её обжигаю. Там гной, он должен выйти наружу. Пощупай — там внутри словно что-то бьётся».

Я не пошевелился. Рана выглядела как тонкая змейка, которая могла внезапно обвиться вокруг моей руки.

«Ты поможешь? Если нет, то мне придётся идти к врачу».

Он мучительно посмотрел на меня, впервые я почувствовал его неуверенность и страх.

«Нужно попробовать, мне безразлично, даже если будет очень больно».

Я подвинулся поближе и осторожно положил руку на его белую ногу. Почувствовал лихорадочное биение под моими неуклюжими пальцами. Я ничего не говорил, не дышал, не глотал от смертельного страха не сделать ошибочного движения и причинить этим боль.

«Продолжай».

Моя рука осторожно скользит по нежной, гладкой коже, пока не наталкивается на огрубевшую поверхность раны.

«Ой, осторожнее».

Нога дёрнулась и толкнула меня в грудь.

«Вот здесь».

Он указывает на белесые пузырьки в по краям раны.

«Ты что-нибудь чувствуешь? Гной сидит под этим, ты должен его выдавить».

Он засунул руку под бедро, чтобы я мог лучше разглядеть порез.

Я ощутил дикое чувство, поднимающееся из меня, которое я не мог контролировать, как нельзя помешать молнии во время грозы.

Мне захотелось вдавить своё лицо между этих двух белых ног, прижаться к нему, руками схватившись за его белые трусы, ощутить его тело, вдыхать его запах и мечтать. Захотелось жадно, изголодавшись, прижиматься к нему, целовать и ласкать.

Ошеломленный этим, я схватился за его колено и склонил к нему голову, мой язык судорожно ворочается в пересохшем рту. Некий орган моего тела твердеет и с отвращением я чувствую, как это происходит: словно насекомое, рывком выбирающееся из кокона на волю и расправляющее крылья — я открываю в себе нечто неожиданное. Я привстаю и вожусь со своей одеждой, в страхе и панике, что Ян мог что-то заметить.

Это неожиданный удар для меня: у меня было то же и так же, как тогда у Яна. Это похоже на болезнь, которую невозможно скрыть. Каждый сможет это заметить и рассказать об этом, я буду раскрыт и разоблачен.

Я мну кожу Яна своими пальцами, словно мышиную шкурку, словно крылья бабочки — эту теплую, нежную кожу.

Дико и отчаянно я нажимаю до тех пор, пока Ян не ойкнул и я не услышал, как он сказал, что я должен нажимать пальцами ещё ближе к ране. Я почувствую, как открывается рана, с коротким и сухим треском, словно сухая ветка под наступившем на неё ботинком. Ян дрожа, с полуприкрытыми глазами, наклоняется вперед и вытирает рукавом своей рубашки рану. Я стою посреди каморки и пытаюсь успокоить своё дыхание, со свистом вырывающее из полуоткрытого рта.

«Чёрт возьми, — я услышал, как Ян проговорил. — Это очень больно».

Я стою уже на лестнице, держа руку на дверной ручке.

«Я должен идти».

Сразу после этих слов, споткнувшись в тёмной гостиной, я выскакиваю наружу и не останавливаясь, сломя голову бегу домой, в переполненную комнату, с участливыми, доверчивыми людьми.

12

Дни еле-еле ползут друг за другом. Медленно, однообразно и уныло. Удивленно я смотрю в календарь на прошедшие дни.

Таинственный ряд чисел ввергает меня в уныние: весь долгий день втиснут в маленькое число; множество чисел уже пройдено, но какое количество новых чисел ожидает меня впереди.

Я не могу оценить это время: прошло пять месяцев, это слишком много, чтобы воспоминания о доме начали потихоньку тускнеть — иногда я с ужасом сознаю, что начинаю забывать как выглядят родители, как смеётся мама — и слишком мало, чтобы чувствовать себя действительно как дома в моём новом окружении. Я брожу в обманчиво-ничейной среде, калейдоскопе сдержанных, изменчивых форм и образов. Иногда части соединяются и я вижу лицо матери, но при малейшем движении они распадаются и я возвращаюсь в будничный, осязаемый мир.

Долго ли ещё продолжится эта война, я не имею никакого понятия. Месяцы, годы, а может и весь остаток моей жизни пройдет здесь, и я больше никогда не увижу моих родителей, моих друзей, моей улицы. Всё это так пугающе, что я уже не могу реветь и принимаю все факты равнодушно, по мере их поступления. Так проходит день за днем, неделя за неделей.

«Будь смелее», — говорил мне отец, когда собирал мой чемодан. Я присел на корточки рядом с ним и зачарованно наблюдал, как складывалось всё необходимое для поездки: мочалка, полотенце, бельё, зубная щётка, последняя изношенная пара моих ботинок, пижама, перешитая мамой из старой отцовской.

«Будь большим мальчиком, этим ты доставишь маме громадную радость». Отец приподнял мой подбородок и провёл во волосам.

Большим мальчиком? Конечно, я стал взрослее. И сильнее. Мем иногда хватала меня своими сильными руками и удовлетворённо щипала.

«Ну, скоро твои отец и мать сильно удивятся! Они тебя точно не узнают!»

Я слабо улыбался в ответ на её плохо скрываемую гордость.

«Скоро? — спрашивал я. — Как скоро?»

Конечно, я подрос, в этом она была определённо права. В большую часть вещей, которые я привёз из Амстердама, я больше не могу влезть, сейчас я часто ношу вещи Мейнта, а тот донашивает вещи, оставшиеся от Попке.

Но взрослый ли я на самом деле? Я всё ещё плачу, когда этого никто не видит, и часто думаю о доме и маме. Маменькин сынок — так иногда дразнили меня в школе. Иногда, когда я вижу свою старую одежду, то на меня накатывают воспоминания. Она сложена в моём чемодане: клетчатые рубашки, синие трусы, «воскресные» шорты («Ох, в этом ты не сможешь здесь ходить», — громко смеялась Мем, и я никогда их не одевал.), и шерстяной свитер с узором, который мама переделала для меня из своего.

«Всё это из родного дома». Я беру сложенную одежду осторожно в руки и ощупываю.

Я нюхаю её, и этот запах переносит меня в наш дом, в нашу спальню, к шкафу, в котором висела моя одежда, и напоминает об аромате маминых юбок и чулок. Но постепенно запах моей одежды слабеет и меняется. Или, быть может, я забываю запах родного дома?

Автомобиль у дворца, ночная поездка по дамбе, и ещё раньше; велосипедная поездка с отцом, покинутые развалины — все эти события чётко зафиксировались в моей памяти, но постепенно они становятся далёкими и расплывчатыми. Стёртыми, словно учителем в классе, который тряпкой стирает неверный ответ на моей грифельной доске и говорит: «Неверно. Начинай снова».

Безвольно я воспринимаю эту потерю, у меня никогда не хватало мужества начать всё снова. Только украдкой я могу печалиться и оплакивать эту свою потерю.

Я полностью приспособился. По воскресеньям я дважды посещаю церковь, по субботам учу псалмы для воскресной школы, и по воскресеньям заучиваю библейские тексты для школы в понедельник. Ранним утром вместе с Янси я чищу сарай от навоза, перетряхиваю бутылки с молоком для масла, внимаю молитвам, учусь, иногда помогаю Хейту чинить сети и расхаживаю в деревянных башмаках, как заправский фермер.

Одним словом, я стал таким же как они, но только поверхностно, и когда никто не видит и я чувствую себя незамеченным, то часто иду и сажусь в конце мола, и смотрю на капризное море, мятежно гонящее свои серые воды. Я надеюсь, что в ясную погоду смогу увидеть противоположный берег там, вдали, где небо сходится с водой.

«Дорогой боженька, пусть всё будет хорошо, — молю я, — сделай так, чтобы они были живы. Сделай так, чтобы они думали обо мне, и пусть они, пожалуйста, приедут поскорее и заберут меня отсюда».

Зимние месяцы длятся невероятно долго, жизнь замирает в этом маленьком домике.

«Как животные в стойле, сидим мы в доме, — говорю я сам себе, — в тепле, под защитой и тесно прижатые друг к дружке».

Только ветер веет над голой землёй и опустевшими дамбами. Временами то дождь стучит по заборам и канавам, то снег нагромождается безупречным слоем: всё это ограничивает нашу жизнь в мучительной тесноте. Когда по утрам, дрожа от холода, мы покидаем дом — трава, словно накрахмаленное полотно, трещит под нашими ногами. Зимняя изморозь.

Лица вокруг дымящихся тарелок с едой, рано заполненные альковы и запах задутой керосиновой лампы: Мем, как всегда, задувает её, перед тем как раздеться.

Иногда, продышав пятно в инее на замерзшем стекле, я пристально смотрю на тёмное пятно среди белых деревьев — там ферма, где живёт Ян.

Весной мы снова скатимся со скалы, и наши тела будут горячи и плотно прижаты друг к другу. И тогда я спрошу его — сотню раз я репетировал эту фразу, внутри меня она была повторена в различных тонах и формах, но не разу ещё не слетала с моих губ — могу ли я снова посмотреть на то его место ниже живота и должны ли для этого мы вместе раздеться. Он стащит свои штаны, я совершенно уверен в этом, и я смогу потрогать его там и может даже за эту штуку. Я стесняюсь этого своего желания и в тоже время хочу: воображаю, что я кладу мою голову на его тело и подпираю рукой, рассматривая его торчащий орган.

«Странно, — думаю я, — я словно животное, как здешние коровы или овцы. Лизать, сосать, кусать, обнимать — словно жадное, изголодавшееся животное». Это больше не удивляет меня, и я не слишком беспокоюсь об этом. Я стал с этим моим осознанием одиноким, абсолютно одиноким, отгородившись от всех в моей раковине.

А зима всё тянется и тянется.

Освобождение

1

Внезапно дни становятся всё светлее и теплее, всё начинает цвести, округа наполняется птицами и лягушками, и ветер разносит вместе с запахами звуки их голосов. Молодые телята бесятся, озорно скачут между мирно пасущимся скотом, словно они не знают, что делать с солнечными лучами, падающими на их шкуры.

Но не замечая это пробуждение природы, мы день за днём ходим в школу: утром туда, в полдень назад, постоянные уходы и приходы — это наши будни. Мы всё еще носим нашу скудную зимнюю одежду, и эта новая жизнь, с шумном и суетой двигающаяся вокруг, оставляет нас равнодушными. У нас всё по-прежнему: мужчины работают в поле, женщины полют сорняки в огородах или разжигают огонь в печи. С каждым днём окружающие нас шум и суета увеличиваются, но в наших глазах всё это выглядит невыразимо безрадостным: в молчании мы тащимся по дороге, не обращая внимание на жизнь вокруг. Время от времени раздается короткий возглас, слышится смех, и мы бежим друг за другом во внезапном, живительном всплеске энергии.

Прохладное утро, на небе, голубом со стальным отливом, почти нет облаков. Мейнт и я, плетёмся каждый по своей стороне дороги, и только Янси целеустремлённо бежит впереди нас, по дороге в школу. Мы, втроём, погружены в себя и раздражительны при попытке другого проникнуть в его думы. И только приблизившись к Вамсу, замечаем, что обычное течения дня нарушено; в деревне явно происходит что-то необычное — все деревенские жители высыпали на улицу, увлеченно переговариваются друг с другом, и на улице такое количество людей, которого не бывает в будни. Все бегут в одном направлении, к перекрёстку у церкви и вливаются там в возбуждённую толпу.

«Бьюсь об заклад, там что-то о немцах, — говорит Мейнт. — Определённо, что-то снова придумали».

«Биться об заклад — это против Библии, — Янси укоризненно смотрит на брата, а голос победно звенит. — Биться об заклад Хейт не позволяет. Могу поспорить, что немцы — безбожники. А мы нет».

Я знаю, что сейчас между ними последует борьба за последнее слово. Иногда побеждает Мейнт, но чаще всего Янси выходит победителем, и этот случай не исключение. Вспыхивает на один момент бессильная ярость, и затем мы возбужденно продолжаем наш путь, во все глаза наблюдая за происходящим вокруг. Шанс пережить что-то исключительное нельзя упускать!

На перекрёстке собралось около тридцати человек, возбуждённо говоривших и ожесточённо жестикулирующих, к которым присоединилась новая группа. Несколько женщин выглядели так, словно выскочили из домов, позабыв про все дела; всё указывало на то, что происходит нечто необычное. Мы с Мейнтом подошли к толпе, Янси упрямо осталась стоять в стороне. Она пыталась удержать и меня, но было заметно, что ей тоже хочется пойти с нами послушать, что происходит. Из обрывков разговоров, которые мы подхватываем, проясняется, почему так много людей на улице: немцы взорвали мост через канал на окраине деревни — он полностью разрушен, остались только одни руины!

Мы бежим назад, к Янси.

«Немцы, разве я не говорил? Ну, что ты скажешь на это! — Мейнт подбегает первым. — Мы должны посмотреть на мост». Я колеблюсь — остаться мне с Янси или последовать за Мейнтом; я привык не реагировать на происходящее рядом со мной, это всегда заканчивалось разочарованием без надежды на что-либо и знанием, что ничего хорошего не получится. Но взорванный мост можно увидеть не каждый день, и поэтому скрепя сердце, всё быстрее и быстрей я следую за Мейнтом.

«Я иду в школу! — кричит Янси. — И всё расскажу Хейту!»

Я беру в руки свои деревянные башмаки и бегу вдоль деревенской улицы в приподнятом настроении: наконец что-то происходит. Всё больше людей на улице, поодиночке и маленькими группами, везде господствует явное замешательство, у многих заметны страх и неопределённость. Мне кажется, что я своей беготнёй способствую этому замешательству. Чем больше беспокойство, тем лучше — наконец жизнь в деревне зашевелится и двинется вперёд. Возле скопления людей я останавливаюсь, Мейнт говорит, размахивая руками, это смахивает на какой-то победный танец.

«Мост взорван, но немцев нет, их прогнали американцы, которые теперь на другой стороне канала. Истинная правда!»

Он кричит, задыхаясь и брызжа слюной.

«Люди здесь говорят, что прибыли американские машины, военные. И если мост починят, то они придут сюда, в нашу деревню и мы будем освобождены».

Что же нам делать: идти к мосту или в школу? Кажется абсурдным уйти сейчас и сделать вид, что ничего не случилось.

«Идём, — говорит Мейнт, — посмотрим, а то будет слишком поздно. Все уже там, мы идём к мосту».

Но большинство детей всё ещё стоит в маленьком дворике перед школой. Один мальчик выбегает из двери, широко распахнув её и кричит:

«Сегодня школы не будет, мы свободны!» Его голос срывается от волнения и это его волнение, как пожар, распространяется по всему дворику и приводит в движение весь этот муравейник галдящих и суетящихся детей. В момент, когда мы все уходим, учитель зовёт нас всех обратно.

Он торжественно стоит на крыльце перед открытыми дверями и воздевает руки вверх.

«Спокойно! Держите языки за зубами! Сегодня школа закрыта и все возвращаются по домам; я говорю для всех, чтобы не ходили по деревне. Мост взорван оккупантами, но вы не должны туда ходить, там ещё могут стрелять».

Он выглядит как фельдмаршал на параде.

«Мы не знаем, что происходит сегодня, но это… — он указывает на противоположную сторону улицы, где человек устанавливает у дома красно-бело-синий флаг — …это запрещено в любом случае. Так что будьте осторожны: немцы ещё не ушли».

Нидерландский флаг в саду — мы толпимся возле забора и смотрим на героя, который так бесцеремонен с оккупационными законами.

«Они сбежали, — говорит мужчина, — мы снова можем делать, что хотим. Долой проклятых оккупантов!»

У меня возникает жуткий страх из-за неуважительных слов, которые человек высказывает публично, при этом пренебрежительно сплёвывая.

«Давай, пошли. Мы будем делать то, что захотим, и посмотрим на это». Мейнт хватает нас и энергично тянет.

«Мем, — говорит Янси. — Мы должны рассказать это Мем и Хейту. Мы должны вернуться назад».

Оба смотрят на меня.

«А ты уходи, ты не отсюда. Это наш мост».

Это звучит безосновательно, то что они сказали, и глубоко меня задевает; но, тем не менее, я убеждён, что они правы; это действительно их мост, всё, что моё — находится в Амстердаме. Я слишком взволнован, чтобы протестовать, и к тому же я не знаю, что бы я предпочёл на данный момент — побыть одному или идти с ними к мосту.

Не говоря ни слова, я оборачиваюсь и начинаю свой путь назад, к дому. По дороге, заметив, что кто-то есть у отдалённых домов, я кричу:

«Там за мостом американцы, немцев победили. Урра, мы освобождены!» Я успокаиваюсь только в Лааксуме, перелезаю через забор, перебегаю пастбище и застаю Мем и Пики в одиночестве, нереально тихих, в сверкающей чистотой гостиной. Запыхавшись, я прислоняюсь к её стулу:

«Мем, немцы ушли, и появились американские машины…»

Мем присела — ожидаемая реакция на важные новости — и смотрит на меня широко открытыми глазами.

«Ах, да, малыш, да. Хейт уже рассказал нам. Это правда? Ах, Пики…», — она хватает девочку и прижимает её с грубой нежностью к себе.

«Слышишь ты, что говорит Йерун? Немцы действительно ушли, они прошли напрямик через ту деревню. Надеюсь, что Янси и Мейнт не пошли к мосту?», — добавляет она осторожно и подозрительно. Через десять минут я уже бегу обратно, удивляясь, что Мем не загрузила меня работой, и тем, что она не пошла вместе со мной в Вамс, чтобы своими глазами увидеть то, что там происходит. Но она сказала, что там всё еще воюют — не видел ли я там какого-нибудь оружия? — И что я должен найти Янси и Мейнта и привести их домой, в противном случае пусть готовятся к худшему.

Задыхаясь, с заболевшим от криков горлом, словно дикарь, размахивая руками, измученный, я бегу обратно в деревню.

Там и тут вдоль деревенской улицы нерешительно развеваются флаги, словно робко вытянутые вверх руки. Вид непривычно украшенной улицы увеличивает моё волнение ещё больше, мне кажется, что всё это делается для меня. Флаги, волнения, напряжение — это конец моего изгнания, приход американцев означает конец моей разлуки с родителями, они приедут и заберут меня домой!

После серой зимней спячки это кульминация, которую все мы, кажется, подсознательно ожидали. Окружающее всеобщее оживление, которое передается мне, щекочет у меня в носу, кружит и пьянит. Мои ноги легко бегут и громыхают по брусчатке, выбивая неравномерный ритм. Одно из моих сабо, разбитое и скрепленное стальной лентой, издает звук, отличный от звука другого сабо, и в моих ушах начинает звенеть мелодия: свобода, освобождают, освобожденный…

На перекрёстке больше никого нет и пересечение трех дорог лежит в утреннем тихом солнечном свете, а надо мной господствует почти воскресное настроение. Я прохожу мимо школы. Куда же все делись? У моста, становится понятным мне, там собралась такая толпа, которую я сроду не видал, кроме как на похоронах пасторской жены. Я прокладываю свой путь сквозь толпу и разыскиваю Янси и Мейнта. Из-за спины в тёмной одежде и грязном рабочем комбинезоне я неожиданно вижу разрушенный мост. Середина моста обвалилась в воду, это шокирующая картина разрушения резко контрастирует с окружающим умиротворённым сельским пейзажем. Оборванные перила, куски досок, деформированные опоры, скрывающиеся под водой — это выглядит непоправимо, навечно и безнадёжно уничтоженным. Я смотрю со страхом и ужасом. Мост, словно большое животное, подстреленное, рухнувшее умирать: никогда больше не воскреснет, понимаю я, это невозможно больше исправить. Внезапно я начинаю сомневаться, что война скоро закончится.

Я жмусь к другим детям, молчаливо и печально стоящим на берегу канала. Я неуверенно останавливаюсь, боюсь двигаться дальше, мой восторг начинает оборачиваться паникой.

Впереди стоит Мейнт. А где же Янси? Я должен их обоих привести домой, им необходимо срочно уходить отсюда в Лааксум, к тишине и морю.

«Ты видел американцев? Они там стоят, это точно они».

Один мальчик из деревни толкает меня вперёд и указывает на другую сторону канала..

«Наши освободители, мы свободны!»

Он снова машет и кричит сквозь слёзы: «Да здравствует Королева!»[8]

С другой стороны канала несколько зелёных грузовиков, между которыми бегают солдаты, а также несколько странных открытых машин, безобидных и маленьких, выглядящих словно игрушки. Разочарованно я смотрю на эту мирную картину, имеющую так мало общего с войной, и наблюдаю, как горстка солдат спокойно, не торопясь, передвигается среди машин, таская сваи и укладывая на траву мешки с чем-то. То что мы тут, их нисколько не смущает, они не обращают на нас внимания и даже не смотрят на нас. Армия на горизонте — это совсем не то, что я представлял себе под словом «освобождение» — масса солдат, шествующих под звуки труб с пушками, винтовками и знамёнами; огромные толпы ликующих героических бойцов, запыленных, грязных и усталых, но идущих под победные марши. Триумфальное появление героев…

Из одного грузовика высаживаются двое мужчин, которые поодаль начинают возводить палатки. Один из них раздевается до пояса, идет к берегу канала и машет: первый освободитель, который удостаивает нас взглядом! Ему отвечают неуклюже и неуверенно, приветствуя руками в воздухе, и только дети громко ликуют, отвечая на приветствие необузданными прыжками и шумной вознёй.

«Пойдем, — говорю я. — Нам нужно назад. Мем беспокоится, она не хочет, чтобы мы тут находились. Тут всё ещё может быть опасно».

«Хорошая идея, я проголодался, — практично отвечает Мейнт. — Что едят американцы? Готовят ли они что-нибудь?»

Этот вопрос занимает нас большую часть обратного пути: что и где едят солдаты и откуда они прибыли.

«Американцы приезжают из Англии», — я это свободно утверждаю, потому что часто слышал, что нас освободят англичане. Мой отец раньше всегда тайком слушал английские радиостанции, так что все должно быть английским, это для меня было определённо.

«А как можно жить в таких маленьких палатках? — спрашивает Янси. — Придут ли они освобождать и Лааксум?»

«Освобождать нас? От чего? — спросил Хейт, когда все нетерпеливо уселись за стол. — В Лааксуме никогда не было чужих, многие даже не знают, что он существует».

Он весело смотрит на нас.

«Все будет как всегда и это очень хорошо».

2

Мы сидим рядышком на причальной стенке, захваченные таинственным сумраком воды, движущейся под нами. Время от времени плывущая рыба блеснет в солнечном свете, словно отклонившаяся от курса звезда. Я слежу за бликами, похожими на падающие звезды и такими же быстрыми, но мои мысли заняты утром, мостом, солдатами и тем событием, которое называется «освобождение», и за которым я наблюдал. Мем запретила нам снова идти в деревню: «Там вам нечего искать, это только для взрослых». Это невероятно: всего в получасе ходьбы от нас происходит нечто важное, а мы, сложа руки, сидим в гавани и болтаем ногами.

Янси поднимает голову и смотрит на море. Она поднимает руку по направлению к горизонту.

«Вероятно, американцы уже и на той стороне, а тогда твой отец и мать тоже освобождены».

Я не отвечаю и смотрю на стайку мелких рыбёшек, мечущихся между лодками. Осторожно беру камешек с края набережной и бросаю в их направлении. В результате моего действия — словно десятки рыб управляемы одной невидимой рукой — вся стая, словно по мановению волшебной палочки, исчезает под лодкой.

В полдень за столом я хотел расспросить Хейта поподробнее, но у меня сразу возникает большая паника, когда разговор заходит о доме и войне, тоска, превратившаяся уже в угрюмое упрямство.

Я всегда получал уклончивые ответы на вопросы: когда же закончится война? — Приятель, а мы откуда знаем?

Как у них там в Амстердаме? Нужно надеяться, что всё хорошо, ты не слушай, что говорят другие, они сами ничего не знают. Ну, когда-нибудь тебя заберут отсюда, когда-нибудь они всё-таки приедут сюда.

Когда? Это зависит от войны, а она ещё продолжается.

Нет писем, нет вообще никаких вестей из дома уже в течение нескольких месяцев, а есть только эти неопределённые, пустые ответы, которые мне ничего не дают, абсолютно ничего, и только увеличивают моё смятение. Сегодня утром, когда я увидел эту маленькую группку солдат на другой стороне канала, моё сердце упало: как нас сможет освободить эта горстка солдат? Не смогут никогда…

Стайка рыб вновь выныривает и скользит вдоль корпуса лодки, суетливо раскрывая маленькие пасти. Пики, хромая туда-сюда по пирсу, подходит ко мне и начинает искать новый камушек. Она ноет, что тоже хочет видеть американцев, что она всегда в стороне от событий, и что хочет в деревню, как и мы.

Мейнт спускается в лодку и, опустившись на колени, начинает кидаться в её сторону кусочками древесины с палубы.

«Попроси Мем, чтобы она тебя отпустила, — ухмыляется он, — она обязательно отпустит».

Но неожиданно Янси берёт младшую сестру под своё крыло и говорит, что она возьмёт велосипед, чтобы отвести Пики в Вамс.

Я остаюсь сидеть, внезапно накатывает сонливость и усталость; больше всего мне сейчас хочется свернуться калачиком на тёплом солнце и больше ни о чём не думать. Было бы хорошо навестить Яна, наверняка он ещё ничего не знает о солдатах у канала. Я помню, что говорилось между мальчишками в Амстердаме: «Как только англичане высадятся, то они тут же расправятся с немцами». А теперь это не англичане, а американцы! На мгновение я ощущаю небольшой триумф. Я пойду к Яну, чтобы просветить его, к Яну, который всегда всё знает лучше.

Он подскочит до потолка, когда услышит про это.

Но я боюсь идти в Шарль, боюсь, что фермерша скажет мне, что Яна нет, он уже вернулся назад, домой — и он не сказал об этом мне? — и я останусь тут один как перст, позабытый и заброшенный всеми.

Всякий раз, когда Ян долго не появляется в школе, эта мысль овладевают мной, сначала неопределённо, затем всё сильнее и сильнее, пока на меня не падёт разрушительная правда — Яна больше нет и я остался один…

Тогда я не могу думать ни о чём другом и моя тоска принимает вызывающие опасения формы. Я готов рвать волосы с корнем из-за своей тоски по родному дому.

«Эй, вы двое, — Янси с Пики, сидящей на багажнике, едет на велосипеде вдоль дамбы. — Йерун, мы едем в деревню».

«Подождите, я с вами».

Я подбираю сабо и припускаю по дороге. Янси уже значительно впереди, и я бегу мелкой рысью за девочками.

У взорванного моста произошло чудо. Над водой протянут узкий, деревянный настил из совершенно новых досок. Три солдата усердно занимаются им, вися на канатах над каналом, что-то пиля и укрепляя ударами молотков. На лугу за военными грузовиками появились стоящие вразброс несколько зелёных палаток, перед большей из них появился небольшой склад. Там стоят ящики, коробки и мешки, наполовину укрытые брезентом. На одном штабеле сидят несколько мужчин и расслабленно разговаривают, так спокойно, словно они сидят в своём дворе субботним днём. Поодаль ещё несколько купаются в канале, к большому нашему удивлению. Они смеются и кричат как мальчишки, ныряют, вытягивая ноги в высоту, отфыркиваются, выныривая и выплевывая длинной струёй воду из ртов. В ряске появились большие дыры, точно указывающие на дорогу, проложенную пловцами.

Один из них вылез на берег, пробираясь между камышами на сушу, и его вид меня ошеломил, а Янси звонко высказалась:

«Посмотри, на нем совсем ничего не одето». Вдруг, без слов и смущенно, девочки отворачивают головы и я ошарашенно отступаю на шаг назад.

Я не смог точно увидеть, был ли солдат совсем голым, но мне было странно, что такие взрослые мужчины ведут себя как дети.

Они пытаются столкнуть друг дружку в воду, цепляясь, борясь и хватая за ноги, с громким улюлюканьем, словно молодняк на водопое, и будто бы не имеют ничего общего ни с этой войной, ни с освобождением.

Янси возвращается к мосту и я толкаю велосипед с Пики вслед за ней. Если она хочет тут задержаться, то лучше быть подальше от этих солдат. Я вижу, что Пики продолжает украдкой посматривать на купающихся и это раздражает меня. То что здесь происходит, совершенно её не касается; Мем совершенно права — это дело взрослых. На мосту один из солдат запевает песню и удары молотка становятся громче и энергичнее.

Им принесли коробку, из которой они берут бутерброды с маслом и едят; война кажется мирной и необременительной вещью. Пристыженно я ловлю себя на том, что сам то и дело оглядываюсь на купающихся солдат, чтобы полюбопытствовать, что там происходит; я делаю то же самое, что мешал делать Пики. Что же приковывает мой взгляд в их поступках, что привлекает мое внимание к ним снова и снова, и почему же мне одновременно стыдно за это? Купальщики, накинув на себя полотенца, подпрыгивают и скачут, пытаясь вытряхнуть воду из ушей. Один из них небрежно и с легкостью делает стойку на руках, и стоит, словно цирковой акробат, выглядя причудливой противоположностью окружающему будничному пейзажу.

«Пошли, нам пора назад, — Янси берёт меня за руку, — пока Мем не хватилась нас».

А затем, к своему собственному удивлению, я принимаю необычное решение и поступаю согласно собственной воле.

«Ты иди, если хочешь, а я ещё побуду здесь».

Вопреки ожиданиям, Янси не возражает, взбирается на велосипед и уезжает, не удостаивая меня взглядом.

На мгновение я колеблюсь — теперь Мем узнает и рассердится. За спиной я слышу пение и удары молотков — это новый, соблазнительный мир.

Вместе с несколькими деревенскими мальчишками я усаживаюсь на траве, обнимаю колени и смотрю, бесцеремонно и жадно.

Пловцы стоят у палаток, один причёсывается, глядя в маленькое зеркальце, другие обсыхают. Теперь они находятся ближе и я вижу, что они не намного старше, чем Попке, вероятно им по восемнадцать-девятнадцать лет. Как можно в таком юном возрасте научиться стрелять из винтовки, как можно таким мальчишкам воевать? Как они смогут победить немцев — эти легкомысленно шалящие пловцы? Но, в конце концов они уже здесь, во Фрисландии, сюда то они смогли дойти. С растущим интересом я наблюдаю за жизнью в палаточном лагере: мужчины, таскающие вещи, машины, ездящие туда-сюда, брезент, натягиваемый на земле и паренёк, который чистит винтовку, сидя перед палаткой. Представил себе, как солдаты двинутся дальше, на Амстердам, и заберут меня с собой, и мы сможем захватить Яна; и ехать в кузове грузовика через деревни и польдеры[9] прямиком в Амстердам…

Мои фантазии прерывает шум, который всех нас одновременно поднимает из травы. Большая армейская машина, огромная и экзотичная, словно слон, съезжает с деревенской дороги и подъезжает прямо к нам, сигналя, чтобы привлечь наше внимание. У канала она останавливается, но двигатель продолжает работать. Солдат, сидящий рядом с водителем, высовывается из окна и кричит что-то на непонятном языке мужчинам на мосту.

Из деревни вновь потянулись любопытные, чтобы посмотреть на машину и солдат поближе; вокруг этого неуклюжего монстра образовался большой круг — на безопасном расстоянии от машины, предположив, что чего доброго, могут и стрелять, а также из-за страха перед иностранным языком и незнакомым поведением. Когда солдат открывает дверцу и выходит — настаёт почтительная тишина. Возникает толкотня и круг сужается. Я отступаю на несколько шагов назад, потому что напирающая толпа пугает меня. Мне хочется срочно вернуться домой, где окружающие вещи близки и понятны. Вспоминается и грозное предостережение Мем. В то время как я пытаюсь вырваться из круга, кто-то сзади кладет руку мне на грудь и с силой прижимает меня к себе.

«Попке, — думаю я, — или Хейт. Теперь мне попадёт…»

Вторая рука протягивается над моей головой; рука, незнакомая мне, сильная и загорелая, с пушистыми светлыми волосками и часами на запястье. Между пальцами зажат продолговатый пакетик из сине-красной бумаги с тонкой серебристой окантовкой. Я застываю от страха и пристально смотрю на руку: что это, что сейчас произойдет, кто это стоит позади и держит меня? Люди вокруг меня начинают отодвигаться и смотрят с любопытством, некоторые смеются, как будто это выглядит очень смешно; мне нужно было уходить с Янси, а теперь я тут в полном одиночестве и никто не придет мне на помощь. Я вырываюсь и оборачиваюсь. Позади меня стоит солдат и рассматривает меня серыми, внимательными глазами. У него обветренные, потрескавшиеся губы, открывшиеся в улыбке, с отсутствующим резцом в углу рта. Короткие рыжеватые волосы, чуть вьющиеся, белая рубашка и цепочка вокруг твёрдой прямой шеи; я замечаю всё это с первого взгляда, в момент, когда я пытаюсь отстраниться.

Я продолжаю вырываться.

«Отвяжись, — думаю я, — отпусти».

Пришло время моего конца. Страх вырастает до предела и полностью поглощает мой разум, ещё миг и он вырвется наружу в моём истошном крике. Но я по-прежнему в тисках его руки.

Он удивлен и гладит меня по голове, берет мою руку и вкладывает в неё пакетик. Его рука, обхватившая мои пальцы, теплая и излучает спокойствие.

«For you»[10].

Я слышу слова, которые не понимаю, я отворачиваю голову, мой язык парализован.

Что мне делать? Почему все вокруг только смотрят и нечего не предпринимают?

Солдат присаживается на корточки, я слышу его голос, звучащий по-доброму и мягко, однако он вызывает у меня только головокружение от ужаса. Я вытягиваю свою руку с пакетиком как можно дальше и замечаю, что окружающие меня мальчишки рассматривают его. Но эта рука не принадлежит мне, я не имею ничего общего с ней, это просто ошибка, они же должны понимать это?

Солдат возвращается к машине и влезает внутрь, снова раздаются громкие сигналы и взмахи рук окружающих.

«Он сигналит тебе, — мальчишки толкают меня вперёд, — мы теперь сможем рассмотреть машину поближе, давай!»

Солдат поднимает меня на подножку, я чувствую две сильные руки на моих рёбрах, толкающих меня так энергично, словно они желают протолкнуть меня сквозь закрытую дверцу. В автомобиле за рулём сидит чернокожий солдат, негр с блестящими темными глазами и искренним, беспечным смехом. На его коротких кудрявых волосах сидит островерхая пилотка, надвинутая по самые брови.

«Hello».

Он проговаривает это слово успокоительно длинно.

«Hello, Mister».

Он протягивает мне руку, которой я не касаюсь.

«What?»

Он похлопывает по моей щеке, затем я наблюдаю за его рукой, которая парит повсюду и коротким стуком ногтя указывает на предметы: кнопки, круглые циферблаты, маленькие рычажки. Он курит белую, ровную сигарету — так сильно отличающуюся от смятых огарков, которые курит Хейт — и клубы дыма выплывают в окно. Время от времени он смеётся высоко, по-детски и указывает на солдат на мосту. Солдат, который поддерживал меня, поднимается на подножку и наклоняется ко мне в машину, зажимая меня между собой и дверцей так, что моя шея оказывается прижатой к нижнему краю оконного проёма. Над моей головой зажигается сигарета, я слышу их разговор и болезненное давление его тела, оставляющее пылающее пятно на моей спине. Его голос создает вибрации, которые я ощущаю, словно являюсь резонатором. Обездвиженный, я жду, когда разговор закончится, не может же он длиться вечно. Он кашляет и это толчками передаётся моему телу, он положил руку на край окна рядом со мной, и я смотрю на его короткие, обломанные ногти.

Раньше чем что-то соображаю, я оказываюсь на земле рядом с автомобилем, оттесняемый в сторону другими желающими взобраться на подножку. В неразберихе, которая возникла, я пытаюсь как можно незаметнее выскользнуть из толпы. Солдат оглядывается в поисках меня, но когда обнаруживает и направляется ко мне, я с быстротой молнии убегаю.

«Быстрее, — думаю я, — в Лааксум, домой».

Только пробежав половину пути, я замедляю шаги, продолговатый пакетик всё ещё находится в моей потной руке. Равнодушно, по-деловому я исследую этот предмет, словно какой-нибудь опасный снаряд. В сине-красном пакетике находятся несколько пластинок, обёрнутых в блестящую бумагу. Я разворачиваю серебристые полоски: под ней скрываются гибкие полоски розового и серого цветов, слегка обсыпанные пудрой, это небольшое лакомое чудо, аккуратное и ароматное, безупречной формы, как у сигареты.

Когда я начинаю жевать полоску, то она превращается в эластичный, упругий шарик, который можно кусать и который деформируется, когда я зажимаю его языком. Медленно я позволяю ему путешествовать по моему рту, пробуя, испытывая и наслаждаясь; реальность возвращается ко мне вместе с увеличивающимся наслаждением от этого деликатеса: я получил этот подарок от американского солдата, этот пакетик только для меня, он выбрал меня среди всех…

Дома мне определённо не поверят, в эти невероятные приключения, в эту разведку чуждых территорий, в машину, в негра-водителя, в этого солдата, в пакетик, который он сунул мне в руку…

Я забываю, каким инертным и трусливым я был, как меня парализовало от ужаса происходящее, и как затем я трусливо бежал.

Осталась только память о необычных приключениях.

Остальные полоски я осторожно убираю в пакетик и засовываю глубоко в карман моих штанов, для надёжности прикрыв его рукой.

Стоит ли об этом рассказывать дома, я ещё не решил.

3

На следующий день в школе нас ждёт неожиданность: мы должны записать тексты фризского и нидерландского национального гимна, учитель объявляет нам, что мы должны будем исполнить их на празднике Освобождения. Большими буквами он записывает текст на двух отдельных досках, и оба наших класса, объединённые по этому поводу в один, старательно переносят его вычурности в свои тетради. Всё, что связано с Освобождением, мы делаем с особым усердием.

«Я, Вильгельм ван Нассау,

Немецких, принц, кровей…»[11]

Так начинается этот гимн. Как можно петь: «Я немецких принц кровей?» Мы должны добить всех немцев, ведь война подходит к концу.

Я представляю себе, как мы сообща собираемся в Германию, с вилами, палками и винтовками, для того, чтобы в их дерьмовой стране порядком надавать им по морде.

«Кто закончил переписывать, тот может идти домой, на сегодня это всё. Школа будет закрыта несколько дней, пока не закончатся праздники. У вас впереди несколько чудесных дней».

Моросит мелкий дождь, мы неуверенно топчемся у входа в школу. Что делать, идти домой или к мосту? Мы, не торопясь, — для нас непривычна свобода в этот час — идем по деревенской улице мимо домов. Вскоре, пыхтя, нас нагоняет Янси, прижимая к груди тетрадку с национальными гимнами.

«Йерун, господин учитель хочет поговорить с тобой, ты должен вернуться».

Мне кажется, что она посмотрела на меня торжествующе; может это имеет отношение к пакетику с жевательной резинкой? Я ничего не рассказал дома, но сегодня утром, когда мы пришли в школу, Янси вдруг шепнула мимоходом: «Попался, я знаю, что у тебя есть!»

Я проверяю свой карман, где надёжно укрыт пакетик; он теплый и упругий. Он никому не достанется, он только мой, и никто до него не дотронется — это также верно, как и то, что меня зовут Йерун! Я бегу назад, в школу, пробегаю через входную арку и останавливаюсь, заслышав голоса. В классе стоит учитель с двумя мужчинами, которые смутно мне знакомы и живут в той части деревни, где мы редко бываем; их чопорный вид несколько неуместен перед школьной доской.

Я подхожу к учительскому столу. Что им от меня нужно?

«Этот школьник из Амстердама, — говорит он, — мальчик, пожми господам руки».

Я молча протягиваю руку, уставившись в столешницу. Может у них есть новости о доме?

Голос учителя звучит любезнее, чем обычно; я слушаю его с изумлением. Он говорит, что это мужчины из комитета по организации праздника и ищут ученика, умеющего хорошо рисовать. Он достаёт из ящика стола рисунок, который я нарисовал зимой; там крестьянин, ведущий за собой корову на верёвке.

«Никогда бы не подумал, что буду хранить его». Мужчины склоняются над рисунком, а затем рассматривают меня.

Понравился ли им мой рисунок? По их лицам ничего нельзя понять.

«Как ты, наверное, понял, мы подумали о тебе. Нужно нарисовать что-то фрисландское, рыбацкую лодку или наши молочные продукты. Эту ношу мы возложим на тебя. Мы поручаем тебе нарисовать несколько рисунков и повесим их затем в воскресной школе».

«Было бы хорошо, если бы они были цветными, — говорит один из мужчин протяжным голосом, — были бы этому очень рады. В конце концов, они предназначены для праздника Освобождения. Поэтому мы подумали о том, что нужно написать на них».

Он вытаскивает бумажку из кармана, на которой большими буквами написано WE THANK YOU и ниже V = VICTORY.

Такого я не мог даже представить — они нуждаются во мне, они хотят, чтобы я нарисовал что-то прекрасное для праздника Освобождения! Все будут видеть картины и знать, что именно я их нарисовал…

«Я с удовольствием попробую, когда они должны быть готовы?»

И снова я стою у входа в школу с врученной мне коробкой цветных карандашей в руке. Школьный двор пуст, дождь из моросящего превратился в проливной. Дома на противоположной стороне отражаются в лужах на мостовой.

Пустота двора только подчёркивает торжество момента: я в одиночестве стою на крыльце с поручением, данным мне и готовлюсь к новому, неведомому началу. Вчера подарок от солдата, и теперь это — я счастливчик!

Зелёный автомобиль едет по пустынной улице. Шины посвистывают на мокрых от дождя камнях мостовой. Брезент, свободно свисающий, крылом бьётся на ветру, и кажется, что движется призрак. Мне машина на деревенской улице представляется инородным предметом, ведь с момента моего приезда из Амстердама больше автомобилей я здесь не видел. Дома, относительно машины, уменьшились, а дорога вдруг стала узкой и тесной.

Словно вестник Бога, о котором я так часто слышу в церкви, автомобиль грохочет мимо меня, производя впечатление воинствующего Ангела.

Я обуваю сабо и бегу вслед за ним. На перекрёстке машина останавливается и из окна высовывается солдат. Он что-то кричит. Я останавливаюсь и озираюсь, но вокруг нет ни души. Может он зовёт меня?

«Hey, you», — он жестами подзывает меня, высунувшись из окна, и я смотрю вверх на угловатое, любопытствующее лицо. Это тот же солдат, который дал мне вчера жевательную резинку, его потрескавшиеся губы, его пытливые глаза. Он открывает рот чтобы что-то сказать, но тут же понимает бессмысленность этого. Вероятно, мне что-то тоже надо сказать, но что? «Thank you» или «V = Victory», английские слова, записанные учителем в моей тетрадке? Слова, которые я не знаю как правильно произнести, если я осмелюсь проделать это. Солдат на миг склоняется в машине, а затем высовывается снова, держа над моей головой точно такой же красно-синий пакетик с серебристой окантовкой.

«Yesterday».

Он добродушно улыбается и вся моя тревога отступает. Словно божественное явление, предстаёт он передо мной под небосклоном, затянутом серыми облаками и протягивает пакетик благословляющим жестом. Моросящий дождь блестит маленькими жемчужинами в его волосах, и на его горле, сжавшимся пару раз, словно он проглотил слова, светится тонкая золотая цепь, блестящая в причудливом контрасте с его волосатыми руками и небритым подбородком. Его лицо, словно когда-то знакомое мне, но давно забытое и теперь вновь увиденное; я с благодарностью узнаю зуб, обломанный с краю, и резкую складку, подчёркивающую его рот. Дверца приоткрывается и я вижу ногу, постукивающую нервно и нетерпеливо, словно куда-то торопящуюся.

«Hello, come in»[12].

Я понимаю это, так как он приглашающе стучит по месту рядом с собой и машет головой. Должен ли я залезть в машину или нужно отказаться?

Мне нужно домой, я не могу…

Он нетерпеливо посвистывает и делает приглашающий жест рукой. Прежде чем я могу среагировать, он наклоняется ко мне и хватает меня за пальто. Нехотя я взбираюсь на подножку и сажусь на сиденье, отодвинувшись от солдата как можно дальше. Почему же я его боюсь, ведь у него такое приветливое лицо, и он ничего не должен сделать мне. Несколькими решительными движениями он сбивает дождевую влагу с моего пальто и кладёт руку на моё плечо.

«Hello», — снова слышу я.

Я стараюсь повторить то же самое в ответ, это звучит сипло и трусливо: окружающие правы — я самый настоящий трус, который боится всего вокруг. Я прижимаю к себе коробку с цветными карандашами, словно от неё зависит вся моя жизнь, и отодвигаюсь к двери.

«O’kay», — он тянется мимо меня к двери и рывком захлопывает её.

«Drive, — спрашивает он, — you like?»

Его рука тянется к моему бедру и успокоительно-ласково похлопывает мою ногу.

Автомобиль дёргается и мы едем. Я держусь за сиденье и пригибаюсь как можно ниже, если вижу людей — никто в деревне не должен знать, что я сижу в машине американцев.

Ведя машину, он время от времени посматривает на меня. Его лицо наполовину обращено ко мне, его глаза попеременно смотрят то на меня, то на дорогу и обратно. Почему он следит за мной, он не доверяет мне?

Мы оставили деревню позади и едем в направлении Бахузена по дороге, которую я не знаю; я здесь никогда не был, и новизна пугает меня, знакомая земля исчезает из-под моих ног. Среди полей он едет медленно и наконец останавливается на обочине: так, теперь я могу выскочить и со всех ног бежать в Лааксум. Но солдат зажигает сигарету и расслабленно прислоняется к стенке кабины, неподвижно смотрит вперёд, на залитую дождём землю и блестящую мокрую дорогу. Я осторожно кладу руку на ручку двери и пытаюсь незаметно надавить: она не двигается с места. Солдат, улыбаясь, берёт другую мою руку и крепко сжимает её.

«Wolt», — говорит он и указывает на себя.

«Me, Wolt. You?» — И его палец упирается в моё пальто.

Я высвобождаю свою руку и еле слышно бормочу своё имя.

«Йерун».

Я стыжусь своего голоса.

«Jerome?»

Он протягивает руку и щиплет меня, словно хочет убедиться.

«O’kay! Jerome, Wolt: friends. Good!»

Его губы формируют своим движением слова, которые он уверенно произносит.

Будто бы его рука обняла меня целиком, я ощущаю её прикосновение на всем своём теле. У него тонкие пальцы с выступающими суставами, короткие ногти с чёрными полосками под ними. Его большой палец делает короткие движения по моей тыльной стороне кисти руки, словно следует ритму стеклоочистителя.

Мы снова едем, он делает жест рукой и смотрит на меня вопросительно.

«Is good, Jerome, you like?»[13]

Я киваю, окружающая действительность понемногу начинает мне нравиться.

Когда дорога делает резкий изгиб, меня бросает в сторону и я падаю на солдата. Он обнимает меня и тянет слово «okaaay» до тех пор, пока вираж не остаётся позади. Проезжаем мимо домов, кажущихся присевшими под дождем, и деревьев, число которых всё увеличивается, и вскоре нас обступает лес. Через завесу дождя окружающее скользит мимо меня и стеклоочиститель уверенными движениями трёт лобовое стекло.

Обнимающая меня рука тепла и уютна, словно я сижу в удобном кресле. Мне хорошо.

«Таково Освобождение, — думаю я. — Оно должно отличаться от будней. Это настоящий праздник».

Его руки легко касаются руля, время от времени вращая его; это тоже праздник — такое вот быстрое, беспроблемное движение вперёд. Я погружаюсь в приятные мысли; он мой друг, этот солдат, он определённо позаботится о том, чтобы я поскорее попал в Амстердам.

Волт, забавное имя, точно как Попке или Мейнт. Иностранное. Это удивительно, что он выбрал меня; определённо, это связано с Богом, что так всё внезапно у меня изменилось…

Его рука, чей палец проскользнул под воротник моей рубашки, массирует мне шею, небрежно и настойчиво одновременно. Окружающий пейзаж стал холмистым и долгое время мы несёмся по дороге, пролегающей через лес. Так далеко от Лааксума я ещё никогда не был. Мы останавливаемся на опушке леса, где стоят ещё несколько точно таких же зелёных машин, припаркованных на обочине дороги. Небольшая группа солдат стоит рядом с ними; двое стоят на коленях и заглядывают под низ машины, другие держат накидку над их головами, защищая их от дождя.

«Wait»[14], — говорит мой спутник, — «Just a moment»[15].

Он высовывается из окна и кричит что-то мужчинам, потом выскакивает из машины, перед этим подмигнув мне, словно между нами есть какая-то тайна. Его сапоги грохочут по дороге и вскоре он углубляется в беседу с другими солдатами, прислонившись к одной из машин. Я слышу их голоса и вижу яростную жестикуляцию в сторону автомобиля. Дождевая дробь по крыше ослабевает и светлая полоска солнечного света падает на дорогу и окружающие деревья. Я осматриваюсь в кабине и кладу цветные карандаши в нишу между сиденьем и спинкой, они хорошо заметны и я не забуду их. Над рулём под кнопками и стрелками написаны неизвестные слова, скорее всего американские: я пытаюсь их запомнить. Из-под маленького зеркальца над моей головой свисает цепочка с серебряным крестиком и несколькими монетами, рядом с ней пёстрая, блестящая картинка дамы со светло-желтыми волосами и улыбкой на неподвижных, алых губах. Шея длинная и открытая, жёлтые завитки спускаются на плечи мягкими волнами. Разве есть подобные женщины, такие яркие и пёстрые?

Снова и снова мои глаза возвращаются к этому блестящему лицу, которое беззаботно строит мне глазки.

Солнце скрывается, холодает и становится неуютно; переговоры на дороге, которым, казалось, нет конца, прекратились, солдаты разошлись и рассаживаются по автомобилям.

Наконец-то! Мой солдат радостно усаживается за руль и трогает холодной рукой меня за щеку.

«Cold!»[16]

Он нажимает на сигнал, издающий адский шум и немедленно получает ответ от других машин, пронзительно разносящийся в неподвижном воздухе.

Когда они проезжают мимо нас, кто-то пронзительно свистит и барабанит по крыше нашей машины, от чего я резко вздрагиваю.

«So long!»[17]

Тишина устанавливается между деревьями, мы снова одни. Солдат открывает пачку сигарет и держит её перед моим носом.

Я, курить? Он ухмыляется и закуривает. Запах мокрой одежды и сигарет заполняет кабину и вгоняет меня в сон: пора возвращаться домой.

«Tomorrow?»[18] — спрашивает он тогда.

В ответ на мой непонимающий взгляд он указывает на свои часы и пальцем делает круг.

«Tomorrow», и снова этот жест, «you», палец указывает на меня, «me», палец указывает на него, и он делает движение, словно крутит рулём.

«Утром, — думаю я, — вернёмся», и я колеблюсь. Все это хорошо, но лучше не надо.

«Tomorrow-tomorrow, — два круговых движения вокруг часов, — Jerome, Wolt, yes?»

Когда же я даю ему понять, что не понимаю его, указывает на свой рот и делает жест отчаяния. Он пробует снова, но я устал и чувствую себя вялым и апатичным. Мне хочется домой.

Он вытаскивает из кармана карту и изучает её, разложив на моих коленях. Мы возвращаемся, и, кажется, нет конца окружающим домам, лесам, водоёмам. Возвращаемся ли мы в Вамс? Когда мы сворачиваем на узкую боковую дорогу, солдат внезапно начинает свистеть. Между деревьями появляется небольшое здание, напоминающее нашу воскресную школу. Он останавливает машину у дома, выскакивает и помогает мне слезть.

«Come», — говорит он, когда я не решаюсь, и спускает, словно малыша, на землю, ведёт меня в сторону дома, в сухое место под карнизом рядом с водосточной трубой и делает знак подождать. Он достает из машины несколько коробок и исчезает за углом. Машина издаёт тикающие звуки, жесткие и сухие, аккомпанемент для листьев, шелестящих под дождём. Хотел бы я знать, который сейчас час…

Вскоре раздаются громкие голоса с верхнего этажа, прерываемые коротким смехом. Я узнаю голос Волта. Нигде не видно ни одного человека, время от времени раздается треск веток и пахнет влажным мхом, землёй и грибами. Я с удивлением вслушиваюсь к всплескам веселья в доме: не забыл ли солдат, что я жду его и хочу вернуться домой?

Я иду к задней части дома. Дождь прекратился, но с крыши капает, и на гравии большие лужи. Светлое солнечное пятно падает на стену, и в этот момент кто-то наверху распахивает окно, яркий отсвет от которого отражается в мокрых от дождя верхушках деревьев. Как долго он ещё пробудет там наверху?

За домом растут несколько запущенных кустов, и скрытый среди них потерянный гиацинт загорается синим цветом. Поодаль стоит деревянный сарай, а чуть дальше ещё одна такая же зелёная машина. За сараем есть ещё и железная дорога, выглядящая заброшенной, заросшая травой и бурно разросшимися сорняками. Между деревьями стоит тишина. Стараясь не шуметь, я пробираюсь через хрустящий гравий и сажусь на подножку машины. Может мне убежать?

Звуки наверху умолкли, теперь я слышу лишь ритмичные, лёгкие стуки, перемежаемые звоном колокольчика.

«Jerome?»

Солдат стоит у задней части дома и манит меня к себе; мы идём за сарай. Снова пошёл дождь, и я прижимаюсь к дощатой стенке, а солдат выходит на пути и балансируя на рельсе, закуривает сигарету. Удержав своё тело в равновесии, он пристально смотрит на меня. Что мы здесь делаем, что это за детские игры? Я ощущаюсь смесью нетерпения и скуки.

Неожиданно он щелчком отправляет сигарету в кусты и присаживается на корточки передо мной. Я не могу отвести взгляд, пытаюсь улыбнуться, но ощущаю только нервные, неуверенные движения своих губ. Что ему нужно, он издевается надо мной? Он быстро встает, смотрит на сарай и быстрым движением притягивает меня к себе. Парализующий страх охватывает меня, мои пальцы немеют и всё окружающее заслоняет ослепительная ярко-белая завеса. Моё тело сжимается, словно собирается исторгнуть истошный вопль, но ничего не происходит. Я ощущаю грубый материал мундира на своём лице и чувствую горький запах дождя и металла. Одеревеневший и напряжённый, стою я в его неумолимом объятии; он может убить меня здесь у сарая, он может задушить меня или зарезать, и я ничего не смогу поделать. Затаив дыхание, застыв, стою я, парализованный произошедшим.

Словно издалека я слышу его хриплый голос: «Jerome, you o’kay?» и чувствую что-то теплое на моих волосах и затем на щеках. Он целует меня. Я не решаюсь пошевелиться, словно из-за этого могу исчезнуть, растворится в небытии.

Когда он поднимает мою голову, я вижу в его глазах совсем близко от себя его сильный взгляд охотника, преследующего добычу.

Его дыхание частое, словно ему трудно дышать. Теперь мне действительно становится страшно, паника охватывает меня целиком: я не смогу убежать; держу пари, что сейчас произойдёт то, что неявно и не высказано ощущалось с самого начала, он это задумал и сейчас сделает…

Его губы скользят по моему лицу, меня начинает судорожно и рывками трясти, я теряю равновесие, и чтобы я не упал, он вынужден прижать меня к стенке сарая.

Мне нужно защищаться, но как? Под его нажимом моё тело бьётся несколько раз о дощатую стенку сарая, из-за чего начинают болеть локоть и лопатки. Моя голова откидывается назад, я ощущаю дождь на своём лице и его лицо сливается с моим. Я словно медленно иду ко дну, опускаясь под его весом, давящим на меня. Я царапаю пальцами стену сарая, чувствуя, как ломаются мои ногти, в тщетной попытке отыскать опору на стене, мои сабо скользят по мокрой земле. Его рука дико и беспорядочно шарит по моей одежде, он дёргает моё пальто и пытается рукой залезть ко мне в брюки. Как пустой, ненужный предмет, прилип я к его губам: словно сдувшийся шарик, из которого выпустили воздух. Его щетина трёт мне кожу, его лицо давит мне на глаз и царапает губы. Я пытаюсь вырваться и кричать, но из меня исторгается только хрип. Его язык двигается между моими губами, и каждый раз, когда я их сжимаю, он настойчиво раздвигает их. Как рыба, он проскальзывает в мой рот. Когда я на мгновение расслабляю челюсти, он проталкивает язык, заполняя мой рот целиком, мы сливаемся в одно целое, словно он расплавился и струится в глубину меня. Время от времени передо мной мелькают его чужие, дикие глаза; словно охотник, исследующий дичь, он поворачивает и встряхивает меня, до тех пор пока я не замру навсегда. Он дышит мне в лицо, и когда он приподнимает меня, мне слышно как падают мои сабо, звонко стукнувшись друг о дружку.

«Listen[19], — шепчет он и неловко прижимает меня к себе. — Listen. Is good, is…»[20]

В доме раздаются голоса, хрустят шаги по гравию, ещё мгновение и я свободен, судорожно вдыхаю воздух, словно вынырнув с большой глубины; он отпихивает меня своим плечом к стене и оборачивается на шум. Совсем рядом запускается двигатель, но шум удаляется от нас и затихает.

Он нежно стирает дорожку слюны с моего подбородка, словно в попытке утешить. Я стою в носках в грязи и ищу мои сабо, я чувствую себя грязным, мокрым и осквернённым.

«Jerome? — спрашивает он. — Jerome, o’kay?»

И это снова повторяется; его губы, его руки, его поцелуи настигают меня и я больше не вырываюсь из его жёстких объятий, которые неожиданно ослабевают. Мне холодно, моё лицо пылает и болит, я издаю полузадушенные хрипы. Я боюсь, что когда он отпустит меня, то я упаду на землю и никогда не поднимусь, погибну там под дождём и в грязи, забытый за этим старым сараем. Он обвивает меня рукой и толкает меня сквозь мокрые кусты вдоль сарая.

Отъезд на машине происходит тихо и быстро, напоминая бегство. По дороге к автомобилю он поддерживает меня и прижимает к себе. Я начинаю плакать, сначала тихо, затем всё сильнее и сильнее, рыдания дёргают и трясут всё моё тело.

Почему он улыбается, как он может делать вид, что ничего не произошло?

Почему он не сделал того, о чем я подумал, почему не оставил меня там в грязи?

Он достаёт карту и раскладывает её. Его палец следует по красной линии и указывает на тёмное пятно: он ищет на дороге уединённое место, чтобы выбросить меня из машины.

«House? — Я слышу его вопрос: — Jerome house?»

Я не могу смотреть вверх и склоняюсь над раскрытой картой, которая шурша, скользит на моих дрожащих коленях.

«Jerome, look».

Когда я снова начинаю реветь, он прижимает меня к себе и держит карту перед моим лицом.

«Wams», — читаю я название поверх точки, на которую указывает его палец. Я указываю на Лааксум, который обозначен маленькими, чёткими буквами. Если он привезёт меня домой, то там увидят, как я выхожу из американского автомобиля.

Он целует мои высохшие глаза и слизывает, к моему ужасу, сопли, бегущие из носа, его губы ласково и нежно очищают моё лицо.

Мы едем дальше и солдат всё время гладит меня по спине. Я больше не реву.

«Say Wolt, say it[21], — говорит он. — Jerome, come on, say Wolt»[22].

С удивлением я слушаю свой сиплый голос, который повторяет требуемое.

Я чувствую непреодолимое желание лечь, но я продолжаю сидеть и смотреть во все глаза; я должен знать, где мы находимся. Он берёт мою руку и кладёт к себе на ногу, где она остаётся вяло и безжизненно лежать. Дождь прекращается.

Привкус его поцелуев ощущается в моём рту и не проходит. Может он останется в моей жизни навсегда, как и я, обгаженный и облапанный? Я погружаюсь в себя, в то время как солдат закуривает сигарету.

Он высаживает меня в том же месте, где и посадил. Запуганный, я стою возле машины, словно ожидаю чего-то ещё, знака или команды уйти.

Он поднимает руку и подмигивает мне, захлопывает дверцу и уезжает, не смотря как я ухожу.

Я бегу по деревенской улице, низко опустив голову, чтобы никто не увидел моего лица. Но в деревне тишина, снова идёт дождь и не видно ни одного человека.

Я не могу вернуться домой, это точно, я должен обдумать, что мне делать дальше. За деревней я падаю на край канавы лицом вниз; земля сырая и холод проникает под мою одежду. Я ощущаю его прикосновения на губах, на шее и языке, моя одежда пропитана смесью горьких запахов металла и больницы. Когда я нюхаю свой рукав, запах солдата настолько силён, что мне кажется, будто он сидит рядом со мной, совсем близко.

Я пробую глотать свою слюну, размазывая её языком по рту и собирая её вновь. Я хочу, чтобы его запах и вкус исчезли, пропали навсегда из моей жизни. Я плюю, и слюна длинной нитью ложится на траву.

Мем поймет по моему взгляду, что случилось, она прочтёт это на мне, словно написанное крупными буквами поперек моего туловища. Я уверен, что мои глаза покраснели и опухли, а моё лицо болит на ощупь и наверняка покрыто болезненными пятнами.

Так ничего и не надумав, я сворачиваю на боковую дорогу, ведущую в Шарль и бегу рысцой, борясь с сильным встречным ветром, к виднеющимся вдали фермам. В грязных лужах, иногда полностью перекрывающих дорогу, отражаются бледно-жёлтые лучи, которые то тут, то там пробиваются сквозь чёрные тучи. Порывы ветра сдувают с дороги несколько вопящих птиц. Я искоса смотрю в сторону двора Яна. Нужно ли к нему заходить? Либо он единственный, кому я могу рассказать о случившемся, либо он задразнит меня и будет рассказывать об этом везде и всюду. В затруднении я останавливаюсь. Если он расскажет об этом, то мне придёт конец. Я быстро прохожу мимо дома и надеюсь, что меня никто не увидел; я должен остаться незамеченным.

Опять льёт дождь. Я бегу вдоль тёмного склона утёса и взбираюсь на дамбу. Серое море под проливным дождём пенными массами с треском бьётся о дамбу, распадаясь на мириады брызг. У Лааксума, где начинается береговое укрепление, я сажусь на корточки за защитным рядом свай и ощущаю под собой воду, пенящуюся между базальтовыми блоками, яростно накатываясь и затем затихая. Я ощупываю пальцами своё лицо, словно проверяя, нет ли там чего-то неправильного и повреждённого. Не привлечёт ли что-нибудь внимания дома? Я замёрз и поднимаюсь с корточек.

Дома все сидят за столом, в кругу керосиновой лампы. Все смотрят на меня, кроме Мейнта, склонившегося над своей тарелкой и продолжающего есть.

«Где ты был, почему пришёл так поздно?»

У меня нет ответа.

«Не стой столбом, снимай пальто».

Мем отодвигает свой стул назад и привстает, в ужасе глядя на меня: «Ты же весь мокрый».

«В школе, мне пришлось остаться в школе и рисовать».

Меня ударяет мысль, что я оставил драгоценную коробку с карандашами в машине. Теперь мне определённо конец.

Хейт берёт меня за плечо и выводит из комнаты.

«Нам нужно поговорить наедине, мой мальчик».

Я понимаю, что он всё знает и я ничего не смогу скрыть. Прислонившись к стене, я снимаю мокрую одежду и делаю вид, что полностью поглощён этим занятием.

«Это правда, Йерун, что рассказала Янси?»

Я пытаюсь сделать вид удивлённой невинности.

«О чём?»

«Янси говорит, что ты получил от солдата конфеты, мальчишки из деревни видели это».

Приходит облегчение, я опускаю голову и киваю.

«Когда ты что-то получаешь, это предназначено не только для тебя, ты это понимаешь? Присваивать себе всё — это плохо».

Я смотрю на худое лицо усталого мужчины, пытающегося придать своёму лицу строгое выражение.

Я не его ребёнок, а гость, беженец из города. Он беспомощно стоит напротив меня в этом плохо освещённом маленьком помещении и не может сдержать улыбки. Я хочу встать как можно ближе к нему, чтобы он мог меня поддержать.

С тяжестью на сердце кладу я пакетик в его руку.

«Здесь не хватает только одной штучки. Я неправильно поступил, Хейт».

Я креплюсь, но всё равно начинаю плакать. Хейт раскрывает красно-синий пакетик и рассматривает четыре тонкие серебристые полоски в своей руке. Мой секрет, моя драгоценная тайна…

«Четыре. Каждому из вас по одной. Иди и раздай».

Он мягко подталкивает меня обратно в комнату. Я кладу полоски рядом с тарелками Мейнта, Янси и Пики, как распорядился Хейт.

Но четвёртой я же могу распорядиться сам? Я кладу её перед Тринси, но она ласково отдает назад.

«Сохрани её».

Я оставляю её на столе, мне безразлично, кому она достанется, Диту или Попке, в любом случае я избавляюсь от неё, я больше не хочу обладать ею. Это досталось мне от солдата и должно исчезнуть навсегда.

Я сажусь на своё место, но не могу проглотить ни кусочка.

«Ты ничего не хочешь? Ты не заболел?»

Надеюсь, что они больше ничего не спросят и оставят меня в покое. Я слышу, как остальные дочиста выскабливают свои тарелки, запахи пищи и тепло вызывает у меня головокружение. Но когда я пытаюсь что-то проглотить, я ощущаю привкус солдата, сильный и неприятный.

«Я должен съесть что-нибудь, — думаю я, — тогда это пройдет, я избавлюсь от него».

Но, неожиданно и непреодолимо, мне захотелось, чтобы он оставался.

На следующее утро Мем осматривает меня, кладёт свою большую руку на мой лоб и говорит: «Слишком горячий. Тебе лучше провести денёк в постели».

Бодрствуя и снова впадая в дрёму за закрытыми дверями алькова, я ощущаю фрагменты проходящего дня: первые искажённо звучащие голоса за завтраком, всепроникающий и все заглушающий аромат чая, заставляющий мой желудок сжаться в спазмах из-за жажды. Когда я, цепляясь за руку Мем, жадно пью из чашки, которую она держит перед моим ртом, я замечаю, что привкус солдата пропал, растворился как сон, ушёл. Я пью и никак не могу напиться.

Во сне солдат толкает меня к стене, его язык, словно угорь, впивается в мои уши, мои ноздри, мою шею. Солдат хватает меня, улыбается и подмигивает. Я чувствую как угорь обвивает мои стопы и скользит вверх по ноге. И когда я вырываюсь, солдат прыгает в машину, беззвучно крича и преследует меня на дикой скорости. За автомобилем бежит кровожадная, разъяренная толпа во главе с пасторской женой. Добежав до моря, я прячусь, и все они падают в воду, один за другим…

Затем я слышу хлопки очищенных картофелин, падающих в ведро. Потом дом погружается в могильную тишину. Альков невообразимо увеличивается, и я, как маленький гномик, лежу под одеялом, и окружающие стены кажутся необычайно далёкими.

«Мем?»

Издаю ли я звуки или же мой рот открывается беззвучно?

Чай, жажда — я хочу это произнести и не могу, мой голос пропал.

Спустя вечность я вижу озабоченное лицо Мем.

«Что ты хочешь? Что ты говоришь? Цветные карандаши? У нас их отродясь не было, они были у тебя, наверное, только в Амстердаме».

Она поправляет одеяло.

«Лежи спокойно и постарайся заснуть».

Её рука ласково гладит меня.

А вдруг это он?

…Солдат толкает в мой рот жвачку, которая словно пробка, становится всё толще и толще. Он проталкивает её до тех пор, пока она не застревает у меня в горле и я не могу дышать. Я яростно отбиваюсь, пытаясь освободиться, и меня дико избивают…

Растерянно я смотрю на маленькое ведёрко, которое протягивает мне Мем. Длинная нить слюны свисает из моего рта, а в горле словно застрял огромный кусок. Мем терпеливо стучит по моей спине, воздух, который я вдыхаю, резкий и тяжёлый.

Когда я пытаюсь схватить Мем за руку, чтобы держаться за кого-то, она вновь исчезает; я слышу стук её сабо по полу и какой-то скользящий шум, словно она тащит что-то, или кого-то.

Кого? Я присаживаюсь.

Вероятно, это всего лишь ветер…

Вечером Тринси тихо открывает альковные двери.

«Ты не спишь?»

Я вижу, как в комнате ужинают, слышу стук ножей и вилок, отдалённые голоса, вижу Хейта, который кивает мне. Мем кормит меня кашей, её рука раз за разом властно оказывается у моего рта и я послушно впускаю ложку. Я чувствую себя лучше, тепло разливается по моему телу.

Удовлетворённый, я позволяю Мем обтереть мокрым платком мне лицо и шею и забиваюсь под одеяло.

«Ему лучше, он уже не такой горячий», — сообщает она в комнате.

Может мне спросить про пальто? Я хочу понюхать рукав, чтобы вспомнить солдата. Мне нужно знать его запах…

Когда я чувствую, что рядом со мной кто-то есть, я впадаю в большую панику.

«Я уже слопал это», — улыбается Мейнт.

В темноте я слышу скрип досок и чувствую как они вибрируют на потолке.

«Ты можешь получить у солдата всё, что захочешь? Даже шоколад?»

Я делаю вид что сплю и молчу.

Я хочу только своё пальто, я желаю почувствовать его запах. Я отворачиваюсь к стенке и пытаюсь вспомнить его лицо, линию его щёк, его сломанный зуб.

Мейнт засыпает, я слышу его тихое и равномерное дыхание.

Я заболел из-за того, что чужая слюна попала в мой рот, это наверное опасно? Я с ужасом вспоминаю, что сегодня он хотел приехать на автомобиле ко мне. Моё тело становится мокрым и горячим: он рассердится на меня, если не дождётся? Я чувствую выступивший на лбу пот и моё сердце начинает учащённо биться…

Солдат сидит на рельсах за сараем, он смотрит на меня, и я не могу пошевелиться под взглядом его глаз.

4

Так как Мем считает, что я всё ещё болен, то позволяет мне не идти в церковь, вопреки обычаю. На столе в хаотичной неразберихе стоит брошенная после завтрака посуда, но гостиная пуста. Я выбираюсь наружу и вижу Хейта, который с детьми движется в сторону Вамса. Стоит солнечная весенняя погода, пальто у девочек расстёгнуты, а Попке и Мейнт весело вышагивают в белых рубашках. Армейская машина встречает эту маленькую группу прихожан и проезжая мимо, громко сигналит, нарушая воскресную тишину. Она съезжает с дамбы и останавливается рядом с насыпью. Несколько солдат выходят из неё и поднимаются на дамбу. Наверху они осматриваются и скрываются из поля моего зрения за дамбой. Я неторопливо возвращаюсь в дом и выглядываю из окна: автомобиль на дороге выглядит неуклюже и потерянно, словно подсадная утка, погружённый в тишину. Я в раздумье: пойти туда или остаться дома? Мем наверняка найдёт подозрительным, что я не лежу больной дома, а бегаю в гавани. Так ничего не надумав, выхожу наружу.

«Я просто смотаюсь к лодке, посмотреть, всё ли там в порядке».

Я послушно надеваю пальто, чтобы «не заболеть снова», как кричит мне вслед Мем.

В гавани нет ни одного человека. Привязанная белая коза на выпасе пронзительно блеет, когда я прохожу мимо неё. Лодочные мачты, сияющие, словно вязальные спицы, лениво раскачиваются. Набережная пустынна. Я запускаю камешком по воде: круги постепенно затихают. Может вернуться?

С каждым моим шагом стремление к алькову, в котором я прячусь от окружающих проблем, становится всё сильнее: я тоскую по темноте, уединению и заботливым рукам Мем, подносящим еду и заботливо поправляющим одеяло. Я иду на другую сторону маленькой гавани. Над деревянным настилом причала вьются чайки, взлетающие при моём появлении; некоторые жадно сжимают в изогнутых клювах беспомощно трепыхающиеся рыбьи тела. Несколько овец пасутся у дамбы. Мне издалека слышны звуки их жующих челюстей, срывающих траву с земли.

Тишина и ветер, ни одного живого человека в поле зрения; ни солдат, вообще никого. Металлическая бочка издаёт треск, словно тепло заставляет отслаиваться ржавчину. Я прохожу под подвешенными сетями и хлопаю по её теплому боку. Глухой звук; я вижу, как красно-коричневая пыль прилипает к моей руке, и ощущаю запах. Железо. Ко мне возвращается слабый запах солдата; что сделать мне, чтобы вспомнить и ощутить его прикосновения? Я иду вдоль обветренных столбов берегового укрепления мола, прикрывающего маленькую гавань от моря. Осторожно переставляю ноги с камня на камень, боясь потерять равновесие. Под защитой деревянных свай меня неожиданно одолевает жар. Из-за головокружения я спускаюсь вниз.

Возле одного сломанного столба мне внезапно открывается широкий вид на море, его серо-зелённая поверхность беспокойно перемещается и ярко освещена. Ветер обдувает моё лицо, и когда я раскрытым ртом ловлю поток воздуха, я чувствую, что он словно обдувает изнутри мою голову, удаляя последние остатки недавней болезни. Постоянное беспокойство воды смывает моё безрадостное утомление; я просовываю голову между столбами и оглядываю безлюдную пустоту береговой линии.

Невдалеке на камнях я замечаю шевелящуюся, неправильной формы, человеческую фигуру, нарушающую безлюдность горизонта; она, в своём собственном, отгороженном ото всех мирке, откидывается назад, загорая на солнце. Я быстро втягиваю голову назад, словно мой взгляд может нарушить совершенный покой и окружающий мир этого человека. На противоположной стороне только тихая скука гавани, лодки, качающиеся вдоль набережной и бескрайнее море за дамбой. Загорающая фигура притягивает меня, словно магнит; кажется, что между мной и ней протянулись невидимые нити. Нити, которые дергают меня и вибрируют, грозя порваться.

Недолго думая, я поднимаюсь над сваями, внезапно возвышаясь как перст над торопливыми волнами. Ухватившись за столбы, я балансирую на камнях. Время от времени вода врывается между камнями и подбрасывает высоко в воздух белые хлопья пены. Загорающий заметил меня и повернулся; он что-то крикнул, но слова развеялись ветром: это солдат.

Он лежит, растянувшись на валуне и улыбается мне, прищуривая глаза. Когда я подхожу совсем близко, он протягивает мне руку, которую я хватаю и сразу же отпускаю.

«Hello, good morning»[23].

Теперь нужно идти дальше, словно у моего пути есть цель впереди. Но его рука хватает меня за лодыжку и я останавливаюсь.

«No, no. Where you go?»[24]

Он тянет меня за ногу, вынуждая приблизиться к нему. На нём только спортивные трусы защитного цвета.

«Sit», говорит он, «sit down»[25].

Он сдвигается в сторону, освобождая для меня место и вновь растягивается на солнце. Его руки сложены под головой, его глаза, рассматривающие меня, насмешливы. Перед его трусов немного топорщится, демонстрируя мне те части его тела, на которые обычно не принято смотреть.

В смущении, я отворачиваю голову и смотрю на море, словно что-то там привлекло моё внимание. Даже волосатые подмышки, беспечно обнажённые, вызывают у меня чувство, говорящее, что я не должен туда смотреть: есть что-то неправильное во всём этом, что-то не так.

Солдат тянет меня к камню. Время от времени я бросаю быстрый взгляд на полуобнажённое тело, в надежде, что щель, сквозь которую проглядывает тело, прикрылась.

«Jerome, — я слышу его слова, — sun. Is nice, is good»[26].

Он зевает, потягивается и бьёт себя по груди рукой, издавая глухие звуки. Когда он приподнимается, мне становится комфортнее.

Его ноги свисают с валуна и погружены в воду. Его спина, повёрнутая ко мне — изогнутая, гладкая поверхность, прорезанная по середине резким пунктиром позвоночника. Неровность камня оставила отпечатки на его коже, к лопаткам прилип песок и мусор.

Он болтает в воде ногами, и при этом, словно желая застать меня врасплох, время от времени поворачивает ко мне голову; пойманный, я смущённо отвожу глаза в сторону. Краем глаза замечаю, что он стоит уже в воде, упершись одной рукой в бок и насвистывает какую-то мелодию. Из его тела прямиком в воду брызгает струя, создавая в волнах кипящее пятно из пузырьков и пены. Прежде чем снова сесть, он идёт к столбам и осматривается там, словно что-то ищет.

От воды пахнет солью. Между камнями шевелится белая рыбка; тупым, вытаращенным глазом она пристально смотрит на нас, в то время как её тело беспрерывно бьётся среди базальтовых валунов.

Солдат лениво выстукивает медленный ритм по краю валуна, словно негр в таверне; его торс ритмично двигается в такт стуку, временами он подпевает себе. Две чайки, широко раскинув крылья, парят над нами. Они поворачивают головы в нашу сторону и внимательно наблюдают. Внезапно он вытягивает руки в стороны, словно в полёте и издает визгливые крики в сторону птиц. Я робко смеюсь. Чайки скользят прочь, в подозрении повернув головы в нашу сторону. Солдат встаёт, присаживается на корточки рядом со своей одеждой и закуривает сигарету. На камне остается мокрый след ноги, и я, как бы невзначай, кладу на него руку. Мне кажется важным сделать это, я хочу помнить об этом соприкосновении в будущем — это нога освободителя, которую я схватил и ощупываю своими пальцами. Солдат прислоняется к сваям, с удовольствием затягивается сигаретой и улыбается мне. На таком удалении от меня он кажется неопасным; тревога, которая передаётся мне от него и память о том, что он делал со мной, ослабевают.

Он садится рядом со мной и вкладывает сигарету в свой рот, демонстрируя мне, как надо курить; он глубоко затягивается, но дым уже попал в моё горло и я задыхаюсь от кашля. Он опять откидывается на спину и выпускает дымные кольца в небо, развеваемые ветром и оставляющие после себя сладковатый аромат. Чем больше я стараюсь подавить раздражающий кашель, тем сильнее он становится, ещё чуть-чуть, и я задохнусь от него. Он берёт моё запястье и делает это неуверенно, словно он находится в темноте; его лицо внимательно наблюдает за моей реакцией. Периодически, вытянув трубочкой нижнюю губу, он мастерски выдувает дым в мою сторону, в то время как я судорожно пытаюсь подавить приступы кашля.

Он нежно кусает кончики моих пальцев, наклонясь к моей ладони; я складываю пальцы в щепотку и он громко смеётся. Когда моя рука у его рта, я ощущаю поцелуй, и это ощущение распространяется по всей моей руке. Он совсем рядом: его грудь, большая и подвижная, излучает жар. Он заботливым движением управляет моей рукой. Волоски на его коже извиваются словно кишащие насекомые, я ощущаю его тяжёлое, скрытое сердцебиение, его стук; мне кажется что он хочет сказать, что я не одинок, что это реальность — эта бьющаяся жизнь рядом со мной. Моя рука скользит по небольшим выступам его рёбер, затем переходит на тугую поверхность, мои пальцы перемещаются по небольшому углублению, на миг они погружаются в небольшую ложбинку и останавливаются: я, словно слепой, ощупью перемещаюсь с места на место — остановка, ожидание, возвращение. Солдат, сантиметр за сантиметром, знакомит меня со своим телом, я его марионетка, его вещь, с которой он делает всё, что захочет.

Я смотрю в небо — ярко-синий стяг, в котором кружат чайки.

Почему это происходит со мной, почему моя жизнь так внезапно изменилась?

Я ощупываю его живот, безупречно плоский. Когда он направляет мою руку вниз, к упругой области, я не сопротивляюсь. В момент, когда он вдыхает сигаретный дым, эта зона твердеет, на несколько мгновений напрягается, до тех пор, пока он не выдохнет, тогда уступает и снова становится мягкой.

«Как резиновый баллон, такие же ощущения», — думаю я.

Раньше, в Амстердаме, на стройплощадке, мы прыгали на песке до тех пор, пока он не оседал под нашими ногами и не показывалась вода. Мы прыгали и прыгали, пока наша обувь не тонула в грязи. Потом шли в мокрых носках домой: мама сердилась…

Неожиданно мои пальцы упираются в край его трусов. Он поднимает его и толкает мою руку туда. Я тяну руку назад и оседаю.

Тишина. Солдат смотрит на меня со стороны, он возится со спущенными трусами, его пальцы теребят коричневый, вялый член, выпавший через щель наружу, этот изогнутый и беззащитный предмет. Он прикрывает его рукой, другой притягивает меня к себе и прижимает свой рот к моей щеке. Его голос звучит мягко и успокаивающе. Что он говорит, что будет дальше?

Моё ухо становится тёплым и влажным; его болтовня проникает в мою голову и оглушает меня. Я пожимаю плечами и по моей спине и рукам внезапно начинают бегать мурашки.

«Он облизывает моё ухо, — думаю я, — а оно грязное, когда же я его мыл?» Мне становится стыдно, не из-за проникшего в моё ухо языка, а из-за серы, которая иногда из моих ушей попадает жёлтыми пятнами на полотенце, и которой, по всей видимости, он касается языком.

Он обхватывает свой пенис рукой и начинает медленно водить ей по нему, вверх-вниз, от ног к животу, спотыкаясь об складки зелёной материи трусов. Я вижу сквозь это движение, как член становится больше и толще, он как небольшое животное, существующее вопреки этим небольшим рывкам; как улитка, покидающая свой дом. Ошеломлённый, я не могу оторвать глаз от этого превращения, этого молчаливого, властного увеличения, происходящего так неожиданно и практически без усилий.

«Когда ты станешь большим, то у тебя вырастут волосы на х…е», — говорили мальчишки в школе.

Мне это представлялось почему-то в виде бесформенной, волосатой гусеницы, и я надеялся, что они не правы, или, что я никогда не вырасту.

Теперь его член направлен под углом в высоту, отклонившись от тела солдата; на нём никакие волосы не росли, и только над приспущенными трусами можно было заметить несколько волосков. Он зевнул, лениво и расслабленно, словно это его состояние — абсолютно нормальная в мире вещь.

«Is good, Jerome, — говорит он, — no problem. O’kay?»[27]

У его члена чуть расширена щель, сквозь которую, как мне кажется, он смотрит на меня; я стараюсь не глядеть туда, но мои глаза невольно прикованы к этому месту. Он, словно сжатый кулак, большой и грубый, направленный против меня. Солдат хватает его крепкой рукой и из напряжённой, розовой головки, из глаза-щели, выдавливается капля. Мой собственный член и член Яна — нежные, маленькие и тонкие, эти хрупкие придатки наших тел. Когда солдат подводит мою руку к своему животу, напрягшийся в ожидании член, словно испугавшись чего-то, неожиданно дёргается вверх.

Под камнями плещется море, булькая и пенясь. Очень отчётливо мне вдруг привиделась моя маленькая комнатка в Амстердаме; книги, аккуратно уложенные на полках, обрамляющих откидную кровать; фотографии в рамках на стене и место под окном, где я любил сидеть, укрытый от соседских взоров. Солнце освещает шероховатую поверхность кокосового коврика, на котором я выпасаю игрушечного ослика.

Снаружи голоса детей, играющих на берегу канала. Школа окончена, я вдыхаю обеденные запахи и ощущаю у себя в животе летнюю расслабленность. Это отдалённая, почти забытая, тщательно оберегаемая жизнь, которая так часто казалась мне скучной, бессодержательной чередой дней.

«Мама, — думаю я, — где ты?»

Солдат прижимается ко мне, я осязаю его. Словно одеяло, его запах накрывает меня, защищая и угрожая одновременно.

Его частое дыхание смущает меня, он пыхтит, словно долго бежал. И при этом я — тот, который должен от него убегать…

Я пытаюсь подняться, но неожиданно солдат применяет силу, неуклюже и ожесточённо, словно я его враг.

«Come on».

Он крепко держит меня, его голос груб и нетерпелив, он плотно сжимает мои пальцы и кладет одну ногу на меня, болезненно придавив своим коленом к валуну.

«Отпусти меня!»

Я ору это в полной панике и мне до сих пор стыдно за этот вопль. Я знаю, что он не понимает меня, но тем не менее, давление его тела уменьшается, хватка ослабевает. Мои руки дрожат.

«Sorry, baby», — он расслабляется, однако продолжает двигать мою руку вверх-вниз. Что он хочет, зачем я должен это делать, эти отвратительные гадости?

Я слышал истории о людях, убивающих детей; вероятно, дело идёт к этому. Давление на мою руку снова усиливается, он опять склоняется надо мной и я отворачиваю голову. На камне, рядом со мной, лежит горящий окурок, дым от которого поднимается вверх и рассеивается в воздухе.

Неожиданно поблизости ясно и отчётливо раздаются голоса, я в неистовстве выдёргиваю свою руку, парализованный страхом. Солдат уже встал и поспешно пытается прикрыть неуместно торчащий предмет своего тела. Два скачущих шага, и он стоит в воде, падает впёред и в несколько взмахов отплывает от берега.

Два солдата появляются среди столбов. Один из них пронзительно свистит с помощью пальцев и что-то кричит. Волт оборачивается и встает в волнах на сильные, мускулистые ноги; солнце ярким пятном ложится на его мокрую кожу. Вода едва достает ему до коленей.

«Cold», — кричит он.

Он падает на спину и уплывает, размашисто двигая руками в фонтанах водяных брызг. Один из солдат раздевается и заходит в воду, другой садится на некотором удалении от меня и поднимает руку в равнодушном приветствии; у него белокурые волосы и широкие, округлые плечи, которые он удовлетворённо ощупывает. Я прижимаюсь к сваям и надеюсь, что Волт уплыл далеко, так что я могу незаметно исчезнуть, но пловцы выбираются на берег немного дальше валунов и идут по траве. Белобрысый солдат указывает на кучку одежды Волта и ждёт, пока всё это не оказывается у меня в руках, затем он идет, прыгая с камня на камень, впереди меня. У подножия дамбы мы кладём одежду на траву, Волт накидывает свою рубашку на плечи и стряхивает с себя капли воды. Белобрысый солдат исчезает за дамбой и возвращается с коробкой, полной маленьких бутылок и сложенным брезентом. Коробку он ставит на траву и откупоривает несколько бутылок с помощью ножа.

«Coke?»

Волт протягивает мне бутылку, содержимое которой издаёт сильный запах и первый же глоток шипуче отдаётся покалыванием в моём носу.

Со слезами на глазах я возвращаю бутылку и трясу головой: я убеждаюсь, что это пиво. В Амстердаме я однажды видел пьяных немцев, с пивными бутылками в руках.

«Скоты, — прошипела тогда моя мама, — вся эта нация…», и быстрыми шагами потащила меня прочь.

Солдаты, раскинувшись на развёрнутом брезенте, болтают, курят и пьют из быстро пустеющих бутылок. Время от времени Волт поворачивается ко мне и что-то кричит. Затем он напевает песенку, которую он пел ранее и оба других солдата резко свистят.

«Jerome, sing. Come on»[28].

Он подходит ко мне, тащит меня за собой и делает несколько танцевальных па, из-за чего я спотыкаюсь. Другие смеются.

«Sing»[29].

Он умоляюще смотрит на меня.

Что я должен петь? Все песни, которые я когда-либо заучивал, бесследно стёрлись из моей памяти. Волт держит меня за плечи и, кажется, хочет меня заставить спеть.

«Come, — говорит он и прижимает меня к своему крепкому телу, — sing».

Растерянно я смотрю на солдат, что они могут подумать? Один из них прикладывает палец к губам и заговорщицки смотрит на меня. Он подкрадывается поближе и выливает содержимое бутылки на спину Волту. Затем они бегают друг за другом с криками: поймай меня. Я не знаю, насколько это серьёзно, но когда они бьют друг дружку, слышатся громкие удары. Я пристраиваюсь повыше на дамбе и наблюдаю за дракой с безопасного расстояния. Волт догоняет одного из них, оба падают на траву и продолжают бороться и кричать, словно школьники.

Два солдата хватают Волта за руки и стаскивают с него влажную рубашку. Волт изо всех сил пытается освободиться и отбивается ногами.

И при этом все смеются. Я чувствую, как во мне нарастает гнев: что они делают, эти двое, ему же больно!? Почему бы им не сесть в машину и не оставить нас одних? Ко мне подкрадывается страх: во что я ввязываюсь, мне нужно либо принять чью-то сторону, либо оставаться в стороне.

Нужно ли мне помогать Волту?

Но драка неожиданно заканчивается и настает зловещая тишина. Волт лежит на спине на брезенте, два других сидят подле него, разговаривают шепотом и осматривают себя. Неужели будет ещё что-то?

Белобрысый солдат встаёт, проходит мимо меня, взбирается на дамбу, и там останавливается. Волт приподнимается и смотрит на меня, опёршись на локоть.

«Jerome, come here»[30], — говорит он.

Его голос мягок и льстив. Зачем я ему, что он хочет от меня? Я не трогаюсь с места, но, кажется, он тут же забывает обо мне.

Пахнет навозом и землёй, в траве жужжат насекомые, над Красной скалой знойная дымка. Я прищуриваю глаза. Под собой я слышу бормотание и короткий смешок. Эта таинственность пугает меня, во мне нарастает тревога. Солдат рядом Волтом склоняется к нему, словно хочет что-то рассмотреть между согнутых в коленях ног Волта. Волт раскинул руки и вращает головой туда-сюда, словно в молчаливом протесте. Я смотрю на это прищуренными глазами: голова солдата по-прежнему алчно склонена. Я встаю, я хочу подбежать к ним и яростно прогнать этих солдат, и ощущаю в себе неукротимую ненависть. Но с вымученной улыбкой я двигаюсь в обратном направлении, вверх по дамбе, не сводя глаз с двух мужчин. Теперь солдат делает быстрые, короткие движения над животом Волта, он ожесточённо и молчаливо трудится, словно делает ему искусственное дыхание. Я точно знаю, что там происходит; я знаю это из слухов и неясных домыслов. И всё же мне непонятно это стремительное развитие событий, совершенно сбивающее меня с толку: почему Волт допустил это; он забыл, что я здесь?

По другую сторону дамбы стоит машина. Я бегу к ней и заглядываю внутрь. На сиденье всё ещё лежат цветные карандаши, наполовину соскользнувшие за спинку. Белобрысый следует за мной, поднимается в машину и протягивает мне коробку.

«Here».

Когда я хочу вновь подняться на дамбу, он возвращает меня, смотря ласково, но крепко удерживая.

«No, — говорит он категорично и указывает на дорогу, — not now. Go»[31].

Я хочу увидеть Волта, я хочу знать, что случиться с ним, почему мне нельзя туда пойти? Солдат стаскивает меня с насыпи и исчезает за дамбой.

Вскоре после этого на дамбе появляется другой солдат, смотрит направо-налево, застегивая при этом рубашку и заправляя её в брюки.

Он садится в траве и начинает насвистывать. Почему Волт не появляется, нужно ли мне его ждать? Вокруг тишина, и опять нет никакого движения. Солнце припекает и наполняет окружающую тишину невыносимым зноем. Я разворачиваюсь и бегу домой. Когда я перелажу наш забор, вдалеке слышится сигнал автомобиля. Я оглядываюсь: где это сигналят? Может, мне? Машина с трудом разворачивается на узкой дороге, но я уже за забором. Мем стоит возле дома и приложив руку к глазам, смотрит на медленно приближающийся автомобиль.

«Это американцы, — говорит она. — Ты случаем не видел, были ли они в гавани?»

Когда она замечает, что я быстро убегаю прочь, она добавляет, и я слышу в ее голосе пренебрежительные оттенки:

«Ты что, боишься их? Ты веришь, что они причинят тебе зло?»

Из проезжающей машины вверх, в приветственном жесте, вытягивается рука.

«Освободители, — произносит она. — Гляди, они машут».

Помахать в ответ она не решается, только дружелюбно кивает головой в сторону автомобиля. Я иду к противоположной стороне дома и упираюсь лбом в стену. Коробка с карандашами падает и раскрывается, карандаши яркими штрихами лежат в траве. Я слышу как звук автомобиля постепенно угасает в воскресной тишине.

5

В праздничный день небо чисто и безоблачно, только птицы бороздят его голубизну. Кусты и деревья цветут и одеты в юную, только что появившуюся, зелёную листву; сегодня, кажется, все окружающее хочет показать себя с лучшей стороны.

Мы отправляемся из Лааксума, молчаливые и взволнованные предстоящим событием. Хейт и Мем должны подойти позднее, так они сказали, но мы не можем больше ждать: должно быть праздничное шествие с музыкой, выставка на открытом воздухе, где можно будет посмотреть на королеву, будут присутствовать солдаты — мы будем петь песни, слова которых мы выучили наизусть в школе. Для солдат, для наших освободителей!

Я вспоминаю воскресенье: солдата на камнях у моря, мою руку на его теле, затем странные события у дамбы. Я пробую оттолкнуть эти видения, пугающие меня, но всё равно эти картины и события возвращаются назад, в мои мысли. Нет, не буду вспоминать, ведь сегодня праздник…

Мейнт несёт в руках небольшую, блестящую трубу, на которой он играет в оркестре, и держит её в своих руках словно трофей, торжествующий и полный гордости. Я должен смотреть во все глаза, чтобы в деревне не перейти дорогу солдатам; я должен оставаться незаметным, чтобы опять не попасть в трудное положение. Но в тайне я надеюсь увидеть его лицо, и может даже поговорить с ним.

По дороге небольшими группами народ идёт в направлении Вамса; ясно видно, что там происходит что-то особенное. Мейнт прыгает мне на спину, размахивая при этом своёй трубой.

«Давай, ты должен довести меня до церкви. Н-но, лошадка, но!»

Я сбрасываю его и продолжаю путь среди девочек. Тринси берёт меня за руку.

«Сегодня будет чудесный день, Йерун, — говорит она — Вот увидишь. Никто не сможет усидеть дома».

Деревня наряжена, во многих садах развеваются флаги, а перед одним из домов стоит арка, украшенная бумажными цветами и маленькими оранжевыми флажками[32], развевающимися на теплом ветру.

Вся деревенская улица — одна сплошная пёстрая гирлянда.

Между двух столбов поперёк улицы натянута полоса ткани, на которой крупными буквами написано «МЫ БЛАГОДАРНЫ НАШИМ ОСВОБОДИТЕЛЯМ».

Мы останавливаемся и смотрим на эти буквы над нашими головами так же торжественно, как в церкви. Это также относится и к Волту, думаю я гордо, он один из них. Я благодарен моему освободителю…

На перекрёстке стоят несколько повозок. Спины лошадей блестят на солнце. Время от времени лёгкий запах навоза долетает из деревни и перемешивается с резкими запахами нафталина и одеколона, исходящими от воскресной одежды людей, собравшихся на деревенской улице.

«Пойдем со мной в воскресную школу, — говорю я Тринси, как только мы входим в деревню. — Посмотрим, висят ли там мои картины».

Мы протискиваем через толпу, я держусь за её руку.

«Сперва на выставку». Она тянет меня к обочине, где в маленьком киоске выставлены открытки и газетные фотографии.

«Наша королева и принцессы», — говорит человек в будке. Я вижу на фотографиях невысокую, полную женщину в длинном пальто и смешной шляпке, чьи руки безвольно свисают из длинных рукавов. Она смотрит слегка улыбаясь и немного высокомерно.

Разве это наша королева? Да здравствует Оранжевый, да здравствует Вильгельмина? Она, конечно, обнищала из-за войны.

Большая картина в ярко-зелёных и синих тонах вызывает наибольший интерес. Тринси вынуждена толкаться, чтобы встать поближе.

Мы видим женщину, которая сидит на слегка покатом газоне, её руки обхватили колени, рядом с ней сидят три девочки, беспечно смеющиеся, в белых платьях и с бантами в волосах. За ними виден белый дом, и несколько в стороне стоит мужчина в очках, со слегка склоненной головой и напомаженными блестящими волосами, курящий трубку.

«Юлиана с маленькими принцессами», — говорит Тринси благоговейно.

«Прекрасно, не правда ли? Какие они сладенькие, эти малышки».

Я смотрю на ухоженных детей на этой нереально зелённой траве.

«У них есть солдаты, которые их охраняют?» — спрашиваю я, но Тринси уже погрузилась в оживлённый разговор с мужчиной из киоска.

Среди нескольких тёмных картин под стеклом я нахожу открытку с волнистыми краями. «Королевский дворец в Амстердаме» — написано снизу белыми буквами. Я наклоняюсь вперёд и внимательно рассматриваю: это та самая улица, где стоял грузовик, откуда начался мой путь во Фрисландию. Рядом можно увидеть мальчика с велосипедом, и женщину в длинной тёмной одежде и широкополой шляпе, удивленно смотрящая в камеру, с девочкой, прячущей лицо в юбках женщины. Эта идиллическая картина совсем не совпадает с моими серыми воспоминаниями.

Издалека слышится музыка, внезапно все люди начинают двигаться в том направлении, и Тринси, захваченная массовым движением, тащит меня за собой.

«Если мы поспешим, то сможем занять места в первых рядах».

Чуть дальше я вижу приближение музыки. Это сплочённая группа людей с празднично развевающимися знаменами и флажками и сверкающими на солнце инструментами. Множество ног поднимают клубы пыли, и равномерный грохот барабана создаёт впечатление приближающегося поезда, скрытого за облаками.

«Привет».

Рядом с нами стоит Ян. На нём куртка, которая ему слишком мала и из её коротких рукавов далеко наружу высовываются его запястья. Он бледен, а его глаза воспалены. Он морщит нос, намекая на присутствие Тринси и понимающе улыбается.

«Ты пришёл со своей сестрой?»

Он что-то шепчет мне в ухо, чего я не могу разобрать и пренебрежительно смеётся. Его руки стали большими, под обгрызенными ногтями грязь, и его глаза проницательно смотрят на меня.

«Слышно что-нибудь о доме?», — спрашиваю я.

Я должен оставаться его другом, мы вместе вернёмся назад, в Амстердам.

Ян плюет в ладони и трет их друг о дружку.

«Нет, — говорит он. — Это не имеет значения, я останусь здесь. Мне и здесь хорошо».

У него небольшая тень на потной верхней губе, и в уголках его глаз застыли зёрнышки сна. Склонив голову в сторону Тринси, он подмигивает:

«Определенно лакомый кусочек. Я бы не удержался».

Он толкает меня и перебегает перед оркестром на другую сторону улицы.

Галдёж вокруг нас подавляет меня. Маленькими, шаркающими шагами музыканты проходят мимо; извергаемые ими звуки поднимают облака пыли. Я вижу Мейнта, с красным лицом и выпученными глазами, дующего в свою трубу. Его взгляд прикован к нотам, закреплённым к трубе, и он не видит ничего вокруг.

Звуки музыки застревают у меня в горле, я задавлен шумом толпы и оркестра, и то, и другое плохо действует на меня. После военного оркестра появляется небольшая открытая машина. За рулём сидит солдат, рядом с ним человек в военной форме и фуражке, время от времени поднимающий руку, прикладывая её к фуражке и отдавая честь. Тюльпан вылетает из толпы, падает на капот автомобиля и остаётся там вялым и надломленным среди ярко-зелённых листьев. В следующем автомобиле сидят солдаты, которые высовываются и размахивают руками, у некоторых в руках букеты цветов. Я пытаюсь заметить среди всех этих лиц что-то особенное, но парад заканчивается через несколько секунд.

Вслед за машиной люди направляются опять в сторону церкви.

Я оглядываюсь, но Тринси исчезла. Сзади две руки обвивают мою шею.

«Но если твои отец и мать приедут забирать тебя, то я поеду с тобой», — говорит Ян и тянет меня назад.

«Не действуй в одиночку! Обязательно мне сообщи, ведь мы же друзья!»

Он по-дружески толкает меня в плечо так, что я падаю у садовой изгороди. Оркестр стоит на улице перед церковью и играет торжественную мелодию, которой нерешительно подпевают; за головами людей я вижу крышу армейской машины. Я направляюсь в сторону Хейта и Мем, стоящих среди деревенских жителей. Хейт поёт. Мем, в своей воскресной одежде выглядит очень внушительно, в её широкой, чёрной тени Хейт почти незаметен. Она слушает с воздетым к небу подбородком и выглядит мягко и беспомощно, словно вот-вот чихнёт. Время от времени она проводит платочком по глазам, неуклюже и нервно. Хейт выглядит как её ребёнок, он улыбается, стоя рядом с ней и его губы двигаются в такт словам песни.

Когда песня заканчивается, заводится мотор и машина с людьми в форме уезжает. Человек в фуражке остаётся: он идёт к маленькому входу в церковь и сияющие яркие полосы на его форменном мундире выглядят преисполненными гордостью. В отполированных до блеска ботинках, подходит он к двери в церковь и остается там стоять по стойке смирно. В то время как машина осторожно маневрирует в толпе, я пытаюсь быстрее протиснуться поближе к ней. Этот солдат, что схватился руками за поручень, случайно не Волт? Он осматривается в поисках меня или мне это только кажется? Я расталкиваю людей руками и быстро продвигаюсь вперёд, но машина уже слишком далеко и едет теперь быстро.

Церковный колокол начинает звонить, все смотрят вверх, и на башне появляется огромный флаг. Тишина упала на дома — слышен только звон колокола и гул автомобиля, покидающего деревню. Я иду вслед за другими ко входу в церковь и исчезаю за стеной маленького кладбища, вдоль неё пробираюсь к обратной стороне воскресной школы и выхожу чуть дальше на тихую улицу. Не долго думая, я бегу по украшенной флагами дороге к каналу.

Волт стоит на мосту, как-будто бы знал, что я приду. Он стоит, опёршись на перила и отрывается от них, когда замечает меня, спокойный и расслабленный, мой спасательный круг, к которому я держу курс.

«Good morning», говорит он и ногой сбрасывает камешек в воду. Он прижимает мою голову к себе, словно он мой отец, присаживается на корточки и осматривает меня.

«Hungry? Eat?»[33]

Глухой стук его сапог эхом отдается в воде. Мы идём по траве к палаткам. В самой большой палатке за длинным столом сидят солдаты; из маленького радиоприёмника, стоящего на столе, скрипуче звучит музыка. Волт садится с краю и притягивает меня к себе.

«Jerome», — говорит он, представляя меня мужчинам, словно хочет меня продать им. Слышится шум и громкий стук ложек по столу.

«Eat», — произносит Волт и гладит себя по животу.

Я упёрся глазами в столешницу и внимательно слушаю голоса и стук посуды. Интересно, а те двое солдат тоже здесь? Солнце, музыка и запахи теплой пищи: я получаю маленькую металлическую миску и вместе с Волтом иду к палатке, где кто-то одним ударом наполняет миску белоснежным, крупным рисом.

«Enough?»[34]

Молодой солдат с загорелыми, веснушчатыми руками наливает густой соус поверх риса. Он пряно пахнет. Я начинаю есть и внезапно ощущаю сильный голод: американская еда, солдатская пища — всё это теперь принадлежит и мне. Уткнувшись в миску, я начинаю работать ложкой.

Я настолько голоден, что глотаю не жуя. Но на меня никто не обращает внимания. Под столом я ощущаю колено Волта, которое мягко, но недвусмысленно прижимается к моей ноге. Прикосновение электризует меня. Я осторожно отодвигаю свою ногу.

Рис, мясо, изюм, голоса, которых я не понимаю, и солнце, светящее в глаза. У меня кружится голова. Нога снова меня касается и немного толкается, словно бы смеясь. Я быстро делаю глоток из чашки, подвинутой Волтом ко мне, чтобы подавить дрожь. Сидящий с другой стороны солдат начинает говорить со мной, медленно и отчётливо. Я стараюсь вслушиваться в терпеливый голос, повторяющий одни и те же слова и фразы, словно я — мальчик из детского сада, но моё внимание почти полностью поглощено коленом, продолжающим мягко давить на мою ногу.

Вдалеке я всё ещё слышу колокольный звон.

«Теперь они сидят в церкви», — думаю я и чувствую угрызения совести. Может мне вернуться назад? Изумлённо я узнаю белобрысого солдата, стоящего теперь рядом с Волтом. Он читает что-то, что достал из кармана Волт. То что он кладет руку на плечо Волта, меня беспокоит.

Затем мы идём между палатками; Волт положил руку на мой затылок и управляет мной давлением своих пальцев, одновременно разговаривая с белобрысым. Я словно собака на поводке. Они останавливаются у палатки, в которой лежит человек и что-то пишет. Белобрысый садится рядом с ним и снимает свои сапоги.

«See you», — говорит он.

Мы идём к последней палатке на краю выгона. Неожиданно я начинаю сожалеть, что другого солдата с нами нет. Волт погружён в свои мысли и ничего не говорит. Ласточки летают над травой, солнце припекает мою спину; вдалеке, за нами, раздается монотонный голос радио.

Волт отодвигает полог палатки и заходит внутрь.

Я приседаю на корточки: внутри тусклый свет и запах, которым пахнут паруса нашей лодки, похожий на запах нефти..

«My house», — говорит он и раскатывает спальный мешок. По его знаку я сажусь туда. Рядом я вижу ухоженную винтовку. Он вынимает из сумки, висящей сзади, книжку и подаёт её мне. В ней, под глянцевой полупрозрачной бумагой, лежат чёрно-белые и цветные фотографии.

«Me», — говорит он, указывая на лицо среди других молодых лиц, напряжённо смотрящее в камеру.

Разве этот человек, сидящий сейчас рядом со мной — тот самый худой юноша? Я наклоняюсь поближе, чтобы рассмотреть. Солдат обнимает меня за плечи, я снова ощущаю запах металла.

«School, — говорит он, прислонив свою голову к моей, — me, school».

Я вижу одинокого мальчика на краю бассейна и собаку на траве.

На другом фото мальчик — определённо Волт; он сидит на расписанном цветами диване рядом с красивой женщиной с большим смеющимся ртом, их головы любовно прислонены друг к дружке. Я рассматриваю очень внимательно: кто эта женщина, которая так обнимает его, наверное, мама?

Она могла быть его сестрой или невестой. Алые губы и блузка с большим, открытым вырезом; она красива и благородна, как наша Королева, которую я видел на картинках в деревне. Волосы женщины уложены блестящими, ухоженными волнами.

Я разбит и разочарован: я смотрю на близких ему друзей, которых я не знаю, но которые являются его друзьями и близкими и ему важнее, чем я; эти люди на фотографиях и те два солдата. Я быстро листаю дальше. Волт выползает из палатки, снимает сапоги и вонючие носки, оставляет их снаружи в траве.

Когда я захлопываю альбом, я замечаю что он раздевается и аккуратно складывает одежду; на нём только короткие трусы, в которых я его видел в воскресенье у воды. Он ложится рядом со мной и разворачивает письмо, чешет колено и читает; я вновь быстро открываю альбом и делаю вид, что полностью поглощён рассматриванием фотографий.

Муха снова и снова бьётся о стенку палатки, иногда падая на спальный мешок. Время идёт медленно, письмо шелестит в его пальцах, иногда он громко и сильно зевает. Из альбома выпадает маленькое фото Волта, какой он есть сейчас — с короткими волосами и худыми, впалыми щеками.

«Narbutus, Walter P». написано печатными буквами под ним. Вот он кто. Волт берёт из моей руки карточку, вкладывает ее в альбом и сворачивает письмо. Когда он касается моей руки, я замечаю, что мои пальцы немеют и холодны как лёд, словно все они переломаны.

«So? — Говорит он и вопросительно добавляет: — Now what?»[35]

Он ложится и слегка касается моего колена. Я вижу плавный изгиб его спины и дыхание, шевелящее его живот.

Я вижу, что он славный, но может мне нужно опасаться его? С нежностью он поглаживает меня по спине.

«„Narbutus, Walter P.“, — думаю я. — Я должен запомнить это, тогда смогу написать ему».

Он держит меня за руку и стук моего сердца отдаётся у меня в ушах: на самом деле он тих, я с трудом могу его уловить, а у меня такое чувство, будто он слышен по всей палатке. Я ощупываю около себя и чувствую прохладу винтовки, слышу гудящую муху у наклонной стенки палатки, а сквозь щель входа вижу кусок земли с травой и безоблачное небо. Солдат привстаёт и пытается дотянуться через меня к сумке, висящей на стенке палатки, чтобы положить туда письмо. Как его тело, касающееся моего, достигает цели, я вижу, что его трусы повисли, и что вместо куска материи видны две мягкие округлости голых ягодиц, которые я, протянув руку, могу потрогать.

«Он лежит тут с голым задом, — думаю я, — потерял свои штаны и не заметил».

Когда письмо спрятано в сумку, он выгибает своё тело вверх, нависая надо мной, словно арка, и смотрит на меня из-под руки. Он с удовольствием хлопает несколько раз по своей заднице, берет меня за руку и снова повторяет этот трюк. Соприкосновение с его нежными округлостями вызывает жар в моей руке, словно его голая кожа покрыта таинственным материалом, вызывающем его.

Он опускается вниз и приближается ко мне, подперев голову рукой. Осторожно он расстёгивает верхние пуговицы моей рубашки, забираясь свой рукой внутрь, под майку, пока его рука не наталкивается на верхний край штанов. Моё сердце неистово бьётся, словно я падаю назад спиной, всё ниже и ниже. Ничего страшного нет, ничего не происходит, но моё сердце бьётся так, словно оно вот-вот лопнет.

«O’kay, Jerome. No problem», — он убирает свою руку.

Его волосатые подмышки недалеко от моего лица; капли пота стекают по его рёбрам. Запах металла пьянит меня. Он прижимает свои губы к моим, я узнаю это действие и послушно подставляю свои губы навстречу его беззвучному поцелую. Он впивается в меня и его язык перемещается, тщательно и добросовестно исследуя мой рот. Я не смею дать отпор, он больше и сильнее меня. У него есть винтовка.

Он говорит слова, смысла которых я не знаю, повторяя их в одной и той же тональности, и оставляет своим языком мокрые следы на моём лице. Снаружи тишина, монотонное жужжание мухи в палатке и в отдалении чьё-то насвистывание мелодии. Волт неловко стаскивает мою одежду, выдёргивает мою майку из-под пояса штанов и задирает её вверх. Я чувствую, как отрывается пуговица и почти неслышно отлетает в сторону.

Вдруг он останавливается, поднимает голову и прислушивается: слышны приближающиеся голоса. Может это люди из деревни, может это Хейт и Мем недосчитались меня в церкви и теперь вдруг оказались здесь…

Волт ползёт ко входу в палатку и я облегчённо вздыхаю: теперь я смогу убежать. Но я обманываю себя — он тщательно закрывает вход в палатку, загораживая полоску зелёной травы и летнего неба. Стоя на коленях, он поворачивается ко мне и сдергивает трусы вниз.

Вся обнажённость, которую я видел до той поры, была всегда несколько поспешной, мимолётной — быстрое переодевание в гимнастической раздевалке или бассейне; всё что было видно в течении нескольких секунд — это худые, костлявые тела, угловатые коленки и выступающие рёбра, быстро скрываемые под одеждой. Только Ян был другим, как тогда на утёсе — это бледное, мимолётное воспоминание. Солдат, стоящий на коленях около меня — это концентрация угрожающих форм: плечи, бёдра, шея, рёбра и руки, удерживающие меня в плену. По вечерам мы иногда говорили о взрослых, о том, что они делают в кровати; взволнованно шептались, задыхаясь от смеха: теперь этот мужчина сдёргивает мои штаны, разрывает мою рубашку и водит руками по мне, ощупывая моё тело своими пальцами. Моё сердце как натянутая струна, которая в любой момент может оборваться смертельным взрывом. Я отталкиваю его и пытаюсь позвать на помощь, но спотыкаюсь и тону в собственных звуках.

В стоящем теле этого иноземного мужчины причудливым образом отражаются все наши шепотом рассказанные мальчишеские истории; словно в лихорадочном бреду, его пенис то набухает до чудовищного размера, то уменьшается до микроскопически малого.

Он плюёт на ладонь — на секунду становясь точной копией Яна — растирает у меня между ног и осторожно ложится на меня, как будто я могу разбиться; он словно обрушившееся на меня здание, обломок скалы, накрывающий меня. Он опирается на руки, смотрит мне в глаза и ободряюще улыбается. Он что-то хватает рукой внизу и поправляет, при этом говоря полушёпотом «Sooo…»

Я чувствую что-то — его руку? — в меня целеустремлённо, безудержно, между сжатыми вместе и перекрещёнными ногами проскальзывает нечто в глубину, и этим своим движением выжимает всю силу воли из моего тела. Его руки обвивают меня, словно в попытке обнять, но это суровая борьба, в которой участвует он, издавая гортанные рыки и подёргивания, одновременно водя своими взлохмаченными волосами по моёму лицу, при этом быстро и горячо дыша.

Когда он приподнимается и опускается на колени, то смотрит сквозь меня, словно меня тут нет. Как когда-то я следил за движениями врача, который брал блестящие инструменты для удаления моих миндалин, точно также я сейчас слежу за его движениями. Он снова плюёт большими сгустками слюны в свои руки и затем опять продолжает движения взад-вперёд. Почему я не издаю ни звука, не протестую и не плачу?

Неожиданно он останавливается, потому что я кричу от боли со жгучими слезами на глазах, натолкнувшись рукой на острый нож.

У солдата прокушена губа; он раздражённо зажимает мне рот рукой и делает знак «молчать».

Его рука пахнет табаком и железом, перехватывает моё дыхание и медленно душит меня; сильное, пульсирующее давление отдаётся в моих ушах всё увеличивающимся шумом. Затем он сдвигается немного выше, немного сдвигает моё тело в сторону, проведя рукой по моим животу и рёбрам. Когда он опускается на меня, наши тела издают чавканье, словно ноги в жидкой грязи.

В моём ухе его голос шепчет слова: я узнаю собственное имя.

Рука протискивается вниз и гладит мой живот: нужно двигаться вперёд-назад…

Стыдясь, я поднимаю ноги вверх; я хочу остаться лежать, не двигаясь и не видя никого. Он целует меня и осматривает мою руку, я не чувствую боли, опустошённый и осквернённый. Влага между нашими тела становится холодной и липкой.

«Jerome, o’kay?»

Он осторожно поднимается. Тянет вниз мою рубашку, на которой мокрые пятна. Он осторожно вытирает рукой мою влажную кожу, приподнимает меня и кладёт мою руку себе на бедро. Я начинаю дрожать, сначала только руки, затем всем телом. Он подтягивает мои штаны, застегивает их, поправляет пояс и всё это время касается меня губами, словно утешая.

Я ползу к выходу.

«Wait, — говорит он, — tomorrow, swim».[36]

Он берёт клочок бумаги, что-то пишет на нём и поднимает руки, десять растопыренных пальцев.

«Tomorrow, yes?»

Он сидит, широко расставив ноги и его сперма тонкой нитью лежит на его спальном мешке, он поднимает её пальцем и проводит по моему лицу.

Затем он целует меня. Это вызывает отвращение у меня, эти гадости, эти вещи, которые я узнал здесь. Он подталкивает меня к выходу:

«Go».

Снаружи свет ослепляет меня: канал, постройки, улица. Я слышу, как он кашляет в палатке: словно я никогда не был там внутри — это уже отрезано и в прошлом, кашель — это кашель незнакомого человека. Я прохожу мимо палаток, там и сям на траве расположились солдаты, равнодушно приветствующие меня:

«Hello».

Знают ли они, что произошло там в палатке, может это для них нормально?

На мосту я останавливаюсь. Я вижу флаги в деревне, там праздник. Я ищу палатку — последний маленький зелёный треугольник на лугу, в тишине и в стороне ото всех. Нет движения, нет эмоций, только клочок бумаги в моей руке. Когда я иду дальше, то ощущаю мокрое пятно на рубашке, неприятно холодящее мою кожу. Я втягиваю свой живот, насколько это возможно.

Хейт сидит у окна, его тень смотрит в наступающий вечер. Время от времени он потирает свою ногу и приговаривает вполголоса: эх, мальчик, мальчик…

Он кажется счастливым и спокойным: вся семья собралась после праздника в надёжном и безопасном доме. Оголодавшие, мы накидываемся на хлеб, шпик, молоко. Затем нас ожидает плитка шоколада, который вызывающе обретается в центре стола; снова и снова я замечаю глаза, взгляд которых следует к этому месту, но никто не решается протянуть и пальца, сей предмет остается неприкосновенным. Моя рука горит и на рукаве рубашки образовалось красно-чёрное пятно. Время от времени я пытаюсь незаметно коснуться этого места, чтобы немного облегчить жжение.

«Какой прекрасный праздник, — говорит Мем, — и прекрасная проповедь, я давно такой не слышала от пастора. И так много людей у церковных дверей».

Пики прислоняется к моему стулу и раскачивается. Темнота, словно вода, бесшумно заполняет комнату и окутывает нас. Диет ставит заварочный чайник на стол и расставляет чашки. Пар от чайника поднимаются вверх серыми клубами.

«Получим ли мы теперь по кусочку шоколада?», — спрашивает Пики.

Солдат сидит возле меня на корточках как животное, бдительное и грозное. Испуганно я смотрю на Хейта.

«Ты попроси Тринси, это она получила его от американцев. Она должна разрешить».

Хейт придвигает свой стул за столом поближе ко мне.

Я всё ещё вижу солдата, голого и большого.

«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам»[37], — продолжает Мем.

«Мы долго просили, не правда ли, мои сладкие? Как часто мы просили Бога, чтобы закончилась война. И теперь это свершилось!»

Маленькими, осторожными глотками она пьёт чай.

Палец, который перемещается с его члена к моему рту и прикасается к моим губам.

Мне становится плохо и я с трудом глотаю.

«Что имел в виду пастор, когда сказал, что мы открыли наши сердца освободителям, что они гости в наших душах?»

«Ибо через него некоторые имеют дома Ангела, даже не зная об этом», — старательно отвечает Мейнт.

Я сжимаю ноги вместе, чтобы больше не чувствовать их дрожь, и напрягаю свой живот; мне нужно подумать о другом.

Хейт смотрит на меня.

«А где был ты, мой мальчик, в этот прекрасный день?»

Я соскальзываю со стула, радуясь, что могу двигаться, и становлюсь рядом с ним.

Он ломает шоколад Тринси и аккуратно собирает все эти куски опять в серебристую бумагу.

Я иду к двери.

«Мне надо выйти».

Темнота снаружи обволакивает меня, она приглушает звуки накатывающегося на берег моря, вдалеке слышен резкий, короткий ночной крик чибиса. Овцы стоят рядом друг с другом, сгрудившиеся в серую кучу перед забором и издающие человеческие звуки, бормотание и покашливание. Вдали видны пятна светящихся окон.

«Бог, — говорю я и надеюсь, что он слышит меня, — пожалуйста, если солдат — мой друг, то сделай так, чтобы я всегда был рядом с ним. И пожалуйста, пожалуйста, чтобы никто об этом не узнал».

Холодом тянет по моим ногам, я чувствую его своими согнутыми, застывшими коленями.

«Я всегда буду ходить в церковь и всегда молиться, я обещаю. Если бы он только забрал меня с собой…»

Я слышу, как в доме открывается дверь, выпуская на мгновение наружу поток разговаривающих голосов и тут же прекращая его.

«Йерун?», — вопрошает Тринси.

Я молчу и затаиваюсь в темноте; рука под рубашкой болит и я осторожно тру больное место.

Она делает несколько шагов и смотрит за углом, затем идет в кухонную пристройку.

«Волнуется, — думаю я, — но это ничего не значит, у меня только один друг».

Неожиданно я ощущаю себя счастливым. Сейчас он в палатке и возможно думает обо мне, или сидит с солдатами за столом и, может быть, пишет мне письмо. Я нащупываю бумажку в кармане и крепко обхватываю её пальцами. Завтра он будет купаться вместе со мной, я увижу его вновь и у меня не будет больше страха перед ним. Он — освободитель и выбрал меня, вероятно, даже, с Божьей помощью. Я благодарен Тебе, Бог.

Со слышимым взмахом крыльев над выгоном низко скользит молчаливая тень. Я иду к канаве и смотрю в направлении Вамса.

Где-то там мост, где-то там палатки. Мне хочется кричать в темноту, над тихой землёй, или встать на колени в траву, или сделать что-нибудь ещё.

Мем рассержено зовёт меня, я делаю вид удивлённой невинности. В тепле дома я, дрожа, раздеваюсь и ныряю в постель прежде, чем Мейнт может заметить рубашку с пятнами и мою порезанную руку. Я утыкаюсь в стену.

Его зад у моего лица, голый и бесстыдный, за который я хватаюсь и обнимаю, эти спасительные округлые части, удерживающие меня над водой…

Кровь начинает пульсировать во мне, моём горле и на губах. Во сне я чувствую как в альков забирается Мейнт и прикрывает дверь как можно тише. Никто и ничто не мешает мне в моих снах…

6

Ночью я почти не сплю. Всякий раз, когда я поворачиваюсь, то просыпаюсь от боли в руке. Когда я думаю о солдате, то в моей голове словно открывается лючок и я отчётливо вижу, как будто всё это происходит сейчас, всё то, что делал он со мной. И если не закрыть этот люк, то я ощущаю себя виноватым.

Не следует целоваться — это плохо. Я никогда не был целуем кем-нибудь, кроме своих домашних, да и то коротко, мягко и в щёку.

И то, что он лежал с голым задом на мне — вообще никуда не годится.

Неожиданно я пугаюсь: если завтра я не приду к нему, то тогда придёт он и возьмёт меня в плен?

Моя рука горит, спина мокрая от пота. Я переползаю через Мейнта, чтобы выйти из алькова и пойти в туалет. В дверях я останавливаюсь: повсюду в темноте мне мерещится нечто; я бдительно ощущаю его присутствие, оно сдерживает дыхание, крадется, прячась в темноте, чтобы схватить меня. Я бегу обратно в дом, туда, где Мейнт протестующе рычит и со стоном переворачивается на другой бок.

Поцеловать кого-нибудь — значит любить его: Волт так крепко меня обнимал, словно хотел расплющить. Почему он это делает, ведь он даже не знает меня?..

Я закрываю глаза и пытаюсь заснуть. И не думать про «это». Разве это плохо, когда кто-то обнимается? Диет говорит, что думать о таких вещах — это грех, но если он американец, то может ли он грешить, ведь они делают только хорошие вещи?

Жжение в моём плече прекратилось.

Он тайком пробирается ко мне и улыбается мне, давая понять, чтобы я молчал и никто не смог бы услышать нас. Его ноги волосаты и из пасти свисает розовый язык. Он — дохлая кошка…

С тяжёлой головой я просыпаюсь, отчаяние охватывает меня при мысли, что нужно вставать. Мейнт встаёт с кровати после отчаянного зевка и потягиваний, я же упрямо пытаюсь лежать неподвижно, делая вид, что ещё сплю. Я скажу, что болен, поэтому и не встаю. Жизнь вне алькова приобретает для меня вид катастрофы. Мне больше ничего не хочется.

Нерешительно я натягиваю одеяло на себя: засохшие пятна по нижнему краю моей рубашки и боль в руке, появляющаяся при каждом моём движении — вещи, с которыми мне не хочется иметь дело. Но Мем распахивает альковные двери и стягивает одеяло.

«Пора, мой мальчик, ты не должен залёживаться».

Хейт и Попке ещё сидят за столом, как в воскресное утро; после вчерашнего праздника все встали позже обычного и ещё не покидали дом.

Тринси помогает Мем в уборке после завтрака и замечает моё бледное лицо.

«Привет, малыш, — говорит она, — праздник закончился, нужно возвращаться к работе. Но фермер этим утром обойдётся без меня, и у вас нет школы, значит я могу себе позволить отдохнуть до полудня».

Я ощущаю ледяную воду на лице, и пока Тринси не смотрит на меня, я лезу мокрой рукой под рубашку и прикладываю её к предплечью.

Такое чувство, будто рану колют иголками. Мем угрюмо ходит по дому и толкает детей; они мешают ее свободному от работы утру и не вовремя попадаются на её пути. Я получаю в руки кусок хлеба:

«Вот, съешь на улице».

Хейт с Пики медленно бродят вдоль забора пастбища — выходной день и не нужно идти в церковь. Он осторожно выдёргивает овечью шерсть из колючей проволоки ограды и скатывает её в комок. Мой рот набит хлебом. Слышно, как внутри дома что-то с грохотом падает и следом звучат ругающиеся голоса. Янси, плача, выбегает из дома и скрывается в сарае. Последствия вчерашнего праздника.

Я иду за дом, куда не задувает ветер и бросаю остатки хлеба в канаву. Нащупываю в кармане штанов клочок бумаги, ставший мягким как клочок ткани. Я хочу прочесть, я хочу вновь увидеть эти символы, несущее таинственное послание и подержать это в пальцах, словно сокровище.

Мейнт сидит у канавы и палкой отпихивает ряску. Солнце своими лучами сквозь чёрную воду слегка освещает дно, где жук стремительно движется среди водных растений.

«Ест головастиков, — шепчет Мейнт. — Нужно его убить».

Я копаюсь в воде. В ряске копошатся маленькие оранжевые существа, беспокойными кругами опускающиеся на дно канавы.

«Нужно что-нибудь найти, куда можно будет посадить лягушек», — говорит Мейнт, но я исчезаю в туалете вместо того, чтобы помогать ему.

«Wednesday, 10 o’clock», — тире с буквами L и W; и крест как знак, означающий место встречи. Ещё есть большая Т: вертикальная черта — это дорога из Вамса на Лааксум, а поперечная должна означать дамбу. Десять часов — сколько времени у меня ещё есть?

Мейнт стучит по двери.

«Ты ещё не закончил срать? Я иду в гавань искать банку. Пошли».

Через окошко я вижу пустынную, залитую солнцем дорогу на Вамс.

Я спускаю штаны вниз, присаживаюсь над круглым отверстием в доске и надеюсь, что Мейнт уйдёт в гавань один. Я скребу живот, обнажая те части тела, которые должны оставаться скрытыми и погребёнными под всей этой одеждой. Уборная, в которой я нахожусь, лучше всего подходит для этого. Я рву бумагу и позволяю кусочкам опуститься через отверстие в вонючую пещеру.

Мейнт прикладывает снаружи лицо к окошку и издаёт недвусмысленные звуки.

«Сральник», — смеётся он.

Обиженный, я захожу в дом.

«В какой час мы обедаем?» — смеётся Мем.

«У тебя ещё хлеб вниз не опустился, ради разнообразия нужно сделать паузу».

Я смотрю на часы: восемь сорок пять. Ещё час.

В гавани я держусь поодаль от Мейнта, копающегося среди сложенных ящиков на другой стороне. Я должен постараться уйти незамеченным, когда он не будет смотреть — я спрячусь. Мои ноги, свесившиеся с причальной стенки, отражаются в морской воде, в гавани душно и безлюдно. Время от времени, когда ветром захлопывается дверца маленького сарая, то это звучит ружейным выстрелом в тишине.

Мейнт кричит и торжественно поднимает вверх банку, которую он палкой выудил в гавани. Из неё сыплется песок.

«Нашёл! Теперь идём ловить лягушек».

Если мы вернёмся к дому, то я не смогу больше уйти; я беру банку и ложась на живот, зачерпываю ей воду.

«Протекает, у неё дырки в стенках. Мы не сможем её использовать».

Я хочу забросить её в воду, но Мейнт вырывает её из моей руки.

«Эй, парень, я замажу дырки смолой».

Он идёт к сараю и исчезает за громыхнувшей дверью. Я не иду за ним, а бегу мимо приземистого строения в сторону небольшого холма, за которым падаю и прижимаюсь к земле. Мейнт зовёт меня, сначала за сараем, а затем и рядом с местом, где я прячусь.

«Где ты, в конце концов? Давай, выходи, я заделал банку».

Почему бы мне не пойти с ним ловить лягушек и играть в канаве?

Мне надо удержаться и не поднимать голову. Когда я слышу стук его сабо, я прижимаюсь к траве: он исчезает за дамбой и я поднимаюсь из пыли, бегу через голое, открытое поле в направлении Моккебанки. Я не знаю, рано ещё или уже поздно, но я убежал от Мейнта, от лягушек, от решения вернуться домой.

Накатывающие и отступающие волны обнажают серый песок берега в Моккебанке. Над ним, словно бумажные обрывки, носятся чайки, — они поднимаются вверх, плывут по ветру и снова ныряют вниз. Я карабкаюсь на забор и осматриваюсь: ни души. Напряжённо я разглядываю песчаный берег вдали, возможно, что он уже там. Загорает или плавает.

С противоположной стороны забора я соскабливаю грязь с моих сабо.

Может он не смог, или был здесь и уже ушёл? Солнце разбивается в море на яркие осколки. Я сажусь у подножия дамбы на траву и щурюсь на яркий свет. В траве живут звуки, сверчок стрекочет в моих ушах; звук его тонкий и звонкий — словно вибрирующая на солнце нить.

Просыпаюсь я от камня, упавшего рядом со мной в траву. Волт лежит невдалеке в траве и смотрит на меня. У меня кружится голова, земля полнится шумом, кажется, вся природа оживает. Волт ничего не говорит, он свистит — я узнаю мелодию — и переворачивается на спину.

Я было подумал, что мы подбежим друг к другу; он, также как вчера, будет радоваться моему появлению.

Вместо этого мы идём через заболоченный луг к морю. Он большими шагами переносит меня через топкие места, прижимая при этом мою горящую руку. Безвольно и молча вишу я в воздухе — опустит ли он меня вниз? Неожиданно он останавливается, поворачивается и неделикатно пихает меня в камыши.

Два велосипедиста едут по дамбе, на расстоянии мне слышен скрип педалей и обрывки разговора.

«Ssst. Don’t move, — говорит он и заталкивает меня ещё глубже, — wait».[38]

Он смотрит на приблизившихся велосипедистов, его рука успокоительно постукивает по моему колену.

«Kiss me»[39].

Мы сидим там ещё некоторое время, затем он несёт меня до первой песчаной отмели и опускает под защиту камышовых зарослей. Словно исследуя, он держит меня в объятиях, смахивает волосы с моего лба и щиплет меня за нос. Затем он снимает деревянные башмаки с моих ног, притягивает к себе между коленями и выпятив губы, целует мой пересохший рот. Он задирает свою одежду вверх и кладёт мою руку на свой обнажённый центр, тёплую выпуклость под моими пальцами.

«You happy? You like?»

Он закрывает глаза, когда говорит мне это. Я боязливо держу свою руку на месте, куда он её приложил, в то время как его рука нежно двигается у меня между ног до тех пор, пока моё тело не отвечает; я чувствую, как мой член поднимается под его прикосновением и вытягивается вдоль его ладони, разворачиваясь в сторону.

«Jerome, come on».

Он говорит тихо, словно укладывает меня спать и прижимается к моим губам. Я предоставляю себя его власти и пребываю в напряжении, потому что его рука всё ещё массирует и щиплет меня.

«Sleep», — говорит он, снимает свою куртку и целует небольшой бугорок в моих штанах. Лёжа рядом со мной, он напевает, я слушаю: всё что он делает — увлекательно и прекрасно. Когда я кладу на него руку, он удивленно смотрит на меня.

Песок подо мной становится влажным и холодным, как будто море смачивает его под моей одеждой; его голова склоняется на бок, дыхание становится размеренным и глубоким. Над нами кричат чайки.

Я смотрю на его беззащитное лицо, приоткрытый рот и тонкую белую полоску зубов между губами. Время от времени он похрапывает.

«Он возьмёт меня с собой, — думаю я. — Если я больше не получу вестей из дома, то останусь с ним, он будет ждать меня со своей машиной, и мы поедем в его страну». Его потрескавшиеся губы, слегка втянутые щёки, почти сросшиеся брови и толстая, крепкая шея — я путешествую своими глазами по этому, я готов тщательно нарисовать это — цвета, линии, шероховатости, каждую деталь — чтобы никогда не забыть!

Осторожно я дотрагиваюсь до своей руки под рубашкой. Он открывает глаза и смотрит на меня с удивлением, словно задаётся вопросом, как он оказался на этой песчаной отмели, с этим мальчиком, и что он здесь делает. Он громко зевает.

Я охотно бы сказал что-нибудь ему, поговорил бы с ним, молчание между нами гнетёт и каждый раз снова увеличивает расстояние между нами.

Кряхтя, он подползает поближе ко мне и я могу лицом зарыться в его рыжеватые волосы. Он кладёт свои холодные руки между нами.

Почему он спит всё время? Я думал, что он будет делать то же, что и вчера, я боялся этого, но теперь, когда ничего не происходит, то я чувствую разочарование.

Я думаю об Амстердаме, услышу ли я что-нибудь о них, моём отце, моей маме? Вдруг они умерли, что мне тогда делать?

Мне холодно, и я устал, я должен встать и идти домой, иначе я опоздаю ещё раз, но Волт продолжает мирно спать, как ребёнок.

Время от времени в камышах что-то шумит, и словно кто-то подглядывает за нами и тогда я быстро поднимаю голову. Волны с шумом накатываются на берег, снова и снова поглощая песок пузырящейся водой.

Время идёт, почему он не шевелится? Маленький жучок ползёт по его волосам, с трудом находя дорогу среди лабиринта их переплетений.

Он просыпается и чешет шею.

«Baby».

Он сонно разглядывает меня. Я не ребёнок, я его друг. Он смотрит на часы, испуганно встаёт и поднимает меня.

«Go, — говорит он и легонько подталкивает меня, — quick».

Мне кажется, что нахожусь в школьном классе. Я отряхиваюсь от песка и обуваю сабо.

«Он забыл обо всём, — думаю я. — Ничего, что мы делали вчера, сегодня не повторилось».

И теперь он не возьмёт меня с собой, всё иначе, чем мне казалось.

«Morgen?» — хочу спросить я, но как?

Он садится у воды и закуривает сигарету.

Ни поцелуя, ни объятий?

Когда я уже стою на дамбе, он всё ещё сидит; я хочу крикнуть, но моё горло издает только каркающий звук.

Остаток дня бесконечен. После обеда мы идём с Хейтом к лодке и помогаем ему вычерпывать воду из корпуса. Монотонное вытряхивание наполненной жестяной банки происходит механически; равномерным движением я зачерпываю банкой и внимательно вслушиваюсь в глухой всплеск за бортом лодки, раз за разом, сначала Мейнт, затем я, и так до бесконечности. Мейнт что-то говорит мне, и Хейт указывает на что-то — я делаю вид, будто слушаю. Они ничего не должны заметить, я не должен дать им даже самого незначительного повода для подозрений. Делать вид, что всё в полном порядке. Я разговариваю, ем, двигаюсь, черпаю совком воду в лодке, отвечаю Хейту и строю рожи Мейнту, всё как всегда…

Но после всего этого, я упрямо поднимаюсь на дамбу и смотрю на море. Тучи чаек белеют на фоне становящегося серым неба, очень отчётливо я слышу их далёкие крики. Напряжённо я вглядываюсь вдаль: там был он, там лежали мы…

«Эй, помоги мне, — говорит Диет и суёт мне в руку доску для резки хлеба, — смотри, не засни». Ужин позади, я помогаю ей убирать.

«Ты определённо вчера познакомился на празднике с симпатичной девчонкой. Это видно по кончику твоего носа».

Это звучит как обвинение. Я играю негодование: я и любовь?

«Не отрицай этого, тут нет ничего постыдного».

Она обвивает руки вокруг меня и повернув голову в сторону двери, кричит, смеясь:

«У Йеруна появилась подружка, парни, у него дама из Фризии».

Я нахожу в траве камешек и возвращаюсь в гавань. Солнце заходит и проглядывает сквозь гряду облаков. На серые стены сарая падают красноватые блики, словно его окрашивает огонь. Я присаживаюсь рядом со своим тайником и зарываю камешек в песок. Он красивый, с зелёными и оранжевыми прожилками. Горизонт — яркая линия, за которой скрывается Амстердам.

Придёт ли письмо? Дойдет ли оно до меня?

7

Тот самый дом. Скрывающийся среди деревьев в конце заросшей дороги. Я сразу узнаю его, мы здесь однажды были.

Двигатель глохнет. Солдат осторожно выходит и идет через сад к маленькому зданию, за углом которого исчезает. Вскоре он спешно возвращается, хрустя ногами на гравийной дорожке.

«Quick».

Он хватает меня за руку и нетерпеливо тянет к двери. В тени у дома прохладно, в отличии от жары в автомобиле.

Я делаю глубокий вдох, громко звучит крик птицы, эхом повторяясь среди деревьев.

Прежде, чем сунуть ключ в замочную скважину, солдат вслушивается и оглядывается пару раз в направлении дороги. Мы словно воры у покинутого дома. Поворот ключа в замке, в самый напряжённый момент, раздаётся необычайно громко в тишине.

«Нас услышат, — думаю я, — и кто-то придёт».

Он вталкивает меня в дом и сразу же закрывает за нами дверь. Внутри запах сырой древесины, приглушённый свет льётся из окон.

Мы неподвижно стоим и вслушиваемся, я ощущаю его руку, касающуюся моей щеки. Когда я на него смотрю, то он ободряюще кивает, но я вижу, как он насторожён.

Мейнт во второй половине дня не идёт в школу, так как должен помочь Хёйту с лодкой, и Мем удивляется, когда узнаёт, что я тоже хочу помогать.

«Хейт сможет тебя многому научить, — говорит она тогда, — многим вещам вне школы, которые в дальнейшем будут тебе очень полезны».

По дороге в Вамс я сознательно даю Янси обогнать себя и притаскиваюсь в деревню последним, вероятно слишком запоздав, занятия в школе уже должны были начаться. Я бросаю быстрый взгляд вдоль деревенской улицы: есть там кто-нибудь или все уже в школе?

Убедившись, что никого нет, я спокойно могу продумать свой план. Я надеюсь, что найду следы солдата, его автомобиль, хоть что-нибудь.

Замечаю, что веду себя странно — останавливаюсь, оглядываюсь по сторонам: почему я веду себя так глупо, нужно просто делать вид, что совершенно спокойно иду в школу. Неожиданно я слышу голос, грубо выкрикивающий моё имя, а следом короткий свист. Внезапно, я начинаю сомневаться, нужно ли мне спешить или же остановиться и осмотреться, и пока я раздумываю, задаюсь вопросом: этот голос, который я так надеялся, так хотел услышать, а теперь я втягиваю голову в плечи и готов сбежать от него.

«Jerome, — это Волт и он машет мне, — come on»[40].

Он стоит у воскресной школы и собирается подойти ко мне. Мы идём по улице за деревню. Но мне же нужно в школу…

«Sit down».

Поспешно он толкает меня в траву у обочины.

«Wait»[41].

Я, пригибаясь, скатываюсь ближе к канаве, где трава повыше, и наблюдаю, как он идёт по дороге назад, в деревню, и за поворотом скрывается из вида. Я бы мог сейчас вернуться в школу, сказать там, что я опоздал из-за больной ноги, но я не двигаюсь.

Волнение шумом отдаётся в моих ушах. Если я вернусь и попадусь в его руки, то он увидит, что я не повинуюсь ему — вероятно, что он прикажет мне бросить школу или же приведет в класс и покажет пальцем на меня, чтобы все всё узнали.

Застывшее время кажется вечностью, я уже раз пять смог бы сбегать к школе. Моё волнение возрастает: может он вообще не вернётся.

Но вот в деревне слышен звук автомобиля, его успокоительный гул приближается ко мне. Вскоре он показывается и подъезжает прямо ко мне. Распахивается дверь, но Волт не выходит, а слышится только его окрик, резкий и нетерпеливый. Как только я оказываюсь внутри, он жмёт на газ и мы с рёвом несёмся по дороге. За рулём он хватает мою руку; в тепле его кармана я нащупываю коробочку, ключи, несколько монет.

Я не различаю ничего снаружи, мы едем быстро и это пугает меня. Я держу свою руку на твёрдом предмете, который иногда мятежно шевелится.

Я пять раз мог бы вернуться в школу…

Волт ходит и распахивает двери. Я слышу, как он раздвигает шторы. В одном углу комнаты стоит стол с ящиками на одну сторону, под окном — потёртый коричневый диван, ещё есть круглый столик и два деревянных стула с причудливо изогнутыми спинками. Вот и вся обстановка, находящаяся перед моим лицом. Я чувствую как он нежно сзади прижимается ко мне губами и отворачиваю голову. Когда я иду к двери, он хватает и возвращает меня.

«Is o’kay, Jerome. O’kay»[42].

Мы падаем на матрас, его тело враждебно и причинят мне боль, продолжая давление; я вырываюсь, толкаясь взад-вперед и отбиваясь — неравная борьба, болезненные ощущения под толчками, дерганьем, и шёпот среди тяжёлого дыхания.

Он, стоя на коленях, перекатывает меня к себе, переворачивая на живот и облизывает моё тело, как животное. Затем, неожиданно, он прекращает борьбу, поднимает угол матрас вверх и шарит там рукой. Металлическая крышка падает на пол, я приподнимаюсь и оглядываюсь. Пока он пальцами втирает что-то прохладное и скользкое между моих ягодиц, он говорит непонятные слова мягким, умоляющим голосом, ласкает и обнимает меня, гладя меня нежно, но его руки по-прежнему цепко держат меня. Упёршись лбом в матрас, я отдаюсь ему, толчок и его штука входит в меня.

«Baby».

Это звучит словно смех, отдаваясь теплом и хрипом в моём ухе: «Give me a kiss».

Он склоняет мою голову набок и его зубы нетерпеливо клацают об мои. Я вскрикиваю от боли.

«Is o’kay, is good. No problem»[43].

Его язык ненасытно движется между моих губ, его размер медленно перекрывает моё дыхание. Я пробую глотать слюну, но его втиснутый язык оставляет эти попытки безуспешными. Я впиваюсь в матрас ногтями.

В соседней комнате шумит подтекающий кран, периодически неуклонно падают капли, не обращая внимание на то, что происходит рядом.

Я выгибаю спину и напрягаю ноги; нетерпеливо напирающая вещь в моём теле не унимается; невообразимо грубый, тупой инструмент пытается проложить путь в моё тело.

…Мы сидим в кружком на углу улицы, вечер и уже стемнело.

«Если мы завтра поедем на природу, — таинственно говорит один мальчик, — то я наловлю лягушек. Если им в задницу засунуть соломинку, то можно их надувать». Я никогда не видел подобного, это оставалось отвратительной, нерешённой загадкой, но я вижу лягушку, с соломинкой, раздутую, словно шар, этот жестокий, ужасный образ…

Когда давление его тела немного ослабевает, я вырываюсь и отползаю от него в самый дальний угол.

«Sorry, baby», — говорит он, глядя на меня с кривой ухмылкой. Пылающая боль вызывает дрожь и совершенно парализует меня. Волт придвигается ближе и потирает пальцем ушибленное место. Он склонил голову набок и осторожно дотрагивается другой рукой к углу рта. Почему его улыбка полна сочувствия, он считает меня глупым ребёнком? Я утыкаюсь в свои руки, мне стыдно, но боль, как нож, рвёт меня на части.

«Easy, — я слышу его слова, — easy, baby»[44].

Когда он оттягивает руки от моего лица, его лицо серьёзно. Он подмигивает и откашливается.

«Come, — говорит он и вытягивает свои губы навстречу, — over».

Я медлю. Он вытирает мне глаза, глядя на меня в упор. Его глаза светло-серые. Неожиданно я начинаю плакать.

«Come».

Я прикладываю свои губы к его рту.

«Sooo, — он продолжительно хрипит, — good boy».

Он кладёт голову между моих ног, словно собирается спать, его мягкие волосы словно кроличий мех на моей коже. Он касается моих стоп, моих ног, затем медленно переходит выше и заставляет подняться мой прячущийся пенис. Я не шевелюсь: пока всё спокойно, приятно и не опасно.

Это происходит без моего желания, он поднимается вверх в медленной, постыдной эрекции; я не могу сдерживать это, я не смотрю туда, но ощущаю, как моё парализованное тело судорожно сжимается и вздрагивает под его рукой.

Я двигаю бёдрами, чтобы скрыть судороги и ощущаю его любопытствующий взгляд на это абсурдное явление. Он смыкает губы вокруг торчащего маленького хвостика, втягивая и засасывая его.

Он же откусит его начисто, если сожмёт зубы — приходит мысль.

«Not good, — смеётся он, — Jerome, baby»[45].

Он задумчиво закуривает и выпускает дым мне в лицо. Затем он, спокойный и уверенный, бросает окурок на пол.

Словно зубной врач, он хватает меня за подбородок и давит на челюсть, его толстый пенис проскальзывает между моими губами и решительно протискивается внутрь.

«Kiss me».

Это звучит жёстко и глухо в пустой комнате. Я цепляюсь за его ноги, чтобы устоять во время его толчков. Я больше не сопротивляюсь, он овладевает мной, он проталкивает это в меня всё дальше, пока я изнемогаю под его быстрыми толчками, которые перехватывают моё дыхание и бьются в горле и нёбе. Из моего желудка поднимается волна тошноты, которая быстро движется вверх и которую я едва сдерживаю. Мышцы шеи напрягаются, я давлюсь и задыхаюсь без воздуха. Он отклоняется назад и его пенис выскальзывает, вялый и безвольный. Его сладковато-пресный вкус тысячей щупальцев остаётся в моём горле. Мне холодно, я мокрый от пота и меня бьёт сильная дрожь.

Волт растягивается рядом со мной и обвивает меня руками и ногами: его запах металла, тепла и сна. Я слышу его голос в своём ухе, он усыпляет и убаюкивает меня, с каждым вздохом его живот прижимается ко мне, он опять становится нежным и ласковым. Я замечаю, что он кладёт мои руки к себе на шею. Медленно, пока я слежу за его дыханием, я успокаиваюсь. Без его просьбы, я прижимаю рот к его шее. Я втиснут между его телом и стенкой, словно меня охраняет поднявшийся вал. Он отвернулся от меня и не шевелится. Заснул?

Его спина, словно земная поверхность, где лопатки являются холмами, под полями слегка рельефной кожи протекают бледно-голубые подземные реки. На изгибе его шеи растут маленькие прозрачные волоски, лежащие в странно-симметричных формах и направлении, как игрушечные армии на параде. Поверхность и армии медленно двигаются в ритме его дыхания.

Он обращается ко мне: «I love you», — говорит он.

Он нащупывает меня за собой и подтягивает ближе. Когда я прижимаюсь к его бёдрам, слышится довольный вздох. Он поднимает часы с пола и долго изучает циферблат. Нам пришло время уходить? Я спрашиваю себя, куда он денет меня; в любом случае в Вамс не вернусь, я уверен, что теперь это невозможно. Он поворачивается на спину и закуривает сигарету, стряхивая пепел на пол, как будто он предназначен для этого.

Моя голова лежит у него на груди, его рука обходя меня, перемещается от его рта к полу. Его вялый и безжизненный пенис лежит на его животе и смотрит на меня через свою щель-глаз: сейчас он напоминает гусеницу шелкопряда или мягкий комок пластилина. Время от времени Волт кладёт на него руку, и я вижу, как он трогает это и разворачивает. Взрослое тело очень странное. Оно очаровывает и отталкивает меня.

Он протягивает обе руки и, смеясь, энергично поднимает меня с матраса, но я не отвечаю. Я не понимаю его весёлости: что здесь смешного.

Я стою очень близко к нему и чувствую его кожу, теплую и мягкую, как песок, нагретый солнцем. Когда я провожу рукой по его вьющимся волоскам, я спрашиваю себя, понимает ли он, что я так его ласкаю. Нежно и сильно, прижимает он моё тело к себе и так мы приближаемся к окну, которое он открывает. Воздух, который обдувает нас, свеж и пахнет сухими листьями. Голубь коротко воркует, я слышу шелест среди ветвей и поспешное хлопанье крыльев.

Волт наклоняется и рассматривает меня. Неподвижная тишина, только среди деревьев слышно щебетание птиц. Он трёт тело о мою спину, сначала незаметно, затем все сильнее и сильнее, но я делаю вид, что невозмутимо смотрю в окно, будто я ничего не чувствую: не замечаю того, что происходит. Машина стоит перед домом, большая и неуклюжая, как сторожевая собака, терпеливо ждущая, пока хозяин не будет готов и выйдет к ней из дома. Толчки идут по моей спине, как будто штука незнакомца, другого, стоящего между Волтом и мной, создаёт эту упрямую толкотню без нашей помощи. Я кладу подбородок на руку и смотрю на деревья: как умеют эти взрослые быть надоедливыми.

«Let's go».

Большой и сильный, стоит он у умывальника и без стыда берёт намыленными руками свой член. У него нет секретов от меня, всё нормально.

Я одеваюсь и терпеливо жду, пока он оденет свои сапоги. Что теперь?

Я не могу вернуться домой: когда кто-то приходит и так поступает с тобой, тогда ты принадлежишь ему, так принято у взрослых; когда ты выбран, тогда он хочет тебя.

Внизу, пока я ожидаю, когда мы наконец тронемся в путь, Волт, неожиданно, в спешке бросается, приносит коробки из шкафа и грузит их в автомобиль. Я, сидя в кабине, слышу, как он бегает по всему дому, закрывает окно наверху и и поворачивает ключ в замке входной двери. Затем садится рядом со мной и откидывается назад. Теперь я узнаю, куда мы поедем и что будет дальше.

Он закуривает. Его щека ярко освещена, я вижу, как раздуваются его ноздри, словно он что-то учуял. Время от времени он выпускает дым в мою сторону, как будто беседует со мной. Сигарета мучительно медленно укорачивается. Мне хочется, чтобы он меня обнял, и я бы почувствовал свою близость к нему. Неожиданные позывы болью отдаются в моих внутренностях. Я жду, когда он прижмёт меня к себе, чтобы зарыться в складках его одежды.

Он щелчком отправляет окурок в окно и заводит двигатель.

Вечер спускается на землю. Когда я выглядываю из палатки, то замечаю, что сумерки постепенно скрывают окружающие дома и деревья.

Я сижу в центре расстеленного брезента и не решаюсь пошевелиться и дотронуться до чего-нибудь: спального мешка, свёрнутого в рулон рядом с зелёным зашнурованным мешком, стоящим торчком, стопки сложенной одежды и лежащими поверх журналами с яркими, красочными картинками, двух металлических коробочек, карманного фонаря и мелких вещиц, плотным строем стоящих по бокам. В десятый раз мои глаза бродят по всему этому, все запомнилось и отложилось в моей памяти: он здесь живёт, это его дом и его имущество. Всё это находится вокруг меня в прямоугольнике жилища, контуры вещёй блекнут, постепенно сливаясь со стенками палатки. Вдалеке слышатся звуки голосов, яростно вспыхивающих и затем замолкающих, и звуки музыки радио. Некоторое время назад я почувствовал запахи пищи и знакомые звуки трапезы: грохот кастрюль, неровное дребезжание посуды и голоса, исходящие из заполненных едой ртов. Я не шевелюсь, но слушаю затаив дыхание, до головокружения пытаясь усиленно различить один-единственный голос. Мог ли я здесь его услышать, мог ли звук его голоса достичь меня на таком расстоянии? Но говор остается лишь неясной путаницей звуков, к которой я не мог присоединить ни его образ, ни чёрты лица, не смотря на мои напряжённые попытки. Запах пищи уже не долетает до меня, почему же так долго его нет — сколько прошло времени? Час, полтора или больше? — я не чувствую голода, прохлады, проникающей с вечерним воздухом в палатку, вообще ничего.

Придётся теперь всю мою жизнь ожидать его возвращения в палатках, машинах, заброшенных домах? И я буду вот так, бесцельно, тоскуя, смотреть перед собой и мечтать, апатично и безвольно? И я буду переезжать с ним из одной страны в другую, заканчивая войну и празднуя Освобождение, живя в этом маленьком четырёхугольнике? Эта палатка тогда станет и моей, мой армейский мешок, и одна из этих жестяных коробок, по всей вероятности, тоже будет моей.

Смогу ли я не возвращаться назад, в Лааксум, забыть Амстердам и жить в этом полотняном доме? Почему бы и нет, хоть и маленький, зато уютный и защищённый — оберегаемое существование, как у кролика в клетке.

Все эти мысли, раз за разом, я прокручиваю в своей голове.

Снаружи окружающее поглощено темнотой и только ярко-красная огненная щель пересекает небо. Неожиданно, я чувствую холод и пошевелившись, понимаю как я замёрз. Я дрожу, словно пробудившись ото сна. Конечно, здесь хорошо и мне нравится быть в этой палатке, и Волт мой друг. Если я поеду с ним, то он будет заботься обо мне. Тогда всё будет хорошо.

Из того дома мы двинулись дальше по другой улице, это означает, что моё путешествие в неизвестность началось.

Но начало вышло не очень хорошим, Волт почти ничего не говорил, только зевал и, смеясь, извинялся. Я задавался вопросом, чувствует ли он тоже, что и я. Мне казалось, что моё тело состоит из отдельных частей, которые сначала разобрали, а затем небрежно и болезненно собрали вновь. Почему он стал таким сдержанным?

Неожиданно он грубо схватил меня и прижал мою голову к своим коленям. Время от времени его рука соскальзывала с руля и слегка касалась моего лица. Это уменьшало моё беспокойство. Куда мы теперь едем? Где мы сейчас?

«Come».

Я услышал, что машина останавливается и по его жестам понял, что мне надо подняться. Выглянув наружу, я в первый момент запутался, но затем узнал палаточный лагерь, и мост за ним. Теперь я видел их с непривычного направления и с другой точки: мы совершили круг и вернулись на то же место. Первое, что я почувствовал — разочарование: опять Вамс. Но, возможно, это на короткий срок — Волт должен что-то тут решить, прежде чем мы отправимся дальше. Мы пошли к большой палатке, где за столом скучали несколько солдат. Один из них налил нам кофе и пока я, глоток за глотком, цедил эту теплую крепкую и горькую жидкость, то вслушивался в голоса болтающих вокруг меня солдат и пытался подражать им: сидеть как они, опёршись на стол и также пить из чашки. Чем больше я старался, тем лучше получалось.

Позже, двое из них вынули большой ящик из-под брезента и понесли его к машине. Волт прошёл немного со мной и указал на свою палатку.

«Wait there»[46].

Подойдя к палатке я увидел, что он садится в машину, с мешком за плечами. Внезапно он остановился и сделал знак рукой.

«Go in!»[47]

Это прозвучало резко, как приказ, и я послушно и молча полез в палатку, в эту тёплую, аккуратную и пустую комнату. Вскоре он вернулся, переоделся в чистую рубашку, и, прежде чем выйти из палатки снова, на мгновение присел на корточки передо мной.

«You, wait. Me…»

Он сделал жест, будто подносит пищу ко рту и затем жуёт.

«Jerome wait. O’kay?»[48]

Он заговорщицки поднёс палец к губам и посмотрел так, будто у нас есть тайный сговор.

«Good boy».

Это прозвучало хвалебно и одобрительно, и моё чувство разочарования исчезло. Несмотря на его длительное отсутствие, я не смел пошевелиться, ничего не взял и ждал.

Когда он распахнул палаточный вход, то на улице совсем стемнело. На мгновение он кажется поражённым, что кого-то увидел здесь.

Он забыл про меня или ожидал, что я уйду? Тогда он даёт мне яблоко и разворачивает плитку шоколада, раскатывает спальный мешок и сажает меня на него. Запах, этот запах металла заполняет палатку!

Он ползает позади меня и говорит приглушённым голосом, пока что-то ищет в темноте. В промежутках он замолкает и тычется губами в мою шею, но я не шевелюсь, сижу неподвижно и жду. Что же теперь?

Он ложится рядом со мной, отламывает кусочек шоколада и заталкивает мне в рот.

«Eat. Come on, eat!»

Он говорит шёпотом, однако голос его звучит отчётливо. У меня кружится голова от сладкой истомы, которая разливается по всему моему телу, от запаха его одежды и его ласкающей руки на моей коленке. У меня чувство, что я растекаюсь и таю, как шоколад в моих пальцах: конечно, мне хочется так жить, если только это будет в тёплой палатке, заполненной едой.

Он что-то ищет в боковом кармане палатки, шелестит конвертами и бумагой, включает фонарик и светит на что-то, что он держит перед моим носом. На фото он, скрестив руки на синей в клетку рубашке, стоит, прислонившись к стене. Я узнаю часы. Он кладёт фото в карман моей рубашки и прижимает его.

«For you. Jerome, Wolt: friends».[49]

Он тянет меня к себе, я скрываюсь в его руках, моё тело наливается тяжестью и я медленно впадаю в дрёму. Мне слышится голос солдата снаружи, приглушённо говорящий, и кто-то, отвечающий ему, при этом напевая; все звучит расплывчато и словно в тумане. Неужели мы спим?

Он расстегивает пояс брюк и толкает мою руку под свою одежду. Почему он не отстаёт от меня, он не понимает, что я устал? Неужели так будет каждый раз?

Мягкий и свернувшийся пенис лежит под моей рукой, он удовлетворённый засыпает. Я прикасаюсь к нему осторожно, чтобы не разбудить.

Рукав куртки Волта жмёт на мой глаз, усталость одолевает меня.

«Don't stop. Go on»[50].

Этот шёпот в моём ухе; я ласкаю его, нужно продолжать?

Уставший, я замечаю, что гусеница, как будто почуявшая еду, выпрямляется и приподнимается, словно собака в деревне, до которой я никогда не осмеливался дотронуться…

«No, hold it. Move»[51].

Движение.

«Don't stop»[52].

Я не хочу больше, я устал, нам нужно спать. Пенис стоит неподвижно, угрожающе, с поднятой верхней губой, с поднявшейся дыбом шерстью на загривке, с оскаленными жёлтыми сверкающими клыками…

«Faster, yes. Do it»[53].

…издавая агрессивное, жуткое рычание.

Я прячу лицо в руку Волта, пока он не отпускает мою руку, и я слышу его движения в темноте. Затем всё стихает.

Тишина поражает меня, кажется, что я в одиночестве, оставленный в пустом помещении, но Волт поблизости, рука, которую он положил на меня, давит на плечо. Будем ли мы спать в одежде и без одеяла?

Я с трудом открываю глаза, заслышав снаружи шёпот и еле сдерживаемый смех. Волт сидит и вытягивает из под меня свой спальный мешок.

Детские голоса очень близко, я слышу их подавляемое фырканье. Затем угол палатки приподнимается, я вижу пятна лиц, заглядывающих из-под тента.

Кто это, они знают меня, знают, что я здесь? Ну и чёрт с ними, я навсегда уеду отсюда и они меня никогда больше не увидят. Когда Волт вскакивает и что-то кричит, они убегают, словно куча кудахчущих куриц. Он лезёт наружу, вбивает колышек обратно в землю, разговаривая при этом с солдатами из другой палатки. Потом садится рядом со мной и включает карманный фонарик: палатка провисла на одну сторону и морщинится складками. Мы слушаем и ждём, я могу слышать его дыхание и биение его сердца. Из соседней палатки раздаются каркающие звуки радио.

«O’kay, — говорит он, — baby».

Мы идём в темноте вдоль канавы. Я бреду в полусне и спотыкаюсь о ямы и выбоины. Он держит меня за руку, что меня удивляет — это может увидеть любой, даже в темноте. Перед началом улицы он останавливается и наматывает на палец прядь моих волос, до тех пор, пока не становится больно. Что мы будем делать сейчас, где машина?

«O’kay, — звучат слова из его нутра, — sleep well»[54].

Он даёт мне порядочный шлепок под зад и толкает меня. Тихо свистя, он возвращается назад, я слышу шум его шагов по траве. Некоторые палатки освещены изнутри, на их фоне я вижу его исчезающую тень.

Я иду к мосту. Я же должен был остаться с ним, я же должен был жить в его палатке? Жестяные коробки, которые мы хотели поделить…

В деревне тихо, тут и там я вижу людей за освещёнными окнами. Канава у дороги блестит чёрно и масляно. Если не знать, то можно подумать, что это дорога, по которой можно идти, так солидно и твёрдо она выглядит. Над слабо светящимся горизонтом стоит ехидная, тонкая луна, словно отрезанный ноготь.

Что я скажу дома? Это в первый раз, когда я не вернулся к ужину. Но в глубине души я знаю, что не вернусь, я просто продолжу идти и никто никогда больше не увидит меня. Я буду идти так долго, пока не приду в Амстердам.

8

Учитель откашливается так громко и подчёркнуто отчётливо, что я пугаюсь и смотрю на него: это, определённо, касается меня. Его глаза смотрят на меня, как будто он точно знает, что я со своими мыслями нахожусь совсем не здесь.

«Вот это, я понимаю, быстро, — насмешливо говорит он. — Ты справился одним из первых». Он подходит к моей скамейке и повторяет фразу.

И снова этот неодобрительный взгляд. Словно чувствуя отвращение ко мне, он перелистывает длинными пальцами несколько пустых страниц и вопросительно смотрит на меня. Он носит в петлице пиджака оранжевую ленточку, украшение, которое не вяжется с его лицом.

«Когда ему были нужны мои рисунки, он был любезен, — думаю я, — а теперь…»

Он разворачивает тетрадь в прежнее положение и деревянной походкой возвращается. В классе душно, кажется, что солнечный жар вытягивает детский пот и запахи конюшен из наших одежд.

Я склоняюсь над тетрадью и пытаюсь дописать предложение. Чувствую, что учитель не упускает меня из виду, и у меня выступает пот, сначала на шее, а затем на спине. Ожесточённо скребя голову, я записываю ещё несколько слов.

«…ging ich…» Моя рука останавливается, карандаш безжизненно парит над белой бумагой. Вокруг меня деловито и прилежно строчат карандаши, время от времени шелестят перелистываемые страницы. Мальчик со скамейки рядом с моей тянет руку вверх:

«Я закончил, господин учитель».

Я скашиваю глаза в его тетрадь и вижу две исписанные страницы.

«Когда мы услышали, что война закончилась, я пошёл…» Мне кажется, что от этих слов я никогда не продвинусь дальше, я перечитываю предложение снова и снова, только это вертится у меня в голове. Я трогаю пальцем W, которую нацарапал гвоздём в углу скамейки: кроме этого «W» мне больше нечего писать, это всё, что я могу сказать об Освобождении. Я слышу, как по водосточному желобу туда-сюда бегает птица.

После короткой паузы, словно вдохнув воздух, она свистит — звучат звонкие трели, прерывая возбуждённое щебетание, то выше, то ниже и постепенно замирая, словно захлёбываясь в собственном страстном пении.

Я подпираю голову рукой и прикрываю глаза. Карандаши вокруг меня продолжают строчить. Что могут они рассказать? Я ищу платок и сморкаюсь. Я не могу плакать только из-за того, что никак не закончу сочинение.

Когда учитель соберёт сочинения, то моё позволяет оставить.

«Мне любопытно, что вы сможете рассказать о последних днях. Это будет прекрасным воспоминанием об этих незабываемых днях».

Он торжественно кашляет.

«Всё приходит в норму, праздник закончился, но позже, когда вы будете читать ваше сочинение, вы несомненно снова вспомните об этом времени. У наших освободителей есть другие обязанности, теперь они нас покидают, но мы никогда не забудем, что они сделали для нас…»

Тишина и его проницательный взгляд.

«Они освободили нас от проклятия, Господь послал нам в нужный момент помощь. Когда мы в большой беде и не знаем, как и где найти совет, то мы все рано или поздно всё это находим в утешении, мы все приходим к вере в Бога, к спасению от страха и нужды. Как верны слова этого гимна».

Я напряжённо сижу за своей партой, выгоревший, выжатый.

«Так помолимся за…»

Спустя небольшое время я слышу как голоса затихают на школьном дворе. Я сижу в классе один и заставляю себя написать ещё хоть слово.

Возникающие фразы глупы и пусты, безразличны мне и ничего не стоят. Учитель возвращается в класс и задёргивает шторы, чтобы солнце на падало на его стол. Он листает книгу и зевает.

«Позволю себе раз быть снисходительным. — Я слышу, как он говорит: — Покажи, что ты сделал».

Его глаза размеренно исследуют то, что я написал.

«Позже, когда ты поймёшь, какие необычайные вещи происходили в эти дни, то будешь стыдится, как мало ты сумел рассказать об этом».

Я смотрю на худую руку, захлопывающую мою тетрадь.

«Досадно, — говорит он, — очень досадно за тебя». Он провожает меня до двери и любезно придерживает её.

«Дома всё в порядке? Передай привет Акке от меня». Удивлённый его мягкости, я выхожу вместе с ним наружу.

«Ты, определенно, пойдёшь к мосту, я думаю, что весь класс уже там. Хотя, вероятно, всё уже закончилось».

Задумчиво он запирает входную дверь. Я иду по маленькому двору, пахнет деревней и летом, кажется, что можно услышать, как распускаются и растут деревья. Природа на грани взрыва.

«Хотя, вероятно, всё уже закончилось…»

Что он имел в виду, почему эта фраза засела у меня в голове? Нехотя я иду к мосту, наверное, Мейнт уже вернулся домой, что же мне там делать? Я бы не вернулся туда, раз дал себе обещание.

Деревенские конечно же давно знают, что я там делаю: «вот он снова бежит к солдатам, что он там себе ищет?» Мне становится тоскливо и я замедляю шаг. Вернуться? Мимо меня проезжает фермерская телега, я бегу за ней и хватаюсь за задний борт. Так, по крайней мере, быстрее.

У канала телега останавливается. Запыхавшись, я спрыгиваю, прохожу несколько шагов по берегу и, как вкопанный, останавливаюсь. Увиденное оглушает меня. На противоположной стороне голое, вытоптанное пастбище, пустое и безлюдное. На траве следы колёс, и по примятым следам можно точно определить места, где стояли палатки.

Куда они делись, что случилось? Я бегу по дороге через мост, где-то же должны быть автомобили? Луг гол и пуст.

Постояв, бегу назад, глухие шаги по мосту и странный шум в моей голове. Люди смотрят на меня, когда я пробегаю мимо них. Мои мысли кружатся в безумном вихре до тех пор, пока у меня не темнеет в глазах и я падаю. Кровь струится из разбитой коленки, я бегу по дороге на Бакхузен, но внезапно останавливаюсь и бегу назад, словно дрессируемая собака. Мост и пятно, где стояла палатка: затравленно мечусь я туда-сюда, как животное, которое ищет исчезнувшую добычу. Там должен быть какой-нибудь знак, сообщение, письмо, которое объяснит всё, адрес… Нет не имени, ни страны, ни пункта назначения, нет его запаха, его вкуса… Я на грани истерики: где я, куда мне идти?

Синее небо, в котором беззаботно резвятся и кричат птицы.

«Боже, — думаю я, — подними меня к себе, помоги мне. О Боже, вместе мы хотели сделать нечто необыкновенное…»

Там, где стояла палатка, теперь квадрат в траве, поверхность из растоптанных и изломанных стеблей, раздавленных цветов, четко очерченный знак в натуральную величину.

Я подбегаю к нему, шарю ногой в траве, ковыряюсь пальцами, копаю и нахожу ржавую, изогнутую вилку.

«Домой, — думаю я, — он стоит на дороге и ждёт».

Дорога на Лааксум лежит большими извилинами среди летней природы.

9

Я намыливаю руки и тру ими свой лоб, затем перехожу на шею. В криво висящем маленьком зеркальце я вижу своё лицо, обыкновенное лицо с небольшими, усталыми глазами, заспанное и бледное. Я не нахожу на нём страха, следов ужаса и отчаянной ярости; мои глаза, кажется, превратились в камень после длительного плача, высохли и стали жёсткими; словно залепленные глиной, они не хотят открываться по утрам.

Я слышу голоса и шаги в кухонной пристройке, скрип ручки насоса и чувствую руку, толкающую меня:

«Поторопись немного, нам тоже нужно». Я всё ещё не проснулся.

Жёсткая поверхность кокосового коврика вонзается в мои ступни, ледяная вода обжигает лицо. Я наклоняюсь ближе к зеркалу: нет ли кругов под глазами, не указывает ли что-нибудь на стеснённое дыхание, на большое страдание? Я подгибаю пальцы ноги и двигаю ногу маленькими кругами по коврику.

Когда я надеваю рубашку, то нащупываю в кармане на груди твёрдый прямоугольник его фотографии. Я не вытаскиваю её, так как несомненно знаю, что он никогда больше не вернётся, даже если сейчас посмотреть. Я должен быть сильным и ждать.

Другие за столом болтают и смеются, всё в норме. Я с трудом глотаю бутерброды, они застревают в моём горле. Глоток чая — укус, затем ещё глоток и ещё один укус; никто ничего не замечает. Is o’kay, Jerome, is good…

Конечно, он всё ещё здесь, он в деревне и ждёт меня на машине: внезапно осеняет меня, я вновь чувствую себя легко и свободно. Он, конечно же, сидит за рулём и ждёт, пока не увидит меня; я должен поскорей идти в школу, прежде чем он исчезнет…

Ох, святые угодники, ешьте быстрее, не медлите, не глазейте по сторонам, я жду, но не могу же ждать вечность? Пожалуйста, торопитесь; пожалуйста, я не должен его упустить, быстрее, я должен торопиться…

Абсолютно безмятежно Мейнт и Янси собираются в школу, не до конца проснувшиеся, тащатся через окружающий пейзаж, прохладный утренний воздух и окружающую тишину; они болтают и смеются, и я вынужден присоединится к ним. У странно скрученной буквой S тушки мёртвой чайки с судорожно вытянутыми вверх когтистыми лапами, лежащей на обочине дороги, мы задерживаемся.

«Волт, — думаю я, — не уходи, я сейчас приду, я скоро буду с тобой».

Почему я не иду впереди, почему я не бегу, а преданно держусь остановившейся маленькой группы? Мейнт своим сабо толкает мёртвоё тело чайки в вырытую ямку.

«Через две недели останутся только череп и кости, — говорит он, — теперь мы сможем каждый день видеть как это происходит».

Теперь мы идём несколько быстрей, но в мыслях я бегу перед собой, мчусь по дороге, лечу к перекрёстку, к церкви, к мосту.

Он будет стоять где-то там, вдалеке, мой терпеливо ждущий освободитель, и пусть все видят, как я сяду в его автомобиль, я не буду стыдиться, нисколечко, даже если он обнимет меня рукой у всех на глазах. Мы уедем и оставим после нас деревню в изумлении, я буду держаться за его куртку и никогда её не отпущу.

В полдень Мем ставит на стол блюдо, на котором обретается огромный, ещё дымящийся угорь. Он бледный и лоснящийся, сквозь кое-где лопнувшую толстую кожу виднеется жирное белое мясо. Рыбный запах заполняет маленькую комнату, ложится на меня, поселяется в носу и во рту, на коже и в одежде. Меня передёргивает. Хейт разрезает ножом синеватую кожу, так что эта отвратительная велосипедная покрышка рвётся и распадается на влажные парящие половинки. Я, полный отвращения, подвигаю свою тарелку. Hold it, yes, go on…[55]

«Падальщики появились, — так однажды в гавани сказал один рыбак, смеясь и одновременно ссыпая извивающихся угрей в ящик, — они заползают во всё, что умерло на земле и поедают это». Дымящийся, он лежит на моей тарелке и картофель плавает в водянистом, белом соусе посреди жёлтых островков жира: я должен есть и стараться не рассердить Мем, она гордится этой большой рыбой и озабоченно следит, наполнена ли тарелка у Хейта.

Волт вниз головой висит в воде, его округлые, мускулистые руки расслабленно парят под головой, двигаясь в легком течении моря. У него дикие, вытаращенные глаза и рыбий рот, распахнутый широко, словно он хотел закричать, но все звуки пропали. В его голове, открытом рту и в его глазах я вижу длинных, извивающихся рыб, двигающих медленно и лениво; они едят и высовывают с шипением гладкие языки, скользя по белой рубашке, рваной и истлевшей. Вместо волос у него теперь шевелящиеся зелёные склизкие водоросли и его торс раскачивается туда-сюда…

Я смотрю в свою тарелку, на эти неперевариваемые куски и зажмуриваю глаза. Только не заплакать сейчас, нужно продолжать есть, если глотать не жуя, то можно не ощущать этого вкуса.

«Через две недели останется только череп, мы сможем видеть, как это произойдет».

И снова в школу: Волт, он будет там стоять, он ждёт, он точно там есть, он машет и беспечно смеётся. Nothing wrong![56]

Полуденное солнце выжигает мне глаза и застревает в горле, я болен, мне нужно в кровать, кровь стучит у меня в висках и я не могу больше идти. Но мне нужно к школе, в деревню, где он будет терпеливо сидеть и ждать в машине, высоко подбросит меня, затем поймает и обласкает.

WE THANK YOU. V = VICTORY…

Я должен быть там, обязательно; вы, двое, не медлите, идите вперёд, с чайкой ничего ещё не произошло, мы сможем посмотреть на неё и завтра.

Идём, иначе я опоздаю к моему потерянному солдату…

В деревне пусто и тепло, улица лениво тянется среди маленьких садиков с кустарниками, покрывшимися листвой и буйно цветущими юными саженцами. Жалобно, детским голосом, блеет коза, вдоль дороги медленно крадётся кошка, садится и лижет свою шкурку, вытянув вверх лапу.

Церковь, перекрёсток. И у школы тоже не стоит автомобиль.

«Мы благодарим тебя, Господи, что мы провели день здоровыми. Прости нам наши прегрешения, коих мы достаточно совершили, и убедись, что мы не скрываем наши грехи».

Учитель идёт к двери и открывает её для нас. Неожиданно, ко мне приходит уверенность, что обо всём теперь узнают дома, рассердятся на меня и я лишусь последнего приюта.

«Уходи, исчезни, ты пугаешь нас, пугаешь собой и своими городскими манерами».

Они обо всём знали, но выжидали. Теперь они соберут мой чемодан и поставят передо мной в дверях, и они будут правы: я — отвратительный человек, я — грешник, мне одна дорога — в ад. Меня ожидает кара и мучения…

Когда я сижу у окна и наблюдаю за птицами, летающими в прохладном и бесшумно опускающемся вечере, Мем приносит мне стакан молока.

Она гладит меня по щеке и говорит:

«Не волнуйся, малыш, всё будет хорошо. Тебе напишут в ближайшее время, я думаю, что почта в Амстердаме снова работает».

Я просыпаюсь, потому что моё тело неудержимо дрожит, и всё во мне дёргается и трясётся. Я вжимаюсь в матрас и стискиваю зубы. Рядом со мной благонравным тихим сном хорошего мальчика спит Мейнт. Я всматриваюсь в темноту, но она остаётся чёрной и пустой, его лицо, его голос, его запах не достигают меня, несмотря на то, что я усиленно ищу их.

Следующим утром я сворачиваю мою рубашку вместе с тем, что лежит в её кармане и укладываю в чемодан. Небольшое фото, на которое я не смотрю. Мы снова идём в школу, и я опять бегу перед собой по дороге в деревню, к перекрёстку; но с каждым днём моя энергия иссякает и моя воображаемая гонка замедляется: шаги происходят на месте и я застываю посреди бега в неподвижной позе. Я понимаю, что это всё напрасно: мои порывы, мои надежды, мои ожидания. Он ушёл.

10

Овцы за забором трутся шкурами о дерево и смотрят на меня своими холодными, загадочными глазами; среди них есть одна, будто бы смеющаяся надо мной; всё время криво жуёт и усмехается при этом так, что я вынужден отвести глаза: может все уже знают про мою тайну?

Я делаю вид, что читаю, но мои глаза не видят ни слов, ни строк, только пятно, яркое и слепящее мои глаза. Всё кажется бесцветным и выцветшим: рукава моего свитера, мои носки, камыш у канавы.

С другой стороны дома слышатся глухие стуки мяча, в однообразном ритме бьющегося о стену. Каждый этот стук отдается в моей голове, словно кто-то настойчиво бьёт по ней. Я смотрю на сотни маленьких букв, формирующихся в предложения и нетерпеливо листаю книгу; я просто должен читать и не думать про другое.

Уже почти две недели назад он ушёл прочь от меня, и с каждым приходящим днём он уезжает на сотню километров дальше, это расстояние необъяснимо велико для меня. Думает ли он обо мне, планирует ли вернуться? Поначалу я был убёжден в этом, но теперь сомневаюсь.

Я срываю одуванчик. Молочный сок, вытекающий из отверстия стебелька, оставляет чёрные пятна на моих пальцах. Затем я выдёргиваю жёлтые лепестки и растираю их между пальцами, пока они не становятся липкой кучкой.

Стук мяча прекратился и появившаяся тишина вызывает тревогу: почему они не играют, они теперь придут сюда? Мячик, стянутый поверх оранжевыми резиновыми кольцами, пролетает рядом со мной и падает в траву, растущую возле канавы. Я быстро склоняюсь над книгой.

«Ты всё ещё тут сидишь?»

Пока Янси бежит следом за мячом, Мейнт склоняется надо мной:

«Всё ещё 21-я страница, тебе больше нечего делать, кроме как тупо сидеть тут? Вставай, пошли!»

Я перелистываю страницу. За моей спиной слышится хихиканье и заговорщицкий шёпот. Почему я чувствую себя таким смертельно уставшим, таким опустошённым, с болезненными ощущениями в теле, которые, как мне кажется, никогда больше не исчезнут?

«Пошли с нами к Хеттеме, там есть на что посмотреть…»

Овцы идут вдоль канавы, их ноги утопают в грязи — круглые шары из шерсти на четырёх тоненьких ножках. Скоро они станут обстриженными и худыми, как собаки, и тогда я буду, в свою очередь, насмехаться и охотиться за этими любопытными беднягами на лугу. Глупые твари…

Я поднимаюсь из травы, заслышав из дома голос Мем.

«Янси, не уходи. Пики сидит здесь в полном одиночестве, ты никогда не думаешь о ней. Либо она пойдет с вами, либо ты остаёшься дома».

«Пускай поторопится, мы не будем её ждать, всё затягивается на несколько часов, когда она с нами».

Словно демонстрируя свою быстроту, девочка, подпрыгивая, бежит по траве, она шатается и размахивает руками, и её руки ударяются о каменные плиты, стоящие вдоль тропинки, пролегающей через пастбище. У забора она терпеливо, затаив дыхание, ждёт, пока мы грубо дёргая, не перетащим её через забор. На другой, подветренной стороне дамбы находится двор Хеттемы, окружённый маленькими рыбачьими хижинами, словно матка, владеющая деревней.

«Быстрей, быстрей, или мы опоздаем!»

Мы бежим через грязь внутреннего двора Хеттемы к конюшне. На узкой тропинке за сараем стоит большое животное, еле удерживаемое двумя испуганными мужчинами. Оно стонет и сердито качает массивной головой, издавая при этом сильный шум.

«Это бык Албада из Вамса, — шёпчет Мейнт, — он может пробить головой стену, если захочет. Только посмотри на его ноги».

В мягкий нос, влажный и полный слизи, вставлено толстое железное кольцо, с закреплённой в нём мощной цепью, один конец которой держит один из мужчин, а другой, под ударами животного колотится по краю дерева.

«Подхвати конец, чёрт возьми, ты, хромой бес…»

Хеттема стоит в конюшне.

«Мейнт, уходи за скот и забери детей, он может разозлиться».

Бык возбуждённо крутит головой взад-вперёд, то молча, то рыча, словно от боли. Кровь смешивается со слизью в его носу и неожиданно я начинаю съёживаться при каждом ударе, который слышу.

«Не надо тут оставаться, — думаю я, — надо идти домой».

Когда бык получает удар по задним ногам, он неустойчиво приседает над узкой дорожкой, не желая двигаться. Мейнт хватает меня за руку.

«Ну, пошли, это скоро закончится. И он совсем не чувствует ударов».

«Они убьют быка», — думаю я и чувствую какое-то очарование при мысли о том, что этот кусок жизни по каким-то мистическим причинам больше не будет существовать, словно шторм, успокоившийся под одним ударом. Однажды в Вамсе я видел, как корове перерезают горло: уверенное, быстрое движение стальной полосы по мягкому горлу; взгляд, удивлённый и остекленевший; и после этого в долгой озадачивающей тишине неожиданный поток крови и падение огромного тела, отчего кровь и грязь брызжет на стены. Я в то время чувствовал страх, оцепенел в ужасе, но все жё долго не мог отвести глаз.

Пока бык мятежно топчется в сарае, я с Пики становлюсь на безопасном расстоянии, наши руки переплетаются в волнении, а Янси, как заяц, нервно скачет взад-вперёд.

«Там корова, — говорит шёпотом Мейнт, — теперь можно посмотреть, для этого и бык».

Быка сзади подводят к послушно ждущей корове, оставляют его на мгновение неподвижно стоять, затем направляют его неуклюжее, тяжёлое тело на худых, неустойчивых задних ногах, и под беспокойное фырканье, словно требующее всей его силы, забавно укладывают передние ноги корове на спину.

«Он танцует, — смеётся Пики, — посмотри, он начинает танцевать».

Мейнт озабоченно подталкивает нас ближе.

«Иначе вы ничего не увидите».

Животные делают несколько неуклюжих, спотыкающихся шагов, словно в примитивном фокстроте, корова одной ногой соскальзывает с дороги в грязь, и бык, потерявший равновесие, падает обратно на свои четыре ноги. Лишь только заслышав сердитое мычание — мы начинаем робко смеяться — освободившаяся корова с дико болтающимся выменем рысью несётся прочь. Там, где дорога заканчивается у забора, она пытается развернутся, но мужчины хватают её за голову.

«Эй, ребята, принесите немного сена».

Мейнт несётся к сараю и бросает охапку душистой травы на землю перед коровой. Она, словно в недоумении, трясёт головой, пока в её жующей пасти в постоянном темпе исчезают пучки травы; ничто, кажется, не способно отвлечь её внимание от этого.

Снова приводят быка, но на этот раз Хеттема набрасывается на него со всей силой, чтобы притормозить его напор. Бык поднимается, словно лошадь, встающая на дыбы; это такое массивно-чудовищное хвастовство силой, что мы быстро отбегаем назад.

Под животом поднявшегося животного торчит длинное, лоснящееся копьё, ярко красное и нагое, открытая демонстрация половой принадлежности, сверляще ищущее свою дорогу. Пока он нерасторопно семенит своими передними ногами по спине коровы в поисках опоры, она отсутствующе жуёт; от нее будто бы ускользает, что острие копья быстро и решительно собирается атаковать её тело. Словно под гипнозом смотрю я, как бык с пустым, ошеломлённым взглядом властно производит нетерпеливые толчки на корове, точно такие толчки совершают ягнята, дергающие овцематку за вымя.

С другой стороны животных, возвышающихся, как гора, между нами, стоят Янси и Мейнт. Когда мой взгляд пересекается с их взглядом, то я чувствую, что краснею от стыда. Они смеются? Внезапно выступивший пот холодит мою кожу. Почему они так смотрят на меня?

Бык опускается на все свои ноги, из-под его живота свисает длинная нить.

«Ну, всё прошло гладко, — говорит Хеттема, бросая перед собой окурок, — имеет яйца, не в первый раз делает».

Он улыбается.

Бык, фыркая, обнюхивает бока коровы и ласково лижет вымазанную кожу, так преданно и нежно, что у меня слабеют колени и я боюсь упасть. Сначала бык проник где-то между тёмными продолговатыми складками кожи в это грязное место, а теперь лижет там так спокойно и мирно? Было ли это совокупление, то, что я видел тут так близко; совокупление, о котором всегда так таинственно шептались, хихикая, мальчишки в школе в Амстердаме?

«…Император Китая, возвышающийся над лежащей Линой, он делал это каждый раз по-другому…»

То, что делали я и Волт, тоже было совокуплением? Это делают с девочками, разве можно делать такое с мальчиками?

«Если вы зайдёте в сарай, то я принесу что-нибудь выпить».

Хеттема достаёт несколько стаканов, в которые наливает молоко из жестяного бидона. Я вижу навоз, кучи которого лежат повсюду, на земле и в лужах, и думаю о той липкой нити, свисающей из-под живота быка.

«Свежее, только что из-под коровы, — говорит Хеттема. — Нет ничего лучше прекрасного, жирного молока. Оно ещё теплое, попробуйте».

Молоко массивно бултыхается в моём стакане, на верх всплывают чёрные крошки непонятного происхождения, но, тем не менее, заметные.

«…он делал это каждый раз по другому, Лина была снизу, толчок-смешок, и теперь её живот всё больше и больше…»

При первой же возможности, пока никто не смотрит, я выливаю молоко в солому.

Янси и Мейнт остаются играть во дворе Хеттемы, а я выхожу на улицу и иду в сторону гавани. Пики со своей хромотой с трудом поспевает за мной. Почему она не оставит меня в покое, почему всегда идёт за мной, разве не замечает моего настроения, что мне не нужно её присутствие?

Я жду, пока она, тяжело дыша, догонит меня, дамба слишком крута для неё. Она щерит рот с выпавшими зубами в благодарной улыбке.

«Ты боялся быка?» — спрашивает она.

«Нисколечко».

Что она хочет, зачем спрашивает это? Когда мы стоим у причала, она хватает меня за руку. Это прикосновение пугает меня.

«Мы будем ждать, когда вернётся Хейт?»

И тут же бежит к пляжу, где, хромая, собирает камни. Сидя у воды и плотно обхватив колени руками, я думаю о Волте: нога, которую он кладёт на меня и затем эти нетерпеливые толчки. Теперь я скучаю по этой лихорадочной толкотне, которая тогда пугала, тоскую по прикосновениям к моей промежности, этому скрытому тайному месту, которое требует внимания к себе. Иногда это чувство настолько сильно, что я чувствую себя больным и разбитым.

Я вижу, что Пики копается в том месте, где был похоронен котёнок. Что будет, если она найдёт могилу? Маленький бумажный цветок всё ещё лежит там, выцветший и измятый, совсем не похожий на розу. Другие вещи исчезли.

«Кажется, я вижу лодку», — лгу я, но Пики, подпрыгивая, подходит ко мне и всматривается в направлении, указываемом моей вытянутой рукой.

Я смотрю на другую сторону бухты и бросаю камень в волны. Слабо булькнуло, брызги в сторону и небольшой всплеск, после которого не остается и следа. Я пытаюсь вспомнить, как выглядит мама, но мне это не удаётся, я не могу себе её представить, словно она не существует.

Возможно что это всё пропало: мама, наш дом, исчезнувший в войне — всё поглощено ужасным водоворотом.

Бульк…

Письмо всё не приходит, я пытаюсь безразлично относиться к дням, почти пренебрежительно. Всё останется как сейчас? И где Волт, продолжает ли ещё воевать? На другой стороне бухты ряд свай, за которыми он лежал. Там он ждал меня, и я к нему шёл через камни. Кажется, что это было так давно.

Бульк, ещё один камешек…

Я больше не думаю о Яне, мне безразлично, что я его давно не видел, это стало ненужным и неважным. Пасторская жена у Бога, она видит всё, что происходит; если моя мать рядом с ней, то они обе наблюдают за мной, смотрят на то, что я делаю. Я кладу три камушка рядом с розой: один для Волта, один для мамы и один для жены пастора, именно в таком порядке.

Они вместе сидят на большой серой скамье, вечно нестареющие. Их взгляды обращены не вниз, а блуждают среди облаков, словно скомканных из серо-белой ваты. Но они, не смотря ни на что, наблюдают за мной, удерживая меня в своих глазах и говоря обо мне, бессловесно и беззвучно. Радуются ли они камням, настроены ли ко мне благодушно, смог ли я их разжалобить и привлечь их внимание к себе?

«Приветствие, — думаю я, — принимайте приветствие, их Ангелы!»

Словно победоносно опустившаяся тёмно-коричневая птица, скользит лодка по гавани. Пики кричит, и мы спешим — она вприпрыжку — к причалу.

Когда мы идём домой, Хейт доверительно кладёт мне руку на плечо, будто бы я мужчина и его приятель.

«Не смотри так печально, малыш, это ни к чему. Вот увидишь, известие скоро дойдёт, теперь всё идет быстрее».

Я кусаю губы. Кто поддержит меня, кто возьмёт меня на руки, чтобы я почувствовал тепло другого человека? Внутри и снаружи я грязный и чёрный, и останусь таким, пока не найдётся рот, чей язык рискнёт меня облизать и отчистить, дотрагиваясь до меня нежно и без выгоды, не стыдясь.

«Пики, моя дорогая, подойди, заставь Йеруна смеяться».

За столом я совсем мало кушаю, и когда перестаю есть, то собираю еду вилкой в две кучки на тарелке.

«Вот это благодарность, — говорит Мем. — Я никак не пойму, что с ним происходит в последнее время. Но ты не встанешь из-за стола до тех пор, пока не опустеет тарелка».

«Господи, Благодарим тебя за еду и питьё. Аминь!»

Они все встают из-за стола, пока я борюсь сам с собой.

Огромное тело быка угрожающе приподнимается, копье торжествующе вытягивается, как кроваво-красный флагшток…

Я кладу голову на руки и втягиваю в себя запах клеёнки. Над собой я слышу пронзительно-звонкое жужжание мухи, прилипшей к клейкой ленте. Неожиданно Диет дёргает мой стул назад так, что я едва не падаю на пол; окружающий мир совершает пол-оборота в моих глазах и моё сердце на мгновение замирает. Затем я издаю вопль, ревя, несусь к двери и в одних носках бегу через луг. Пока я бегу по траве, мой крик эхом отдаётся в ушах; этот детский и одновременно страшный крик гремит в окружающей меня пустоте. Когда я, спустя время, возвращаюсь к дому, сгрудившиеся у забора овцы пялятся на меня холодными проницательными глазами. Совершенно отчетливо я вижу, что одна из них явно издевательски смеётся надо мной.

11

Очень редко, чтобы кто-нибудь с почтой приезжал в Лааксум, в большинстве случаев подразумевается, что письма, если таковые имеются, забёрет с собой тот, кто направляется в нашу деревушку по своей надобности.

Когда мы возвращаемся из школы домой и встречаем человека с почты, пригнувшегося к рулю велосипеда от встречного ветра, то искорка надежды загорается во мне, хотя мне почти удалось постепенно заглушить это чувство ожидания.

Пока Янси и Мейнт утоляют жажду под насосом, я спешно и как можно более незаметно стараюсь попасть в прихожую. В доме странно тихо, дверь в гостиную закрыта, и, что совсем необычно, нет ни намека на присутствие Мем. Когда я с безразличным выражением лица распахиваю дверь, то она бездеятельно сидит за столом; её руки сложены на коленях, словно она дала им отдых, она смотрит на меня непонятным нежным взором, затуманенным и далёким, двигая туда-сюда нижней челюстью. Она пытается скрыть улыбку? Прежде чем я успеваю открыть рот, она вскакивает, будто бы застигнутая врасплох, и начинает передвигать взад-вперёд фотографии на каминной полке. Мой взгляд бродит по комнате и почти инстинктивно находит место, где кое-что изменилось: на комоде, прислонённый к стене, обретается белый прямоугольник конверта, скромно прячущийся за небольшой вазой. На одном углу к нему прилеплена зелёная марка, но большая часть, на которой написан адрес, скрыта за вазой. По-быстрому я отвожу взгляд, разворачиваюсь и кладу свою тетрадь на стул. Затем я открываю тетрадь и делаю вид, будто что-то читаю там, полный благоговения, а сам наблюдаю углом глаза, как Мем наклоняется над столом и поворачивает голову в мою сторону.

Я жду, но она ничего не говорит.

«Не могу понять, что у меня тут есть…»

Я высказываюсь, чтобы нарушить повисшее между нами молчание, мой рот пересох, и я кусаю губы. Я чувствую неукротимое желание броситься туда и прочесть слова на конверте. Когда Янси и Мент появляются в комнате, Мем незамедлительно отделывается от них:

«Идите на улицу к Пики, или же помогите с обедом Диет. Я позову вас».

И я вижу, прежде чем снова остаюсь наедине с Мем, как они исчезают за дверью снаружи. Я не знаю почему она хочет держать это в тайне.

Я задаюсь вопросом, прочитала ли она письмо, был ли распечатан конверт; я отчаянно пытаюсь вызвать перед своими глазами изображение маленького белого прямоугольника: как выглядело письмо, не был ли надорван верхний край? Может быть письмо из дома и внутри находятся плохие вести, известие от соседей, что у нас никого нет, что все они мертвы… А может быть, Волт написал мне. Даже если он не знает моего имени и адреса, если он просто напишет «Jerome, Laaxum, Friesland», то, когда письмо придет сюда, каждый поймёт, что оно для меня. Я обмираю. Вдруг она прочитала его, вдруг она понимает английский язык, что же тогда? Может поэтому она смотрит на меня так странно.

«Есть ещё время, чтобы сходить в гавань? Я постараюсь вернуться к обеду».

Диет удивлённо смотрит на меня, она разворачивает засученные рукава и приглаживает волосы мокрыми руками.

«Так еда готова или нет?»

Она стряхивает перхоть с головы и указывает в сторону гавани:

«Мужики уже приплыли».

Я охотно бы убежал, чтобы оттянуть этот момент. Пусть письмо будет открыто без меня, я не хочу при этом присутствовать. Но как отделаться от обеда? Попке и Хейт уже стоят в дверях, снимают свои деревянные башмаки и скрываются в прихожей. После них остается солённый запах рыбы, смолы и ветра.

Пока мы рассаживаемся за столом, Хейт и Мем на мгновение задерживаются в дверях и приглушённо переговариваются. Я украдкой смотрю на их лица, при этом моё сердце дико бьётся: смотрят ли они строго, есть ли там плохие известия? Я впиваюсь ногтями в свои бёдра и еложу ладонями по штанам. Боже, будь милостив и спаси меня.

После молитвы наступает мёртвая тишина, будто намекающая на то, что сейчас что-то должно произойти. Хейт встаёт из-за стола и идёт к комоду, берёт белый конверт в руку и протягивает его, по какой-то таинственной причине, в моем направлении. Мне хочется от страха и стыда спрятаться под стол. Как мне вернуть назад это ужасное мгновение?

«Для Йеруна пришло письмо от отца и матери, из Амстердама. Я верю, что это хорошее письмо».

Он кладёт конверт передо мной, так как я не беру его.

«Это не от него».

Почему я об этом подумал, почему это первое, что пришло мне в голову?

«О нём ничего не слышно…»

Все смотрят на меня, за столом сияющие лица, и все молчат. Должен ли я сказать «спасибо», открыть письмо, выйти из комнаты, или нужно подождать, пока мы не закончим есть?

«Не хочешь ли прочесть его? — спрашивает Мем. — Или ты хочешь, чтобы Хейт прочёл его?»

Белое пятно на клеёнке мерцает перед моими глазами, я ощущаю невообразимо большую дистанцию между ним и мной.

«Почему я сам не свой, — думаю я, — почему так?» Но я хочу известия о нём, вот то, чего я так жду.

Неожиданно на большой, пустой площади перед моими глазами начинает проявляться блестящий цветочный узор: букет ромашек, несколько цветов, симметричные гирлянды и синие незабудки, с вкраплением жирных пятен и потёртостей, полученных клеенкой за долгие годы.

Издалека звучит голос Хейта, грубый и торжественный. По звуку я понимаю, что он смотрит на меня и обращается ко мне. Я откидываюсь назад, пока не упираюсь спиной в спинку стула; время от времени слышу часть предложения, слово, имя, но стук крови в висках отвлекает меня и даже заглушает непрерывно читающий голос Хейта.

После обеда Мем не отсылает меня, а подводит к стулу у окна и суёт мне в руку конверт.

«Перечитай его спокойно и в одиночестве, — говорит она и садится на стул напротив. — Ах, малыш, как это хорошо для тебя».

Листы, шелестя, выпадают из конверта, я разворачиваю их и узнаю почерк своего отца.

Наверху написано: Амстердам, 9 мая.

Любимый сын…

Мои глаза останавливаются. Любимый сын — это я? Называя так, он имеет в виду меня? Эта вечность, лежащая между нами, тоска по родному сыну?

Kiss me, Jerome. Is good, I love you.

Моя голова прижата к его шее, его руки сжимают меня, словно в страхе, что я могу убежать.

Say it, baby: I love you. Yes, that's good, very good.

Любимый сын!

Наконец письмо от нас. Мы надеемся, что тебе там хорошо и ты не забыл нас!

Мы пережили войну и теперь мы свободны. Потребовалось время, прежде чем мы смогли послать это письмо, но сейчас всё медленно, но верно возвращается в своё прежнее русло. Боб — с ним всё хорошо, он сильно вырос, ты определённо его не узнаешь. Когда ты уехал, он был ещё таким худеньким карапузом, но сейчас…! В Амстердаме по-прежнему проблемы с продовольствием, обувью и одеждой. Но с каждым днём становится лучше. Всем большое облегчение и празднуется всем миром, на улице и в твоей школе. Сейчас школой пользуются канадские солдаты, туда временно нельзя попасть. Ты не поверишь своим глазам, когда вернёшься! Произошли печальные события, я нахожу их ужасными, но я должен тебе о них сказать. Тетя Стин и дядя Ад неожиданно умерли зимой, также, как и господин Гоудриан, который жил напротив. Это очень плохо для Аннике, ведь у неё больше нет отца. Напиши ей открытку, если сможешь, она, определённо, обрадуется.

Мама и я, конечно, очень хотим увидеть тебя как можно скорей, но я считаю, что лучше, если у тебя ещё есть терпение, побыть там до той поры, пока всё снова не придёт в порядок. Мы пока не знаем, вернётесь ли вы снова вместе, или приедет мама, или я; и я думаю, что мама Яна поедет с нами. Как его дела, передавай ему привет от нас. Женщине, у которой ты живешь, мы дополнительно написали письмо. Ты должен быть очень благодарен ей за то, что она так долго делала для тебя.

Мой дорогой Йерун, надеюсь, что это письмо очень быстро дойдёт до тебя. Пройдёт совсем немного времени и мы снова будем все вместе.

Будь храбрым мальчиком и передай наш сердечный привет всем члёнам вашей семьи. Пусть они когда-нибудь посетят Амстердам.

С большим приветом, твой папа.

Ниже стоит приписка ученическим почерком:

Привет, Йерун, большую часть тебе уже написал папа. Мы рады всем этим вещам, которые иногда можно снова купить: нормальное молоко, белый хлеб и яичный порошок, который имеет чудесный вкус. Твой брат стал настоящим толстяком, его уже тяжело носить. Когда ты будешь дома, то сможешь с ним гулять у канала, мы хотим достать для него прогулочную коляску.

Как твои дела во Фрисландии?

Мама.

И это всё? Я переворачиваю листок. Ничего. Мем встаёт и смотрит на меня с полным ожидания выражением на лице. Её глаза нежны и она вплотную подходит ко мне. Женщина, у которой я живу.

«Разве это не прекрасно? — спрашивает она, — сейчас всё хорошо».

«Разве они были освобождены другим солдатами?»

Это первое, что я хочу узнать.

«У нас же были американцы?»

Я смотрю на неё, но она неуверенно пожимает плечами.

«Я точно не знаю, мой мальчик, тебе нужно спросить у Хейта».

«Письмо было отправлено 9 мая, — говорю я, — а сегодня какое?»

Она идёт к маленькому календарю и медленно считает дни.

«27-е, — говорит она, — долго оно, однако, добиралось».

Я возвращаю письмо на место, где оно стояло, на комод за вазочку. В прихожей я снимаю своё пальто с крючка и прижимаю лицо к ткани.

Я медленно вожу носом по рукавам, воротнику, спине. Раньше мне казалось, что я ощущал его слабый запах, смесь металла и больницы, и на мгновение передо мной возникали бесформенная картина радости и защищённости. Но сейчас я ничего не чувствую, я дико и отчаянно разочаровываюсь в этом обнюхивании. Мем открывает дверь из комнаты и смотрит на меня несколько озадаченно.

«Ты не хочешь сохранить письмо в своём чемодане? Там, по крайне мере, оно не пропадёт».

«Нет», — говорю я.

Я вешаю пальто обратно на крючок.

В гостиной тихо, только скрипнет пол, передвигают стул, громыхнут тарелки. Мейнт ещё не спит, он простужен и дышит тяжело и с трудом.

Снаружи ещё тепло и светло, но в затухающих звуках я слышу, как тепло уменьшается и погружается в землю. Луга кажутся безжизненными, не слышно ни звука, дом погружается в море спокойствия. Даже в маленькой комнате целую вечность никто не проронил ни слова, время от времени я слышу только вздохи и сонный зевок.

Деревенский вечер, когда дневной труд и бремя спадают с людей.

Мем каждый вечер сидит у окна и сквозь вязание смотрит на деревню. По вечерам там почти никого не видно, кроме коров или рыбака, вглядывающегося в море.

«Там два человека идут по утёсу», — слышу я их разговор. Хейт что-то невнятно отвечает в нарушенной тишине. Я переворачиваюсь и чешу коросту на моей руке. Она постепенно отваливается, и я пытаюсь осторожно продолжить этот болезненный процесс по очистке. Только бы не закровила снова.

Тишина, ни малейшего движения, и только короста, которая медленно отделяется.

«Это две женщины».

Мне слышно, как отодвигается стул Хейта. Его ноги шаркают по полу, и громко скрипит дверь. Мем зевает и пересаживается. В сарае слышится шум насоса: Хейт наполняет свою чашку, слышно журчание воды.

«У них велосипеды».

Мем привстаёт, её голос становится несколько возбуждённым. Хейт снова заходит в дом; я слышу, как он ставит чашку на стол и пьёт медленными глотками, так что я могу следить за водой, которая с забавным шумом разливается по его телу.

«Они не здешние, на них городская одежда», — темп сообщения убыстряется.

Я приоткрываю одну из дверок алькова чуть-чуть шире и вижу, как она, приложив руку к глазам, прислонилась к окну, чтобы лучше видеть.

«Что им тут нужно так поздно?»

Хейт теперь стоит рядом с ней, заходящее солнце освещает их лица и бросает блики на мебель. Пыль мелькает в вечернем свете, удивительное количество мельчайших частиц в молчаливом, вечном движении.

Зачем я скрываюсь, почему не выдаю себя?

«Боже мой, они сворачивают к нам!»

Я понимаю, что две женщины спустились с дамбы и находятся на пути к нашему дому. Две городские барышни. Моё сердце начинает бешено стучать, чувство нереальности овладевает мной.

«Они указывают на наш дом, — говорит Мем, теперь ощутимо взволновавшись. — Случаем, не к Йеруну ли?»

Я сижу, словно окаменевший.

«Спокойно, мужик, не волнуйся», — говорит Мейнт и шумно шмыгает своим заложенным носом.

«Они перелезают через забор. Им нужно или к Тринси Ипес по-соседству, или к нам. Боже мой, что же это значит?»

Она снова опускается на свой стул и выглядит как богиня, чувствующая приближение беды. Затем она поднимается, занимая большую часть низкой комнаты, и идёт в заднюю часть дома. Входная дверь громко хлопает.

«Возможно что это твоя мама, приехавшая за тобой», — говорит Хейт и открывает дверцы алькова. Я уже давно сижу и не знаю, что мне делать.

Из соседнего алькова раздаются голоса, а Мейнт рядом со мной кашляет, будто в знак протеста.

Моя мама.

Если это она, то война действительно закончилась…

Это на самом деле она? Она в самом деле приехала? Она сильно истосковалась по мне? Я ощущаю усталость и слабость, словно мой живот упал к ногам. Когда я делаю шаг, то ноги не слушаются меня, и для того, чтобы удержаться, мне приходится придерживаться за стену.

Я не могу в это поверить и не могу думать об этом: это то, что я не позволяю себе — опять ничего не будет, а несбывшиеся надежды, в конечном итоге, свалятся на меня, как бесполезный ворох овечьей шерсти.

Я стою в дверях и вытягиваю голову как можно дальше, чтобы разглядеть участок земли от дома до забора. Хейт и Мем прошли половину пути навстречу им, и тот факт, что Хейт облачился в свой выходной пиджак, вызывает у меня дополнительную дрожь в коленях: что же сейчас должно случиться? Мем борется с локоном, который никак не хочет лечь на нужное место; я вижу её руку, которая то разглаживает причёску, то прикасается к бедру. Когда они останавливаются, в гордой позе и в тоже время осторожно-выжидающе, словно позируя для фотографии, то моё дыхание прерывается всхлипом.

Неотвратимость этого момента, который я неожиданно чётко начинаю ощущать, заключена во всём, окружающем меня: в ветре, своими порывами прижимающими высокую траву к земле, в сумрачном вечернем небе, в полной ожидания деревенской тишине и в двух тёмных фигурах, стоящих теперь неподвижно. Я хотел защититься от моих фантазий и снов, но всё равно оказался полностью беззащитной, жалкой и слишком легкой целью для них. Будто чувствуя, что я прячусь в дверях, Мем неожиданно оборачивается и смотрит на меня, делая при этом строгое лицо. Она делает несколько шагов к дому и кричит, в попытке прошептать:

«Ты всё ещё стоишь там в нижнем белье? Давай, одевайся побыстрей, они почти подошли».

Я стремительно несусь назад, в комнату, и, затаив дыхание, натягиваю штаны, борюсь с пуговицами, и оставляю рубашку наполовину расстегнутой.

«Да оставь ты свои носки», — говорит Диет, замечая, что я хочу нагнуться. Она сидит в своём алькове, и с любопытством и некоторым уважением следит за моими лихорадочными действиями: я чувствую, что стал центром внимания, что я сегодняшним вечером играю главную роль в семейных делах, она словно поняла, что эта незавершённая история движется к своему концу.

Первой мыслью, которая приходит мне в голову, когда я вижу, как молодо и подвижно она перелезает через забор, что она совсем не выглядит голодной или больной, и я чувствую себя, вследствие этого, несколько разочарованным и обманутым. Обеспокоенно, с лихорадочными движениями, подходят обе женщины к Хейту и Мем; я вижу, как они говорят между собой и неуверенно чувствуют себя в траве, без обычной мостовой под ногами.

Я узнаю свою маму — её движения, её причёску, её жёлтое платье. На обеих женщинах летняя, пёстрая, светлая одежда, раздуваемая ветром.

«Мама», — думаю я, но, неожиданно, звук её девичьего голоса настигает меня, и на мгновение я теряю контроль над своим телом и писаюсь в штаны. В отчаянии я скрючиваюсь и зажимаю ноги вместе.

«Ах, боже мой! — Я слышу, как говорит Мем, когда небольшая фигурка в жёлтом платье подходит к ней. — Как хорошо! Так это вы — мать Йеруна?»

Вдалеке, над пасмурным горизонтом, слышится невнятное рычание грозы, будто там всё ещё продолжается война, а над безлюдной дамбой светлеет безоблачное небо. Я чувствую, как спускаются вечерние сумерки, и воздух наполняется танцующей мошкарой. Я вижу встречу, рукопожатия, смех, восхищённое удивление, выражающее: мы здесь, мы нашли его!

Неожиданно все они вчетвером, словно по команде, разворачиваются и идут к дому. Я слышу их шаги по траве.

«Убежать, — думаю я и делаю шаг назад, — назад, в постель, лучше, чтобы встреча случилась завтра».

«Йерун, подойди, это твоя мать. Она тут».

Голос Мем, словно труба, раздаётся в вечернем воздухе.

«Что же мы так стоим? — Кричит она и добавляет, будто бы извиняясь: — Он уже был в постели».

Я не двигаюсь и жмусь к стене. Я никак не могу поверить во встречу, которую я ждал почти год. Я смотрю в пол и не могу пошевелить ни одной ногой.

«Что это с ним такое стряслось? Наверное, он немного смущён, потому что всё это так неожиданно произошло».

Мем с нежным напором подталкивает меня в направлении входной двери, я чувствую её большие, тёплые руки, спокойно и твёрдо обретающиеся на моих плечах. Снаружи стоит моя мама, и, одновременно незнакомка, та, кого я знал когда-то давно и очень далеко от этого места.

«Привет», — говорю я и подхожу к ней.

«Здравствуй, мама».

Она обнимает меня, целует, прижимает к себе и говорит сдавленным голосом: «О, как ты вырос и возмужал. Ох, мой мальчик, ты выглядишь так хорошо, так сильно вырос!»

Я узнаю мелодичный тон её голоса, полный эмоций, точно такой, каким она говорила дома, когда назревала размолвка, или неожиданно вспыхивал спор с папой.

«Не плачь, — думаю я, — пожалуйста, не плачь, только не здесь».

Но она и не плачет, её глаза сияют и светлый локон её волос из-за ветра танцует надо лбом.

Я вижу её радость, я чувствую, как она вызывает во мне трепет, словно я хочу убедиться, насколько сильна наша привязанность. Она снова сильно прижимает меня к себе, и теперь я вплотную ощущаю мягкую округлость её живота и изогнутую линию бёдер. Знакомый запах её одежды попадает в мои ноздри и переносит меня в наш дом, на нашу улицу. Я вижу нашу спальню, кухню, балкон, лестницу. Я машинально обнимаю её, но как-то неловко и неестественно. Когда я поворачиваю голову чуть в сторону, то вижу Хейта и Мем, которые с потерянной улыбкой одеревенело стоят в дверях рядом друг с другом и совсем не знают, как им поступать в этой ситуации. Когда я встречаюсь взглядом с Мем, то она ободряюще кивает мне, смотря нежными, беспомощными глазами, и поднимает подбородок, словно отчаянно пытается подавить чих.

И затем сознание того, что произошло, устремляется по мне волной вверх, через мои колени, живот, желудок и застревает комом в моём горле.

Моя рука делает несколько непроизвольных движений и затем находит небольшую дырку на маминой одежде. Я вонзаю свой палец туда, роюсь и копаюсь им в этом отверстии. Я чувствую как ткань уступает и тихо рвётся.

«Что ты там делаешь?»

Голос моей матери на мгновение звучит резко и нервно.

«Ты, случаем, не рвёшь ли мою одежду? Это моё единственное хорошее платье».

Она смеётся по-детски звонко и рывком отлепляет от себя мою руку. Заметив, как я растерян, она наклоняется и крепко целует меня. Как-то странно целоваться без царапин и колкости щетины, ее прикосновение ко мне необычно, и я не уверен, что оно мне нравится.

Теперь я должен крепко обнять её руками за шею и не отпускать больше никогда, должен рассказать ей всё, что произошло со мной, и она будет терпеливо слушать и вынесет своё суждение. Но я опять не двигаюсь, а упрямо и молча стою посреди взрослых.

«Ну, почему ты ничего не говоришь, мой мальчик, что с тобой такое? Она же очень быстро за тобой приехала, разве нет?»

Хейт наклоняется и слегка тормошит меня за плечо, будто хочет вывести меня из глубокого сна.

«Не стой так. Скажи что-нибудь своей матери. Покажи ей наш дом».

Я молча киваю. Слова не приходят в голову, моё горло не издаёт ни звука. Я поднимаю голову и вижу, что моя мама смотрит на меня, а рядом стоит мать Яна и обнимает её рукой. Что она делает рукой у глаз? Она плачет?

Всё заходят в дом.

«Ты не хочешь поздороваться с госпожой Хогесворт?»

Голос моей матери беспокойно звучит, невнятно шепчет она мне в ухо эти слова. Мои ноги влажные из-за росы и замерзли, я ставлю одну на другую, чтобы согреться. В полумраке комнаты стоят Янси и Мейнт, плотно прижавшись друг к дружке, я слышу их возбуждённый, сдержанный смех и вижу, как Мейнт жестикулирует, пытаясь обратить на себя моё внимание.

«Шарль лежит немного в стороне, вы прошли мимо него».

Хейт стоит у окна и указывает в наступивших сумерках, где это.

«Днём вы увидите это точно, это совсем недалеко».

Конечно же, они приехали и за Яном. Они снова уйдут и всё останется как было: эта семья, маленький дом, моё одиночество?

Всём сердцем на долю секунды я надеюсь на это.

«Я провожу мадам в гавань, а Попке оттуда покажет, как добраться до Шарля. Я помогу перенести ваш велосипед через забор».

Моя мама сидит за столом, её блуждающий взгляд, кажется, излучает свет и лучи его падают на меня, вызывая моё беспокойство.

Необычно видеть её среди этой обстановки, маленькую и худенькую, словно небольшая птичка, освободившаяся наконец от тяжёлой ноши.

«Это место не для неё, — думаю я. — Она выглядит чужой в этой комнате».

Её жёлтое платье, её городская манера выражаться, её изящные ботинки, которые она не сняла в комнате.

«Как много людей в такой тесноте, — говорит она. — Наверное, это ужасно сложно для вас, с такой большой семьёй. Йерун однажды написал нам об этом, но что так тесно, я не могла себе представить…»

«Ничего, — думаю я, — послушаем».

Она пытается погладить меня по щеке, и я отстраняюсь назад, словно от прикосновения незнакомца.

«Очень любезно с вашей стороны, что вы смогли принять к себе ещё одного ребёнка».

«Ах, — Мем скрещивает свои мощные, округлые руки, — это наш долг. Это была Божья воля».

Она осторожным, почти благоговейным движением разливает чай по хорошим чашкам.

«Это не то, чем нужно гордиться и не требовало от нас многого».

В её голосе слышится смесь скромности и гордости, а глаза обретают кроткий вид, всегда выводившей меня из себя.

«Йерун был хорошим мальчиком. У нас никогда не было трудностей с ним. Он был как наш собственный ребёнок».

Моя мама тянет меня и усаживает к себе на колени.

«Моё сокровище, — звонко смеётся она, — теперь иди ко мне. Ну, хоть чуть-чуть привык ко мне?»

Я немного отстраняюсь от неё.

Дети сидят за столом необычно тихо и послушно, глядя во все глаза на женщину из города и не смея открыть рот. Я чувствую эту пропасть отчётливо и болезненно, и мне становится стыдно.

«Он всегда такой неразговорчивый?»

Моя мать спрашивает так тихо и озабоченно, будто я не должен этого слышать.

«Он очень страдал от тоски по родному дому? Вы знаете, он всегда был немножко иным, чем другие, таким странным мечтателем. Часами он мог сидеть в углу и играть в одиночестве, с ним вообще не было проблем. Не так ли, Йерун?»

Неожиданно я крепко обнимаю её и отчаянно-цепко прижимаюсь.

«Волт, — думаю я, — почему тебя здесь нет? Почему ты ушёл?»

По её движениям, мне кажется, что она начинает судорожно плакать, иногда это звучит, как отчаянный смех.

Я удивлённо смотрю на неё.

«Да, мы скоро поедем домой, — говорит она, — к папе и братику. Не плачь».

Я совсем не плачу.

Может Мем покажется плохим, когда я у кого-то другого сижу на коленях? Ведь я немного и её ребёнок?

«Ты рад, что мы скоро поедем домой?» — спрашивает мама.

«Но только не сию минуту», — быстро и безапелляционно отвечаю я.

«Если мы отсюда уедем, — мелькает у меня мысль, — то тогда Волт не сможет меня разыскать, тогда я никогда не смогу вернуться сюда…»

Мейнт шепчет в нашем алькове:

«Твоя мама выглядит очень красивой, она запросто сошла бы за твою сестру».

За дверцами алькова слышатся приглушённые голоса, снова и снова упоминающие моё имя.

«Вероятно, я останусь тут», — говорю я, преисполненный надежды.

«Она, безусловно, не заберет меня с собой».

Что я хочу на самом деле, не знаю даже я сам. Мой уход кажется мне невозможным, и так же мало я хочу остаться здесь.

«О, да, — Мейнт смеётся и колотит меня через одеяло, — через месяц ты забудешь о нас».

Я слышу шаги и вижу как дверцы алькова приоткрываются.

«Ведите себя тихо и спите, — говорит Хейт, — а ты — мечтай о доме».

Когда я собираюсь прочесть молитву, то на меня снисходит понимание, что я больше не скучаю по дому. Только по Волту.

«Дорогой Бог, пожалуйста, благослови его. Сделай так, чтобы он не пошёл воевать, а вернулся назад. Я всегда буду ходить в церковь в Амстердаме. Только бы он вернулся».

Он расстёгивает мою одежду и запускает руку под рубашку, она скользит между моими лопатками и дальше вниз — я застываю; у меня бегут мурашки по коже.

На следующее утро, когда я осознаю, что моя мама действительно здесь, то всё начинает казаться мне немыслимо лёгким и беззаботным. Я взбираюсь на чердак, чтобы её разбудить, но она уже сидит на краю кровати и надевает носки.

«Как здесь тихо, — шепчет она, — тебе, наверное, здесь было очень хорошо. Я слышу только птиц».

Она смотрит на меня долгим, внимательным взглядом.

«Радуйся, что ты попал сюда, ты очень хорошо выглядишь. Там, в Амстердаме, было ужасно. Маленький Хенк тёти Стин и господин Гоудриан умерли. Да, дорогой, все несчастья в будущем к счастью. Вот удивится папа, когда ты вернёшься таким большим и здоровым».

Мы ходим вокруг дома и я показываю ей всё: овец, маленькое растение под окном, которое я сам посадил, мою коллекцию камней.

«Но про могилу, — думаю я, — я ничего ей не расскажу, ведь это немного и её могила». Та молитва изменилась, и эта могила, устроенная мной, просела под натиском жизни, её основание разрушилось.

«Смотри, вон там живёт Ян».

Я указываю через залитые солнцем луга на небольшую группу деревьев вдали. Удивлённо я замечаю, как много времени прошло с той поры, когда я изо дня в день, полный фантазий, смотрел на эти деревья, тоскуя по Яну.

Рядом с домом, прислоненный к стене, стоит мамин велосипед, старый и ржавый, но с хорошими шинами.

«Папа их взял у коллеги по работе, — говорит она, — специально для этой поездки. Но они старые, и я надеюсь, что мы доберёмся до дома не на одних ободах». Я хожу вокруг колёс и ощупываю их. Вот на них я и покину Фрисландию. Я заглядываю в боковую сумку — там пусто.

«Туда мы положим твои вещи, это намного удобнее, чем твой чемодан. Нам предстоит долгий путь».

После завтрака мы идём к Яну. Пики во время еды всё время стоит рядом с моей мамой, словно ласковый котёнок, требующий внимания.

Она восхищается всем: одеждой, обувью, часами, и прежде чем мы выходим на улицу, они становятся лучшими друзьями.

«Если мы возьмём велосипед с собой, тогда и она сможет пойти с нами, я посажу её сзади», — говорит моя мама, но я хочу непременно идти пешком и только вдвоём. Неожиданно сильно я осознаю, что это моя мама, и я ни с кем не собираюсь её делить.

Мы идём к дамбе, и приблизительно в том же месте, где когда-то стояла машина, она спрашивает:

«А за ней море? Я должна это видеть!»

Она взбегает на дамбу и разводит руки в стороны.

«Великолепно, — кричит она, — ох, какая красота!»

Ветер вздымает её жёлтое платье, белые носки мелькают в траве.

«Давай, — кричит она, — мы побежим наперегонки».

Я не хочу подниматься на Красную Скалу.

«Это слишком долго, — говорю я ей, — мы можем сделать это позже. Сначала к Яну».

Мать Яна сидит с фермершей в гостиной. Они рассматривают фотографии, лежащие на столе перед ними.

«Ян?»

Фермерша открывает дверь, ведущую в каморку и кричит наверх.

«Он, вероятно, уже в сарае, — говорит она моей маме. — Это всё его, он не говорит ни о чём другом».

Она показывает моей маме фотографии.

«Иди и посмотри, где он», — говорит она мне.

«Трудно поверить, что он грезит коровами и овцами. Он, определённо, хочет стать фермером».

После этой фразы она разражается хохотом.

«Он — настоящий мальчик». Я ясно вижу это на её лице. Что значит быть настоящим мальчиком?

Двор. Я вижу его словно через временную перспективу: свет, падающий из-под черепичной крыши, светло-коричневые, плохо пахнущие навозные лужи, кое-где по углам бурно разросшиеся сорняки, глухие звуки из конюшни — всё это настигает меня и я на мгновение холодею: стою ли я тут в последний раз?

«Как здесь хорошо, — говорит моя мама. — Не лучше ли было тебе жить в крестьянской усадьбе, со всеми этими животными?»

Это сердит и злит меня.

«Лааксум намного лучше, и там не работают всё время. И я часто хожу на море», — усердно добавляю я.

Мы идём на беспорядочный стук к высокой конюшне и видим Яна стоящим в пыльном углу на коленях и не спеша прибивающим несколько досок.

«Привет, — пыхтит он. — Это будет загон для телят».

Он встаёт и ставит ботинок на своё творение. Как настоящий мужик, он высмаркивается, обтирает руки об свой комбинезон и протягивает руку моей матери.

«Здесь всё по-другому, чем в Амстердаме. Как вам?»

Я поражён тем, как он говорит с моей матерью — как взрослый, спокойно и немного небрежно. И она по серьёзному относится к его словам.

Возникший разговор вызывает у меня ревность. Если бы Волт был бы здесь, то они могли бы видеть, что я тоже взрослый, и у меня есть большой друг, который занимается мной.

«Эй, ты, — Ян фамильярно толкает меня, и я вижу его глаза прямо перед моими. — Через несколько дней мы поедем домой. На лодке, моя мама находит это забавным».

Он по-дружески колотит кулаками по моим рёбрам и в приливе радости обнимает меня за шею.

«Вы отлично сблизились, — говорит моя мама. — Определённо, вы вместе придумали массу проказ, не так ли?»

«О да, массу», — Ян улыбается во весь рот.

«Не правда ли, Йерун?»

Через поля мы идём к Вамсу. Жар солнца и лабиринт канав и заборов — «нет, мама, это не быки, это коровы!» — делает нас усталыми и размякшими.

«Я хочу присесть», — говорит мама.

Я иду вдоль канавы — хочу найти для неё яйцо чибиса или утки.

«Брось это, — кричит она, — иди и сядь рядом, я не хочу никакого яйца».

Она почти скрывается среди высоких подсолнухов и зарослей травы и удивленно указывает на всех этих маленьких жучков, проворно шныряющих в чистой воде среди пятен ряски.

«Не хочется отсюда уезжать», — вздыхает она.

«Папе тоже нужно было приехать сюда».

Она собирает букет цветов, желтых и белых, с метёлками камыша и розовым клевером, и с этой охапкой цветов, в своём жёлтом платье, идёт по лугу, а затем и по деревне. Неожиданно, у меня появляется гордость, что я иду с кем-то: смотрите все — это моя мама!

Церковь, перекрёсток, школа — дальше я идти не хочу.

«Что с тобой такое, не будь таким раздражительным, — говорит она. — Я хочу посмотреть на мост, мне о нём Мейнт рассказал».

«Но мост больше не разрушен, — упорствую я, — он уже давно отремонтирован. И это слишком далеко, нужно идти через всю деревню. Нам надо возвращаться домой».

Молча мы возвращаемся по извилистой дороге в Лааксум и я вспоминаю место, где мужчина с велосипедом оставил меня, когда возвращался назад, за моим забытым чемоданом. Но я не рассказываю ей об этом.

Мем ставит вянущие цветы на стол и периодически смахивает с него осыпающиеся лепестки и цветочную пыльцу. На углу лежит мой раскрытый чемодан, из которого моя мать вынимает вещи и относит, складывая в велосипедные сумки. Я хочу забрать с собой и свои деревянные башмаки, я настаиваю, но они не помещаются.

«Тогда я не сниму их до завтра».

«Но они не помещаются, сокровище моё, — говорит она. — Ты же сможешь без них в Амстердаме, или нет?»

Обиженный, я выхожу из комнаты и Мем идёт следом.

«Возвращайся, — говорит она. — Не спорь, твоя мать только что приехала. Ты слишком разошёлся».

Я стою в одиночестве у забора и смотрю в сторону церкви в Вамсе. Во мне возникла непонятная боль, тоска, давящая на меня и громко плачущая во мне. Я хочу оставаться тут и ждать, стоять до тех пор, пока запахи земли есть во мне, до тех пор, пока пока я не наполнюсь энергией почвы под моими ногами, травянистые корни которой изборождены копошащимся множеством насекомыми. Я хочу остаться частью этой среды, частью земли, на которой я лежал с ним, ощущая его кожу, вдыхал его запах, чувствуя, как тепло другого мужчины устремлялось в меня, когда он бился об меня, стонал и овладевал мной.

На Леммер. Мы проезжаем дамбу. За нами, во впадине, я вижу удаляющиеся дома Лааксума. По другую сторону дамбы тянется Моккебанка, песчаная отмель, заросшая зелёным тростником и окружённая беспокойным бурным морем. Я вижу и слышу мечущихся и парящих чаек, роящихся в беспорядке словно туча комаров.

Мы выехали пораньше, чтобы вовремя добраться до корабля. При прощании вся семья собралась снаружи у дома. Одеревенело и серьёзно стоят они полукругом и я вижу, как заботливо следит Мем за каждым моим движением.

«Поехали, — говорит моя мама. — Нам пора ехать. Попрощайся со всеми».

Моё сердце отчаянно колотится, я не решаюсь взглянуть на них, потому что чувствую себя предателем и трусом. Я протягиваю руку Попке, затем Тринси, и иду вдоль ряда дальше. Я словно рвусь на части и когда я оказываюсь рядом с Мем, я обвиваю руки вокруг её шеи и начинаю судорожно рыдать; внутри меня всё трясётся и дрожит. Хейт провожает нас до дороги, открывает изгородь для велосипеда и помогает мне его перенести. Ян и его мать уже стоят на дороге, взволновано тараторя, возбуждённо размахивая и потрясая руками; рядом с другими домами тоже стоят люди, которые смотрят и машут.

«Так, — произносит Хейт, — пора отправляться». Он на мгновение прижимает мою голову к себе.

«Поскорее напиши Мем хорошее письмо».

Я сжимаю зубы и кусаю губы, чтобы громко не зареветь, но моё лицо мокрое, и из-за текущих слёз я ничего не вижу вокруг.

Как стало возможным, что всё это произошло так быстро? Много месяцев я ждал и внезапно всё обрушивается на меня, как лавина, и уносит с собой, прежде чем я могу поразмыслить над этим.

«Тронулись, Йерун, ты хорошо сидишь?»

Я слышу тревогу в голосе моей матери, но не могу ответить.

«Мы потеряем день, если не доберёмся до корабля, кроме этого ничего больше не изменится. Не будем попусту торопиться», — говорит она Хейту. По звуку её голоса я понимаю, что она боится говорить об отъезде и пытается отвлечь меня. Чтобы не упасть с велосипеда, я осторожно кладу свои руки на её бёдра, но соприкосновение с другим телом мне неприятно. Ткань её платья тонкая и гладкая в движении, как вода, и я чувствую, как она крутит ногами педали. Что же обдувает мои голые колени: её одежда или ветер?

Ян и его мать едут за нами. Вдали, скрываясь среди блестящей зелёной травы, лежит наш домик. Они всё еще стоят и машут. Словно маленькие куклы, крохотные фигурки рядом с игрушечным домиком, далёкие и маленькие.

Я машу в ответ.

«Махни разок, мама».

Тяжело нагруженный велосипед опасно кренится и она быстро оборачивается вперёд.

Я смотрю на чаек, которые с визгом летают среди облаков. Я ищу взглядом место, где я сидел с Волтом, маленькое песчаное пятно на краю камышовых зарослей. Это было там или мы уже проехали? Мы останавливаемся, и моя мать спускается, ремень сумки, попадающий между спицами, раздражает её. Тщетно я пытаюсь разрешить головоломку из песка, камышей и воды, пока поддерживаю велосипед для неё. Уже жарко, и нам предстоит ещё порядочный кусок пути: можно заметить тёмные пятна пота под короткими рукавами её одежды, и лицо мамы напряжено.

Ян и его мать проезжают мимо нас.

«Ага, мы вас опередили!»

Кто-нибудь ещё стоит у дома или, быть может, бежит через луг к дороге?

Солнце бросает странные светлые пятна на землю и луга танцуют волнами жёлтых цветов.

«Не хлопай глазами, а держи велосипед немного крепче».

Её голос звучит неожиданно раздражённо и отчаянно.

«Похоже, у нас спускает колесо, шина слишком слабая».

«Если у нас что-то пошло не так, — думаю я, — то нам надо попросить помощи у Яна. Я всегда поступал так, когда мы были в Амстердаме».

Мы двигаемся дальше и я пытаюсь стать как можно легче. Мы проезжаем мимо работника.

«Привет, Йерун».

Я приветствую его и чувствую себя настоящим мужчиной: это мой мир, где есть мои друзья, которые меня хорошо знают — пусть она это услышит. Мужчина останавливается, но мы продолжаем свой путь.

«В Амстердам», — важно кричу я ему.

Моему сердцу становится легче, я смотрю на скользящие мимо фермы, сады, разбросанных повсюду животных.

Это разнообразие заставляет меня думать о других вещах и создаёт у меня ощущение приключения. Я выглядываю из-за моей матери, чтобы посмотреть, догоняем ли мы Яна.

«Давай, мам, они уже далеко впереди нас. Мы не должны отстать».

Жизнь на короткое время становится весёлым соревнованием. Мы едем через лес Гаастерленд и я смотрю вокруг, в надежде увидеть дом, или ту самую боковую дорожку среди деревьев: если он всё ещё там, то я смог бы заметить его автомобиль!

«Как ты думаешь, когда мы вернёмся в Амстердам, то американцы там всё ещё будут?»

Она задыхается и её голос звучит напряжённо, словно каждое слово даётся ей с трудом.

«Я же тебе говорила, что ты не должен испытывать страх перед ними, они останутся ещё довольно долго. И это не американцы, а канадцы».

Если бы мы остановились, то я бы мог оглядеться вокруг, и быстро обнаружить ту дорогу. Мне кажется знакомым это место, с нависающими деревьями и низким кустарником по краям.

«Мама, может нам сделать перерыв? Мне здесь жёстко сидеть».

Это соответствует истине: из-за полных боковых сумок я вынужден сидеть с широко расставленными ногами и внутренняя сторона моих бёдер кажется мне обработанной наждачной бумагой. Но моя мама упорно продолжает крутить педали, до тех пор, пока мы не замечаем Яна и его мать, стоящих у съезда на боковую дорогу. Мы садимся на обочине дороги и мать Яна разворачивает пакет с бутербродами с маслом.

«Он, кажется, уже забыл про всё», — слышу я, как моя мама говорит полушёпотом.

«Как это быстро происходит: слёзы на мгновение и через минуту опять безмятежная радость».

Я жую свой бутерброд и смотрю вдоль дороги, пока не замечаю среди деревьев крышу с небольшими, слегка выступающими окнами.

Воспоминая о комнате, я начинаю чувствовать запахи древесины и одеяла на матрасе. Ян, который приступает уже к третьему своему куску хлеба, сидит, прислонившись к дереву на обочине дороги. Он щелчками сбрасывает муравьев, карабкающихся по его ноге и целится при этом в мою сторону.

«Класс, какое путешествие, да? Будет что вспомнить».

Если бы он знал, что я здесь был гораздо раньше, и не в одиночку, а с американским солдатом, на американской машине. Оттуда, где я сижу, я могу видеть его ногу без штанов, его гладкую, стройную лягушачью лапку. Но я равнодушно смотрю и удивляюсь себе, как мог я — совсем недавно и так долго, как мне кажется — тосковать по этому телу, мечтать и мучиться мыслями о нём. Я, как можно более незаметно, перехожу на другую сторону дороги и вглядываюсь между деревьями, в надежде увидеть среди разросшейся зелени поляну или заброшенную дорогу.

Волосатые ноги обхватывают мои бёдра и подбородок болезненно давит, попеременно, то на шею, то щёку, а я слышу задыхающийся голос:

«Hold it, yes, go on, move. Yes».[57]

Велосипеды поднимают и с преувеличенными стонами и вздохами вытаскивают из канавы на дорогу.

Лица в ожидании смотрят на меня. Мать Яна трезвонит велосипедным звонком.

«Если ты не поторопишься, то тебе придётся идти в Леммер пешком».

Неуклюже, широко раскинув ноги, уравновешиваюсь я на багажнике и с яростью сжимаю ногами переполненные боковые сумки.

«Ну, давай, продержись ещё часок, я думаю, что мы вскоре доберёмся до Леммера».

Она трогается, цепь кряхтит, и колёса с трудом катятся по лесной дороге. Я устал, мне хочется откинуться назад. Я тут же падаю с велосипеда. Между зубами застряли крошки чёрного хлеба, создавая сладковатый привкус. Я ковыряюсь языком в зубах и жую забытый хлеб.

Чтобы не забыть привкус Волта, я должен помнить его дыхание и вкус его слюны в моём рту. Но как это сделать, как запомнить вкус, как запомнить запах?

У корабля стоят двое мужчин в синих комбинезонах. У одного из них винтовка, которую он держит так, словно в любой момент собирается пустить её в дело. На набережной стоит куча народа, но для того, чтобы туда попасть, нам нужно пройти мимо этих двух мужчин.

«Пошли, — говорит моя мама, — не бойся».

Я оглядываюсь на Яна, который со своей мамой всё ещё стоит у кассы, где мы покупали билеты для поездки.

«Они сейчас подойдут. Если мы поторопимся, то ещё сможем занять хорошие места».

Я иду с ней к тем мужчинам, которые спрашивают документы и настойчиво просят открыть велосипедные сумки, затем что-то недоверчиво ищут там.

«Что вы хотите найти? Я думала, что война закончилась», — коротко бросает им она, но её голос звучит весело.

Когда сумки снова закрыты, то я вижу, как они шутят с моей мамой, и слышу, как один из них говорит с нею на ты. Я чувствую себя возбуждённо и польщён, что они так мило общаются с ней, однако, не смотря на это, я обеспокоен и ощущаю злость за её легкомысленный смех.

«Это твой мальчик?» — спрашивают они её.

«Вы собираетесь подняться на борт?»

«Это мой сын. Он год жил во Фрисландии, и теперь мы едем назад, в Амстердам. Я забрала его».

Беседа сразу же прекращается и я облегчённо следую за жёлтым платьем. Кто-то несёт наш велосипед по сходням и мы осторожно следуем за ним. Под собой, между кораблём и причалом, я вижу пенящуюся чёрную воду. Корабль кажется мне огромным, он ярко белый и повсюду я вижу лестницы, двери и маленькие коридоры. Палуба мокрая, здесь есть и лужи, которые источают солёный морской запах, напоминающий мне о прежних каникулах и о палатке Волта, с её мягкой, душистой защищённостью.

«Пошли, — говорит моя мама, — поднимемся на верхнюю палубу, стоит такая хорошая погода».

Мы поднимаемся вверх по узкой железной лестнице и я бегу к перилам, чтобы посмотреть вниз. В небольшом городке тихо, несколько домов стоят у гавани, я вижу булочную, рыбацкие лодки, высокий штабель ящиков и мужчин, прислонившихся к воротам и сосредоточенно курящих сигареты.

«Что-то слишком тихо, — говорит моя мама. — Я полагаю, на борту почти нет людей. Ты не видел Яна и его маму?»

Когда я снова опираюсь на перила, то слышу голос Яна и вижу его бегущим вверх по лестнице.

«Ничего себе, какой корабль!»

Мы бежим вдоль перил, затем по-другой лестнице вниз, бежим на носовую часть корабля и смотрим, как на борт загружаются ящики.

«Видишь парня там? Какие у него мускулы!» — восхищённо говорит Ян, но я втайне сравниваю их с известными мне руками и отвожу равнодушно глаза.

Наши матери сидят на скамейке на палубе, на солнце. Они молчат и выглядят неожиданно устало и озабоченно. Моя мама склонила голову на руки и смотрит на воду, мать Яна склонилась над своей сумочкой и прикрыла глаза.

«Ты устала, мам?»

«Да, моё сокровище, немного. Мы с вами ехали три часа, мы к такому не привыкли».

Я присаживаюсь на палубу рядом со скамейкой и провожу рукой по гладкой, шелковистой поверхности досок. Солнце жарит и слепит меня. Я смотрю на сумку, и мне интересно, осталось ли там ещё что-нибудь съедобное. Корабль начинает дрожать, дрожат доски палубы под моими руками, дрожь передается всему моему телу. После небольшого рывка я вижу, что причал стоит теперь по-другому, и дома начинают от нас отдаляться. Я вскакиваю и подбегаю к Яну, который зовет меня, дико размахивая руками и повиснув на перилах. Затем слышится оглушительный звук разрушительного урагана, который нельзя вынести и который вгоняет меня в панику: из трубы корабля выходит чёрный дым, словно трубу чёрной массой стошнило в воздух. Моя мать закрывает руками уши, её лицо выглядит бледным и несчастным, и я понимаю, что этот момент и есть прощание с Фрисландией. Я бегу к перилам и смотрю на гавань, которая уже значительно отдалилась от корабля. Моя мать обнимает меня за плечи.

«Мы поплыли», — говорит она и я должен приложить усилия, чтобы её услышать.

«Видишь — теперь снова всё хорошо. А в будущем году мы сможем их проведать, это сейчас совсем не трудно».

Она вздыхает и машет, просто так, в сторону исчезающего городка.

«Пока, Фрисландия!»

Она прижимает меня к себе и на один момент все кажется прекрасным и беззаботным, будто никогда ничего не происходило.

«У нас было приключение».

Её рука слегка касается моих волос, и я ощущаю неудержимое желание руки, скользящей по моей спине, неделикатно и одновременно нежно ощупывающей меня повсюду. Внезапно я чувствую себя голодным.

«Есть что-нибудь из еды, у меня болит живот».

«Осталось немного. Мы только что отплыли. Иди, посмотри где Ян и не отсутствуй долго».

Я вяло бегу по кораблю. Флаг развевается над бурлящей водой и издает такие же звуки, как и большая рыба, брошенная Хейтом на палубу, отчаянно дергающаяся там, выгибаясь и ударяясь об доски.

Корабельный винт поднимает в воде тучи песка и воздуха, и эта смесь бурлит на поверхности; получившийся серый вихрь, словно пульсирующая пуповина, связывает нас с землёй. Городок и полоску земли уже невозможно узнать, будто это неизвестная территория, где я никогда не был и на которую смотрю глазами чужестранца. Море полно яркого, ослепляющего света, от которого у меня болят глаза.

Мы плывём в никуда, одинокие в безбрежном океане, и меня ничуть не удивило бы, если мы не доберёмся до Амстердама, словно этот переезд не имеет цели и пункта назначения. Амстердам, что должен я себе представить, чтобы понять, что ты есть самом деле?

Ян стоит рядом со мной, плюёт вниз и следит за плевками до тех пор, пока они не коснутся поверхности воды. В отдалении плывёт лодка с коричневыми парусами, и я всматриваюсь, пытаясь разобрать буквы на парусах. В воображении возникло, что Хейт проплывает мимо нас, и я, к своему удивлению, вновь вижу знакомые лица: Хейта, Попке, Мейнта. Подойдет ли она поближе, чтобы я мог получше разглядеть её?

То ли из-за воды, то ли из-за ветра, на моих глазах появляются слёзы. Лодка понемногу отстаёт — либо она стоит неподвижно на серой глади, либо движется слишком медленно. Когда Ян что-то говорит мне, то я быстро отворачиваю голову в сторону — он не должен видеть, что я плачу.

«Тут есть солдаты на борту, — произносит он позже, — они сидят в отдельной каюте и поэтому не могут нам встретиться». Я заставляю его, чтобы он сейчас же показал мне место, где он сделал это открытие, и вскоре украдкой бросаю взгляды на несколько круглых окон, за которыми я вижу знакомые зелёные униформы и слышу знакомые звуки непонятно говорящих голосов.

Мы с грохотом бежим вниз по лестнице. Как попасть в эту комнату, которую мы нашли? Поблизости сидят несколько человек, которые молчаливо рассматривают нас. Рядом с ними сумки и пакеты, и выглядят они утомленно и устало.

«Тсс, не шумите тут».

Мы заходим в маленький туалет, где стоит резкий, пронзительный запах. Ян указывает на верхний угол, где на стене красуется знак, маленький перечёркнутый круг с полосой посередине.

«П…зда», — говорит Ян торжествующе. Он смеётся и хлопает с грохотом дверью, затем я слышу его поспешные шаги вверх по железным ступеням.

Наши матери уже сидят в каюте, потому что, по их словам, на палубе стало слишком жарко. Мы получаем по глотку молока из бутылки, которую дала нам с собой Мем, и жуём липкие бутерброды с маслом.

«Я считаю, что хлеб в Амстердаме лучше», — говорит мать Яна и я думаю:

«Как такое может быть в войну?»

Я чувствую в себе нарастающий гнев — ей вовсе не с этого нужно начинать, не нужно очернять Фрисландию.

Ян прислонился к своей матери и заснул, и моя мама тоже прикрыла глаза. В каюте висит сонная тишина, через приоткрытое небольшое окно чувствуется небольшое дуновение ветра. Какое-то время я слушаю мерный гул двигателя, затем встаю и потихоньку поднимаюсь на палубу, где ищу окна, за которыми мы слышали те самые голоса. Слышится лёгкая музыка и разговор, такой тихий, что я ничего не могу разобрать, хоть и стою впритык к иллюминатору. Когда кто-то проходит мимо, то я быстро оборачиваюсь к перилам и изучаю проходящие волны, но сразу после этого я пытаюсь заглянуть в полуоткрытое окошко, чтобы перехватить взглядом то, что происходит внутри и уловить знакомые звуки. Неожиданно кто-то глядит мне прямо в лицо и сердито задёргивает шторку.

Темным, наполненным множеством домов, крыш, кранов, и доминирующим над всем этим куполом центрального железнодорожного вокзала, с людьми и велосипедами повсюду — таинственный, угрюмый мир, полный суеты — таким мы видим с борта скользящий мимо нас Амстердам.

Даже Ян молчалив и под сильным впечатлением. Он устало опёрся на поручни и не шевелится.

На причале у вокзала стоят армейские машины, и не одна, а множество. Я притворюсь, будто смотрю на суету у воды, на набережную с людьми, и говорю с моей мамой. Но я с моими мыслями в другом месте.

«Собирайтесь, — говорит она, — пора спускаться».

Затравленно и нервно стоим мы у велосипедов, готовые как можно быстрее сойти на берег.

«Будь рядом со мной, — говорит мама, — держись поближе к велосипеду, а то я тебя потеряю в сутолоке».

На пристани множество людей, но только некоторые выглядят, словно ищут кого-то, а остальные стоят бесцельно и равнодушно. Мы толпимся вместе с другими у борта рядом с трапом, который намного шире, чем во Фрисландии. Вечереет, и я мёрзну.

«Папа будет тут?»

«Конечно нет, он не знает, когда мы вернёмся, это будет для него сюрпризом. Он дома, с Бобби».

Бобби… Я прибываю в город, а тут есть малыш; у меня есть братик в этом тёмном, таинственном городе!

Мы крепим по-походному багаж, а Ян неугомонно скачет туда-сюда и рвётся на свободу. Когда мы отъезжаем, то я вижу, как с борта сходят солдаты, нагруженные рюкзаками. Я оборачиваюсь всем туловищем в их сторону, пока моя мама на тротуаре поправляет причёску.

Тёмная задняя часть вокзала бросает на нас гнетущую тень.

Заходящее солнце освещает Рокин[58], где толпятся сотни людей. Повсюду знамёна, украшенные фонарные столбы, оранжевые арки, плакаты с лозунгами, грандиозный хаос цветов и звуков.

И везде я вижу армейскую форму и военные машины, движущиеся или припаркованные; одна машина с поющими солдатами проезжает мимо нас.

Я найду его, естественно, он тут. Мне интересно, живёт ли он в доме, или где-то стоят палатки, может быть даже в нашем районе, на участке у вала.

Его голые ноги, которые он возложит на меня, его пальцы, которые обхватят мою тонкую шею в удовольствии.

Езжай, мама, поскорей, побыстрей, я хочу домой, я хочу начать строить планы по его поиску!

Мы сворачиваем на Спуистраат[59], и на вираже я оборачиваюсь к Яну и озорно машу обоими руками.

«Эй, держись крепче, а то мы мы сейчас упадём».

Я снова хватаюсь за жёлтое платье и ощущаю, как движутся её бёдра.

Площадь Дам словно муравейник, не пройти, и улица у дворца перегорожена. Мы едем среди толпы и мама предупредительно сигналит.

Через ограждение смотрю я на Дворцовую улицу, выглядящую устрашающе пустой и заброшенной, словно случилось что-то серьёзное. Когда-то там стоял тот самый грузовик, совсем рядом с дворцом. Чирикающие воробьи на солнце кажутся мне тем единственным, что я ещё отчётливо помню из того времени.

Мы снова едем по Розенграхт[60].

«Мама, трамвай! Они уже ходят?»

Мы подпрыгиваем на ухабистой улице и я всё больше волнуюсь, когда узнаю знакомые места из прошлого. На улице Адмирала Руйтервега рабочие собираются ремонтировать вздыбившиеся рельсы; там лежат большие штабеля древесины, окружённые местными любопытствующими ребятишками.

«Видишь, как здесь работают? Даже вечером. Всё приводится в порядок».

Я молчу. Мы почти дома, осталось совсем немного. Вокруг мрачно и голо, почти все деревья исчезли.

Песочница, напротив я вижу наш дом, освещённый солнцем и беззащитный; в песочницы дети, в рыхлом песке копающие ямы и играющие, крича и смеясь, в салки.

Моё сердце колотится и радость моя проходит. Другие мальчишки, школа, перемены.

«Мы тебя отлупим, после школы ты получишь от нас ещё!»

Вот мы и дома, у нашего подъезда. На нашей улице. Открытые окна и балконные двери, ещё больше флажков, натянутых проводов, и развевающихся на них маленьких вымпелов, странные белые известковые полосы поперёк улицы, превращающие её в подобие спортплощадки. И, посередине улицы, полоска газона с цветущими там розами.

Я чувствую себя ошеломлённо и подавленно, я бы предпочёл исчезнуть, незамеченным пробраться в наш дом. Так и есть, множество людей стоят у окон и глазеют, как мы спускаемся с велосипедов у нашей двери, дети подбегают к нам. Я подаю руку матери Яна, а он уже на другой стороне и кричит в сторону балкона, где появляются его отец и младший брат. Я побыстрее прохожу мимо детей и стремглав несусь в дом. Я так растерян, что никого не хочу видеть.

Моя мама заводит велосипед в чулан и я стою в дверном проёме, всматриваюсь внутрь и слушаю, как она возится в темноте и отстёгивает сумки.

«Ты сможешь это нести?»

Когда мы поднимаемся по лестнице, я слышу голоса и точно знаю, не глядя вверх, что кто-то стоит там, склонившись над перилами и смотря вниз, на лестничную клетку. Повсюду люди, я чувствую себя преследуемым и загнанным.

На лестничной площадке второго этажа стоят соседи и мой отец. Он улыбается во всё лицо — «какое чужое лицо», — думаю я, — обнимает меня и прижимает к себе. Ошеломлённый и онемевший, я позволяю этому случиться, и когда я перехожу из одних рук в другие, от меня не исходит никакой реакции.

«Оставьте его, — шёпотом говорит моя мама, — он устал, мы ехали целый день».

И затем, громче:

«Йерун, сейчас мы идём наверх и ты ляжешь в свою собственную кровать».

«Он отлично выглядит, правда?» — спрашивает она у моего отца.

Они оба стоят в прихожей и смотрят на меня глазами ребёнка, поднявшего игрушечного зверя, который, словно по мановению волшебной палочки, стал двигаться самостоятельно.

«Если ты услышишь, как он говорит, то едва его поймёшь. Он стал настоящим фризским фермером».

Когда я захожу в гостиную, то сразу замечаю, что там другая мебель. Это не та комната, которую я вспоминал в Фрисландии, она другая и чужая. Там где раньше стоял буфет, теперь вижу высокий детский стул у стены, на котором сидит коренастый мальчуган с белокурыми вьющимися волосами и рассматривает меня круглыми невыразительными глазами, будто спрашивая, что я здесь потерял.

«Пошли ему воздушный поцелуй».

Моя мать слегка подталкивает меня к малышу, но он начинает реветь и тянуть руки к моей маме. Или это его мама? Она поднимает его со стула и пытается его повернуть ко мне.

«Да, моё сокровище, мама снова рядом, не плачь. Посмотри, кто тут. Это твой старший брат, который останется с нами навсегда. Скажи „привет, Йерун“».

Она пытается прекратить оглушающий крик и говорит:

«Он уже немножко говорит: та-та, скажи та-та. Он уже может сказать ма-ма и брат научит его большему, недавно он сказал „у-да“».

Но белокурый мальчик не говорит «у-да», проходит немало времени, прежде чем он успокаивается и я подавлен и обижен, когда она снова бежит к кроватке, на его крик, чтобы заставить его умолкнуть.

«Душ пока не работает, — говорит моя мама. — Ничего, если я помою тебя на кухне?»

«Как ей сказать, что я это сделаю сам?» — думаю я и говорю:

«Во Фрисландии мы должны были мыться сами».

На кухне она даёт мне таз и разбавляет кипяток в кастрюле холодной водой из-под крана.

«Пожалуйста, выйди», — говорю я и закрываю дверь кухни.

Поражённый, я думаю о том, как она, перед моим отъездом, каждый субботний вечер намыливала меня, пока я, дрожа, стоял в тазу.

«Здесь чистое бельё, я не смотрю, не волнуйся», — поддразнивает она меня и её рука кладёт одежду на край раковины. Она возвращается только после того, как я надеваю трусы.

«Что у тебя там?» — спрашивает она и хватает меня за руку. Рана загноилась и до сих пор покрыта коростой.

«Ничего. Играл и порезался».

Теперь я могу посидеть на балконе, где тепло и темно, и мы пьём эрзац-чай. Через открытые окна слышны дребезжание чашек и голоса соседей, мирные, негромкие звуки, вызывающие у меня сонливость. Внизу, на улице, Ян уже вовсю играет с мальчишками, словно никогда и не уезжал. Я отодвигаюсь назад и сажусь так, чтобы они снизу не заметили меня. Голоса орут и поют, это единственное, что слышно на улице.

В комнате моя мама распаковывает сумки.

«Шпик, — я слышу её фразу, — настоящий шпик. И чёрный хлеб. И овечий сыр, он воняет. Они его делают сами».

Я тихо захожу в комнату.

«Бедный парень, он устал, — говорит она сочувственно. — Иди, я разберу для тебя кровать. Это был долгий день, не правда ли?»

Мой отец опускает кровать. Я целую его.

«Уходи, пожалуйста, — думаю я, — оставь меня одного».

Но он продолжает стоять. Моя комната выглядит голо и безжизненно. Всё аккуратно разложено по своим местам.

Моя мама натягивает мне одеяло до подбородка и садится на кровать.

«Хорошо, нет?» — тепло говорит она. — «Ты снова дома. Рядом со своими папой и мамой».

Я касаюсь её руки. Кто объяснит мне, что сейчас происходит?

«Завтра мы пойдём в город, все празднуют, и на нашей улице тоже. Хорошо, что ты сможешь поучаствовать в этом. Во Фрисландии было не так много событий?»

Она прикрывает окно и задёргивает шторы.

«Ну, хорошего сна. Чтобы тебе снилось только хорошее».

Я слышу, как она закрывает дверь. Затем с головой глубоко закапываюсь под одеяло.

Мир, радость и блины

1

Шумы повсюду: топанье на верхнем этаже, стуки крышек мусорных баков у крыльца, голоса на улице, песня, раздающаяся из сада напротив. Разве уже так поздно? Я снова закрываю глаза и пытаюсь игнорировать наступивший день. Моя постель очень мягкая и упругая — теперь, когда я проснулся, я наслаждаюсь, лежа в её объятиях. А ночью просыпался в панике, что я погрузился в нечто, из чего никак не могу выбраться, несмотря на все свои судорожные усилия. Почти задохнувшись, я, в конце концов, в общем-то победил в этой нереальной и таинственной схватке, после чего в изнеможении сел на край металлического каркаса кровати в моей комнатке: стены, казалось, отступили, в углу забрезжил утренний свет и появились звуки, незнакомые мне. Растерянный, я снова забрался под одеяло.

За завтраком в гостиной, которая выглядит большой и солнечной, мы втроём сидим за столом, рассчитанным на девятерых, и я чувствую себя гостем, который переночевал тут и вскоре должен будет покинуть этот дом. Я ещё не привык к новой обстановке.

«Ты хорошо спал?» — спрашивает мой отец. Мне слышен любопытствующие нотки в его голосе.

«Да, очень хорошо. Постель такая мягкая, что сначала не мог привыкнуть. Альков во Фрисландии был деревянным».

«Ты плакал сегодня ночью, ты знаешь? Тебе нечего больше бояться, всё минуло, ты снова дома. Теперь начнётся нормальная жизнь».

Моя мать кладёт свою руку поверх моей, словно защищая. Мои уши краснеют, я начинаю стесняться, но не осмеливаюсь убрать руку. Никто не должен дотрагиваться до меня, это решено.

Я получаю толстый квадратный кусок пирога.

«Как тебе он? Не делай такое лицо, это корабельный пирог, вкусный! От канадцев».

Я вдыхаю его запах и отодвигаю его.

«А нельзя ли нормальный бутерброд?»

Мама идёт на кухню и отрезает кусок фризского ржаного хлеба.

«Я думала, что ты захочешь съесть что-нибудь другое».

Она делает разочарованное лицо.

В соседней маленькой комнатке мой младший брат лепечет в своей кроватке. Моя мать встаёт и берёт его на руки. Она целует его, и поднимает высоко в воздух, проверяя, не намочил ли он пелёнки.

За столом мама кормит его кусочками корабельного сухаря, смоченными в чае; вокруг его маленького слюнявого рта появляются коричневые разводы. Неконтролируемыми, дикими движениями он выбивает ложку из её руки, из-за чего скатерть на столе становится грязной.

«Та-та-та-та», — поёт он. Он весел и полностью игнорирует меня, словно меня тут нет, или же я тут всегда был.

«Братик, — подсказывает она ему, — уда-уда».

«Та-та-та».

«Ты должен ещё посидеть в шестом классе, я так думаю, — говорит мой отец. — Прошлый год был потерянным годом, вряд ли ты чему-нибудь научился во Фрисландии».

«Зачем он это сказал? — думаю я. — Откуда он знает? Почему Фрисландия неожиданно стала такой плохой?»

«Мы нашли шестой класс для тебя, чтобы ты смог подготовится к школе. Он находится довольно далеко, в городе, но там, обязательно, они помогут тебе нагнать арифметику».

Я снова иду в мою комнату и сажусь на застеленную постель. Мои книги упорядоченно стоят на полке, игрушки — в шкафу, альбомы, карандаши, моя мочалка — это всё тут, это всё мои вещи. Пока я был в Лааксуме, их мне недоставало, но теперь я равнодушен к ним. Мне скучно, я испытываю страх и нежелание что-либо делать.

Мой братик властно пищит, требуя внимания к себе. Я слышу голос моей матери в коридоре, она говорит так, словно я ещё сплю.

«Я выйду с ним на улицу, раз погода такая отличная. Оставим Йеруна одного, пока он полностью не придёт в себя».

Я долго сижу без движения. Что же мне делать? Тихонечко я приоткрываю дверь. Мой отец стоит на кухне.

«Ну как, ты освоился в своей комнате? Всё так, как должно быть?»

Он поддразнивающе произносит это. Затем идёт на балкон и развешивает пелёнки на бельевых верёвках. Когда я выхожу к нему и склоняюсь над перилами, он целует меня в волосы.

«Хорошо, что ты снова здесь, — говорит он. — Твое отсутствие закончилось».

Я разглядываю зелёные садики, канал и открытое пространство за ним. Одинокий сарай и высаженные в длинные, прямые ряды овощи.

Мама сидит на скамейке у воды. Рядом с ней стоит детская коляска, и она машет в ответ на крик моего отца. Она выглядит радостно и счастливо.

«Выходи», — машет она мне.

«Давай, иди на улицу, сидеть дома — это не для тебя. Ты ещё насидишься в школе».

Мы идём по квартире и отец мне всё показывает:

«Посмотри, у нас снова есть газ и электричество. И радио есть — вот, послушай. Если нажать на эту кнопку, то будет музыка».

«Вероятно, я после обеда ненадолго схожу в город, — говорю я, — посмотреть на то, что там происходит».

«Да, хорошей тебе прогулки, там много что сейчас происходит, повсюду празднества и представления. На этой неделе я смогу с тобой разок сходить, тогда вместе всё и осмотрим».

Он смотрит мне вслед, пока я спускаюсь по лестницы и оборачиваюсь, словно ища помощи. Внизу я надолго задерживаюсь у двери, прежде чем решаюсь открыть её и выйти на улицу. Я бегу за угол и сажусь рядом с мамой на скамейку. Она катает коляску с моим братом взад-вперёд, туда-сюда, и вскоре из-за этого меня начинает клонить ко сну.

«Сходи и посмотри, где другие дети, они будут счастливы узнать, что ты вернулся. Расскажи им, что ты видел».

Но я остаюсь сидеть рядом с ней, вцепившись в её руку, катающую коляску взад-вперёд. Когда слышится слабый гул мотора, то она говорит, что это, вероятно, канадцы.

«Они сейчас в твоей школе и я не знаю, насколько долго они там ещё пробудут. Сходи посмотри, иногда там проезжает целая колонна машин».

Я вижу как конце улицы, от белой школы, со спортивной площадки отъезжают две машины и, скрываются за углом, двери спортзала открыты настежь и вокруг снуют люди в знакомой зелёной униформе, входящие и выходящие из здания.

И так близко от нашего дома…

Недолго думая, я бегу к нашей двери и украдкой поднимаюсь вверх по лестнице, словно застигнутый за чем-то нехорошим, испуганный и обеспокоенный.

«Нет, — говорю я, когда отец удивляется моему возвращению назад, — я сегодня никуда не пойду, мне хорошо дома, я не хочу на улицу».

Я выхожу на балкон и смотрю на школу, на открытый спортзал и снующих там солдат.

Я чувствую себя уставшим и вялым: должен ли я справляться о нём, должен ли я идти туда и высматривать, есть ли он там? И если я его найду, то что тогда?

Я возвращаюсь в комнату и обнаруживаю, что у многих моих книг вырваны листы или они разрисованы каракулями. Явно плоды труда моего брата. Беспокойно я листаю книжки, читаю отдельные строчки, рассматриваю картинки и снова отодвигаю их. Отец ставит передо мной тарелку с мелко нарезанными бутербродами с маслом и очищенными четвертинками яблок. Во мне растёт тревога, медленно поднимающаяся вверх и парализующая меня. Я не хочу больше ничего делать, я никогда больше не захочу на улицу. Я никого не хочу видеть.

Я ставлю тарелку на подоконник: здешняя еда мне не нравится. Она в Амстердаме безвкусная.

После обеда мама снимает пелёнки с верёвок. Я сижу на пороге кухни и смотрю, как она проворно собирает бельё. Она вывешивает другую одежду: мои шорты, трусы, полотенца, носки, связанные Мем. Я холодею, когда понимаю, что произошло: мокрая рубашка с карманом висит на двух прищепках среди других вещей.

Фотография.

Когда моя мама уходит на кухню, я поскорее хватаюсь за карман рубашки. Как я мог про это забыть? Я наталкиваюсь на маленький мятый клочок, но продолжаю дико, недоверчиво ощупывать дальше. Я держу в пальцах лишь слипшееся, разорванные, растрёпанные клочочки бумаги.

«Что ты наделала!»

Мой голос звенит резко и искажённо.

«В этой рубашке была фотография. Разве нельзя было подождать?»

Я чуть не кричу на неё. В моих глазах появляются слёзы. Я бросаюсь в своей комнате на кровать и в отчаянии сжимаю бумажный комок в пальцах.

«Я не знала, что там что-то было».

По звуку её голоса мне слышно, что она тоже плачет. Отец успокаивает её, их голоса исчезают в гостиной. Когда дверь закрывается, то неожиданно наступает мёртвая тишина.

2

«Если ты сегодня не пойдешь играть на улицу, то я тебя просто выставлю за дверь», — говорит моя мать следующим утром, когда ставит передо мной на стол чашку тёплого молока.

«Мне не нужны домоседы, ты слышишь? Все дети играют на улице».

Её голос мягок и я вижу, что она улыбается. Но мне также слышен и озабоченный тон её голоса, и ведёт она себя так, словно продвигается ощупью на незнакомой ей территории.

Я выглядываю в окно, чтобы убедиться, что никто из мальчишек не стоит перед входной дверью, беру себя в руки и спускаюсь по лестнице.

Затем бегу к каналу и, словно делая то, что запрещено и не должно быть обнаружено, иду к белой школе другой дорогой. Мне кажется, что когда все люди смотрят на меня, то читают мои мысли: куда я иду и что собираюсь делать. У школы я прижимаюсь к забору около заброшенной спортплощадки. Тут вовсю господствует дух запустения: повсюду сквозь каменные плиты проросли толстые пучки травы, узкие грядки под окнами безнадзорны и заросли сорняками. Классы пусты, нет растений и рисунков, весь колорит и весёлость пропали. У открытых окон одного из классов, откуда вещает громкий радиоголос на иностранном языке, я останавливаюсь и делаю вид, что вожусь со своими носками, пытаясь при этом незаметно подсмотреть. Класс выглядит как кладовая — я вижу сложенные ящики и мешки, сейчас мой собственный класс — это кухня или столовая, я слышу звон посуды и вижу выстроившиеся на подоконнике кастрюли. В спортзале узкие кровати со скрещенными ножками; рядом с ними стоят ровными рядами рюкзаки, сапоги и каски построены в шеренгу.

Я гляжу на всё это, и теряю самообладание, мне нужно идти дальше, а вместо этого я стою, вцепившись пальцами в проволочный забор. Я слушаю шумы, звучащие на школьном дворе: отдающие металлом шаги, заводящийся двигатель, смех, раздающийся в пустой классной комнате.

У меня создается ощущение, что вся улица за мной смотрит на мою спину, где крупными буквами на одежде написано: этот мальчик занимался любовью с солдатом.

«Вот гад ползучий, вот проныра», — слышу я, как они мысленно говорят это.

Солдат, шагающий по спортплощадке, замечает меня и направляется в мою сторону. Он ищёт что-то в кармане и свистит мне, словно собаке, когда бросает некий пёстрый твёрдый предмет, который падает передо мной на землю. Я выхожу из оцепенения и иду дальше. На нашёй улице я вижу мальчишек; они все вместе сидят на тротуаре — это Аппи, Вим и Тони. Я останавливаюсь рядом, прислоняюсь к стене дома и слушаю, о чём они говорят. Вим поворачивает голову в мою сторону:

«Ха, ты уже тут, надоело подъедаться у фермеров?»

Это звучит не грубо, а скорее насмешливо. Но, тем не менее, я слышу враждебность и отчуждённость. Мальчишки смеются. Нужно ли мне делать вид, что снова всё как обычно: будто бы я никуда и не уезжал и со мной ничего не случалось?

Небольшая группа солдат марширует по улице и мальчики подбегают к ним, прыгают вокруг них, орут, кричат, пытаясь выманить угощение.

Я в шоке от их наглости — они хватают солдат за руки и бегут рядом с ними.

«Hello boy. How are you? Cigaret, cigaret?»[61]

И солдаты в ответ только смеются, не считая это вызывающим и дерзким.

Я стыжусь этого и одновременно ревную. Я бы точно так же мог бежать и легкомысленно общаться с солдатами, улыбаться им и дёргать их за одежду. Но даже с Волтом я так не осмеливался поступать, даже и не мечтал.

Тонни подходит ко мне и небрежным движением достает из кармана небольшую коробочку. На ней картинка бородатого мужика в бескозырке, из-под которой торчат рыжие волосы.

«Закуривай», — говорит он, открывая коробку. Я вижу две белые сигареты, лежащие в её серебристом нутре.

«Давай меняться? Что у тебя есть?»

Когда он понимает, что у меня ничего нет, то на его лице появляется сначала удивление, а затем презрение. Он зовёт других. Я осматриваюсь, чтобы потихоньку улизнуть, я зря трачу время, вместо того, чтобы следить за школой и автомобилями.

Когда мальчики собираются у входной двери дома и плотно склоняют головы друг к дружке, я исчезаю за углом и бегу к другой стороне школы.

Они все сидят там, вся группа солдат: на подножке машины, на мостовой, некоторые на подоконниках, свесив ноги — словно животные на камнях, вылезшие погреться на солнце. Они болтают, чистятся, смеются, один даже с помощью иглы латает свою одежду. Загорелые руки, мощная шея под коротко остриженными волосами, небрежная посадка с широко расставленными ногами одного парня из группы меня настолько запутывает, что я не решаюсь вглядеться в него: фотография, хранящаяся в виде комка в моём шкафу, лицо, которое пропало.

Я чувствую как мои щёки начинают пылать и в глазах появляются слёзы.

На спортплощадку въезжает небольшая открытая машина, в которой сидят три девушки; они демонстративно упёрлись руками в свои талии и периодически прыскают со смеху, демонстрируя свои бюсты и бёдра. У солдата за рулём сильные загорелые руки и иссиня-чёрные глаза, глядящие наполовину скучающе, наполовину весело на других солдат, встающих и подходящих к машине. Они бесцеремонно рассматривают и непонятно называя их девушками по вызову, с пронзительными криками вынимают их из машины. Вскоре девушки, прижавшись друг к дружке и хихикая, заходят в школу, а следом за ними идёт солдат с мускулистыми руками. Его руки в карманах брюк и идёт он на сильных, кривых ногах.

«Представь, что они будут делать там», — говорит один из мальчишек, появляясь возле меня у ограды.

«Любовь должна быть прекрасной», — кричит он и что-то швыряет в забор, произведя адский шум.

«Как обезьяны в клетке, — думаю я. — Они ведут себя словно животные. Неужели солдаты не видят этого?»

Они машут мальчишкам, строят гримасы и ведут себя так, словно являются их близкими друзьями.

Я злюсь и завидую всем: моим друзьям, хихикающим девушкам и солдатам.

Что они находят таким весёлым, что они будут делать там внутри, почему царит такое странное, возбуждённое настроение?

Я не думаю о том, другом, что происходило между мной и им. Вероятно девушки получат сейчас рис с изюмом или жвачку.

Ну и что? Я должен идти в город и искать дальше, должен пытаться найти места с машинами, которые я видел с корабля. Я иду на улицу Адмирала Руйтервега, но, внезапно, когда я уже вижу дома и улицы, по которым люди ходят, стоят в очереди перед магазинами на тротуарах или работают у трамвайных путей, то дальше идти не осмеливаюсь.

Нужно ли мне туда идти? Вдруг я заблужусь, или что-то со мной случится? Но я должен найти его как можно скорее, каждый день, когда я его не ищу — день, прошедший впустую. Сегодня он может ещё здесь, а завтра, возможно, уже нет. Я прохожу ещё один квартал и ощущаю, как вырастает мой страх; я разворачиваюсь и больше ни о чём не думая, бегу в сторону дома. Хлопаю дверью, взлетаю вверх по лестнице и останавливаюсь, запыхавшись, в коридоре.

«Хорошо было снова играть со старыми друзьями?» — спрашивает моя мама. Я делаю вид, что не понимаю вопроса и скрываюсь в своей комнате.

Вскоре после этого она осторожно приоткрывает дверь и с беспокойством смотрит на меня.

«У тебя неприятности, Йен? Вы что-то не поделили? Если что-то случилось, то ты должен рассказать мне. Обещай мне это».

3

Вечером на нашей улице собираются праздновать.

На двух фонарных столбах висят динамики, из которых время от времени в промежутках между весело играющими маршами мужской голос обращается к жителям округи:

«Бросайте все дела и примите участие в сегодняшних торжествах. Будут организованы соревнования с привлекательными призами, будет отдельный стол, предназначенный для этого. Особенно большой вклад внесла всем хорошо известная жительница нашего квартала. Я не могу огласить её имя, но образец её пения вы сегодня услышите».

Снова гремят марши, и затем:

«Я рад сообщить, что герр Веринга согласился открыть празднование своей речью».

В восемь вечера улица заполнена детьми и их родителями, стар и млад — все на ногах. С нашего балкона я вижу людей в синей форме.

«Смотри, бойцы сопротивления», — говорит моя мама восхищённо, минуя небольшую группу девочек, держащихся за руки, многие семьи с других улиц, и среди толпы, тут и там, небольшими группами, люди в форме, затягивающиеся сигаретами и стоящие в ожидании.

«Пошли, — говорит моя мама. — Мы спускаемся вниз, ты уже решил присоединиться к нам?»

Я кривлю лицо.

«Там так много всего, и ты хочешь это пропустить? Ты не участвуй, ты только смотри».

Когда мы выходим из дверей, толпа перемещается в другой конец улицы; дети взволновано бегают сквозь толпу, крича и толкаясь от избытка чувств. Я очень тих и подавлен их дикими выходками, хватаюсь за руку матери, когда мы смешиваемся с толпой, и вообще предпочёл бы вернуться домой. Улица словно осушённый бассейн — вдоль нее протянуты веревки с большими флагами, развевающимися на ветру. Я иду над землёй вдоль высоких стен и ищу выход. На другом конце нашей улицы, неподалеку от школы, я вижу открытое настежь окно в квартире на первом этаже; подоконник искусно задрапированный флагом и повсюду на деревянной раме печальные нарциссы с надломленными бутонами.

Все собираются у окна и выжидающе смотрят. Посреди мелодии музыка с громким щелчком прекращается, гул голосов становится тише и затем затихает вовсе. В окне появляется мужчина в галстуке и с приколотой к пиджаку оранжевой ленточкой. Его лицо напряженное и торжественное.

«Мама, что это за человек?» — шепчу я.

Как такое может быть, чтобы человек был так толст после войны; это, должно быть, очень важный человек.

«Смотри. Я не знаю».

Я молча выдергиваю руку из её руки. Мужчина властно и приветливо осматривается. Перед ним стоит микрофон, по которому он щёлкает пару раз, после чего из динамиков раздаются глухие и скрипучие звуки.

«Дорогие земляки, — кричит он, — соседи, друзья».

Внезапно раздаётся пронизывающий, резкий свистящий звук, заставляющий некоторых людей схватиться за уши. Тут же раздаётся еле сдерживаемый смех, что потрясает меня: как можно так непочтительно хихикать, как можно смеяться?

Пара рук, появившихся из ниоткуда, отодвигает микрофон дальше от мужчины, что вызывает ещё больший треск и шум.

Теперь смеётся даже моя мама…

«Дорогие соотечественники, соседи, друзья. Враг побеждён, наша страна освободилась от немецкого ига, и освободители, — здесь он делает широкий жест рукой, — среди нас. Очень скоро наша любимая королева вместе со своей семьёй вернётся к нам…»

В руке у него бумажный лист, — я очень отчётливо вижу снизу — который дрожит, словно под сильными порывами ветра. Этот словесный поток разливается поверх меня, эти звуки, смысл которых ускользает от меня. Когда он заканчивает и собирает свои бумаги, то на мгновение становится абсолютно тихо, а затем звучит мелодия известной песни.

«У кого нидерландская кровь течёт по венам…»

Мужчина в окне стоит прямо и неподвижно, выпятив живот; вокруг меня слышится всё больше голосов, которые, сначала нерешительно, а затем всё громче и громче, подхватывают песню.

«Мама, почему мужчина не подпевает всем?»

Настрой печальный и торжественный, некоторые вытирают глаза. Песня заканчивается и наступает молчание. Моя мама смотрит на меня и одобряюще кивает, затем подхватывает мою руку и крепко сжимает её. Собака, бегая среди людей, испуганно лает, из-за чего маленькая группа девочек с визгом разбегается; вскоре я слышу громкий, жалобный визг, будто кто-то ударил животное.

«Теперь жительница нашего квартала Мариет Шолтен исполнит „Ave Maria“. Фон Шуберт. Аккомпанирует её отец на пианино».

Мужчина кланяется и его место занимает дочь молочника. У неё ярко-красные щёки, и она неподвижными кукольными глазами уставилась на дома напротив, словно не хочет смотреть на нас. Создаётся впечатление, что стоит она там вопреки своей воли и готова расплакаться в любой момент.

«Вы готовы?» — спрашивает она, пытливо глядя в комнату позади себя. Её вопрос звучит в динамиках. Она кладёт руку на микрофон и виновато улыбается.

Люди доброжелательно хлопают и одновременно звучат начальные аккорды.

«Я хочу уйти, — шепчу я. — Может, мы пойдем?»

Толпа стесняет меня и появляется чувство, что девочка так никогда и не начнёт петь; она вцепилась в микрофон двумя руками, но её лицо словно оцепенело и ничего не происходит.

Неожиданно она начинает петь. Меня словно пригвождает к месту: звуки её голоса словно исходят из моего собственного сердца, камень падает с моей души и освобождает место для восторженного чувства счастья и смелости, которое набухает, становится всё сильнее и поднимается во мне. У меня начинает кружиться голова, и я снова выдёргиваю свою руку из руки моей матери. Ощущение таково, словно что-то раздирает меня на части.

Царит мёртвая тишина, соседи, солдаты, дети, никто не шевелится, свист микрофона не беспокоит нас, пока мы прислушиваемся к очаровательному голосу девочки, звук которого поднимается над нашими головами в нежный и ясный вечер.

Раздаются аплодисменты, Мариет испуганно кланяется и роняет микрофон.

«Что такое?» — спрашивает моя мама, но я сердито отворачиваю голову в сторону.

«Моё сокровище, — говорит она, — сейчас пойдём».

Остаток праздника я смотрю с нашего балкона; люди стоят вдоль улицы, вытянув шеи и не переступая белую полосу. В самом конце полосы большими буквами написано ЦЕЛЬ и теснятся люди возле стола, на котором лежат призы: пакет муки, несколько плиток шоколада, жестянка с чаем и небольшие свёртки с сухим молоком и яичным порошком. Наш сосед напротив, который, очевидно, является судьёй соревнования, кричит: «Внимание!» и дует в свисток. Под подбадривающие крики участники соревнования прыгают в мешках, спотыкаются и падают, пытаясь двигаться таким образом вдоль полосы. Даже моя мама также смешно прыгает вниз по дороге, и я не знаю, гордиться мне или стыдиться, и колеблюсь, опасаясь кричать в её поддержку. Окружающие выкрикивают имена соревнующихся, вдохновляя их, а мой отец, стоя рядом со мной, пронзительно свистит с помощью пальцев.

«Давай, двигай дальше, не отвлекайся!»

Но она уже запнулась и со смехом падает на руки нескольких окружающих её людей.

«Ты тоже мог бы поучаствовать, — говорит мой отец, — почему же ты не захотел, дурачок? Это весёлая игра и ты бы мог выиграть плитку шоколада».

Я не отвечаю и смотрю, как моя мама со смехом вылезает из мешка из-под картошки. Пока голос сообщает, что скоро объявит победителей, я пытаюсь незаметно укрыться в своей комнате.

«Подожди, Йерун, ты должен послушать, кто выиграл!»

Это меня не интересует, делайте что хотите, ведите себя как маленькие дети, только оставьте меня в покое.

«Ты слышал? Ян занял третье место!»

Но я смотрю на нескольких солдат, которые вместе с двумя девушками спускаются по травянистому склону канала к воде и рассаживаются там так, что я могу видеть только их головы. Один из солдат обнимает девушку, они падают в траву и их больше не видно. Вода канала черна и тиха; на поверхности плавает ряска и на ржавом велосипедном остове, торчащем из воды, уравновесилась утка. Из сарая на другой стороне канала на воду падает луч света, масляно отражаясь на поверхности воды.

Я ухожу в свою сумрачную комнату, в которой окружающий шум кажется каким-то нереальным. Дом кажется пустым и безлюдным.

Утыкаюсь в подушку и пытаюсь ни о чём не думать. Засовываю руки между сжатых ног и сворачиваюсь, словно маленький.

«Дорогой Бог, сделай так, чтобы он вернулся, чтобы он нашёл меня. Если ты сделаешь, что он вернётся, то я буду делать всё, что ты захочешь».

Я еду на велосипеде в Вамс и на мне нет одежды. Волт сидит сзади, обхватив меня руками и гладит мой живот. Повсюду я вижу людей: в окнах, в садах, на обочинах дороги. Я кручу педали как одержимый и еле-еле двигаюсь вперёд, я весь в поту из-за множества сверлящих взглядов, я пыхчу, я борюсь. Мем стоит перед домом — она плачет и машет мне своими толстыми, сильными руками. Я никак не могу подъехать к ней, как не стараюсь.

«Move, — шепчет Волт, — move. Go on, faster».

Его пальцы ласкают мой членик и мне стыдно, что любой это может видеть. Я хочу, чтобы он прекратил, хочу крикнуть ему и заплакать, но у меня пропал голос. Он ставит меня у стены, направляет на меня винтовку и прищуривает глаз, который смотрит холодно и отрешённо.

«Только не упасть, — думаю я, — если я упаду, то буду лежать в грязи».

Но мои ноги трясутся и не держат меня…

Я стою в коридоре и вижу своих родителей, которые стоят в пижамах и смотрят на меня удивлённо и встревоженно.

«Что ты делаешь, почему не спишь? Ты хочешь в туалет? Йерун, ты слышишь нас?»

Моя мать отводит меня назад, в кровать. Она поправляет одеяло и я позволяю это, её руки такие мягкие и знакомые.

«О чём думаешь? Ты должен рассказать нам, если ты чего-то боишься».

Мой отец с угрюмым лицом стоит в дверях, я неотчётливо вижу его в свете, падающем из коридора.

«Ты вполне могла бы выиграть, если бы продолжила бежать. Почему ты остановилась?» — говорю я ей в лицо, когда она склоняется надо мной.

«Вот такой он, по-прежнему весь в фантазиях», — слышу я её шёпот отцу.

Почему сегодня вечером на балконе он так восторженно говорил о успехе Яна, наверное, чтобы досадить мне? Он считает меня не таким хорошим, также как и мать Яна?

«Он настоящий мальчик…»

«Я оставлю свет, может так будет лучше».

Пол скрипит под их ногами, когда они удаляются в свою спальню.

4

Я планирую рекогносцировочные рейды в город, походы во всех направлениях. На маленьком плане Амстердама я выбираю самые важные улицы, чтобы увидеть, как мне лучше всего пересечь город; затем я делаю рисунки на маленьких листках, на которых будет видно, какие улицы в каждом из запланированных районов расположены, как переходят друг в дружку и как называются. На всякий случай я пишу названия сокращённо: H. W. вместо Hoofdweg, H.S. вместо Haarlemmerstraat[62]. Листки хорошо упрятаны в суперобложке книжки, но даже если их кто-то и найдёт, то вряд ли поймёт — думаю я довольно. Тщательно скрытая тайна.

Для моей первой попытки я встаю как можно раньше. Я беспрерывно зеваю и делаю это так сильно, как только могу, скрывая парализующую ненадёжность своих движений.

«Мы сейчас пойдём на Песчаный берег, мама, мы хотим построить там хижину», но она чем-то занята и едва ли слышит.

«Будь осторожен и приходи домой не слишком поздно».

На улице пахнет так, словно только что с мылом вымыли воздух. Я чувствую головокружение от волнения, и как только оказываюсь за углом, бегу к мосту. Теперь всё началось и будет хорошо, сегодня мои ожидания и поиски закончатся; там, где-нибудь в этом прозрачной дымке, которой наполнены улицы, скрывается разгадка.

Ясный воздух, которым я дышу, дарит мне чувство необыкновенного подъёма, мне хочется петь, кричать, веселиться. На моём листке среди клубка пересекающихся и разветвляющихся линий стоят буквы: H.W., O.T., W.S. — Hoofdweg, Overtoom, Weteringschans[63].

Hoofdweg находится очень близко, за мостом, широкая улица, которую мы переходим по дороге в бассейн. Я узнаю тёмные дома и огромное количество небольших, полных цветов садиков, мимо которых с полотенцем и плавками подмышкой ходил в прошлое лето. Но тогда, за Меркаторплейн[64] начиналась незнакомая мне часть Амстердама, зловещая, никогда не посещаемая территория.

Незнакомые улицы заставляют меня медлить, моё приподнятое настроение сходит на нет, и внезапно я ощущаю усталость и опасность.

Город перехватывает моё дыхание: магазины с очередями, люди на велосипедах, люди с сумками, украшенные улицы в лучах утреннего солнца, места с деревянными помостами для торжеств, отмечающихся здесь и в кварталах, и гремящая из динамиков музыка. Запутанная головоломка. Иногда я останавливаюсь и в отчаянии гляжу на свой план, который не даёт ответов на мои вопросы, а затем спрашиваю себя, не должен ли я прекратить эту свою безнадёжную попытку. Но, как только увижу армейскую машину или человека в форме, то сразу оживаю и продолжаю путь. Иногда я бегу за движущейся машиной в надежде, что она где-нибудь скоро остановится. Периодически я теряю свою дорогу и вынужден возвращаться немного назад, искать и спрашивать, если хватает мужества, о нужном направлении.

«Как мне пройти на Овертоом?»[65]

«Ах, детка, тебе нужно в другую сторону. Там, в самом конце, повернёшь налево и немного пройдёшь вперёд».

Наконец я нахожу Овертоом (по ней мы проезжали), но эта улица кажется бесконечной. Я бегу, останавливаюсь, перехожу на другую сторону, ищу, но никаких следов W.S.[66] не нахожу. Мой план врёт?

Я снимаю ботинки и смотрю на отпечатки моих влажных ног, темнеющих на тротуаре. Нужно ли мне идти дальше, должен ли я продолжать искать? Как долго уже я хожу?

«На Овертоом мы ездили пить сладкое молоко многие лета.

Сладкое молоко на детских кистях рук — это не выдумка.

Это будет вспоминаться мне до тех пор, пока я смогу двигаться».

Когда я медленно возвращаюсь домой, стараясь держаться тенистой стороны, то раздумываю о других направлениях, которые скрываются под суперобложкой моей книжки. Маршруты, которые я составлял с такой большой верой и надеждой, кажутся мне бессмысленными, а мой план — невыполнимым. Тогда я начинаю ругать самого себя, я не должен сдаваться, иначе я — трус. Волт ждёт меня, он будет очень рад и счастлив, когда снова увидит меня.

Дома я сажусь в кресло у окна, я слишком устал, чтобы разговаривать, и когда я отвечаю своей матери, то мой голос звучит тихо и слабо, словно с трудом отделяется от моей груди. Она присаживается на подлокотник кресла рядом со мной, поднимает мой подбородок и спрашивает, чем это мы занимались, что так устали, она не видела меня среди других мальчиков на улице всё утро.

«Так был ли ты вообще снаружи, на воздухе?»

«Если не веришь, то спроси их, в конце концов».

Я выбегаю на балкон, разрываю мой первый план и наблюдаю за обрывками, кружащимися и падающими в сад, словно снежинки.

Позже приходит мой отец и говорит:

«Ну, мой мальчик, сейчас мы пойдём в город, ты ещё не видел праздничной иллюминации».

Мы едем к концертному залу, там он прислоняет велосипед к стене и мы становимся посреди большого, вытоптанного множеством ног, газона.

Рядом солдаты, палатки, грузовики. Почему же я сейчас не иду искать, почему становлюсь рядом с отцом и цепляюсь за его руку — «не висни на моей руке»?

«Скоро ты всё увидишь, — говорит он. — Ты такое никогда раньше не видел, нужно только немного подождать».

Волт, чьё тело быстро и ритмично движется взад-вперёд, его тёплая, гладкая кожа, запах от густых волос из подмышек…

Я плетусь рядом с отцом, мои ноги горят и я чувствую себя слишком усталым, чтобы на что-то смотреть. Мы проходим под аркой большого здания, словно через шлюз, к гулу голосов, исходящего от толпящихся людей с другой стороны, стоящих или движущихся порознь. Их сотни и они все движутся в том направлении, где бушующая жизнь полностью властвует над шумящими телами.

Посреди улицы стоит небольшая палатка, от которой исходит сладкий аромат еды. Перед ней толпится народ, и мне не видно, что там продаётся. Я останавливаюсь, неожиданно этот аромат притягивает меня, мне хочется попробовать, постоять на мгновение, теряя себя в этом душистом аромате сладостей. Но мой отец не останавливается, и я вынужден лавировать среди людей, чтобы его догнать.

У моста он проталкивает меня между плотно стоящими телами к парапету, и я могу видеть канал — вытянутую, слегка мерцающую полосу воды, ограниченную склонившимися деревьями. В конце видны висящие сверкающие чёткие дугообразные силуэты букв, вспыхивающие в темноте и отражающиеся в неподвижной воде. Я теряю дар речи от восторга и пристально вглядываюсь в кристально чистый мир пунктирных линий, как в видение, ярко вспыхивающее, мигающее и отражающее, указывая на несуществующий путь, дорогу от моста к мосту, от одной арки к другой, от меня к моему потерянному солдату.

Я схватываю руку отца.

«Пошли, — говорю я, — я хочу видеть это ближе, пошли!»

Повсюду, где мы проходим, висят бесчисленные лампочки; они отражаются в воде, словно звёзды, и люди проходят безмолвной, восхищённой процессией мимо всего этого. Берега канала выглядят, словно уютная гостиная, в которой погас свет и зажгли свечи.

«Ну как?» — голос моего отца прорывается сквозь окружающее колдовство.

«Хорошо, правда? Ты в своей Фрисландии и не мечтал о таком, не так ли?»

Мы проходим ещё несколько узких и тёмных улиц, когда раздаётся глухой треск, звук которого падает на нас из темноты, словно из засады.

Мой отец срывается с места.

«Быстрей, или мы опоздаем».

На чернеющем горизонте взрыв света, взлетающий вверх и разлетающийся на розовые и светло-зелёные фонтаны, ясно горящие на небосклоне, изливающиеся и заполняющие его. Новый звёздный дождь падает под глухие раскаты, вызывая всеобщее ликование, небо дрожит над триумфальными арками. Я смотрю на светящиеся знаки в небе как на мираж.

«Папа, эти буквы, почему они там? Почему они стоят там?»

Зачем я задаю этот вопрос, почему не остаюсь в своих мыслях и мечтах?

«Почему W? Ты же должен знать, что W означает Вильгельмина…»

Я слышу ехидный тон в его голосе, словно он подсмеивается надо мной.

«Вильгельмина, Вильгельмина, — говорит он. — Но вся клика покинула её и только мы остаёмся с ней в пору несчастий».

Я не слушаю его, не хочу слышать, что он говорит.

«„W“, — думаю я, — означает не Вильгельмина, а Волт! Это знак, понятный только мне…»

Танцевальная вечеринка устроена солдатами для жителей нашего квартала. Спортплощадка, ярко освещённая прожекторами, полна до отказа; люди стоят вплотную к забору и слушают небольшой оркестр, сидящий на помосте перед спортзалом.

Я слышу быстрые ритмы, заманчивые мелодичные аккорды, резкий голос трубы, когда она подаёт его, звуки, от которых нельзя избавиться.

«Иди, — говорит мой отец, — отпразднуем освобождение ещё разок. Мама и я подойдем попозже». На свободном месте, в окружении любопытствующих, необузданно танцуют. Лучшие танцоры — солдаты, они плотно прижимают к себе девушек и женщин, внезапно отталкивают их, вращают, снова перехватывают другой рукой и опытно склоняются над ними. Девушки проворно двигают жаждущими танцев ногами, быстро вращаются в такт музыке и страстно обнимают тела своих властных партнёров. Несколько пожилых мужчин из квартала, которые тоже танцуют, выглядят настороженными, делают точные размеренные движения и вежливо улыбаются при этом.

«Сумасшедший свинг, да? — Ян опирается на моё плечо и пыхтит мне в ухо: — Посмотри, они хватают их словно кукол».

Его тело дёргается в такт музыке, и иногда он восторженно подпевает. Мы смотрим на слитые тела, быстрые голые ноги под короткими юбками, твёрдую хватку солдатских рук, тяжёлые сапоги, передвигающихся без труда, словно пара чёрных, быстрых зверей. Возбуждение танцоров передаётся окружающим, охватывает нас и заставляет подпрыгивать в такт.

«О, парень, ты только посмотри на это, это невозможно! Смотри быстрей».

Я ощущаю его тумак и тоже пихаюсь.

«Ты их видишь? Смотри за ними, это долго не продолжится, долго он с таким толстым животом не продержится».

Я же считаю, что они красивы, я считаю их волнующими, я хочу и дальше наблюдать за тем, как они танцуют, как он обнимает её, и как они смотрят друг на друга.

«Давай, — говорит Ян, — выкурим по сигарете, у меня завалялась пачка Плейерс».

Солдат кружится как молния, подбрасывая каблуки так высоко, что они касаются его задницы. Он прижимает девушку к себе, держа руки на её ягодицах, в то время как она безвольно повисает на нём. Они кружатся среди других танцоров, исчезая из поля зрения и внезапно появляясь вновь, и когда солдат находит подходящее место, то подбрасывает девушку высоко вверх, то ловит её полулежащую между своих ног, быстро вращает своими бёдрами, словно смазанными маслом, и неожиданно делает несколько больших шагов вперёд, так что одна из его ног оказывается между ног девушки.

На углу спортплощадки у забора сидят несколько мальчиков. Когда Ян присаживается к ним, то и я приседаю на корточки рядышком. Они курят с дерзким выражением лица и, кажется, получают от этого удовольствие. Когда музыканты начинают новую мелодию, то они тихо подпевают так, чтобы окружающие ничего не услышали, и при этом хихикают.

«Не делай этого, не делай этого, мои папа и мама говорили мне: не делай этого…»[67]

Они падают со смеху, когда один из мальчишек зажимает сигарету между пальцами ноги и задирает её вверх.

Я смотрю в другую сторону, на Яна.

«Не смейся, — думаю я, — не бросай меня на произвол судьбы, не смейся».

Он широко улыбается и дружеским жестом предлагает мне сигарету. Я слабо улыбаюсь в ответ.

Медленно поднимаюсь по нашёй тёмной лестнице. Плейерс, Ну-кен-ду, буйные танцы — это чужеземный мир, мир солдат. И Волт не имеет с ним ничего общего, даже если он держал меня между своих голых ног и всунул свой член мне в рот.

Я слышу, как надо мной открывается дверь, и голос моей мамы, ожидающей меня, произносит:

«Не споткнись в темноте, иди на свет!»

Щелкает выключатель.

«С днём рождения, Йерун, тра-ла-ла-ла, с днём рождения, Йерун, тра-ла-ла-ла».

Моя мама поёт и при слове «Йерун» тычет ручкой Бобби в моём направлении.

Рядом с моей тарелкой лежит подарок, завёрнутый в толстую коричневую упаковочную бумагу, в которой я обнаруживаю четыре тетради, точилку и двухцветный ластик.

«Чёрным концом удобно стирать чернила, — объясняет мне отец, — а красный — для карандашей».

«Тетради мы купили для школы, хорошенько спрячь их от Бобби. Ты рад?»

Я киваю. Я не чувствую ни малейшего волнения при виде подарка, только смутное чувство разочарования и безразличие.

Ластик уже исчез во рту моего братика, он жуёт его и пускает длинные слюни, капли которых падают на его стульчик.

«Ба-ба-ба, — говорит моя мать, — ты маленький негодник, это не игрушка для маленьких мальчиков».

Он тут же его выплёвывает. Она кладёт мокрый ластик назад, на тетради.

«Это принадлежит твоёму старшему брату, который скоро станет очень умным мальчиком».

«Тебе двенадцать и, спустя пять лет, это твой первый день рождения без войны! Это, пожалуй, хороший подарок, не правда ли, теперь всё пойдёт по-другому».

Отец серьёзно смотрит на меня:

«Теперь для тебя наступают хорошие времена, мой сын».

Солнце косо светит в комнату и падает на угол клетчатой скатерти. Я ловлю свет лезвием ножа и отражаю его на стенку, так что при каждом моём движении маленькое светлое пятно танцует на обоях.

«Двенадцать лет это уже достаточно много. Ты должен стараться в школе и вести себя как большой мальчик».

Я сгибаю ластик между пальцами до тех пор, пока его концы не соприкасаются. Почему я должен стать большим? Я хочу остаться таким, какой есть, если я изменюсь, то Волт никогда больше не узнает меня.

«Ты можешь сегодня после полудня пригласить к себе несколько друзей, — говорит моя мама. — Я посмотрю, что можно будет вкусненькое приготовить».

Ластик ломается по линии, разграничивающей цвета. Прежде, чем они видят это, я заталкиваю половинки в карман.

Я продолжаю мои путешествия. Один день — по Хаарлеммерсвег[68] до главного вокзала и от Ветерингсханс к Плантаге Мидденлаан[69] и один день — на территорию от пляжей до кольцевой дамбы. Но этот рейд я быстро прекращаю, потому что повсюду на обширной, поросшей сорняками и высокой травой, покрытой песком территории множество людей, лежащих по отдельности или вместе, на песке или в траве у дамбы. Каждый раз, как происходит безмолвный обмен взглядами или чувствуя поспешное изменение позы, и вопреки всем слухам, что где-то здесь у дамбы должен быть армейский палаточный лагерь, одиночество угнетает меня так, что я тороплюсь вернуться в обитаемый мир.

В утро, когда я засовываю листок с буквами V.B.S. — C.B. в карман, слышу, как мой отец, слушая радио, восклицает:

«Великий Боже на небесах!» Я пытаюсь вникнуть в слова диктора, он произносит что-то о Японии: «американская военная авиация», «неизвестное количество жертв», но общий смысл от меня ускользает. Мой отец напряжённо слушает, но я не расспрашиваю его.

Мои походы в город утомляют меня, и я совершаю их без веры в конечный успех. Уверенность, что я когда-нибудь найду Волта слабеет. Иногда я вообще не понимаю, зачем иду в эту часть города и что там ищу. Я заполняю свои дни и трачу своё время: хожу, бегу, сижу на скамейках, рассматривая прохожих, гляжу на витрины, скучая по дому — мне всё безразлично, если только я не думаю о нём. На Центурбаан[70] я узнаю кинотеатр, в котором был с мамой несколько лет назад, когда ещё была война.

«Дорогие дети в зале, давайте споём все как один: Киска Том и Олли Б. Боммель!»

Я послушно подпеваю, но мои фантазии разбиваются. Олли Б. Боммель, говорю я матери, слишком худой, и коричневый костюм висит на нём, как дряблая кожа. А Киска Том («Киска Том, Киска Том, с большим приветом и поклоном…», но я это уже не пою) оказывается неприметным существом с женским голосом, кокетливо семенящим по сцене.

На мосту, с которого я долго смотрю вниз на то, как по широкой глади к мосту подплывают лодки и исчезают подо мной, рядом останавливается молодой парень. Он плюёт в воду и придвигается ко мне поближе.

Когда он оказывается рядом со мной, то спрашивает:

«Может пойдём, выпьем чего-нибудь? Здесь всё равно ничего не происходит».

Я не осмеливаюсь ему отказать, иду за ним в кафе-мороженое через мост и отвечаю на все его вопросы: хожу ли я в школу, живу ли я тут поблизости и когда должен быть дома. На нём поношенные тапочки и волосы, как у солдата, коротко стриженные и топорщащиеся, словно щётка. Мне льстит, что мальчик старше меня общается со мной, но звук его голоса и то, как он почёсывает шею, когда задаёт вопросы, мне не нравится. Когда я замечаю, как его рука касается моего плеча, то быстро отстраняюсь в сторону.

«Что ты хочешь, мороженого или выпить что-нибудь?» — спрашивает он, когда мы заходим в небольшое кафе.

«Я спрошу, есть ли у них лимонад».

Он смотрит на мои ноги, которые я неуклюже расположил под стулом, фамильярно улыбается и тихо свистит сквозь зубы.

Когда он останавливается у стойки, я стремительно выбегаю из кафе и бегу до следующего моста. Трамвай, который медленно ползёт в гору, почти задевает меня. На подножках стоят и висят люди. Из второго вагона, рядом с которым я бегу просто так, ни о чём не думая, хватают за мои протянутые руки и втягивают. Я уравновешиваюсь на самом краю подножки и крепко хватаюсь за поручни, с головокружением от страха; я упаду, я буду валяться на улице, и моя мама не будет знать, где я лежу…

Мои руки болят и сползают, я боюсь, что вот-вот соскользну. Дома и люди проносятся мимо, человек рядом тяжело навалился на меня, но, через некоторое время, я нахожу это захватывающим; дружеская атмосфера господствует среди этого сгустка тел: люди шутят друг с другом, охотно подвигаются, освобождая место, и покрикивают на пешеходов. Когда я наконец осмеливаюсь бросить взгляд в сторону, то вижу, где нахожусь — на Кинкерстраат[71], так быстро, да ещё и даром!

Собирается детская вечеринка у канала. Я издалека слышу пение. Дети из нашего квартала шествуют рядами в длинной колонне, поют, танцуют и бурно ликуют под команды энергичной молодой женщины. Я сижу на заборе до тех пор, пока одна из девочек не подбегает ко мне и не протягивает руку.

Поначалу я пытаюсь стыдливо и упрямо сопротивляться, но женщина заявляет:

«Все должны участвовать, это праздник для всех вас, без исключения».

Я вступаю в большой круг и вижу Яна и мальчика с сигаретой в руке и под ручку с дочерью молочника.

Мы поём и маршируем по кругу, меняемся местами, чередуя одну потную руку с другой, прыгаем, приседаем и хлопаем в такт. На балконах стоят матери и смотрят на своих поющих детей, стоит и моя, в своём жёлтом платье и с братиком на руках. Я машу ей.

«Зеленая — это трава, трава

Под моими ногами зелена,

Мой лучший друг потерян

Теперь придётся искать его.

Эй, там, уступите место юной даме…»

Мы водим хоровод, то лицом внутрь, то наружу, то против часовой стрелки, то наоборот. Я ощущаю соприкосновение других рук, прохожу мимо тёплых, весёлых лиц, замечаю соседских девочек и мальчиков, с которым, взявшись за руки, мы прыгаем по кругу.

Вечером мой отец сидит за столом и с угрюмым лицом читает газету. Когда он разворачивает её, то я читаю на первой странице «Правда» и ниже:

«Атомная бомбардировка Хиросимы. Опустошительные последствия бомбардировки американской военной авиацией Японии».

Я иду на кухню.

«Что такое, мама, что за атомная бомба?»

«Ах, сокровище, — говорит она, — я точно не знаю. Но это не для детей. Не думай об этом, ты ещё слишком мал».

Я привязываю свою руку ремнём к кровати, чтобы не вставать во сне и не блуждать по дому. Время от времени легкий ветерок колышет штору. Я чувствую аромат ночных садов. Слышу из соседнего дома монотонный голос радио, который интимно читает в тихом вечернем летнем воздухе сообщение о том, что «согласно последним сообщениям город полностью разрушен. Число погибших оценивается в несколько десятков тысяч, вторая атака ВВС США…»

Что, если он теперь там, что он сражается в Японии? Где она, как мне туда добраться? Он лежит в своей маленькой палатке, и вокруг него взрываются бомбы…

Голос из радио продолжает читать сообщение, но я больше не утруждаю себя вникать в его слова.

Он умывается у раковины. У него сильное, гибкое тело, с которого по ногам на пол стекает вода. Он подтаскивает меня к себе и успокаивает.

Рейд к Цейнтуурбаан[72] будет моей последней попыткой.

5

«Твоя новая школа в центре», — говорит мой отец.

«Это слишком далеко для тебя и я буду давать тебе деньги на трамвай».

Он бреется на кухне, его голова напряжена, а глаза смотрят на отражение в зеркале. Его рука производит плавные размеренные движения; без промедления, уверенно ведёт он острой бритвой сверху вниз.

Если бы он знал, сколько я этим летом прошёл пешком, про все мои скитания по городу, про уверенность, с какой я в каждом из своих походов пытался найти эти глаза, этот запах, это дыхание. Бритва скользит по его коже и собирает толстые мыльные сгустки, а чистая поверхность в дорожках на его подбородке очень напоминает по цвету кожу только что остриженной овцы.

«Это не так уж и плохо, — отвечаю я. — Школа во Фрисландии была тоже далеко. Вероятно, даже ещё дальше».

Ещё рано, я ем свой бутерброд с маслом и слушаю шелест деревьев в саду. Из гостиной слышны крики моего братика, этот шум нарушает размеренное настроение утра. Вскоре моя мать в раздражённом настроении входит в кухню, в вытянутой руке у неё тарелка с бутербродами.

«Это невыносимо, он съел только кусочек. Невозможно, чтобы он оставался голодным».

Я смотрю на её расстроенное и усталое лицо. Она нервно трёт свои виски и обиженно ставит чайник на плиту.

«Не нужно всегда так раздражаться».

Голос отца искажён из-за необычной позы, стоя в которой, он пытается повернуть голову.

«Когда он проголодается, то съест то, что ему дают. Оставь его в покое».

Я делаю глубокий вдох и думаю о моей новой школе. Мыло для бритья приятно пахнет чистотой и свежестью. Из гостиной по-прежнему слышатся сердитые детские крики, и мне вспоминается, как наслаждалась тишиной моя мама, сидя на лугу среди высокой травы.

Через полчаса после ухода моего отца я выхожу за дверь. Мой портфель тяжёл из-за новых книг и тетрадей: алгебра для шестого класса, новая хрестоматия и английский для начинающих. На мне ботинки, основательно начищенные гуталином до такой степени, что выглядят как новые, но они слишком малы и жмут; снова были извлечены мои бриджи[73] и поверх рубашки с карманом мама повязала блестящий галстук.

«Только для первого дня, — сказала она. — Там нужно хоть раз появиться в опрятном виде».

Я мельком взглянул в зеркало и сразу же быстро отвернулся.

Был ли это я? Эра белой школы окончательно завершилась.

На мгновение мне кажется, что под весом портфеля и жмущих ботинок я теряю равновесие, поэтому я быстро хватаюсь за перила и спускаюсь по лестнице осторожными шагами. На углу улицы осматриваюсь, я знаю, что мать стоит за ярко-красной цветущей геранью и застенчиво машет мне. Я вижу, как она горда за меня, своего сына, который идёт в шёстой класс, а в будущем, возможно, станет учеником средней школы[74]. За углом меня обуревает желание вернуться, чтобы посмотреть, стоит ли она ещё там и удержать эту картину в своей памяти как можно дольше. Повсюду велосипедисты, спешащие на работу и группы детей с разноцветными сумками и портфелями, идущие в различных направлениях в школу. Прохладно, на Адмирал де Руетервег[75] я перехожу на солнечную сторону улицы и беру портфель в другую руку. С моста Де Клеркстраат[76] я вижу автомобиль, армейскую машину, которая медленно движется внизу, у воды, в моём направлении. У каждой боковой улицы она останавливается, словно ищет определённый номер или адрес. Я останавливаюсь.

Есть ли у меня время на то, чтобы постоять?

Я быстро пересекаю мост и, перегнувшись далеко за перила, зачарованно наблюдаю за автомобилем, который, жужжа словно насекомое, медленно подползает ближе. Солнце бликует на лобовом окне, так что я не могу узнать мужчину за рулём, но свесившаяся из окна рука до боли напоминает знакомую мне, и мне кажется, что у головы, которая время от времени высовывается из окна, рыжеватые коротко остриженные волосы.

Кровь приливает к моему лицу: это он, Волт! Теперь я ясно вижу белую рубашку с короткими рукавами, из которых торчат сильные, загорелые руки, часы, и этот автомобиль — всё тоже самое. Я парализован — что же делать? Машина надолго останавливается, мимо пробегают дети. Сколько сейчас времени? Но машина ползёт дальше. Скоро он будет здесь…

Я смотрю на свои ботинки, торчащие над водой между решёткой ограждения, жёсткие и блестящие. И эти штаны. Я вспоминаю своё отражение в зеркале и стыжусь. Волт найдёт их смешными, он ведь видел меня только в разбитых деревянных сабо и рваных штанах. Я быстро срываю галстук и запихиваю его в карман штанов, расстёгиваю верхние пуговицы рубашки. Мне хочется сбегать домой и надеть те штаны, в которых тогда был. Я спускаюсь с моста и останавливаюсь на краю тротуара. Теперь автомобиль всего в квартале от меня, что же мне делать, подбежать к нему? Я пробегаю небольшое расстояние и тут же возвращаюсь: он может проехать мимо, я должен оставаться на углу. Люди сталкиваются со мной, и велосипедист бранится в мою сторону.

Он подъезжает, он уже тут. Я икаю, опускаю портфель и снова хватаю его. Спасибо тебе, дорогой Бог, что ты помог мне, молитвы в кровати прошли не просто так. Сигналит? Мне? Он меня заметил? Что мне делать, если он пригласит меня поехать с собой — согласиться?

Я слышу звук мотора очень близко, тёмная тень попадает в поле моего зрения. Естественно, что я поеду с ним, и тогда не имеет значения мой первый день в школе, и то, что обрушится на меня за это, и то, что я скажу дома.

Из бокового окна на меня рассеянно смотрит солдат, передвигая туда-сюда спичку между зубов. Он бросает усталый взгляд на мост Де Клеркстраат и пожимает плечами. Ревёт двигатель, испуская облако вонючих выхлопных газов, и я остаюсь стоять в солнечном свете. Трамвайные рельсы ярко блестят на солнце сверкающими полосами, бегущими по мостовой.

Я тороплюсь в школу.

Перед школой находится песчаный дворик, ограниченный высокой чугунной оградой с завитками и шипами. Там несколько детей возятся с вёдрами, лопатками и тачками под неусыпным контролем сидящих матерей. Рядом с площадкой для игр, между каналом и забором, пролегает небольшая дорожка к школе, по которой я торопливо бегу, чтобы попасть туда до закрытия дверей. На ямах и кучах песка лежат деформированными линиями тени от забора и моя тень скачет рядом со мной по песку. Я присоединяюсь к группе собравшихся детей, становлюсь среди тщательно отутюженных костюмов и чисто выстиранных рубашек, слушаю обращение директора школы к собравшимся, говорю своё имя, позволяю себя распределить, представляюсь группе, иду по широкой каменной лестнице, вхожу в класс и занимаю, согласно указаниям, место на скамейке рядом с одним мальчиком.

«Привет».

«Здравствуй».

«Доброе утро, мальчики и девочки… Книги на стол… все принимают участие… подготовить для хорошего положения в обществе… дисциплина… участие…»

Я слушаю этот словесный поток, после чего послушно беру книгу в руки, раскрываю и смотрю на числа, графики и формулы. Это вызывает у меня головокружение и сонливость. С чувством беспомощности я склоняюсь над этим: А относится к С как B к А.

«Мальчик там, да, ты».

Я придаю своим глазам понимающее и умное выражение, однако безнадёжно краснею при этом.

«Ты смотришь так, словно видишь корову в трусах, стоящую на крыше. В твоей прежней школе тебя хоть обучили считать до десяти, молокосос?»

Класс ухмыляется.

Слова и тон, с которым они произносятся, режут меня, словно ножом, насквозь; до сей поры никто так язвительно меня не одёргивал.

У меня перехватывает горло и я забиваюсь в кашле. Мальчик рядом со мной рывком отодвигает свои книги подальше.

Мне придётся терпеть это целый год? Моё замешательство продолжается до тех пор, пока учителя не сменяет пожилая женщина.

«Английский язык, мальчики и девочки, — говорит она, — это язык, который в эти дни мы начнём прилежно изучать, прилагая для этого все усилия. Я полагаю, что многие из вас уже знают некоторые английские фразы. Кто-нибудь из вас уже разговаривал с одним из наших освободителей?»

Руку тянут несколько девочек. Прежде чем осознаю, что делаю, я тоже поднимаю палец.

Она читает вслух предложения из Английского для начинающих, мы повторяем их, а она также пишет эти слова на доске. Я смотрю на её лицо, кудрявые седые волосы, спокойные серые глаза над ярко-синем свитером.

«My name is mister Brown. This is my house and that is my wife»[77].

Она преувеличенно отчётливо произносит слова и делает паузу перед каждым словом.

Бубня, монотонным тоном повторяем мы вслед за ней предложение за предложением. Я слышу свой голос в хоре других голосов.

«My name is mister Brown. This is my house and that is my wife…»

«Say it: Wolt… I work in the city… Is o’kay, no problem… She works in the kitchen… Hold it, yes, move. Go on… Time is going fast… In the evening I come home… Faster, don’t stop, come on… My wife holds my hat. We sit at the table… Oh, is good, is good… We drink tea with a biscuit… Baby, I love you. Come on, smile…»[78].

Все выбегают впереди меня, и я позволяю обогнать себя, выжидаю, чтобы опустел коридор, и только после этого покидаю школу. Я иду мимо чугунной ограды, чьи верхушки пронзают воздух и указывают путь. Тени на песке исчезли, и большинство играющих детей разошлось по домам.

На небе пасмурно, и город неожиданно стал бесцветным и недружелюбным. На перекрёстке Де Клеркстраат я ненадолго останавливаюсь.

Вдалеке мои уходящие одноклассники, маленькими группками или порознь торопящиеся попасть домой как можно скорее.

Я в раздумьях. Что мне делать?

Мимо проезжает трамвай, мальчики из моего класса повисли на подножках и озорно машут портфелями. Я смотрю, как трамвай на пустынной улице поднимается и спускается на неровностях мостовой.

«My name is mister Brown. This is my house…»

Я чувствую на себе несколько капель и застёгиваю рубашку. Пора идти.

«…and that is my wife…»

Я собираю разбросанные по столу листы. Помещаю тарелку, которую наполнил в кухне, между ними. Только бы не запачкать.

Опёршись на локоть, я продолжаю читать книгу, которую вчера неожиданно раздобыл. Но я разочарован, впечатление, которое она производила на меня раньше, безвозвратно исчезло. Но я продолжаю читать дальше в надежде, что то чувство возбуждения и восхищения, которое я испытывал тогда, вернётся. Я наливаю себе безвкусное и выдохшееся вино и механически проглатываю еду.

«Не подпирай голову, когда ешь», — слышится мне её голос.

Очень часто я сидел за обедом, склонившись над книгой, не обращая внимания ни на что и набивая себе живот только хлебом. Если же в конце концов моя мать отнимала у меня книгу, то я упрямо вертел банку с повидлом или стакан с шоколадом, чтобы прочесть ярлыки на них.

Пять минут, четверть часа — сколько прошло времени? — я заметил, что прочёл две страницы, даже не вникая в смысл написанного. Остались лишь слова без смысла и связи. Я отодвигаю тарелку. Почти шесть часов. Радио объявило о репортаже, который я хочу послушать. В ожидании этого я перечитываю несколько страниц. Диктор говорит, что завтра исполняется 35 лет с момента освобождения Нидерландов союзными войсками.

«По приглашению амстердамского муниципалитета нашу столицу посетила группа бывших канадских солдат. Несколько часов назад они приветствовались маленькой, но восторженной группой соотечественников в аэропорту Схипхол. Сегодня вечером в их честь будет дан званный обед в Королевском дворце в Даме, а завтра произойдёт церемония возложения венка в присутствии Её Величества королевы Беатрис и другие торжественные мероприятия».

Я захлопываю книгу, выключаю радио и подхожу к окну. На противоположной стороне улицы гора мешков с мусором. Женщина напротив нервно драит припаркованную у моих дверей машину. Иногда она с некоторого удаления осматривает результат и снова бросается полировать одно и тоже место.

Над отелем развивается флаг. Я пытаюсь вспомнить, был ли он там всегда или поднят специально в эти дни.

Канадцы, освободители, Её Величество, Дворец в Даме — сколько раз я слышал эти слова, уже автоматически не реагируя на них? Это как с книгой, когда читаешь, но не воспринимаешь прочитанное. Первые два года после войны я думал об Освобождении как сумасшедший, каждый день. Одержимо, как маньяк. Обращения к Богу, пожелания, молитвы, торжественные клятвы. В уединённости своей комнаты. Два года я пытался вспомнить его лицо, запах, возбуждение, страх. Затем эта истощающая битва ослабела, в сопровождении диких самоупрёков, и оказалась запертой молчанием.

«Это половое созревание, у всех мальчиков в таком возрасте случается подобное», — слышал я, как это говорилось родственниками моим родителям.

Я ходил в школу и учился без особого прилежания, затем нашёл своё призвание и погрузился в своё дело. Или же я преднамеренно и сознательно это закопал?

«Я просто принял решение», — возбуждённо думал я.

«И это решение радикальное».

До восьми часов я продолжаю читать книгу, которая меня совсем не захватывает, после чего включаю телевизор: я хочу посмотреть на канадцев. Авария автобуса, конференция на высшем уровне. Затем Схипхол, группа теснящихся людей за стеклянными стенами. Бургомистр.

Я встаю, когда звонит телефон.

«Привет, Говерт. Нет, позвони попозже, я сейчас просто несколько занят».

Когда я снова сажусь, канадцы на танке уже едут по городу. Я вижу группу седых, дружелюбных, улыбающихся мужчин, которых везут по Рокин[79]. Герои той поры. Их небольшая полнота в униформе только подчёркивает их подтянутость. На их форменных куртках висят медали. Я ловлю себя на мысли, что смотрю на них несколько сострадательно. У них приветливые незапоминающиеся лица, совершенно обычные мужчины — каких можно видеть в трамвае или на приёме у врача. Стареющие мужчины, которым за шестьдесят.

Показывают кадры старой кинохроники. Кадры, которые я часто видел: солдат, бегущих по воде, ползущих по берегу. Шум прибоя и взрывы. Лодки, с трудом управляемые. Я вижу изувеченные и разорванные тела, глухую ярость на молодых, искажённых лицах. Затем большое поле с белыми крестами. Безумие, которому мы дарим жертвы и которое повторяется снова и снова. Что с нами происходит?

Мне вспомнились моменты, как я сидел рядом с худощавым молодым солдатом в военной машине; нерешительно брал жевательную резинку из его уверенной руки и вдыхал металлический запах тревоги при объятиях и прикосновениях, которых я не хотел и одновременно жаждал как сумасшедший. Экран телевизора показывает торжественный приём во дворце. Я становлюсь на колени и придвигаюсь как можно ближе к аппарату, чтобы вблизи рассмотреть солдат. Морщины, мешки под глазами, складки кожи над глухо застёгнутой униформой.

«Они ещё не совсем облысели, — думаю я, и — почему я к ним так безжалостен? Как случилось, что сейчас я стал таким равнодушным к тому, что в прошлом меня так ранило и вызывало такое возбуждение?»

Военный оркестр играет национальный гимн. Потерянные солдаты, они стоят там. Несколько заключительных аккордов, затем всё заканчивается, небольшая толпа людей рассасывается и старые ветераны скрываются в ожидающем их автобусе.

Снаружи воркует голубь и склёвывает майские почки с веток. В моих воспоминаниях солдат всегда молод, а я — ребёнок. Мы всегда такие, как были тогда, время для нас не существует. Он не из тех мужчин, что уехали на том автобусе.

Я сижу рядом с моей мамой на корабле и смотрю, как с одной стороны исчезает Фрисландия, а с другой в поле зрения появляется Амстердам.

Я свешиваюсь с перил рядом с Яном и смотрю в бурлящую воду. Это тёплый, беззаботный голубой летний день, рядом с матерями. Замечательное путешествие между Фрисландией и Амстердамом. Один из фрагментов моей жизни.

Я иду наверх и ложусь в кровать. Потолок в комнате — большое бледное пятно. Снаружи слышен трамвай, с грохотом останавливающийся и затем снова начинающий движение. Шумы летнего вечера, легкими волнами колышется занавес перед открытым окном.

Солдат склоняется надо мной и кладёт письмо в боковой карман палатки. Нижняя часть его тела выгибается как триумфальная арка, сладострастную форму которой подсказывает моя память. Навсегда, неизгладимо.

Звонит телефон. Нагишом спускаюсь я по лестнице и смотрю на своё тело: солдат, застигнутый врасплох, спешно прыгает с камня в море.

«Да, Говерт, — говорю я, — мне жаль, но лучше не приходи. Я хочу пораньше лечь спать, я смертельно устал».

Снова в кровать, лицом вниз, туда, где солдат занимается строевой подготовкой с мальчиком, расслабляющими упражнениями на выносливость.

Канадцы сейчас сидят за обедом во дворце. Какие у них воспоминания, о чём они думают? О ком? Или они всё забыли и все подробности стёрлись? Или же то, что было для нас подвигом, для них — лишь незначительный момент в их огромном героическом целом?

«Там ли он, жив ли ещё?» — думаю я.

Мысль о том, что ты мог умереть, кажется мне абсурдной, невозможной. Не может быть, чтобы ты ушел навсегда, прежде чем мы посмотрели ещё раз в глаза друг дружке, прежде чем мы смогли ещё раз пережить нашу странную встречу, прежде чем мы ещё раз удивились и посмеялись над этим?

Когда я был маленьким — да, да, ещё шла война — было просто: я видел, как вы, все вместе, сидите на большой серой скамье: жена пастора, моя мать и ты. Как статуи, неподвижно смотрящие в никуда. Я читаю вечность в твоих глазах. Как просто было тогда подбежать к тебе и видеть, как ты подвинешься в сторону, освобождая место на этой скамейке, и ожидать момента — и я уверен, что этот момент обязательно наступит — когда ты молча положишь руку на моё колено.

Я вытираю насухо моё тело, так же как ранее — мои глаза.

Париж, июнь 1984 — Амстердам, декабрь 1985

С благодарностью Инге, Ц. П. и Тоеру.[80]

Примечания

1

Улица в Амстердаме

2

Hoorn — город в Нидерландах

3

Осушенный и возделанный низменный участок побережья

4

Германский народ из группы ингвэонов, проживающий в провинциях Нидерландов Фрисландия и Гронинген и некоторых частях Германии

5

Еврейка из Вавилона (библейский персонаж) за которой два старца (старейшины, которые евреями были избраны судьями) подглядывали в саду во время её прогулки, а затем угрожая обвинить её в прелюбодеянии с незнакомцем, пытались добиться от неё совокупления

6

Десертное молочное кушанье в Восточной Фрисландии, устаревшее

7

Псалом 119.

8

Нидерланды являются королевством

9

Нидерл. polder — осушенный и возделанный низменный участок побережья

10

Для тебя (англ.).

11

Нидерл. Het Wilhelmus (песня Вильгельма) — гимн Нидерландов и один из старейших гимнов в мире

12

Привет, давай сюда (англ.).

13

Хорошо, Джером, тебе нравится? (англ.).

14

Подождите (англ.).

15

Один момент (англ.).

16

Холодно (англ.).

17

Пока (англ.).

18

Завтра? (англ.).

19

Послушай (англ.).

20

Послушай. Это хорошо, это… (англ.).

21

Скажи Волт, скажи это (англ.).

22

Джером, давай, скажи Волт (англ.).

23

Привет, доброе утро (англ.).

24

Нет, нет. Куда ты идёшь? (англ.).

25

Садись (англ.).

26

Джером, солнце. Это прекрасно, это хорошо (англ.).

27

Это хорошо, Джером, нет проблем. О’кей? (англ.).

28

Джером, спой. Давай (англ.).

29

Спой (англ.).

30

Джером, подойди сюда (англ.).

31

Нет, не сейчас. Пошли (англ.).

32

Оранжевый цвет — национальный цвет Нидерландов

33

Голодный? Хочешь кушать? (англ.).

34

Достаточно? (англ.).

35

Ну? Что теперь? (англ.).

36

Пока. Завтра, купаться (англ.).

37

Матф.7:7.

38

Тссс. Не шевелись, подожди (англ.).

39

Поцелуй меня (англ.).

40

Джером, иди сюда (англ.).

41

Подожди (англ.).

42

Хорошо, Джером, хорошо (англ.).

43

Хорошо, хорошо, нет проблем (англ.).

44

Полегче, легче, крошка (англ.).

45

Не хорошо, Джером, крошка (англ.).

46

Жди здесь (англ.).

47

Зайди! (англ.).

48

Джером ждёт. О’кей? (англ.).

49

Для тебя. Джером, Волт — друзья (англ.).

50

Не останавливайся, продолжай (англ.).

51

Нет, держи его, двигай (англ.).

52

Не останавливайся (англ.).

53

Быстрей, да. Продолжай так же (англ.).

54

О’кей, хорошего сна (англ.).

55

Держи его, да, продолжай

56

Ничего плохого! (англ.).

57

Держи его, да, продолжай, двигай. Да (англ.).

58

Улица в Амстердаме.

59

Улица в Амстердаме.

60

Улица в Амстердаме.

61

Привет, мальчик. Как дела? Сигарет, сигарет? (англ.).

62

Улицы в Амстердаме.

63

Улицы в Амстердаме.

64

Площадь в Амстердаме.

65

Улица в Амстердаме.

66

Weteringschans — улица в Амстердаме.

67

No can do, noo can do… — популярная джазовая композиция середины 40-х гг. XX века.

68

Haarlemmerweg — улица в Амстердаме.

69

Weteringschans, Plantagemiddenlaan — улицы в центре Амстердама.

70

Ceintuurbaan — улица в центре Амстердама.

71

Kinkerstraat — улица в центре Амстердама.

72

Ceintuurbaan — улица в центре Амстердама.

73

Knickerbocker — короткие штаны, бриджи.

74

Обучение в начальной школе в Нидерландах длится 12 лет.

75

Admiraal de Ruyterweg — улица в Амстердаме.

76

De Clerqstraat.

77

Меня зовут мистер Браун. Это мой дом и моя жена (англ.).

78

Скажи так: Волт… Я работаю в городе… Всё хорошо, нет проблем… Она работает на кухне… Держи так, да, двигай. Давай… Делай быстрее… Вечером я иду домой… Быстрее, не останавливайся. Давай… Моя жена держит мою шляпу. Мы садимся за стол… Ох, как хорошо, как хорошо… Мы пьём чай с бисквитом… Детка, я люблю тебя. Давай, улыбнись (англ.).

79

Rokin — одна из центральных улиц Амстердама.

80

Mit Dank an Inge, C. P. und Toer.

Content

Руди ван Данциг
В честь пропавшего солдата (1984–1985)

Зимний голод

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Освобождение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Мир, радость и блины

1

2

3

4

5

Примечания