Светозар Чернов

Три короба правды, или Дочь уксусника

М. г. Петр Николаевич,

имею честь препроводить при сем к Вашему превосходительству найденный сегодня на почте конверт с письмом, могущим Вас заинтересовать.

Примите, м. г., и проч.

А. Фомин

22 декабря 1892 года, вторник

– Как вы думаете, господа: примет наша Городская Дума, наконец, решение дозволить дамам ездить на империале?

Маленький человечек с тремя золотыми звездами тайного советника на воротнике мундира отвел глаза от остановившегося внизу, на Владимирской площади вагона конной железной дороги, и повернулся к своим посетителям. Посетителей в его наполненном сладким запахом иланг-иланга кабинете было двое: длинный тощий поляк в запотевших с мороза очках и невзрачная, среднего роста личность в галошах поверх сапог, которая непрестанно шмыгала носом. Оба скромно стояли у дверей кабинета, выщипывая лед из бород, зябко передергивая плечами, и с опасливым благоговением взирали на директора Департамента полиции – человечек в мундире был Петром Николаевичем Дурново.

– Примут, ваше превосходительство, – сказала личность, щурясь от слепящего зимнего утреннего солнца, бившего прямо в окно из-за соборной колокольни на другой стороне площади. – Не посмеют вам отказать.

– Я-то как раз против такого решения, господин Владимиров, – Дурново взял из коробки на столе сигару, чтобы закурить последний раз перед отъездом в департамент. – Я уверен, что стоит только дозволить, как тотчас различные порочные особы станут намеренно лазать на империал, чтобы оттуда, сверху развращать чистое и неопытное юношество, а почтенных отцов семейства ввергать в неуместный соблазн.

Сказав это, Петр Николаевич помрачнел и опять отвернулся к окну. Внизу, на площади две парившие от усталости лошади тщились сдвинуть с места тяжелый вагон конки, до отказа забитый закоченевшими пассажирами. Зато верхняя площадка вагона – империал – была совершенно пуста. Лишь тонкая цепочка следов тянулась по неубранному с крыши снегу, от лестницы до самого ограждения с деревянным щитом над головой кучера, рекламировавшим армянский магазин дамских вещей в Гостином дворе, и заканчивалась одиноким отпечатком чьих-то филейных частей в сугробе на сиденье. «И здесь жопа», – подумал обреченно Дурново.

– Действительно, форменное безобразие! – поддержала директора Департамента полиции поименованная «господином Владимировым» личность. – Я даже аллегорическую картину задумал написать: «Верхнее и исподнее».

– Так вы, значит, на художественном поприще подвизались?

– Я художник-передвижник и писатель-мемуарист, да еще неквалифицированным помощником дезинфектора при этом состою, – Владимиров мотнул головой в сторону поляка.

– Видел ли я ваши картины на последней передвижной выставке в марте?

– Нет, мы еще из Якутска ехавши были. Но на баллотировку на 21-ю выставку я представил целых четыре.

– Молчи, пан Артемий! – шикнул на Владимирова поляк.

– Отстань, Степан! – отмахнулся тот. – Когда еще случай представится… А картины мои, ваше превосходительство, суть: «Старый конь, портящий борозду», «Крестьянин Иванов с семьею, хлебающие щи лаптем» и «Прячут концы в воду». Ее великий князь Владимир Александрович купил. И еще натюрморт, «Сыр, катающийся в масле».

В кабинет осторожно заглянул истопник с охапкой березовых дров и, получив молчаливое разрешение Дурново, присел около изразцовой печи. Положив в огонь пару поленьев и пошевелив в печке кочергой, истопник ушел, оставив на полу мокрые следы валенок.

– А еще у меня есть картина, которую и у вас в гостиной было бы не стыдно повесить, – продолжал Владимиров. – Только что изготовленная. Я ее Репину показывал, так он ее очень одобрил, большой, говорит, талант, только красок поменьше расходуйте.

– Называется «Наставляющие рога», – сказал поляк.

– Как?! – дрогнувшим голосом спросил Дурново.

– «Навешивающие рога», – поправил Владимиров. – Видите ли, охотники, когда убьют лося или какого оленя, отрезают ему голову, вбивают в стену особый штырь и на него навешивают эту рогатую морду. Там, на картине, вернувшийся с долгой охоты респектабельный джентльмен или даже какой-нибудь иной высокий чин, или лорд стоит на стремянке у стены, а молодая жена его снизу подает ему наставляемые таким образом рога. Я хотел отдать ее для потомков в подаренную Москве г-ном Третьяковым галерею, но теперь думаю презентовать ее вам.

– Не стоит, – сказал Петр Николаевич. – Я слышал, что в прежние времена в нашей Заграничной агентуре и потом у генерала Черевина вас расценивали как весьма способных и достойных доверия агентов, а отнюдь не художников. Поэтому я решил поручить вам одно очень щекотливое дело. С некоторых пор мы стали наблюдать за бразильским поверенным в делах Луицем Феррейрой д’Абреу. Его дипломатическую переписку, а равно и переписку по почте, мы перлюстрируем. Меня же интересует переписка, которую он ведет со своими здешними корреспондентами через посыльных и иными путями, а также личности тех, с кем он переписывается. Только не приносите мне счетов от портных, приглашений на балы и другой мусор. Перехваченные вами письма должны поступать прямо ко мне в нераскрытом виде – важность заключенных в них сведений слишком велика, чтобы я мог доверить ее вам. Бразильский секретарь живет на Большой Конюшенной, в доме Вебера, где булочная. Вы получите открытые листы, я сейчас вам их выпишу. Но если вас разоблачит бразилец – не вздумайте показывать их или ссылаться на меня. Сгною в Якутске.

– Пфе! – пожал плечами Фаберовский. – Нас там с паном Артемием жены дожидаются. Они за нами в ссылку поехали, а когда генерал Черевин нас казенным порядком обратно вывез, они там остались. Дезинфектором за рубль в день много не наработаешь, им на обратную дорогу не скопишь.

– Вы получите деньги на их возвращение, когда исполните до конца мое поручение, – объявил Дурново. – Но учтите, я хочу все закончить до Крещения.

– Дурные нам святки приготовило ваше превосходительство, – сказал поляк.

В кабинет заглянул камердинер и доложил, что из штаба Гвардейского корпуса прибыл адъютант.

– Пусть подождет. – Петр Николаевич придвинул к себе департаментский бланк и стал писать:

«Податель сего, Артемий Иванов Владимиров, выполняет особое поручение Департамента полиции, в связи с чем вменяется в обязанность всем чинам городовой полиции и дворникам оказывать оному лицу всяческое содействие.

Директор Департамента полиции Дурново»

Вторая бумага была точно такого же содержания, но была выписана на имя Степана Фаберовского.

Дурново заставил поляка расписаться за пятьсот рублей, выдал им триста и милостиво указал на дверь. Сам он тоже вышел в приемную, где уже дожидался прибывший офицер. Тот вытянулся перед директором Департамента и со словами «от Его Высочества Владимира Александровича» вручил запечатанный сургучом пакет.

– Вот и вспомнили о нас, Степан! – взволнованно сказал Артемий Иванович, спускаясь по лестнице. – Ну же, показывай, сколько нам дали! Деньги, настоящие! Как же я по ним соскучился! Если эта стерва все-таки выкинула наши вещи на двор, мы ей теперь покажем с таким-то листом! «Ах, убирайтесь из комнаты в углы, ежели платить нечем!» Мы теперь с управляющим и слова не скажем. Пусть сама к нам приходит, если надо. Подумаешь, Пфлюгер! Да нам теперь тьфу на таких Пфлюгеров! Да мы у нее еще комнату снимем бесплатно, просто так, для куражу. И лист открытый на дверь прибьем, чтобы управляющий к нам ближе чем на пятьдесят аршин приблизиться боялся. Но сперва пойдем к Игумнову в «Венецию», пусть машину свою на весь вечер заводит, а нам поросеночка, да осетринки. Или нет, пойдем прямо сейчас к «Палкину». Ну ее, эту машину. Цыган позовем.

– Шиш тебе, а не цыган. – Фаберовский сложил пальцы кукишем. – Но водочки, так и быть, выпьем.

– Знаешь, Степан, я вот как думаю, – Артемий Иванович оглянулся на дверь. – Дурново нам специально не все сказал, а дело тут не в письмах, тут заговор созрел гнойной шишкой, пока нас около престола не было. Ей же Богу, не сможет он со своими профанами сам, без нас заговор этот раскрыть. Все провалит. Пока мы с этими письмами будем вожжаться, злодеи успеют нанести удар первыми! Мы должны сами взяться за дело, и обо всем сообщить генералу Черевину. Он Государя охраняет, он от нас не отмахнется. И по старым делам он нас знает. И благодарность царская с ним нас не обойдет. К Пасхе по ордену получим, помяни мое слово, и аудиенции высочайшей удостоимся. Я на аудиенции Государю так и скажу: «Александр Александрович!»

– Чего тебе?! – неприязненно обернулся обогнавший их адъютант.

– Ступай мимо, я не тебе, – досадливо отмахнулся Артемий Иванович.

– Чего?! – в голосе офицера прозвучала угроза, и он сделал шаг вверх по лестнице.

– Проходите, милостивый государь, – внушительно произнес Фаберовский.

Адъютант пожал плечами, но связываться со штатскими не стал – на лестнице у квартиры директора Департамента полиции можно было нарваться на что угодно.

– Вали-вали подобру-поздорову! – крикнул ему вслед Артемий Иванович. – Так вот я Государю прямо скажу: «Александр Александрович! Мы ради Вашего Величества готовы хоть на смерть!»

Они вышли на улицу и поляк, щурясь от искрящегося на солнце снега, проследил взглядом извозчичьи сани, унесшие адъютанта в сторону Невского проспекта.

– Ты, пан Артемий, лучше скажи, для чего мои калоши с утра надел? – сказал Фаберовский, которого холод пробирал до самых костей сквозь худое пальто. – Ну-ка, снимай!

– А я в чем пойду?! Ты хоть в ботинках, а у меня под галошами одни сапоги. Я даже своих носков отыскать не успел, когда посыльный из Департамента ввалился да велел срочно с ним собираться! Хорошо, у тебя в кармане чьи-то носовые платки нашел – хоть ноги не отморозил! И то пришлось кашне на портянки располовинить!

* * *

Кабинет великого князя Владимира Александровича находился на первом этаже и выходил окнами на Неву. Сюда лакей и провел Дурново, предложив сесть и подождать. Петр Николаевич осмотрелся. У окна в стойках красного дерева стояли многочисленные бархатные папки с гравюрами. У противоположной стены были прислонены недавно купленные, но еще не определенные к развеске картины в тяжелых золоченых рамах. Другую стену занимал огромный портрет великого князя во время турецкой кампании. Рядом висело множество мелких картин. Чтобы занять себя в ожидании великого князя, Дурново стал их разглядывать. Внимание его привлек один карандашный набросок, изображавший двух бедуинов, мчащихся по пустыне на верблюдах. Странные это были бедуины. Если один, что пониже, весьма смахивающий на Владимирова, еще мог сойти за бедуина, то второго, долговязого и в очках, он точно видел сегодня утром у себя дома!

– Что, нравится? – спросил великий князь, входя в кабинет. – Мне тоже нравится. Я ее купил у акварелиста Гриценко. Называется «Бедуины приветствуют поезд наследника-цесаревича на дороге Исмаилия-Каир».

– На бедуинов они мало похожи, Ваше Высочество, – ответил Дурново.

– И не мудрено. Гриценко говорил, что они потом то ли англичанами, то ли нашими соотечественниками оказались.

Великий князь поместил свое тучное тело в кресло по другую сторону стола. – Ты ознакомился уже с моим письмом, доставленным тебе утром капитаном Сеньчуковым?

– Ознакомился, Ваше Высочество. Мне кажется, что не стоит придавать особой цены сведениям о готовящемся заговоре против Государя, если они получены от германской полиции. Генерал Черевин переправил мне доклад, сделанный Государю товарищем министра иностранных дел. Вопрос, с которым вчера вошел ко мне от вашего имени подполковник Дубасов, мне видится более значимым для обсуждения.

– Это какой еще вопрос? – удивился великий князь.

– Вопрос о распространении мужеложства в Гвардейском корпусе.

– Ты намекаешь на моего младшего брата?

– Я не могу входить в рассуждение об этих предметах, Ваше Высочество, – осторожно ответил Дурново.

– Похвально! – захохотал Владимир Александрович. – Ну, да ты-то знаешь, шельмец. Мне донесли, что хотя цесаревич избежал его влияния и, как ты знаешь, остался правильных взглядов в вопросах пола, у меня в Гвардейском корпусе этот отвратительный порок по-прежнему в большом употреблении. Оказывается, многие нижние чины гвардии ходят в Зоологический сад вовсе не на животных смотреть в познавательных целях, а чтобы там их «тетки», содомиты проклятые, употребляли в ретирадном месте с казенной части! А я-то, дурак, велел в библиотеку каждого из гвардейских полков выписать «Жизнь животных» в четырех томах.

– Я сочинения г-на Брема своим детям тоже купил, – сказал Дурново.

– Так вот, мне хотелось бы, Петр Николаевич, чтобы ты распорядился провести на сей счет подробнейшее и негласное дознание с донесением мне результатов оного. Я относился через подполковника Дубасова к градоначальнику Грессеру, но за смертью Грессера следствие так и не было открыто, а нынешний градоначальник уже полгода уклоняется от этого дела. Уж обеспокойся хотя бы ты. Мы из этих «бугров» сформируем сводный полуэскадрон и отправим в Москву в распоряжение генерал-губернатора.

Владимир Александрович опять громогласно загоготал, и Петр Николаевич тоже принудил себя хихикнуть.

– Я немедленно распоряжусь господину Вощинину из Сыскной составить экстракт из важнейших полицейских дознаний за последние годы, – сказал он. – А также установить наблюдение за уже известными притонами в Петербурге. Сам я, Ваше Высочество, большей частью политическими делами занят был, как требующими более внимания и усердия по причине опасности их для общества, и потому не столь осведомлен в интересующем вас предмете.

– Так в дознаниях политических ты, значит, сведущ? И при этом ты смеешь убеждать меня в том, что сведения немцев про заговор немногого стоят?! Вчера на обеде у графа Волкенштейна я получил новое свидетельство о его существовании, на этот раз от австрийского военного агента. Полковник Клепш не только подтвердил уже известное, но и назвал дату, когда, по его сведениям, должно произойти выступление – в начале февраля. Самое страшное, что сближение России с Францией объединило также и русских бомбистов с французскими анархистами в общей ненависти к нашему Государю и в желании во что бы то ни стало если не разрушить наш союз, то хотя бы лишить Его Величество жизни. Я хочу знать, что намерена предпринять полиция, чтобы отвести эту угрозу от моего брата и всех остальных членов царствующего дома.

– Не думаю, Ваше Высочество, что эти сведения могут иметь какое-то основание. Полиция знает о существовании в столице «Группы народовольцев», которая в своем «Летучем листке» признает политический террор главным орудием борьбы. Однако мы пристально следим за ними, и с этой стороны никакой опасности пока ожидать не приходится. А сообщениям из-за границы веры никакой нет. К примеру, в прошлом месяце в Кракове осудили на десять лет каторги Иосифа Гендигера, который все наше Петербургское охранное отделение на уши поставил своими доносами о готовящемся заговоре на жизнь Государя, а оказалось, что он просто оговорил невинных, чтобы денежное вознаграждение получить в качестве осведомителя. А за границей вообще ничего толком о наших делах не знают и выдумывают такое, что просто курам на смех. Вы же сами знаете, Ваше Высочество: заграничные газеты просто пестрят сообщениями о заговорах и покушениях на Государя, и даже о сотнях гвардейских заговорщиков, отправляемых в Сибирь пароходами. А та июньская история, когда немцы на весь мир раструбили, что вы, Ваше Высочество, на ходу вывалились из поезда через внезапно распахнувшуюся дверь купе на некой станции Черезпоеть? Хотел бы я знать, кто у них вообще такие дурацкие истории выдумывает…

– О заговоре, про который я тебе говорю, я впервые от самого кайзера услышал, когда месяц назад был у Вильгельма в Гёрде на охоте. Ты полагаешь, что слова германского императора не имеют никакого веса?

– Ваше Высочество… – Дурново побледнел, поняв, что сболтнул лишнее, и встал. – Разумеется, это меняет положение. Хотя в последнее время наши отношения с Германией омрачены многими торговыми и таможенными проблемами, молодой император остается искренним другом русской монархии и вашим личным другом, поэтому у нас нет никакого резона пренебрегать предупреждением германского императора.

– Вот представь, что ты утром рассуждаешь со своим поваром об обеде, а он тебе говорит: «Вопрос об обеде, ваше превосходительство, положительно не стоит никакого внимания!» – Великий князь вскочил. – Как ты можешь говорить о резонах и цене, когда речь идет о жизни Государя! Быть может, мне прикажешь в гвардии особое отделение заводить в дополнение к вашему Третьему?! С агентурою?! Работу твою выполнять?!

Великий князь долго еще сотрясал воздух громогласными ругательствами, даже после ухода директора Департамента полиции, потом сел, и, чтобы успокоить нервы, стал рвать трясущимися от возбуждения руками лист бумаги с изображенными на нем собственною его рукою ножками балерин. Постепенно он увлекся и даже стал сопеть носом. Превратив балерин в горстку бумажных хлопьев, великий князь дернул сонетку, чтобы лакей смел мусор в камин, а сам направился в столовую, где его дожидалось покинутое на время избранное офицерское общество, состоявшее из его собственных адъютантов, адъютантов штаба Гвардейского корпуса и некоторых офицеров гвардейских полков.

Накануне ночью они с женой опять обсуждали предостережение кайзера, и Мария Павловна разъяснила ему истинный смысл речи Вильгельма в Потсдаме, желавшего видеть во главе русского государства более лояльного Германии царя, и царицу, у которой не будет выступать пена на губах от одного упоминания немецкого соседа. Мария опять настаивала на необходимости скорейшего создания особой охраны из офицеров-гвардейцев, которая должна оградить великого князя от террористов, а в случае смерти царя помочь сразу взять ситуацию в свои руки.

– Как я и предполагал, господа, от полиции нам ждать помощи не приходится, – объявил собравшимся Владимир Александрович. – Капитан Сеньчуков, когда вы сегодня утром отвозили мое письмо г-ну Дурново, он читал его при вас?

– Да, Ваше Высочество, – с кресла поднялся семеновский капитан с адъютантскими аксельбантами на груди.

– И как вам показалось: отнесся ли он к нему с должным вниманием?

– Нет, Ваше Высочество. Он бегло взглянул на него и бросил к остальным бумагам.

– Вот видите, господа! Только мы сами можем охранить Государя и династические начала в лице моих братьев и меня самого от злоумышлений нигилистов и анархистов.

Поднялся со своего места заведующий двором и личный адъютант Его Высочества, полковник Оболенский, до этого сидевший обмякшим на стуле у стены, и стеклянным взором смотревший на горевшие в камине дрова. Всю ночь до шести утра во дворце великого князя на Дворцовой набережной слушали цыганский хор и ужинали, и замученный полковник был сегодня еле живой.

– Мы, Ваше Высочество, пока вас не было, – сказал Оболенский, – осмелились начернить в общих чертах основные положения устава будущей лиги, а поручик Пургольд из эскадрона штаб-ротмистра Пистолькорса составил брульон текста присяги – у него самый лучший из всех нас почерк и семь дуэлей из-за умышленного искажения своей фамилии!

История про дуэли Пургольда из Конногвардейского полка была известна всей гвардии. Говорили, что со своим эскадронным командиром, штабс-ротмистром Пистолькорсом, поручик сошелся как раз на почве дуэлей. Тот восемь раз вызывал однополчан на дуэль по той же причине, но так ни разу и не получил удовлетворения. Зато жена Пистолькорса, по слухам, от однополчан своего мужа в удовлетворениях отказа не имела.

– Дозвольте присягу зачитать?

– Я думаю, не следует называть это присягой, – сказал великий князь. – Надо назвать это как-то иначе, торжественным обещанием каким-нибудь… Читайте, полковник.

– «Вступая в доброхотную Свято-Владимирскую лигу, – начал читать Оболенский, – я, имярек, предварительно объявляю и закрепляю своею подписью, что присоединяюсь к дружине по собственному побуждению, и добровольно обязываюсь исполнять всякое поручение, какое мне будет дано, насколько согласно с долгом истинного верноподданного русского царя.»

– Неплохо, неплохо, – одобрил Владимир Александрович. – Аккуратненько, без крайностей. А что там с уставом?

– Ага, устав, – сказал полковник и заглянул в бумажку. – Лозунг: «Господи Иисусе!» Отзыв: «Всегда готовы!» Сам устав: «Св. Владимирская доброхотная лига положена к охранению Богом избранной и народом назначенной династии…»

– Не нравится мне это ваше: «Всегда готовы», – перебил великий князь. – Готовякство какое-то выходит. Тем более что ничего еще не готово. Что вы там еще придумали, кроме устава?

– Штаб-ротмистр граф Ферзен предложил использовать в качестве опознавательного цвета малиновый цвет двора Вашего Высочества: для простонародья – малиновый кушак, для офицеров – малиновая повязка, а при статском платье – малиновый галстук на шее. А штаб-ротмистр граф Шереметев предложил в качестве тайного приветствия и знака использовать приветствие римских легионеров императору.

– Скажите, Шереметев, почему императору? – спросил Владимир Александрович. – Я всего лишь брат Государя.

– Потому что Святая Русь есть Третий Рим, – пояснил Шереметев. – Только приветствие это будет не прямое, а перед харею несколько наперекосяк, потому как святость наша происходит от Святого Андрея Первозванного.

– Перед харею наперекосяк – это как же? – спросило Его Величество.

– Да вот так вот, – вскинул наискосок вверх правую руку штаб-ротмистр. – Оно сойдет как бы за жест приподнимания шляпы в случае чего, чтобы не так заметно было.

– Всю эту ритуальную часть мы можем разработать задним числом, – сказал Владимир Александрович. – Меня, как одну из мишеней террористов, больше интересуют шаги практические.

– А практические шаги такие, Ваше Высочество, – сказал Оболенский. – Пока вас тут не было, зашла речь о жаловании или хотя бы прибавке тем избранным, которые войдут в лигу. Так вот я хочу сказать, что сегодня 22 декабря, а два миллиона, отпускаемые ежегодно вашему двору, израсходованы еще в сентябре.

– Мы можем взять их из экстренных сумм.

– Все экстренные суммы, Ваше Высочество, в ноябре были переведены в Берлин согласно вашей телеграмме, когда Ее Высочество заболела и была доставлена в Париж, а вы остались в гостях у германского императора в Потсдаме.

– Ну, почему у меня должна об этом болеть голова?! Велите Бухману что-нибудь придумать. Я хочу знать, как вы собираетесь охранять меня от злонамерений террористов.

– Штаб-ротмистр Пистолькорс доложит предлагаемые конкретные шаги.

Пистолькорс встал и твердым решительным голосом объявил:

– После ноябрьского собрания в Полюстрово мы под началом капитана Сеньчукова разработали следующие необходимые шаги: как особая часть нашей лиги создается дружина из двух эшелонов – отряда избранных и панельной охраны. Чтобы исключить недоразумения между членами дружины, все они должны быть снабжены особыми билетами по классам: синие для нас, желтые для панельной охраны и зеленые для фигурантов.

– Желтые для панельной охраны! – загоготал великий князь. – Гы-гы, бланковые охранники! Только я не понял, причем тут фигуранты? Они же в театре. Капитан Сеньчуков, может, вы объясните мне?

Опять встал семеновский капитан.

– Первый, внутренний эшелон, Ваше Высочество, состоит из особо доверенных офицеров, большей частью здесь присутствующих. Второй, внешний, эшелон активной охраны будет сформирован в виде панельной охраны, задача которой охранять Ваше Высочество и Государя в публичных местах. А что касается упомянутых штаб-ротмистром фигурантов, то нам потребуются своего рода ополченцы, которые будут изображать публику в ближних к Вашему Высочеству рядах, не давая, тем самым, любым террористам подойти к вам близко для метания снарядов.

– И кого же мы назначим руководить этими эшелонами?

Повисла гробовая тишина. Всем хотелось получать жалованье, но никому не хотелось заниматься таким неблагодарным делом как практическая охрана.

– Тогда руководить панельной охраной мы назначаем капитана Сеньчукова, а избранными – полковника Оболенского, – сказал великий князь. – Духовное же руководство нашею лигой я полагаю вручить протоиерею Сретенской церкви в Полюстрово отцу Серафиму Свиноредскому.

Офицеры обернулись в направлении, куда указывал великокняжеский перст. Позади всех встал среднего роста священник с большим, в красных прожилках, носом. У него была редкая клочковатая бороденка, в семинарских кругах называвшаяся «скоктанье», надвинутая по самые брови наградная фиолетовая скуфейка на голове и позолоченный академический крест на груди.

Великий князь узнал об отце Серафиме в августе от своего двоюродного брата Николая. Тот вознамерился жениться на купчихе Бурениной, но Государь не дал на то позволения. В отчаянии Николай Николаевич обратился к Серафиму Свиноредскому и тот согласился тайно обвенчать их, но в последний момент жених все-таки струсил. Этот Свиноредский по своей растущей славе грозил стать в будущем конкурентом самому отцу Иоанну. В свете последних событий и возможных грядущих перемен Мария Павловна решилась учить русский язык и основы православного вероучения, для чего был тайно приглашен отец Серафим, вот теперь уже скоро, как месяц ежедневно излагавший ей катехизис.

– Господа! – сказал священник, стукнув концом суковатой палки о паркет. – Не прошло и пяти лет, как вновь обступили нас бесы, вновь злоучиняют на августейшую жизнь и на саму династию, которой есмы последняя защита. Да благословит Господь благое наше намерение, дабы без препятствия ко славе Его свершити, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

И притопнул растоптанным, не знавшим ваксы, рыжим сапогом.

* * *

Почти четверть века сыскной полицией столицы заправлял Иван Дмитриевич Путилин. Превратившись на этой должности в живую легенду и ходячую развалину, три года назад Путилин подал в окончательную отставку и градоначальник Грессер на его место извлек из Главного управления почт и телеграфов делопроизводителя Вощинина, бывшего своего чиновника по особым поручениям во времена волынского губернаторства. В сыске тот ничего не смыслил, способностями не блистал, но зато был человеком услужливым и верным. Постепенно Вощинин пообтерся на новом месте, и у него даже стало что-то получаться. А в январской истории с нахождением раздетых трупов на чердаке казарм лейб-гвардии Конного полка он проявил себя недюжинным мастером по построению теорий.

Все было хорошо до тех пор, пока в конце апреля Грессер не помер. Причина смерти была неудобосказуемой, но известной всему Петербургу: последнее время градоначальник несколько раз оконфузился у актрисы Никитиной и потому принимал у модного доктора Гачковского курс инъекций чудодейственного «виталина» для омоложения. Кончилось это для него заражением крови и гангреной. Теперь, без покровителя, карьера Вощинина висела на волоске. Теории Платон Сергеевич сочинять, конечно, научился, но в сыске по-прежнему понимал мало. И внезапный вызов в здание Департамента полиции у Цепного моста вызвал у Вощинина самые мрачные предчувствия.

Дурново сидел за столом красный и надутый, как напившийся комар, и мочил хоботок в рюмке с коньяком.

– Что с вами, ваше превосходительство? – спросил потрясенный увиденным Вощинин.

Никогда прежде он не видел директора Департамента в таком состоянии.

– Вдули мне сегодня, Платон Сергеевич, как последней девке. Не я ли до единого всех революционеров извел, что теперь даже жандармы плачутся, что оставил их без работы? Внезапно, не ждал-не гадал, и на тебе! Чего он вдруг рассвирепел? Разве и так непонятно, что все это чепуха, выдумки немецких газет! Кайзер, видите ли, ему сказал! Да кайзер сам в той же газете прочитал! А если заговор и есть, то не гвардейских мозгов это дело. Охраняйте императорские покои, господа! А уж свое дело мы в полиции знаем туго! Правильно, Платон Сергеевич?

– Ваша правда, ваше превосходительство, – поспешно согласился Вощинин, словно боялся, что если промедлит, то кровосос мигом уличит его в худом знании дела.

Однако Дурново только промокнул глаза надушенным платком и бросил быстрый взгляд в небольшое зеркальце, стоявшее на столе рядом с бронзовым чернильным прибором.

– Сегодня я имел разговор с Его Высочеством командующим гвардией, и касался он развившегося в последнее время порока мужеложства, – сказал директор департамента. – Можем мы Его Высочеству что-нибудь сообщить?

– Надо дела смотреть, – ответил Вощинин. – Знаю только, что содомским грехом подрабатывают кавалергарды, казаки атаманцы и уральцы, а также рядовые Конной гвардии.

– У них и сводни, конечно же, есть?

– Это самые деятельные лица в их организации.

– А какие-нибудь сборища большие у них бывают?

– Бывают у них, конечно, и вечера и балы, на которых они являются в сопровождении своих любовников, но в целом с притонами у них туго и обычно они ужинают либо в гостиницах, либо у «Палкина», где пользуются большим почетом, как выгодные гости. А что касается покровительства со стороны высокопоставленных лиц, то его они имеют свыше всякой пропорции.

– Странно как-то, – Дурново отставил рюмку. – У нас содомитов «тетками» зовут, а в Москве «буграми». Я был в Москве этим летом, так мне по секрету даже шутку тамошнюю сообщили: дескать, раньше Москва стояла на семи холмах, а теперь на одном бугре. Вы вот что, Платон Сергеевич, вы установите-ка наружное наблюдение за содомитскими притонами, где гвардейцы бывают. А то мне еще и за это впендюрят.

23 декабря 1892 года, среда

Луис Феррейра де Абреу попал в Петербург еще в 1888 году, когда его перевели из бразильской миссии в Перу секретарем в Петербург. Всего год он успел прослужить здесь до свержения императора дона Педро, и потом почти три года маялся в русской столице в ожидании решения своей судьбы. Наконец в конце весны Государь соизволил разрешить назначение в Петербург к императорскому двору чрезвычайного посланника и полномочного министра Бразильской республики. Фортуна снова, благодаря хлопотам двух племянников Феррейры, пристроившихся при новой власти, повернулась к нему лицом. Он получил назначение поверенным в делах и жалование за полгода вперед. Пока министр иностранных дел размышлял, кого назначить послом да тот собирался в дорогу, Феррейра имел время вознаградить себя за все те лишения, которые претерпел в течении стольких лет скудости и ограничений. Он присмотрел для миссии квартиру на набережной Мойки, но до приезда посланника решил жить в шикарной квартире на Конюшенной, оправдывая это близостью к консульству и министерскому зданию у Певческого моста.

Сюда, к большому пятиэтажному дому Вебера, и прибыли утром на извозчике Фаберовский с Артемием Ивановичем. Вызвав старшего дворника, представившегося Саввой Ерофеичем, они предъявили ему открытый лист и напомнили о существовании Сибири, после чего тот подобострастно провел их к себе в дворницкую, чтобы поговорить там без посторонних ушей.

Дворницкая располагалась в подвале во дворе рядом с дровяным сараем и была весьма скромных размеров для проживавших в ней двух младших дворников и их начальника с женою. Справа и слева от входа стояли два деревянных топчана, служивших постелями для молодых дворников, тут же ютился небольшой стол и два стула, а далее от печки до стены помещение перегораживала холщовая занавеска, за которой находилось владение Саввы Ерофеича и его супруги.

– Проходите, господа хорошие, садитесь. Сейчас свет будет.

Старший дворник запалил сальную свечу, стоявшую в разбитом стакане на столе, и стала видна убогая обстановка его жилища: жесткое деревянное ложе, застланное грязным лоскутным одеялом, крашеный стол, глиняный умывальник над ушатом у печки, да киот с иконками в красном углу.

– Баба моя с рынка еще не вернулась, а ребята дровишки по квартирам разносят, так что никто нас и не услышит тут. Лист-то я такой уже видал, так что знаю, что к чему.

– Чего вдруг видал? – спросил Артемий Иванович ревниво.

– А вы заметили нищенку во дворе, у выгребной ямы? Недели три назад она явилась сюда и предъявила точно такой же лист. Очень она зачем-то бразильским послом интересовалась, да в помойке выброшенные бумаги искала. А если кто посторонний шел, для маскировки всякую дрянь из этой выгребной ямы жрала, потому ее на второй день в холерные бараки с горячкой отвезли. Через неделю, в аккурат, когда домовладелец наш, Федор Кондратьевич Вебер преставился, ее выпустили, она сюда вернулась, да только в бараках умом тронулась. Что ей за бразильцем следить надо – помнит, а кто сама такая – нет. И лист свой где-то в бараках потеряла. Так и живет здесь, при яме. Наследники-то Федора Кондратьевича недовольны, что нищенка во дворе отирается, но куда ее после такого листа выгонишь?!

– Так значит, бразильцы тут у вас в доме и живут? – спросил поляк.

– Живут, – подтвердил дворник. – Консульство ихнее на втором этаже в подъезде у арки. Консулом состоит немец, господин Герике, а сам господин посол живет в квартире на третьем этаже.

– Нам тоже поручено за ними следить. А кто еще живет по этой лестнице?

– Квартиру на четвертом этаже нанимает их превосходительство господин Кобелевский.

– Это что еще за фрукт? – спросил Артемий Иванович.

– Их превосходительство академиком по ученой части состоит, червяков в микроскоп свидетельствует.

– Кроме курьеров с дипломатической почтой посыльные с корреспонденцией у бразильцев бывают?

– Посыльные ходют, но это, одначе, надо к швейцару. Да только к нашему швейцару вам ни к чему, тотчас к хозяевам побежит.

– А к этому академику посыльные ходят?

– Ни разу не видал.

– Это облегчает дело. А возможно ли знать, к кому идет посыльный, чтобы швейцара не беспокоить?

– Да уж и не знаю как! Разве что с лестницы подслушивать.

– А много ли народу к бразильцам ходят?

– Да в миссию чтобы ходили – ни разу не видал, на бразильцов, кажись, в Питере не богато, а вот к послу пару раз офицер гвардейский захаживал.

– Много ли прислуги у посла?

– У него есть камердинер, тоже басурманин, который и по-русски говорить не может, а также переводчик при миссии и консульстве, именем Игнатий Педрович Лабурда. Говорит, что сам он из наших, из русских, курьером прибыл из Бразилии с письмом о назначении посла, да так и остался толмачом.

– И оба живут при посланнике?

Дворник ответил утвердительно.

– А еще кто-нибудь имеет доступ в квартиру посланника?

– Только из флигеля немка ходит прибирать, Марта Гунхен, два раза в месяц полотеры ходят, раз в неделю часовщик – заводить часы, да трубочист из артели Шольце.

– И не подберешься к нему… – покачал головой Артемий Иванович.

– Тут надо как-то на лестнице самой устроиться, чтобы слыхать было, если кто поднимется. А от квартиры академика можно и разговор с посыльным услыхать, надо ли ему ответ ждать или можно идти.

– А ты соображаешь! – сказал поляк.

– Только там у их превосходительства полкан-с на площадке.

– Какой еще полкан?

– Он пса там, в конуре держит, пиявок ему для опытов ставит. Академику покойничек Федор Кондратьевич разрешил, я за полтинничек дерьмо за этим полканом убираю.

– Ну, пойдем, посмотрим на твоего полкана.

Савва Ерофеич провел их через парадное крыльцо. Света внизу не было. В огромном лестничном камине ярко пылало здоровенное полено, при свете которого дородный немец-швейцар читал отпечатанную готическим шрифтом брошюрку «Как самому ввинтить электрическую лампу или проложить провод с безопасностью для своего здоровья».

– Ты бы, Густав Карлович, сказал управляющему, чтобы электротехнического мастера вызвал. А то неловко перед жильцами: третий день света при входе нету.

– Я ходил, – ответил швейцар. – Говорит, денег в конторе нет. Вот, дал лампу, – щвейцар показал на картонную коробку, лежавшую на полу. – «Ввинти, говорит, сам».

– Ну так возьми стремянку да ввинти.

– Я и читаю, как это делается, – с достоинством сказал немец.

– Ну, читай, читай, – покачал головой дворник. – Видать, вечером лестницу мести буду, опять тут у тебя коленку зашибу.

Выше первого этажа свет, к счастью, был. Площадки были отгорожены от лестницы прозрачной стеной с дверью – на третьем этаже из толстого бемского стекла, а на втором и на четвертом – из обычного зеленоватого оконного. У квартиры бразильского посланника стояли шикарные пальмы и драцены в кадках, а в других этажах топорщилась за стеклом плебейская аспидистра в горшках. На последних двух лестничных маршах изменился и ковер – ступени были покрыты зашарканными кусками, отлежавшими свой срок внизу. На верхней площадке между двумя аспидистрами в деревянных ящиках действительно стояла настоящая дощатая конура, а перед ней пустая глиняная миска. Из конуры показался собачий нос и принюхался.

Открыв стеклянную дверь, Артемий Иванович вошел, наклонился к носу и дотронулся до него грязным пальцем.

– Влажный, значит – здоровый. А я хотел ему хлебушка дать. Теперь не дам.

– Строг, но справедлив, – отметил поляк.

– И правильно, – согласился дворник, запихивая валенком нос обратно в конуру. – И так уж гадить горазд.

Внезапно, без звука поворачиваемого ключа или грохота крюка, распахнулась квартирная дверь, и на площадку выскочил невысокий человек с большой головой и огромной русой бородой.

– Что вы тут делаете?! – взвизгнул он.

– Пса инспектируем, – с угрозой ответил поляк.

– По какому праву?! Мне разрешено домовладельцем!

– Мы из Санитарной комиссии, – поляк сунул под нос академику пропахшую карболкой бумагу, свидетельствовавшую о занятиях ее владельца дезинфекторством. – Нам домовладельцы – не указ.

– Собаку на живодерню, а вас сейчас в дезинфекторскую при части, – сказал Артемий Иванович. – А квартиру окурить серой. Немедленно.

– Что??

– Собака пана академика, – вмешался поляк, – является носителем холерных вибрионов, и как таковая подлежит уничтожению. Самого пана академика также надлежит подвергнуть карантину при части, о чем и говорил мой помощник.

– Невежество! Да что вы понимаете в бактериологии!

– А нам и не надобно понимать, – заявил Артемий Иванович. – Ну что, оформлять все акты? Дворник, сходи за понятыми.

– Какое вопиющее безобразие! Я буду жаловаться! Как ваша фамилия?

– Вот, – поляк подал академику открытый лист. – Удовлетворен ли пан Кобелевский?

– Более чем, – предательская дрожь в голосе академика выдала его испуг с головой.

– Приятно иметь дело с образованными людьми, – сказал Фаберовский, не сдержав ухмылки, а Артемий Иванович топнул ножкой и приказал:

– Несите сюда два стула да ломберный столик и убирайтесь. В ближайшие две недели на улицу выходить только через черную лестницу!

Дверь захлопнулась, щелкнул замок, грохнул накидываемый крюк, захлопнулась вторая дверь, и все стихло, только явившаяся в мгновение ока мебель неприкаянно стояла рядом с конурой.

– Хорошее местечко для наблюдения, – подвел итог поляк, усаживаясь на один из стульев. – Если посыльный будет задержан для получения ответа, мы успеем спуститься вниз и перехватить его у подъезда, чтобы уже вести дальше. А ты, Савва Ерофеич, будешь нам самовар приносить.

– Эх, и заживем генералами! – сказал Артемий Иванович, доставая папироску из портсигара.

Закурить он не успел – внизу раздался услужливый бас швейцара, звякнули шпоры и кто-то стал подниматься по лестнице.

– Тс-с-с! – сказал поляк.

Дворник проворно спрятался за собачью будку. Пес в будке глухо заворчал.

– Уж не к профессору ли? – шепотом спросил Артемий Иванович.

– Не думаю, – так же шепотом ответил Фаберовский. – Офицер какой-то, судя по звону шпор.

Офицер поднялся до третьего этажа и позвонил в дверь поверенного в делах. Оба агента застыли, превратившись в четыре всеслышащих уха.

– Ах, это вы, капитан! – сказал человек, открывший дверь. – Министр не принимает сегодня.

– Скажите послу, что я привез письмо с согласием, которого он так дожидается.

– Ждите меня здесь.

Человек, открывавший дверь, ушел докладывать, и некоторое время Артемий Иванович и поляк слышали только шаги офицера по каменному полу и позвякивание его шпор. Наконец, капитана пригласили войти и дверь за ним закрылась.

– Наверное, переводчик открывал, – сказал на ухо поляку Артемий Иванович.

– Хотел бы я знать, что это за капитан, – прошептал тот. – Уж не он ли бразильцу корреспонденцию носит, о которой говорил Дурново? Надо бы за ним проследить.

– Подождем, пока выйдет. Может, он час у бразильца просидит. А если сядет на извозчика, то мы можем лихача у «Медведя» взять, он тогда от нас никуда не уйдет.

Дворник вылез из-за будки и, пообещав вернуться через час, отправился вниз, чтобы принести швейцару стремянку. Однако капитан пробыл у посла не больше получаса. В замке повернулся ключ, капитан вышел на лестницу и степенно пошел вниз.

– Как только он спустится до швейцара – бросаемся за ним! – шепнул поляк.

Внезапно дверь бразильца опять открылась и из нее выскочил переводчик.

– Сеньор капитан, подождите! Министр забыл передать вам письмо. Оно без адреса, но министр сказал, что вы знаете, кому оно предназначено.

Офицер вернулся, взял письмо, сунул его за борт шинели и продолжил свой путь. Поляк и Артемий Иванович напряженно вслушивались в удаляющиеся шаги капитана, и едва до них донеслось швейцарское: «Осторожно, я тут наверху вкручиваю лампу», кинулись в погоню. Сделав два прыжка по ступеням, Артемий Иванович понял, что так он далеко не убежит, оседлал перила и с залихватским посвистом унесся вниз. Фаберовский не решился последовать его примеру.

Не сумев вовремя остановиться, Артемий Иванович вышиб ногами из-под швейцара тяжелую деревянную стремянку. Швейцар ухватился за провод и закачался под высоким потолком в темноте. Услышав шум, капитан, уже дошедший до дверей, обернулся и тут же был смят рухнувшей стремянкой. Артемий Иванович бросился к нему на помощь, но получил от барахтавшегося капитана оплеуху.

– Убили! Убили! – завыл Артемий Иванович, вертясь на одной ноге и прижимая шапку к ушибленному уху. – Заместо благодарности убили!

Капитан выбрался из-под стремянки и, оправляя на себе шинель и шашку, вышел на улицу.

– Сейчас я с тобой разделаюсь по-свойски, – рассвирепел Артемий Иванович и выхватил из камина здоровую медную кочергу. Спустившийся Фаберовский едва успел остановить его в дверях.

– Отдай кочергу! Мы же должны за ним следить, а не кочергой махать! Это письмо чье валяется?

– Мне почем знать? – огрызнулся Артемий Иванович, в сердцах бросая кочергу на пол. – Может, из капитана выпало.

– На вот, схорони его, – Фаберовский поднял узкий белый конверт. – Иди наверх и продолжай наблюдение. А я за капитаном пойду, меня он еще не видел.

Поляк поспешил на улицу, а Артемий Иванович, раздосадовано шмыгая носом и потирая ухо, направился к лестнице. И тут прямо перед ним сверху упал швейцар.

* * *

«Чертовщина какая-то», – подумал Фаберовский, когда, нагнав капитана в Шведском переулке, узнал в нем того самого гвардейского адъютанта, который привозил для Дурново письмо от великого князя Владимира. Неприятное предчувствие, что добром эти святки не кончатся, овладело им. Тем временем офицер вышел на Малую Конюшенную, миновал шведскую церковь и, придерживая шашку, зашагал по Невскому в сторону Николаевского вокзала. Дойдя до Пассажа, капитан осмотрелся по сторонам и по широкой лестнице направился в вестибюль.

После шелестящего скрипа полозьев по снегу, молчаливого пыхтения замерзших прохожих, да редкого ржания лошадей на улице, изнутри «Пассаж» казался гигантским разворошенным ульем. За зеркальными дверями вестибюля на первом этаже и по галереям бессмысленно суетились, кричали и толкались толпы разодетых дам, их мужей и любовников, купцов и офицеров, стократно отражаясь в огромных стеклянных стенах лавок и зеркалах в бронзовых рамах. Приказчики носили за ними кипы перевязанных лентами коробок и пакетов, сновали юркие карманники, а под стеклянной крышей, тщательно разметенной от снега, отчаянно щебетали птицы, вывешенные за окна в клетках жестокосердными хозяевами из квартир в третьем этаже.

Капитан уверенно направился по лестнице на левую галерею второго этажа. У помещения торгового дома корсетов «Виктор», у рекламного щита, прославлявшего корсеты «Грация», он подошел к красивой черноволосой женщине, и они вдвоем вышли на чугунный мостик, перекинутый над главным залом.

– Что, хороша жидовочка? – спросил у засмотревшегося на молодую особу Фаберовского солидный, с напомаженными седыми бакенбардами господин в золотом пенсне. – Такую бы в кабинет…

Поляк брезгливо передернул плечами и отошел от господина подальше, обосновавшись на шедшем вдоль галереи балконе, где встал, облокотившись на перила и делая вид, что заинтересованно глядит вниз, на водоворот меховых шапок и капоров.

– Нет, положительно мне нравится эта дамочка! – опять подошел к Фаберовскому господин в бакенбардах и пенсне. – Я-то за ней уж, наверное, с час слежу, а вас вот не видал… Я одну такую поимел как-то раз в каюте на пароходе, когда ездил с паломниками на Валаам. Думал, она визжать будет, но она оказалась неглупа, весьма не глупа, я бы даже сказал – с понятием. Ведь я ей потом хорошие деньги заплатил. А вы, значит, тоже на жидовочку глаз положили? Это правильно. Офицер ей любовником не приходится, это сразу видно, и даже видов на нее не держит… Послушайте, сударь, вы молодой и шансов у вас, конечно, больше, чем у меня, но я отказываться не привык. Может, мы с вами сговоримся как-нибудь? Да вы лучше не смотрите на нее так жадно сейчас, пусть сперва господин офицер отбудет. Мы можем как-то по очереди, или я вам заплачу, а?

– Пойдите от меня прочь! – зашипел бакенбардам Фаберовский. – Иначе я позову городового!

– Да вы, молодой человек, глупы. Я бы сказал, что вы, молодой человек, просто дурак. Меня каждая собака знает, а вы кто? Тьфу, да туфлей растереть!

Полный животной злобы взгляд поляка заставил господина в бакенбардах умолкнуть и пройти по балкону дальше за мостик. Здесь он остановился, продолжая через пенсне поедать молодую женщину плотоядным взором. Зато Фаберовский смог, наконец, расслышать, о чем же говорят на мостике.

– Так что, Ольга, конспирация и еще раз конспирация, – говорил своей собеседнице офицер. – Внимательно следи за теми, кто тебя окружает, и хорошенько думай, прежде чем что-либо предпринять. Никаких писем через почту, все только через меня! Положение наше очень опасное, сегодня я в этом убедился. Ну, и в-третьих, запомни: все решено окончательно, ни у меня, ни у тебя уже обратной дороги нет. На третий день Рождества вечером, как мы договаривались, ты должна подъехать на Шпалерную, к дому французского консульства, там я тебя встречу и расскажу все остальное, а то здесь слишком много лишних ушей! Все, я пошел, мне в Штаб пора.

Капитан покинул мостик и быстро исчез в толпе на галерее, а молодая особа неспешно вышла на балкон и поплыла вдоль ярких блестящих витрин. Фаберовский тронулся за ней следом.

– Послушайте, сударь, отступитесь от этой дамочки, а? – зашептал ему сзади господин в пенсне. – Я за нее вам двадцать рублей дам.

Поляк обернулся и сунул престарелому сластолюбцу под нос кукиш. Сделано это было столь решительно и недвусмысленно, что господин счел за благо оставить предмет похотливых вожделений и своего соперника в покое. Тем временем дама доплыла до ювелирного магазина и исчезла за дверями. Фаберовский выждал немного и тоже вошел за ней следом.

– Покажи мне эту брошь, любезный.

Это была обычная позолоченная дешевка со стекляшками вместо бриллиантов. Приказчик вынес даме коробочку, и та, взяв из нее брошку и приложив к груди, несколько минут вертелась перед огромным зеркалом, поворачиваясь к нему то одним, то другим боком, и морщась недовольно, что стекляшки не блестят так, как это делают бриллианты.

– Я беру ее. Пришлите мне счет как всегда.

– Позвольте, сударыня, – возразил приказчик. – Вы не оплатили еще прежний счет! За вами триста рублей записано, извольте, я покажу вам в книге! И вы должны выплатить их к первому января.

– Ах, ну подумаешь, заплачу я вам сразу триста двадцать рублей!

– Нет, сударыня, вещица-то копеечная, надо бы сразу.

– Да я, как назло, не взяла с собою денег. Завтра заеду и заплачу.

– С превеликим удовольствием… Вещицу вам отложим-с.

Дамочка прикусила губу. Было видно, что она невероятно разозлилась, и что ей ужасно хочется купить эту брошку.

– Позвольте, пани, преподнести вам эту маленькую безделушку в качестве подарка, – поляк протиснулся к прилавку.

– Но почему?! – возмущенно обернулась к нему дама. – За кого вы меня принимаете? Я замужняя женщина!

И дама надменно продемонстрировала ему руку с обручальным кольцом на пальце. Фаберовский почтительно приложился к протянутой руке и сказал с плохо скрываемой ухмылкой:

– Я заметил слезинку в прекрасных очах ясновельможной пани!

– Смотри за этим жеребчиком повнимательнее, – шепнул приказчику хозяин магазина, стоявший тут же за прилавком. – Уж не пожаловал ли к нам очередной варшавский гастролер…

Однако поляк расплатился самыми, что ни на есть настоящими десятирублевками и, галантно вручив коробочку даме, покинул магазин.

– Постойте, – окликнула его дама, тоже выходя на галерею. – Вы поставили меня в неудобное положение, ведь я ничем не могу отблагодарить вас сейчас. Но если бы вы проводили меня до дома…

– А где вы живете? – спросил Фаберовский.

– На Дмитровском, недалеко от Владимирского собора.

– Добже, я с радостью подвезу пани, – с готовностью согласился поляк.

Уж как ему было жаль потраченных двадцати рублей!

В извозчичьих санях они познакомились. Даму звали Ольга Иосифовна, она была уроженкой Одессы и приехала в столицу всего четыре года назад, когда муж получил перевод сюда по службе. Она пожаловалась своему попутчику, что очень страдает здесь без солнца и моря, а поляк в свою очередь, решив тряхнуть стариной, назвался старым агентурным именем графа Леливы де Спальского и рассказал, что очень тоскует по своему дому в Лондоне.

– Так вы из Лондона?! – воскликнула Ольга Иосифовна. – У нас в Одессе тоже есть «Лондонская гостиница».

– Когда-то я там жил.

– Как я люблю иностранцев! – Дама поворотилась вполоборота к Фаберовскому и прижалась под полостью ногою к его колену.

Извозчик повернул на Владимирский и затем на Стремянную. Увидев «Саратов» на углу с Дмитровским, дама вдруг переменилась в лице и крикнула:

– Стой здесь!

– Что случилось? – спросил поляк.

– Вы знаете, граф, я, наверное, не смогу вас принять, – в замешательстве сказала Ольга Иосифовна. – Я подумала, что муж неправильно меня поймет. Давайте встретимся с вами где-нибудь завтра во второй половине дня, я отдам вам деньги и мы будем в расчете. Завтра в три часа я буду в «Пассаже», мне еще нужно купить эгретку для шляпки. Вы не могли бы тоже прийти туда к этому времени?

– Добже, пани, я буду ждать у ювелирного магазина, где мы сегодня зазнакомились.

Фаберовский помог даме сойти с извозчика, и она скрылась за углом, повернув на Дмитровский. Заплатив извозчику, поляк быстро добежал до угла и успел заметить, как она скрылась в подъезде второго от угла дома. Выждав минут пять, он неспешно дошел до этого подъезда и обратился к дворнику, снисходительно подавая ему полтинник.

– Поведай мне, любезный – ты тут все ведаешь, – что за пани только что приехала до сюда?

– Возьмите ваши денежки обратно да катитесь подобру-поздорову! – замахнулся вдруг на него дворник.

– Ты что же, братец, денег не забираешь?! – отскочил в сторону поляк.

– Иди, иди, мазурик, пока в часть не отправил!

– А вот это тебе как выкажется?! – Фаберовский выхватил свой лист из-за пазухи и сунул дворнику.

Тот долго разбирал буквы на листе, жуя обледеневшую бороду, потом крякнул и озадаченно взглянул на поляка:

– Вишь, какая линия тут выходит… Что за пельмень с лапоть! Ты постой-ка тут, сударь, а я о вас посоветуюсь.

Дворник ушел, а вместо него вышел старший дворник и сказал сурово:

– Ничего не знаем-с, сударь. Не положено. Ступайте своей дорогою.

Такая реакция на его открытый лист была для Фаберовского неожиданной и странной. Что означало это пренебрежение к приказу директора Департамента полиции со стороны дворников, когда те должны были повиноваться одному его слову? Прекращение каким-либо особым распоряжением действия открытого листа? Или муж Ольги Иосифовны столь влиятельное лицо, что для него ничего не стоит замять дело с игнорированием приказа высшего в империи полицейского чина?

В полном смятении чувств он подошел к ближайшему городовому, предъявил лист и велел:

– Скачи на одной ножке до Владимирского и кукарекай!

Однако когда растерявшийся городовой – пожилой усатый мужчина – поднял одну ногу и набрал полную грудь воздуха, готовясь закукарекать, Фаберовский поспешно остановил его. Он положительно переставал понимать происходящее вокруг!

24 декабря 1892 года, четверг

– Самовар будете? – В дверь осторожно постучали.

– Будем!

Артемий Иванович высунул нос из-под одеяла.

– Смотри, Степан, у нас снег на подоконнике растаял. Жизнь-то налаживается!

Он откинул одеяло и сунул в валенки обутые в новые шерстяные пополам с бумагою носки, купленные вчера за 30 копеек. Открыв ключом дверь, он впустил коридорного с медным грушевидным самоварчиком.

– Никак хозяйка топить велела? – ехидно спросил Артемий Иванович.

– Управляющий распорядился с самого утра у вас протопить, – почтительно ответствовал коридорный, ставя самовар на дощатый стол. – Сахар, калач, лимон? Все от хозяйки.

– Передай пани Пфлюгер наш поклон, – сказал Фаберовский. – И чашки не забудь, у нас все перебиты.

– Хорошо быть на службе! – Артемий Иванович снял сушившиеся на спинке кровати портянки. – Вот, теперь и подвертки тебе могу вернуть. Хочешь – обратно кашне сшей, хочешь – князю татарскому продай.

– Сшей себе, пан Артемий, орденскую кавалерию из нее. Будешь через плечо носить.

– Сам ты дурак! – обиделся Артемий Иванович. – Все сегодня про тебя его превосходительству расскажу!

Комната на Мещанской, которую они снимали в доме на углу с Демидовом переулком у моста через Канаву, находилась на последнем этаже и была такой крохотной, что в ней помещались только две железные кровати, старый стол и два колченогих стула. Уже месяц, с тех пор как закончилась холера и вместе с нею их дезинфекторская деятельность, управляющий отказывал им в чае и дровах, и появление на столе в непривычно теплой комнате начищенного самовара означало конец черной полосы в их жизни. Самовар плевался кипятком, ронял угольки на поднос и всячески выражал бурную радость по поводу этого события.

– А шоколадка от хозяйки нам положена? – спросил Артемий Иванович у коридорного, принесшего чашки с сахаром и заварной чайник.

– Вот, конфект только прислали.

– Что?! – грозно подбоченился Артемий Иванович. – Чтоб сей же час была большая коробка!

– Смилуйтесь, господа, управляющий с меня вычтет.

– Ладно, ступай, – смягчился Владимиров. – Ради праздничка простим-с. А ты что, Степан, возлежишь? Нам к его превосходительству пора уже, письмо показывать. А то, как они сейчас по магазинам пустятся, так раньше чем через два дня не поймаешь.

Сенная площадь, где они собирались сесть на извозчика, постепенно пустела. Сегодня уже не было армии кухарок, закупавших провизию вперед на все святки, только хозяева и хозяйки остервенело и неумело торговались в огромных полупустых павильонах рынка, да приказчики возили на тележках нераспроданную мороженую птицу. Кое-где уже можно было видеть чиновников, которые начинали сбегать раньше времени со службы и, воровато оглядываясь, несли ободранные елки. Со стороны Невского с грохотом подъехала конка, на империале рос целый лес таких же еловых хлыстов, скудно украшенных снизу ветками. У вагона, шедшего навстречу, толкалась и пихалась толпа, пытаясь попасть внутрь.

– С елками – на империал! – осипшим голосом кричал кондуктор. – С елками – на империал! Вот вам же говорю! Тьфу ты, зараза! Развелось стриженых, от мужеского полу не отличишь! Вам-то как раз наверх нельзя! Откуда мне знать, куда вам елку девать!

Тут же какой-то остряк посоветовал барышне, куда ей деть елку. Стриженая за словом в карман не полезла. Завязалась перепалка, едва не закончившаяся потасовкой. На помощь барышне явился Артемий Иванович, отвесив едва державшемуся на ногах шутнику увесистую затрещину, и предложив барышне свои услуги по провозу елки на империале. Они с поляком галантно подсадили курсистку на ступеньку вагона и даже протолкнули внутрь, немилосердно пихая ее в зад. Им удалось вдавить еще двух мужчин, прежде чем кондуктор зазвонил в колокольчик, и конка тронулась с места.

– Не люблю стриженых, – сказал Артемий Иванович, проводив взглядом расплющенное о стекло ошарашенное лицо барышни, и воткнул елку в снег рядом с сидевшим в сугробе шутником. – Эй, извозчик!

Дурново не ждал сегодня никаких гостей, поэтому камердинер сперва даже отказывался докладывать о приезде Фаберовского и Артемия Ивановича. Им пришлось дать камердинеру 30 копеек, и только тогда они были призваны к его превосходительству.

– Что это вы мне даете? – недовольно спросил Дурново, когда поляк вручил ему запечатанное письмо. – Что там внутри?

– Не могем знать! – гаркнул Артемий Иванович. – Не велено же было смотреть.

– Это правильно, – сказал Дурново и разрезал ножом конверт.

Такой крик Артемий Иванович последний раз слышал в зоосаде Гебгардтов, когда льву ставили клистир.

– Степан, проси у него еще денег! – шепнул он поляку. – Точно даст!

Дурново выскочил из-за стола и в волнении забегал по кабинету.

– Как вам это удалось? – наконец сказал он. – У меня другие агенты три недели в деле, и никаких результатов. Одна агентша так просто исчезла бесследно… Где вы взяли это письмо?

– У всех есть свои профессиональные… – начал было Артемий Иванович.

– Молчать! – заорал Дурново и забегал опять.

Фаберовский в нескольких словах рассказал директору Департамента о гвардейском капитане, умолчав о том, что капитан был тем самым адъютантом, который приходил к директору с приглашением от великого князя, и мимоходом упомянул о дамочке, с которой познакомился в Пассаже, и о странном доме на Дмитровском, где та жила.

– Вы должны сосредоточить свое наблюдение за капитаном и за бразильцем, потому что в письме прямо указывается, что бразилец подозревает, что его письма перехватывают, и будет вести всю корреспонденцию через этого капитана. Вот что: за домом на Дмитровском я распоряжусь установить наружное наблюдение. А к дамочке приставлю на всякий случай отдельного агента. Хотя она нам совершенно не интересна. Да-с, господин Фаберовский, она нас положительно не интересует…

– А нас интересует, – насупившись, сказал Артемий Иванович. – Потому как мы подозреваем за нею нигилистический заговор и злоумышления на жизнь Государя.

Дурново засучил ручками и даже подпрыгнул, чтобы взглянуть в глаза не в меру ретивому агенту.

– Нет никакого заговора!

– Нету, – согласился Артемий Иванович. – И денег тоже у нас нету.

– Для слежки за капитаном надо еще рублей двести накинуть, – присоединился Фаберовский.

– Заговора нет, – потдвердил Дурново. – Но дело того стоит. Я добавлю вам еще двести рублей.

– Нам придется посещать места, где может бывать капитан. Меня не пустят ни в один приличный ресторан в том, что сейчас на мне надето. И на конках они не ездят.

– Хорошо, купите себе приличное платье и внесите его в расходную ведомость. Пожалуй, я дам вам на время еще кое-что…

Директор Департамента подвигал тяжелой челюстью и дернул сонетку звонка.

– Вот что, Парамон, – сказал Дурново явившемуся камердинеру. – Принеси-ка сюда мою старую шубу, которую я нашивал, еще когда судебным отделением заправлял.

– Так, ваше превосходительство… – Камердинер с ненавистью посмотрел на двух свалившихся на его голову мазуриков, – ее о прошлом годе моль всю поела-с…

– Целиком?

– Да-с…

– А я-то думал, чего это присяжный поверенный Промежевич шубу какую-то знакомую носит… Продал, значит? Ну-ну. А ту шубу, которую я вице-директором носил?

– Так ведь эта, ваше превосходительство… – камердинер взмок. – Тут такое дело…

– Ох, Парамон, плачут по тебе песцы с соболями в своих краях… Куда проходное свидетельство писать?

– Помилуйте, ваше превосходительство! Мы просто подумали-с, что шуба-то маловата этому господину будет.

Парамон перевел дух.

– Он еще у нас рупь стребовал, чтобы к вам допустить, – съябедничал Артемий Иванович.

– Отдай им два. Что?! Перечить?! Ворюга! Этих ко мне в любое время впускать без всяких разговоров! А шуба-то моя ему и вправду маловата будет, – сказал Дурново, встав перед Фаберовским и задрав голову. – Что же делать?

– Так давайте я к графу Келлеру поднимусь, – сказал елейным голосом Парамон и промокнул платком напомаженную плешь. – Я его камердинера хорошо знаю. Граф пять лет назад, когда скандал с князем Мещерским у него вышел, в отставку собирался подавать и шубу себе сшил. Однако не пригодилась.

– И шапку там какую-нибудь поплоше прихвати. А потом сходи в ломбард, куда ты шубы мои закладываешь, да выкупи там орденок… м-м-м… Владимира 3 степени, пожалуй. Не знаю, на какие! Оставь чего-нибудь в залог. Вернешь орден закладчику, как дело закончится.

* * *

– Виноват-с, не признал в вас с первого раза важного чина, – заюлил Савва Ерофеич, старший дворник в доме Вебера, увидев Фаберовского в шубе и с орденом на шее. – Думал, вы простой агент. А у нас в доме под Рождество чертовщина какая-то стала твориться. Вот как Федор Кондратьевич преставился – так и началась.

Он увлек приехавших от Дурново поляка и Артемия Ивановича к себе в дворницкую. Спавший на одном из топчанов парень в дворницком фартуке был разбужен и выставлен на улицу.

– Сначала нищенка умом тронулась, – доверительно сообщил гостям Савва Ерофеич, – а вчера швейцар наш рехнулся! А уж какой рассудительный человек был! Я ему только стремянку принес, поставил да к себе в дворницкую пошел, как вдруг вбегает он ко мне, нос разбит, руками машет и кричит, что из-под него черт лестницу выбил! Пять минут он за провод под потолком хватался, пока руки не ослабли. Упал, а черт тут как тут: стоит рядом в темноте и хохочет дьявольски. И ведь трезвых привычек был Густав Карлович. Так вот же – свезли на Пряжку. Теперича без швейцара пока. Баба моя уж и лампадку запалила.

Дворник кивнул на тусклый огонек лампадки в углу, смутно освещавший иконы да горшок с сочивом и кувшин со взваром, стоявший на клоке сена под ними. – И лампы управляющий больше не дает. Думаю: не позвать ли попа конуру мою окурить да святой водою окропить. Надо бы до водосвятия потерпеть, чтобы свеженькой, прям из иордани. Недолго уж осталось – так оно вернее будет. А нищенка говорит, что это бразилец порчу навел.

– Правильно она говорит, это он все! – вмешалась дворничиха. – Как раз о тот час, когда на швейцара черт напал, я в окно видела, как басурманин у себя с какой-то бумагой плясал и на свече ее потом жег. Петровна аж со шкафа упала, когда это увидела, да руку сломала.

– Откуда это ты, баба-дура, ему в окна глядела? – набычился дворник.

– Так у Авдотьи Петровны со шкафа как хорошо видать!

– Что за Авдотья Петровна? – спросил поляк.

– Так то знакомица моя, штаб-офицерская дочь. Она в доме на той стороне улицы живет. Только она сейчас прийти не может, у ней рука в лубке, – сказала дворничиха.

– Тогда я сам до нее схожу, – сказал Фаберовский.

– И я, – сказал Савва Ерофеич.

– Это еще зачем? – насторожился поляк.

– Вторую руку обломаю. Как ночь, так жены не найдешь. А они у Петровны, оказывается, со шкафу наблюдают. Астрономы! Им только телескопов не хватает!

Авдотья Петровна Петушкова была незамужней сестрой пожилого чиновника из Конюшенного ведомства, жившего на чердачном этаже дома финской церкви на углу со Шведским переулком. Самого брата на месте не оказалось – он отмечал с сослуживцами пятилетие приказа о начале военно-конской переписи.

– И откуда ж пани Авдотья обсервует квартиру пана посла? – спросил Фаберовский, оглядывая убогую комнатенку со столом, двумя старыми венскими стульями, железной кроватью без матраца и шкафом.

– Вот отсюда, – сказала дворничиха, оглядываясь на хозяйку комнаты.

Шкаф, служивший Петровне наблюдательным пунктом, занимал треть всего пространства комнаты, и был примерно полтора человеческих роста высотой. К нему была приставлена стремянка, по которой поляк не преминул забраться. Дубовый резной карниз образовывал с верхом шкафа ящик высотой вершков в пять, и в этот ящик был уложен матрац с подушкой – Петровна проводила здесь все свободное время, из которого состояла ее жизнь.

Окна бразильца были действительно отменно видны, хотя то, что происходит в квартире посла, все равно можно было разглядеть только с наступлением темноты, когда там зажигали свет. К тому же Конюшенная была достаточно широка, и поляку с его близорукостью вообще ничего толком было не рассмотреть.

– Добже, – сказал Фаберовский, слезая со шкафа. – Не желает ли пани Авдотья пойти на государственную службу наблюдательным агентом?

– Желаю! – с жаром выдохнула Авдотья, почуяв в этом предложении необъятные перспективы, открывающиеся для всех сторон ее жизни. – А жалование какое положите?

– Царское. 10 копеек в день. И еще подзорную трубу выдадим казенную. Ты писать умеешь? Тогда будешь мне отчеты каждый день на письме составлять.

От счастья у Петровны перехватило дыхание. Сколько бессонных ночей она бесплатно подглядывала за послом в кулак, а тут подзорную трубу дадут и жалование за это положат!

– А пенсию за сломанную руку дадут? – затаив дыхание спросила она. – Это ж я все сегодня про посла видела, а дворничиха внизу на стуле сидела!

– Будет пани Авдотье эмеритура, – авторитетно заявил Фаберовский. – Задним числом оформим.

* * *

После непродолжительных препирательств Артемий Иванович был отправлен на пост у квартиры Кобелевского, а Фаберовский отправился в «Пассаж». Он прибыл туда за полчаса до намеченного времени – чтобы, оставаясь незамеченным, вычислить приставленного к даме по приказу Дурново агента. Поляк хотел подняться на галерею справа, чтобы оттуда наблюдать за местом их будущей встречи, однако, к своему изумлению, он наткнулся на Ольгу Иосифовну уже при входе. Она стояла у шляпного магазина и заворожено смотрела на витрину. Фаберовский попытался податься назад, но напиравшие сзади люди не дали ему это быстро сделать и Ольга Иосифовна заметила его.

– А, это вы, граф! – расцвела она, так что поляк даже смутился – он не ожидал от этой практически незнакомой ему дамы такой искренней радости. – Какой вы сегодня нарядный, в шубе!

– Так ведь Рождество, – сказал он, оглядываясь в поисках агентов внешнего наблюдения.

– А я вот подарки мужу и дочке присматриваю…

«Ага, в шляпном магазине, – подумал поляк. – Дай тебе волю, так ты елочными шишками позолоченными украсишься, лишь бы блестело!»

– Представляете, свекровь решила нас осчастливить своим приездом на Рождество! Пойдемте в ювелирный магазин, куплю ей в подарок браслет в форме гадюки. А вы кого-то ищете?

– Нет, просто смотрю, не видать ли знакомых, – ответил Фаберовский. – В Сочельник можно кого угодно встретить в «Пассаже».

– Это правда, – со вздохом сказала Ольга Иосифовна и пошла по лестнице наверх, на галерею.

Либо агент был очень опытным, либо его вовсе не было, но поляк так и не сумел его углядеть. У стеклянных дверей ювелирного магазина дама остановилась.

– Да, кстати, раз уж мы с вами так неожиданно встретились: вот ваши двадцать рублей, граф, – сказала она. – Вы меня так выручили вчера… Представляете: муж распорядился купить подарки к Рождеству, сам уехал, а денег мне не оставил! Теперь вот ума не приложу, что мне делать…

Ольга Иосифовна так простодушно посмотрела на Фаберовского, что поляку захотелось спрятать бумажник куда-нибудь подальше, дабы им не овладел соблазн помочь даме в беде.

– Я не могу принять у пани эти деньги в такой ситуации, – галантно сказал он, сам удивляясь себе – не далее как утром он прочитал Артемию Ивановичу целую лекцию об экономии в ответ на просьбу выдать ему полтинник. – Оставьте их себе. Должны же под Рождество совершаться чудеса!

– Вы такой замечательный! – улыбнулась дама и дотронулась пальцами до его руки. – Но я вам их все-таки верну после Рождества, не пытайтесь мне возражать!

Бросив привычный взгляд на свое отражение в зеркале, Ольга Иосифовна неожиданно побледнела и отшатнулась от Фаберовского. Он тоже мельком взглянул в зеркало и затем повернул голову к тому, кого она так испугалась – только что вошедшему человеку в черном пальто и подшитых кожей валенках, так контрастировавшему с публикой, заполнявшей сегодня ювелирную лавку. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы догадаться о роде занятий вошедшего. Это был явно наружный агент, из тех, что предшествуют появлению высокопоставленных персон в общественных местах. Весь вид этого агента говорил о том, что тот, кто сейчас войдет сюда вслед за ним, является как минимум одним из столпов мироздания.

«Кого это она так пристрашилась? – подумал поляк, в ожидании уставившись на двери. – Уж не это ли чучело следить ее приставлено?»

Агент внимательно осмотрел всех присутствовавших и остановил свой взгляд на Фаберовском.

«Он и есть, – решил поляк. – Сейчас придется доставать открытый лист и объясняться: для чего я нарушил приказание его превосходительства не следить эту даму…»

Агент, осмотрев поляка с ног до головы, ничего не сказал и подал условный знак. Первым вошел жандармский офицер и, придерживая дверь рукою в белой перчатке, впустил Петра Николаевича Дурново. Помещение наполнилось пряным ароматом «Иланг-иланга». Следом в магазин вступили его супруга и юная барышня, вероятно, дочь. Потом вошел еще один жандармский офицер и пятеро одинаковых мужичков в таких же черных пальто и валенках, что и первый агент. Последний из вошедших закрыл своей спиной доступ публике в лавку.

«Какая честь! – подумал Фаберовский. – Лично арестовать явился!»

Дурново прошел к прилавку, бросив мимоходом яростный взгляд, и, сердито сопя, склонился над витриной.

– Ну же, Екатерина Григорьевна, выбирай поскорее – времени мало. А ты что застыла, как соляной столп?! – прикрикнул он на дочь. – Быстрее!

Приказчики суетливо упаковали выбранные украшения, Дурново расплатился и быстро, даже не посмотрев больше на Фаберовского, покинул магазин. За ним убрались и агенты с жандармами.

– Чего пани так испугалась? – спросил поляк у Ольги Иосифовны, переведя дух.

– Да вы знаете, кто это такой? – испуганным шепотом спросила она. – Это же сам директор Департамента полиции!

– Ну и что? Он пришел презенты своей фамилии покупать на Рождество.

– Вы даже представить не можете, какой опасности вы себя подвергли только что, оказавшись здесь в магазине рядом со мной! Это страшный человек! И знакомство со мной может вам стоить Сибири, если не жизни вообще!

– Чем же так страшно знакомство с пани Ольгой?

– Даже не спрашивайте меня об этом! Я никогда вам этого не скажу! Как плохо, что в сочельник не торгуют вином… Ну да ладно… Ради Бога, давайте поскорее уедем отсюда!

– А как же подарки мужу и свекрови?

– Ах, ну и пусть! – воскликнула она.

Тем не менее, Ольга Иосифовна все-таки купила на двадцать рублей жестянку отборного английского трубочного табаку, фарфоровую куклу и роскошную коробку абрикосовских конфет.

– Пани Ольга теперь до дому к мужу? – спросил Фаберовский, когда они вышли из «Пассажа» не на Невский, а на Итальянскую, чтобы не встретиться случайно с Дурново.

– Да, в Полюстрово.

– В Полюстрово? – изумился поляк.

– Да, мой муж – пристав Полюстровского участка. Боже мой, как мне не хочется туда ехать… А вы действительно ничего не боитесь?

– Не боюсь, – пожал плечами поляк.

«Сейчас предложит отвезти ее в какую-нибудь гостиницу, – подумал он. – Пора прекращать это дело…»

От пережитого страха Ольгу Иосифовну совсем развезло. Она прислонилась к стене и поставила коробки на снег.

– Граф, помогите мне сесть на извозчика. Вы проводите меня до участка? Я боюсь растерять подарки.

– Мужу пани Ольги это может не понравится, – сказал Фаберовский.

– А вы скажите ему, что ко мне приставали. Он вас посадит в арестантскую. Вам, как благородному, матрасик дадут, и морду бить не будут. У вас есть с собой четвертак? Купите у Нефедьева персидского порошку. А я к вам ночью приду, когда все заснут.

Фаберовский кивнул.

– Тогда пройдите по Фонтанке к мосту, а я по Караванной вас на извозчике нагоню и подберу, – сказала Ольга Иосифовна.

«Конспирируется, – усмехнулся про себя поляк. – А сама ни разу назад не оглянулась, как из ювелирной лавки вышли, чтобы проверить, нету ли за нею хвоста. Пусть-ка она лучше вперед едет, а я погляжу, не увяжется ли кто за ней. А то потом обвинят, что я за ней приволокнулся, вместо того чтобы за капитаном следить.»

Он перешел Караванную и, пройдя полсотни шагов, обернулся. Ольга Иосифовна взяла извозчика и тот, свернув с Итальянской, в сторону цирка, исчез из виду. За ним никто не поехал. Прождав пару минут, Фаберовский вышел на набережную, и вскоре уже садился в санки рядом с приставшей, державшей на коленях ворох коробок.

– Куда едем? – спросил извозчик.

– Пошел, ванька, в Полюстрово, на Большую Охтинскую дорогу, – велела Ольга Иосифовна.

– Боже мой, как я соскучилась по Одессе! – жаловалась она поляку, пока ехали по Шпалерной, к Смольному институту. – Светит солнце, и море такое ласковое, нежное… А весь горизонт утыкан парусами турецких фелюк. И так божественно пахнет свежестью и водорослями.

– Тут в Петергофе тоже пахнет водорослями.

– Гнилью здесь пахнет, а не водорослями! А какая рыба на Привозе! Скумбрия, благороднейшая кефаль, глоси, а осенью, когда море замерзнет – белуга. А тут соленая вонючая треска да дурацкая рыба, которая пахнет огурцом! Здесь все мужчины пьют водку! Эти вечные сквозняки, эти тройные рамы, через которые не проникает свежий воздух, этот запах псины от городовых и вонь от кислой капусты, которой их кормят! Я больше не могу жить в этом болоте! В семи верстах от участка зимуют медведи. Да я до переезда сюда в Полюстрово медведя только один раз видела, в Париже.

– А что пани делала в Париже?

– Это вас не касается, граф. Вам лучше этого не знать. Бр-ррр, я даже протрезвела! Давайте выпьем, ведь у вас, у протестантов, сегодня поста нет. – Она достала из муфты небольшую плоскую бутылочку с красным вином и протянула Фаберовскому. – Ну как? Правда, невероятная кислятина? Такое делают только в Одессе. Напоминает мне уксус, который изготавливает мой папаша Минус. Боже, как я пьяна! Я боюсь, что скажу чего-нибудь лишнее. В моем положении это смертельно опасно.

Она замолчала и до самого участка больше не произнесла ни слова. Пока они ехали по льду Невы, Ольга Иосифовна мертвой хваткой держалась за шубу поляка, и ему стоило больших трудов расцепить ее пальцы, когда извозчик уже в кромешной тьме остановился напротив деревянного дома с двуглавым орлом над воротами, занятого участком. Над дверями одиноко раскачивался керосиновый фонарь, бросая слабые желтые отсветы на снег, первый этаж был ярко освещен, а в окнах второго этажа теплились только розовые огоньки лампадок.

В участке было жарко, по-деревенски натоплено, и на стук ему открыл городовой в шинели, наброшенной поверх исподнего.

– Что, ваше благородие: бабу пьяную привезли? – спросил городовой, разглядывая закоченевшую спутницу Фаберовского. – Где вам только такая фря попалась? С лета, что ли, под снегом завалялась где? У нас такие только из дачниц в сезон бывают.

– Йолоп, то же ваша приставша!

– И вправду! Принесла же нелегкая! – ойкнул городовой. – Что сейчас будет! Складите ее на лавку, вашбродие, сейчас отогреется, и мы ее приставу наверх отведем.

– Вот тут подарочки она еще с собою везла, – сказал поляк, положив на лавку рядом с дрожавшей Ольгой Иосифовной коробки, и поспешил удалиться.

* * *

«Летом 1892 года вагон N-го класса Николаевской железной дороги на всех парах нес нас с г-ном Ф. в Петербург. Всякая живая тварь ликовала благолепию природы: благодушно собирали взятки с цветов осы с ослами, над покрытыми тиной прудами оживленно стрекотали стрекозы с их благоверными стрекозлами, а заблаговременно окуклившиеся гусеницы и гусаки превратились в бабочек и мужучков и теперь беззаботно порхали над полями. И никто среди ехавших в вагоне не подозревал, что к мирному горлу столичного жителя уже протянула костлявую руку страшная напасть – Холера!»

Артемий Иванович отложил в сторону перо и посыпал написанное песочком. К бразильцу никто не ходил, и у Владимирова появилось время приступить к давно вынашиваемой в голове эпической «Исповеди дезинфектора». Жизнь на площадке у квартиры академика Кобелевского быстро налаживалась, и сени за стеклом все больше походили на кабинет. К ломберному столу добавились пульт для письменных занятий, отличные английские перья, чернила, десть отменной бумаги, а также большой медный самовар для стимуляции творчества с пухлой белокурой немкой Луизой Ивановной впридачу – она служила прислугой у академика, и ей было поручено обеспечивать Артемия Ивановича кипятком, а также развлекать разговорами.

– А вы замужем? – спросил у нее Артемий Иванович, ссыпая с листа песок в горшок с аспидистрой.

– Нет. Ко мне фосемь лет сватался очень хороший челофек с очень большим достатком, фладелец столярной мастерской герр Карл Шульц.

– И что же случилось? – Артемий Иванович насторожился и даже окунул перо в чернильницу, предчувствуя повествование о человеческой трагедии, которое можно было бы оформить в виде рассказа и послать Суворину в «Новое время» или Лейкину в «Осколки». В конечном счете, «Исповедь дезинфектора» могла полчаса и подождать.

– На дефятый год он передумал. Будете еще чаю?

– Валяй, Луиза Ивановна!

Луиза взяла самовар, и тут из двери выглянул академик.

– Извините, что беспокою вас и отнимаю время, но мне нужно обмолвиться несколькими словами с Луизой Ивановной, – сказал он. – Ну вот что, Луизушка: я поехал к семейству, а ты все проверь: чтоб заслонки в печи были задвинуты, вентиль на газовой трубе завернут, продукты от мышей укрыты, потом запрешь дверь и отдашь ключи дворнику. Вернешься после Крещения, я приеду вечером.

– Постой, постой! – вскочил Артемий Иванович. – Во-первых, когда входишь, нужно стучаться! А во-вторых, это что ж получается? Мы тебе запрет покидать квартиру огласили, а ты решил тихой сапой? Куда это ты собрался?

– К семейству, на праздники… – промямлил растерявшийся академик и посмотрел на часы: в его академической квартире на Васильевском жена с детьми уже ждали его к столу.

– Нечего на часы смотреть! Я только начал с тобою разговаривать! – прикрикнул на него Артемий Иванович.

– Прошу прощения, сударь, привычка.

– А… Рефлексы головного мозга… Так вот слушай меня внимательно, рефлектор: распоряжением градоначальника и председательствующего Санитарной комиссии городской думы в доме Вебера на Большой Конюшенной объявлен строгий карантин и велено до Пасхи никому из дома не выходить.

– Ах! – всплеснула руками Луиза Ивановна.

– Да что за…! – начал было академик, но Артемий Иванович грубо оборвал его:

– Опять за свое?! Да чтобы получить тебе разрешение выйти за полицейское оцепление, тебе одной гербовой бумаги на прошения рублей на сто исписать надо, да и ответ раньше Пасхи не получишь!

– Но что же мне делать?! – воскликнул академик жалобно. – Меня дома ждут.

– Ты толкаешь меня на должностное преступление, и только из уважения к твоим научным заслугам я тебя, скотина, покрою.

– Ах! – опять всплеснула ручками Луиза Ивановна.

– Давай сюда ключ от квартиры и пятьдесят рублей, я скажу, что ты заперся у себя и не выходишь.

Академик выскочил из дверей и подбежал к Артемию Ивановичу.

– Это уже слишком! – прошипел он, глядя снизу вверх на обидчика. – Вы переходите всякие разумные пределы.

– Ну, сиди дома, – пожал плечами Артемий Иванович и вернулся к своей рукописи.

Луиза поспешила в квартиру поставить самовар, а академик еще некоторое время топтался рядом с Артемием Ивановичем и тряс бородой.

– Это ты-то тайный советник? – оборвал Артемий Иванович его причитания. – Ладно заливать. Таких козявок не бывает в тайных советниках.

Академик побагровел от ярости и тоже убежал в квартиру, громко хлопнув дверью. Появился он через десять минут, и рассыпаясь в извинениях, протянул Артемию Ивановичу ключ и беленькую.

– То-то же! – сказал, оживляясь, Артемий Иванович. – С нашим братом лучше не спорить. Нам в Сибирь кого послать – плевое дело. А то сразу – тайный советник, тайный советник. Не дай Бог никому твоих тайных советов… Луиза, ты самовар поставила? – крикнул он вглубь квартиры. – Накрывай в столовой, академик сейчас уедет.

– Но позвольте! – побагровел академик. – Как в столовой?!

– Чего позволить?

– Позвольте мне дворника позвать вещи к извозчику снести.

– Какой дворник! Да ты с ума сошел! Я его тут покрываю, а он чуть не манифестации устраивает. Дворник в оцеплении. Сам снесешь чемоданы по черной лестнице и дворами на Мойку, чтобы ни одна живая душа не видела! А тебе, Луиза, вот пятьдесят рублей, дуй в кондитерскую. Купи нам пряников, да медовиков, да сочней, а потом зайдешь к дворничихе, дашь ей рубль – пусть и на нашу долю кутьи да рыбы, да супа какого приготовит. И еще водки купи обязательно, а то завтра не доищешься. А потом зайди к домовладельцу, может они для бедных какую птичку готовят на раздачу. Праздник великий все-таки, надо его встретить по-человечески, как положено. Фаберовский придет – то-то удивится!

* * *

Извозчик подвез Фаберовского к дому Вебера, когда на Конюшенной церкви и на Казанском соборе начали благовестить к Великому повечерию. Поляк был без очков, он спрятал их в карман шубы, так как нос под золотой оправой безбожно мерз, и поэтому все вокруг – и фонарь над подъездом, и витрина кондитерской в праздничном освещении, – расплывались яркими радужными кругами. Вдоль улицы к церкви на всенощную тянулся смутными черными тенями народ. Фаберовского посетило детское желание рождественского чуда: после всенощной все вернутся к праздничным столам, в теплые квартиры, а они с Артемием Ивановичем поедут обратно, к себе, на Мещанскую, к пустому столу – хоть покойника укладывай, – и дай им Бог хотя бы самоваром разжиться на этот вечер.

«Надо будет в кондитерской чего-нибудь на вечер прикупить», – подумал поляк, одел очки и расплатился с извозчиком.

В подъезде было еще темней, чем на улице: швейцара по-прежнему не было, и лампы не было, и единственным источником света было догорающее в лестничном камине полено. Видимо, наследники Вебера все еще были заняты дележом наследства.

Сверху раздавался какой-то дикий шум, гам, лай и тарарам – должно быть, Артемий Иванович подрался с Полканом. Нет, на чудо рассчитывать явно не приходилось. Фаберовский вновь снял мигом запотевшие с мороза очки и присел у гаснущего камина, протянув ладони к огню: наверх ему не хотелось, да и опасно было подниматься в запотевших очках – надо было хотя бы видеть, что там происходит.

Тарарам не прекращался, только лай то чуть затихал, то снова усиливался. Поляк вернул очки на нос и медленно пошел вверх по лестнице. Он миновал двери консульства, поднялся к посольской квартире, и тут сверху кубарем скатился Полкан, высоко подпрыгнув, лизнул его в нос и понесся обратно.

«Эх, сейчас бы дома сидеть», – подумал поляк, одолеваемый мрачными предчувствиями.

Он поднялся на четвертый этаж и обнаружил, что в сенях за стеклянной стеной Артемий Иванович отсутствовал. Ломберный столик лежал на боку, по полу разлилась чернильная лужа, в которой плавал листок бумаги с единственным словом «Чудо», накарябанном в правом верхнем углу, будка Полкана тоже была пуста. Зато дверь в квартиру академика была настежь распахнута, и оттуда-то как раз и доносились те пугающие звуки, которые он услышал еще снизу.

Фаберовский осторожно вошел в прихожую и прикрыл за собой дверь. По всей квартире были зажжены лампочки, по коридору плыл густой запах жареного гуся.

– Луиза Ивановна, а где тут у академика парадный гардероб? – раздался голос Артемия Ивановича, и он собственной персоной появился из дверей спальной слева. – Хочу у него на время сюртуком разжиться.

Увидев поляка, он шмыгнул в дверь напротив и тут же возвратился со стаканом, наполовину заполненным водкой.

– Ну-ка, Степан, опрокинь ради нашего праздничка, тебе можно, нехристю! Да не злись ты, сегодня я тут маленькое чудо устроил! Теперь мы здесь до самого Крещения жить будем! А Луиза Ивановна у нас заместо кухарки. Да скидавай ты свою шубу! Полкан, цыц! Луиза, это мой адъютант, начальник царской охраны генерал Фаберовский.

– Да погодите вы, Ваше Величество, мне бы докуда присесть, – сказал поляк.

– Луиза, еще водки генералу! Вот, уважила. А теперь, Степан, садись на стул, я пошел делом заниматься.

Фаберовский плюхнулся на подставленный стул и расстегнул шубу. Луиза почтительно помогла ему вылезти из тяжелого мехового одеяния и поспешила укрыться на кухне. Если бы она своими глазами не видела, с какой скоростью исчез из квартиры академик Кобелевский, она решила бы, что ее пора везти в богадельню, а теперь она и не знала, что думать. Так скоро и в самом деле сюда император со двором нагрянут!

Когда первый шум в голове прошел, Фаберовский встал и, нетвердо держась на ногах, проследовал в гостиную, где завалился прямо на диван. Здесь было сравнительно тихо, основной тарарам продолжался в соседней комнате, где располагалась столовая академика. Минут через десять Фаберовский окончательно пришел в себя и отправился на разведку.

Сперва он заглянул в кабинет к академику. «Здесь побывал наш Атилла», – подумал он. Около стола горой лежали фотокарточки, выдранные из рамок, сами рамки были аккуратно разложены по размеру на зеленом сукне, а в некоторые уже въехали новые жильцы. В одну из них была вставлена фотолитография парадного портрета царя кисти Крамского с надписью, сделанной рукою Артемия Ивановича: «Любезному А.И. от Г.» Вставка с едва обсохшим от чернил пером лежала рядом.

В столовой был накрыт большой круглый стол с белоснежной накрахмаленной скатертью, украшенный вазой с букетом перевитых ленточками еловых лап. Рядом с Артемием Ивановичем, что-то колдовавшим над большим блюдом, сидел Полкан и пускал слюну. Завидев поляка, Артемий Иванович с быстротой молнии закрыл свое творение углом скатерти, обнажив соломенную подстилку под нею.

– А теперь мое чудо, Степан! – торжественно объявил Владимиров и откинул край скатерти. – Шестикрылый серафим-с. Луиза от Веберов целый таз этого добра принесла. Вот только ни одной ноги, все нищие поели. Одна была, так я ее Полкану отдал, что за гусь с одной ногой!

– Гусь! Натуральный гусь! – вскрикнул Фаберовский.

На противни лежал золотисто-коричневый, сложенный из кусков «гусь» с шестью крыльями и тремя шеями.

– Не то, что в Якутске гуси, – с гордостью сказал Артемий Иванович, любовно осматривая свое создание. – То были дикие, один шкелет с перьями, а тут тебе и луцкий, и бежецкий, и вот от индюшки крылышко. Завтра после службы разговеемся.

Луиза Ивановна отнесла «гуся» на кухню и принесла поднос с булочками из кондитерской – расчетливые немцы раздавали их нищим, так как знали, что уже вечером их никто не купит, всем будет некогда. Теперь все было готово к праздничной трапезе. На столе стояло четыре прибора – по требованию Артемия Ивановича для четности был поставлен еще один, пустой, – как он объяснил, это лучше, чем приглашать нищенку, тем более что ее уже пригласил старший дворник Савва Ерофеич. Кроме положенных по случаю Рождества кутьи из размоченных зерен и компота, первым делом на стол была подана закуска.

– Ну, я, как единственное кроме Полкана православное существо среди здешних нехристей, сажусь во главу, – сказал Артемий Иванович. – Ваши басурманские праздники прошли уже, так что теперь ухаживайте за мною.

Он подошел к своему месту, взялся за спинку стула и неожиданно для всех запел: «Рождество Твое, Христе Боже наш». Поляк с Луизой тоже из уважения к сотрапезнику встали. На глаза Артемия Ивановича навернулись слезы. Ему припомнилось, как в детстве, в родительском доме во Пскове, вот так же всей семьей вставали они в сочельник после возвращения из церкви и пели перед началом трапезы этот тропарь и рождественский кондак.

– Пойду, отпущу пиявок на свободу, – сказал он, утирая слезу рукавом. – Там у академика в банках их страсть, как много.

Он взял в кабинете у Кобелевского две большие стеклянные банки с черными пиявками и направился в сортир. Там он вылил содержимое в клозетную чашку и спустил воду. Когда он вернулся, Луиза воодушевлено объясняла Фаберовскому:

– Сначала ко мне посватался Вилли, это был мой первый любофь. Но герр Шульц сказал, что Вилли слишком юнг, есть и старший братья. Они сватались по очереди: Мартин, Георг, Арнольд, Фердинанд, Йозеф-Адольф, Генрих, Клаус, Иоганн, Франц, Карл-Густав, Курт и самый старший, Вальтер. Но герр Шульц сказал, что они тоже слишком юнги, и им нельзя жениться, пока они не станут на ноги. Он, герр Шульц, сам женился, еще не фстав на ноги, и теперь едва таскает ноги от такой жизни.

– Герр Шульц, продукция чад и мебели, – сказал поляк, потрясенный списком. – А дочери у него были?

– Конечно. Хороший немецкий отец должен иметь дочери: Амалия, Эльза, Ева, Моника и Розалия. Герр Шульц сказал, что он сам женится на мне, и последние фосемь лет уже сам сватался ко мне.

– Я, Степан, обещал ей выдать ее за этого Шульца замуж, – сообщил Артемий Иванович. – Так что ты тоже в доле. Как, Луиза, готова замуж? А то мы тебя выдадим, а ты не пойдешь? Манерам ты хоть обучена? Плясать умеешь? Кренделя всякие выделывать можешь?

– Умею танцен унд вальсен. А кренделя лучше у Вебера в кондитерской покупать, там будет фкуснее.

– Тогда заводи музыку. У тебя есть какая-нибудь шарманка? У немцев завсегда какая-нибудь шарманка или орган имеется, – пояснил он поляку.

– У меня есть музыкальный шкатулка. Подарок герр Шульц в начале сватовства.

– Надо же, обратно не взял! – воскликнул Артемий Иванович. – Благородная колбаса!

– Герр Шульц очень благородный колбаса, – согласилась Луиза. – Сейчас принесу шкатулка.

Немка ушла и принесла из своей каморки большую деревянную шкатулку с ярко раскрашенной картинкой на крышке. Под крышкой оказался симпатичный домик-шале, из которого тут же выехали две фигурки – толстая девица в пышном платье и мужчина в зеленом камзоле и охотничьей шляпе с пером, которые под веселую тирольскую мелодию закружились в танце, потом вновь заехали в домик, а когда, наконец, опять появились из него, девица поклонилась своему кавалеру и отчетливо сказала: «Данке».

– Какое непотребство! – сказал Артемий Иванович. – Ну-ка, заведи еще разок, я в окошко в домике погляжу. Черт, темно, не видать ничего!

– Пора что-нибудь съесть, а потом пан Артемий спляшет с нашей панночкой, – сказал поляк, разомлевший от водки. – Как замуж ее выдадим, так всем пляскам конец. Знай только детей рожай.

Они отведали кутьи, съели селедку, и Луиза принесла грибной суп и пирожки с грибами, потом рулет с маком, знаменитые веберовские булочки, жареные на конопляном масле сочни, клюквенный кисель – подарок дворничихи, яблоки, орехи и конфеты. Когда есть стало уже невмоготу, Артемий Иванович навалил в вазу из-под фруктов булочек и поставил ее под стол для Полкана.

Луиза напомнила ему об обещании станцевать с ней. Артемий Иванович никогда плясать не умел, но настоянию Фаберовского последовал. Громко топая, он обпрыгал вокруг барышни и свалился в кресло, тяжело дыша.

– Танцен! Танцен! – пыталась взбодрить его Луиза, но он выдержал только еще один круг. Второй раз из кресла он встать уже не смог. Фаберовский оказался более крепок – его хватило аж на три завода музыкальной шкатулки.

Внезапно в дверь требовательно позвонили. Обожравшийся булочек Полкан виновато тявкнул, но тоже встать не смог. Луиза покраснела, и со словами «Ах, Александр Онуфриевич вернулись», бросилась в прихожую открывать.

– Видать, академик околоточного привел, – сказал Артемий Иванович. – Пойду, с лестницы спущу. Что за манеру взяли – праздник православному люду портить! Ты, Луиза, без нас вообще никого в квартиру не пускай, – крикнул он, выходя в коридор, – говори всем, что академик съехал с квартиры на Рождество.

Поляк прислушался. Шума не было. Спустя минуту Артемий Иванович вместе с немкой вернулись и объявили, что это приходил переводчик Игнатий Лабурда от посла снизу, так как «висконт на шум жалуется», был ими приглашен в гости и пошел отпрашиваться. Вернулся переводчик через пару минут. По уверению Лабурды, виконт Феррейра де Абреу был человеком невредным и охотно отпустил толмача к его соотечественникам. Более того, он велел своему камердинеру выдать переводчику на праздник бутылку отменного портвейна, доставленного ему из Лиссабона.

Лабурду усадили за стол рядом с Луизой и Артемий Иванович на правах хозяина объявил, что хотя оно и не положено, однако с учетом обстоятельств он позволит себе нарушить обычай, и выпьет рюмочку «лиссабона» прямо сейчас, в сочельник. Луиза Ивановна сходила за штопором, и бутылка портвейна была торжественно откупорена. Всем досталось по маленькой рюмочке, а потом бутылкой завладел Фаберовский, передвинул кресло к камину и сел, вытянув к огню ноги. У ног его тут же улегся Полкан, мерно тикали часы на стене, и поляку показалось, что чудо свершилось наяву, он вновь в своем лондонском доме, в любимом кресле перед камином, в руке рюмка с портвейном, за окном плывет гороховый туман, а в ногах мирно посапывает жена.

– Так вы, господин Лабурда, бразильским языком владеете? – осведомился Артемий Иванович, когда портвейн в рюмке закончился.

– Владеем-с! – мотнул головой толмач. – А еще я при нем куком состою, попугаев готовлю.

– Как это – попугаев? – удивилась Луиза Ивановна.

– Очень просто. Дело в том, что за те годы, что висконт был в Петербурге не у дел и жил на иждивении у сеньора Герике, у него на нервической почве развился некоторый род бессилия. Висконт наш – мужчина страстный, многих петербургских дам очаровал, и они пошли на весь позор и неудобства супружеской неверность, однако радостей супружеской измены не познали и оттого были в претензии сеньору висконту. Говорят, до моего приезда он лечился «виталином» у сеньора Гачковского, но лечение ему не помогло. Я же предложил ему народное бразильское средство: стюдень из попугайских клювов.

– А вот в Англии в аквариуме рыбы специальные водятся с восьмью ногами, – перебил Артемий Иванович. – У них клюв как раз на нужном месте. Стюдень из таких клювов забористее должен быть.

– Да где же я такую рыбу висконту возьму?! А попугаев всегда можно купить на Биржевом сквере и на Мариинском рынке. Меня уже там знают и всегда готовят для меня парочку отборных попугайчиков. Нужны, конечно, попугаи ара, но зимой матросы их редко привозят, приходится обходиться другими. А у нас таких мелких попугаев даже рабы на плантациях до революции не ели! Зато я себе приработок нашел небольшой – сдаю попугайские перья одному сеньору по имени Депари по рублю за фунт, он из них потом птичек делает на женские шляпки, и продает.

– И сколько ж попугаев у вас в месяц уходит? – подал голос из кресла поляк.

– За те несколько месяцев, как висконта вновь приняли на службу, он съел четыре дюжины попугаев. Он бы и больше съел, но у нас и так все тарелки под стюдень заняты и ставить некуда. И так его, сеньоры, жалко. Стюдню тарелку съест, и стакан касторки следом, чтобы внутри все не склеилось. А недавно висконт здесь сеньору одну приметил. Такая сеньора – все отдай, мало будет! Теперь по две тарелки в день съедает! Нещастный.

– Два стакана касторки! – покачал головой Артемий Иванович. – Вы не от того его лечите, господин Лабурда. Это враги воздействуют на твоего посла месмеризмом и магнетизмом через его личную корреспонденцию.

– Как же мне быть?

– Тащи всю корреспонденцию посла к нам.

Поляк в кресле восхищенно зааплодировал.

– Мы проведем с нею специальный научный сеанс – видишь, сколько у нас для этого инструментов? – Артемий Иванович показал на полуоткрытую дверь в кабинет академика, где в темноте смутно белели на столе реторты, – и выясним, кто же является сим зловредным магнетизером! Потом его можно будет сдать в полицию.

– Но вся корреспонденция заперта у сеньора поверенного в кабинете, – сказал Лабурда. – Я могу принести только меморандум президента Пейхото, прибывший с последней дипломатической почтой: «Об искоренении пропедризма». Он очень расстроил висконта, ведь в душе тот всегда был антипедристом.

Фаберовский загоготал во все горло, хватаясь за сердце.

– Я вижу, что здесь надо мной смеются! – Лабурда встал из-за стола.

– Ну что вы, господин переводчик, – сказал поляк, утирая слезы. – Мне просто приснился неприличный сон. Вы не сомневайтесь, несите корреспонденцию к нам, и мы выведем поганца-месмеритика на чистую воду.

Лабурда холодно откланялся и удалился.

– Письма не забудь, все тащи, – крикнул ему вслед Артемий Иванович, закрывая дверь.

25 декабря 1892 года, пятница

Фаберовский проснулся от завываний ветра за окном. За метелью было не только не слышно рождественских колоколов – даже стены на другой стороне двора не было видно. Все кругом было незнакомо. И эта мягкая теплая постель с кружевной наволочкой на подушке, и дорогой тюль на окне с тройными рамами, и пышущая жаром изразцовая печка, и умывальник карельской березы с мраморной доской и сверкающей медной педалью. Поляк вспомнил, как перед самым сном принимал горячую ванну, и как булькал кипяток в дровяной колонке, когда он отворачивал бронзовый кран, и как за дверью в коридоре приплясывал Артемий Иванович с бельем под мышкой, истерично выкрикивая: «Оставь мне воды помыться, сволочь! Я тебе сейчас свет погашу!»

– Герр генерал, герр генерал, – в дверь спальни постучалась Луиза Ивановна. – Дворник пришел. За праздничными деньгами.

– Ты сказала, что хозяин на Рождество съехал? – спросил Фаберовский.

– Я иногда плохо не понимаю по-русски, – сказала Луиза Ивановна. – Он все равно хочет денег.

Поляк спустил ноги на непривычно теплый пол и стал одевать ботинки.

– Скажи дворнику, что сейчас выйду.

– С превеликим праздником Рождества Христова, ваше благородие, честь имею вас поздравить, – встретил его старший дворник. – Погода-то какая скверная! Все с ребятами вечера заготовили, дров наносили, мусор и отбросы убрали, тумбы тротуарные вымазали маслом с сажей. Осталось только с утра посыпать откосы у тротуара песочком – и вот теперь буран. Только к 8 утра все размели, уже опять намело, придется за лопату браться!

– На тебе рупь! – сказал поляк и протянул Ерофеичу монету.

– Я с академика пятишницу, признаться, думал получить…

– Индюк тоже думал… С академика и получишь, когда вернется. А допоки ступай, пан дворник, восвояси, вот пан Артемий проснется, узнает, что я тебе рубль казенный дал – на Горохову сволочет.

– А я видел, а я видел, как ты ему рупь дал! – закричал Артемий Иванович, поднимавшийся снизу по лестнице. – Гони рупь взад!

– Помилосердствуйте, ваше высокоблагородие!

– Разве что ради праздника. Ступай.

– Откуда это пан Артемий явился? – спросил Фаберовский, когда дворник, удрученно вздыхая, поплелся к себе в дворницкую.

– С заутренней, нехристь, – высокомерно ответил Артемий Иванович и прошел в квартиру. – Потом службу стоял, об изгнании двунадесяти языков. У самой могилы светлейшего в соборе, аж прослезился. Хорошо мы вам с французами в двенадцатом году наклали… Луиза, на стол уже накрыла? Надо бы разговеться после заутрени…

Луиза Ивановна пригласила всех в столовую. Была выставлена бутылка водки, три раскисших соленых огурца, хрустящая с морозца кислая капуста со льдинками и нарезанная ветчина с вареным горошком.

– Ну, чем ты, Степан, сегодня займешься? – спросил Артемий Иванович, разливая водку.

– Надо бы нам капитана найти для начала… Что значит «ты займешься»?!

– Нам, православным, работать в великий праздник – грех.

– Вам всегда грех работать.

Поляк поджал губы.

– Зато у нас душа загадочная, – ответил Артемий Иванович. – А ты, ренегат, можешь и поработать, от тебя не убудет. Чего, капитана не найти, что ли, одному? Он сейчас в полку квасит, а потом с визитами поедет. Подъедь к офицерскому флигелю, да и знай себе его дожидайся. Если бы я такую шубу, как ты, получил, я бы и сам с превеликим удовольствием полдня в извозчике просидел.

– В каком полку его ждать-то?

– Вот этого я, Степан, тебе не скажу. Не знаю. Я в новых мундирах ничего не понимаю, они чисто мешки с брюквой теперь, один от другого не отличишь. Ты у нас за старшего, при шубе, при орденах, деньги все загреб – тебе и думать. А наше дело маленькое – сиди дома да разговляйся.

Фаберовский вдруг вскочил из-за стола, бросив вилку на скатерть, и сдернул за ворот Артемия Ивановича со стула.

– Едем на Шпалерную.

– А чего мы там забыли? – жалобно проблеял Артемий Иванович, торопясь запихать в рот развешанную по бороде капусту. – Нам и здесь хорошо. Вон сколько всего еще осталось! Не хочешь филировать капитана – не надо. Потом найдем. Дай чудом насладиться! Ведь даже клопов в постели нету!

– Разведать надо, можем ли мы послезавтра на Шпалерной где-нибудь в трактире или в чайной дождаться встречи капитана и пани Ольги, чтобы проследить, куда они от французского консульства поедут.

– Только чур потом сюда, а не на Мещанскую! – нехотя согласился Артемий Иванович.

* * *

Злобствовавший с ночи буран замел тротуары, и было невозможно передвигаться пешком в метелистой полумгле по колено в снегу. Они взяли извозчика и тот в полчаса доставил их на Шпалерную, к французскому консульству. По всей длине улицы, сколько можно было видеть сквозь вьюгу, дворники с лопатами гребли от домов снег, а вдоль рельсов конки толпа рабочих с матерным лаем откидывала этот снег обратно с рельсов на тротуар.

Очки поляка были залеплены снегом, и сколько он не протирал их, они вновь покрывались белой коростой.

– Что, барин! Плохо? – участливо спросил махавший рядом с ними лопатой дворник. – В самый праздник такая гадость! Да еще эти жертвы полового подбора! Им положено снег в кучи складывать, чтобы потом на санях на Неву вывозить, а они со своей чугунки снег нам обратно кидают. Мне госпожа Синельникова так и сказала: «Огради, говорит, Митрич, мой интерес от этих трутней». Нам еще на Шпалерной повезло, снег весь ветром унесло, да в Гагаринскую и Самбургский переулок забило. Там сейчас такие валы высокие, что человекам по разные стороны одному другого не видать.

– Какие трактиры или ренсковые погреба, или другие жральни тут рядом есть? – спросил у дворника поляк.

– Так у нас в доме кухмистерская Петра Емельяновича Владимирова, добро пожаловать. А за французским консульством и за шведами кухмистера Столбова заведение, только я вам туда не советую ходить. А если выпить хочется, то на углу Гагаринской трактир Эзелева. Только никто сейчас не торгует, праздник-с.

– А господин Владимиров в этом доме живет или в другом месте?

– В этом. Над кухмистерской квартирует.

– Пошли к нему, Степан, – сказал Артемий Иванович. – До этого Столбова еще три дома идти, а тут два шага всего.

– Уж не родственник ли то пана Артемия?

– Нет. Я, слава Богу, сирота.

Дом с вывеской кухмистерской Владимирова находился по другую от консульства сторону улицы и почти напротив него. Толкнув дверь с заиндевевшим стеклом, они вошли в подъезд, где навстречу им со стула, стоявшего напротив небольшого горевшего камина, поднялся гревшийся у огня швейцар в фуражке с наушниками и в длинной швейцарской шинели с солдатским Георгием на груди.

– Так значит, это ты служишь здесь швейцаром! – сказал Артемий Иванович, стряхивая со своего пальто снег.

– Уж с лета здесь служу! – доложил швейцар, почтительно помогая поляку отряхнуть дорогую шубу и веником обмахнув ему ботинки. – Как с действительной из-за слабости в ногах вышел из Преображенского полка, с тех пор тут.

Фаберовский протер платком очки, водрузил их на нос и строго спросил:

– Как зовут? Ага… Самсон Лукич… Грамотный? Тогда ознакомься.

Он продемонстрировал швейцару открытый лист, тот поднес его поближе к газовому рожку и затем почтительно вернул, выражая всем своим видом готовность услужить.

– Вот что, Лукич, – сказал Артемий Иванович и искоса взглянул на шубу Фаберовского, а затем опустил глаза себе на грудь, прикрытую вытертым телячьим воротничком. – Прослышали тут у нас в ведомстве, что в здешних окрестностях творятся неладные дела, и ты его превосходительству и мне, как человек по-видимости правильный и с понятием, сейчас обо всем как на духу расскажешь! Ведь по этапу не ходил? Много потерял. Но это дело можно легко поправить.

– Что же вы меня сразу пугаете-то! – обиделся швейцар. – Мы люди православные, Государя и Господа нашего чтим, отчего ж не рассказать правды-то?

– Вот и давай без предисловий, – жестко сказал поляк, чтобы перехватить, пока не поздно, инициативу у Артемия Ивановича.

– Садитесь, ваше превосходительство, – Самсон Лукич уступил свой стул поляку, подобострастно протерев сидение рукавом. – Перво-наперво, упомяну о том, что вчера за час до вечерней службы от французского консульства неизвестные на тройках дежурного дворника похитили! Один валенок остался.

– Чего?!

– Вот вам истинный крест! Бабы наши говорили, что Андрейка сам на метле улетел, да только дуры они суеверные: где ж это было видано, чтоб мужеской пол на метлах летал! Да и какая у него метла могла быть, когда он на часах! Дворник наш, Митрич, – вон он лопатой на улице махает, – своими глазами видел, как его в сани втащили. Я-то в это время господина кухмистера с семейством поздравлять поднимался, так не видел, но Андрейка точно часа четыре отсутствовал. Мы в участок докладывали, пришел околоточный, всех опросил: кому в зубы, кому в ухо. Сам-то похищенный отпирается, дескать, не увозили его никуда, просто из-за бурана никто его не видел, а Митричу померещилось. Полиция в похищение так и не поверила, а зря: я-то заметил, что когда нас сегодня утром околоточный допрашивал, Андрейка странно так, словно аршин проглотил, прохаживался, руки за спину, словно граф какой, и так затравленно на всех посматривал… Должно быть, что его пытали.

– Подозреваешь на кого? – спросил Артемий Иванович.

– А то ж! Вот видите, ваше превосходительство, дом Фредерики Карловны Балашовой, вдовы камер-юнкера, напротив?

– Вижу? – переспросил Артемий Иванович. – Да в таком буране дальше своего носа не увидишь!

– Андрейка как раз в нем дворником служит. Очень, я вам скажу, подозрительный дом. На первом этаже всякое быдло живет: прачка наша, к слову, с мужем там же… А на втором этаже две сомнительные квартиры. Одну снимает преображенский капитан, Череп-Симонович, я его еще по службе помню. Живет-то он в полку, во флигеле на Миллионной, а сюда по субботам приезжает и на воскресенье остается. Вот уж год я тут швейцаром, и всякий раз это повторяется. А то, ваше превосходительство, здесь подозрительное, что, во-первых, как он на капитанское жалование лишнюю квартиру держит, когда он и в полку у всех перехватывал, и во-вторых, ходят к нему в эти дни и гвардейские офицеры разные, и солдаты. Причем остаются там на ночь. Ни буйств никаких, ни дебоширств, а шторы всегда опущены – и днем, и ночью. Если бы они все были из одного полка – еще куда ни шло: может песенников с собой взяли, или так, для обслуги за столом… Но они все из разных полков! Я сам видел, как сюда рядовой один из кавалергардов приходит. Огромный такой, наверняка из первого эскадрона, и в царевых покоях на карауле наверняка стоит. Что ему тут делать? А подполковнику из пограничной стражи?

– С чего ты решил, что он из пограничной стражи?

– Да они же все в мундирах, долго ли принадлежность определить! Вот взять, к примеру, подполковника пограничной стражи. У него приборное сукно салатного цвета. А вот изредка туда заходит семеновский капитан, так у него приборное сукно голубое. И он не просто капитан, а адъютант Штаба гвардейского корпуса, потому как аксельбанты у него…

– Это же наш капитан наверное! – сказал Фаберовский. – Я, пока за ним в «Пассаже» следил, голубое сукно хорошо разглядел.

– Мне кажется, – сказал Лукич, понизив голос, – что это заговор! Господа офицеры даже озираются кругом, перед тем как в дом зайти.

– А Анна второй степени у него на шее есть? У того точно есть, я заметил.

– Имеется, – подтвердил швейцар.

– Если это наш капитан, то встречу у французского консульства он мог назначить потому, что будет на сборище у Черепа-Симановича, – сказал Фаберовский. – Может, он ей даже какую-нибудь резолюцию передаст, а она у них вроде курьера, отвезет документ в Полюстрово.

– А в другой квартире, – не унимался Лукич, – живет капитан Варакута, инженер с Патронного завода. Он к нам обедать в кухмистерскую ходит. Я в кухмистерской у господина Владимирова еще и гардеробщиком подслуживаю, так однажды сам слышал, как он кухмистеру хвастался, что ему в мастерских гильзового отдела здесь по соседству котлы для самоваров делают, а в инструментальном отделении на Васильевском краны точат. Он, дескать, все это к себе приносит, доделывает да продает. То, что Варакута ворюга – это верно. А вот насчет самоваров он врет. Я видел, как однажды летом он привез к себе несколько круглых предметов, завернутых в бумагу. Но это не были самовары. Я уверен, что это были бомбы или мины, вроде тех, что мы в турецкую войну на Дунае ставили. А еще я слышал, что он подрядился во французском посольстве какие-то трубомедницкие работы произвесть. Французы ему кучу денег отвалили, а он материалы казенные берет с завода, да еще рабочих задарма на работу гоняет.

– А почему он с кухмистером так откровенничает? – спросил поляк. – Этот господин Владимиров тоже в доле?

– Господин кухмистер хотел бы заманить Варакуту себе в зятья. У него две дочки есть – настоящие тумбы! Облепи афишами да на улице поставь – никто разницы и не заметит.

– Ну-ка, зови хозяина.

Артемий Иванович сунул швейцару полтинничек и обернулся к поляку:

– Хоть мы люди и государственные, но инвалида надо уважить, все-таки праздник, – пояснил он.

Швейцар с благодарностью сунул монетку в карман шинели и поспешил по украшенной еловыми ветками лестнице наверх. Очень скоро Самсон Лукич вернулся обратно в сопровождении высокого чернобородого мужчины в белой косоворотке, облегавшей под жилетом большое брюхо. Мужчина шагал через две ступеньки, на ходу влезая в рукава длинного сюртука из синего люстрина. Вокруг себя он распространял аромат ладана, жареного гуся и печеной ветчины.

Поляк встал, поправил кашне так, чтобы был виден орден, и принял монументальную позу.

– Честь имею, господа, поздравить с превеликим праздником Рождеством Христовым, – приветствовал их кухмистер, застегивая пуговицы. – Могу чем-нибудь служить?

– Можете. Покажите ему лист.

Фаберовский повелительно посмотрел на Артемия Ивановича и тот мгновенно извлек из-за пазухи свой открытый лист.

– Простите, как ваша фамилия будет? – Голос кухмистера дрогнул.

– Так же, как и у вас: Владимиров.

«Не делай этого, Бог накажет» – вспомнились вдруг кухмистеру слова его жены. Год назад Волжско-Камский банк объявил, что по истечении 20-летнего срока разыскиваются наследники вклада, завещанного псковским купцом 2-й гильдии Иваном Карповичем Владимировым своему сыну Артемию Ивановичу Владимирову. Банковский чиновник, искавший следы возможных наследников, нашел кухмистера Петра Емельяновича Владимирова в адресном столе и обратился к нему за разъяснением вопроса, не приходится ли он родственником пропавшему Владимирову. Дернул же черт его ляпнуть тогда чиновнику, что он действительно родственник разыскиваемого! По наведенным справкам выяснилось, что сумма вместе с наросшими за 20 лет процентами составляет круглый капиталец. С таким капиталом можно было арендовать свободный угол Невского и Литейного и составить конкуренцию Соловьеву с его ресторанами Палкина! Поиски собственно Артемия Владимирова успехом не увенчались, последний раз он наследил в Священной Дружине, после чего окончательно затерялся. За большие деньги кухмистер собрал кипу справок, устанавливающих его родство с завещателем, но адвокат банка разбил его на суде в пух и прах. Особенный смех в зале вызвали рекомендательное письмо псковского общественного раввина Розенштейна и генеалогический труд псковского помещика, отставного штабс-капитана Бенца о происхождении рода его земляка купца Владимирова от равноапостольного князя Владимира и его ординарца Путяты. Позор был жуткий. Целый месяц петербургское купечество ходило к Петру Емельяновичу в кухмистерскую ехидствовать, благо не выгонишь, а потом поднесло к празднику образ князя Владимира, который, хочешь-не хочешь, пришлось принять и повесить в красном углу.

Неужели теперь, когда дело слегка подзабылось, Господь послал ему в качестве кары в первый день Рождества самого наследника, да еще не абы как, а в лице агента полиции с открытым листом от директора Департамента и в сопровождении свирепого начальника, на которого и взглянуть-то боязно?

– Какого черта вам моя фамилия? – спросил сердито Артемий Иванович. – Уж не в родственники ли вы мне набиваетесь?

«Все, пропал! – обмер кухмистер. – Сейчас велят вещи собирать – и в Пересыльную. Или разорят.»

– Что ж, любезный, отвечайте, когда вас спрашивают, – велел поляк.

– Упаси Боже! – кухмистер замахал руками. – И не думал. Оно как-то само так вышло…

– Дошли до нас сведения, – начал поляк, – что этим летом вы, как бы это помягче сказать…

– Да вы не тревожьтесь так, Петр Емельянович, – сказал швейцар. – Господа полицейские пришли вас насчет инженера Варакуты спросить.

– У нас есть сведения, что вы этим летом познакомились с проживающим напротив капитаном Варакутой и имели с ним довольно близкие отношения, как с предполагаемым женихом одной из ваших дочерей.

Глупая улыбка расползлась по лицу кухмистера, он понял, что полиция пришла не по его душу и, вероятно, не знает ничего про историю с наследством.

– Он ко мне только кушать ходит, – сказал кухмистер Владимиров. – А никаких отношений у меня с ним не было. Да и может ли здравомыслящий человек намечать себе в зятья такого вора и пройдоху, как инженер Варакута? На нем же клейма ставить негде!

– Что вы можете рассказать о нем?

– Да ничего ровным счетом. Живет он в доме напротив, ходит ко мне обедать, служит на Патронном заводе. И денежки у него имеются: обеды не рублевые заказывает, а по полтора-два рубля, с вином. А на дочек моих он и внимания не обращает, да и им он не нравится. Они говорят, что он спесивый, в сторону женского полу и не глядит. – Кухмистер подумал вдруг, что если суметь окрутить Артемия Ивановича с одной из дочек, то можно взять сокрушительный реванш за свой позор. Лишь бы только это был тот самый Артемий Иванович. И Боже упаси, чтобы он не был женат!

Набрав в грудь воздуха, кухмистер спросил, покрываясь от волнения испариной:

– А вам, господин Владимиров, позвольте спросить, Иван Карпович Владимиров из псковского купечества, известный в прошлое царствование поставщик снетков, сродственником не приходится?

– Как же, батюшкой он мне покойным приходится. А Кондрат Поросятьев – дядей, потому как его родная сестра была моей матушкой. А вы что, знавали моего батюшку?

– Знавал ли я вашего батюшку! – расцвел кухмистер. – Да у меня в кухмистерской в честь вашего батюшки щи «Владимирские» со снетками по постным дням! Какой был человек! Да вот у меня даже фотографическая карточка с ним сохранилась. И что же, род его именитый купеческий множится и продолжается вашими стараниями? Поди уж, и внуки у него имеются? Ах, как жалко, что не дожил Иван Карпович до внуков, то-то бы он радовался, внучков пестовал!

– Не женаты-с мы, – отрезал Артемий Иванович. – Разве на государевой службе остается время на семейную жизнь?

– Это верно, – кивнул кухмистер. – Дозвольте вас вместе с его превосходительством вашим начальником к себе пригласить к обеду. Редко когда такие персоны посещают наше заведение.

– А что, почему бы и нет… – сказал Артемий Иванович, потирая руки. – Пойдем?

– Некогда нам сегодня по обедам ходить, – отрезал Фаберовский. – Как-нибудь в следующий раз.

– Тогда осмелюсь просить завтра пожаловать, – кухмистер знал, что нельзя упускать случай. – Уважьте старика! Обед будет исключительный, можете не сомневаться. Сам к плите встану ради такого случая. Кулебяка у меня будет сверхъестественная…

Артемий Иванович посмотрел вопросительно на поляка. Кухмистер тоже посмотрел умоляюще на Фаберовского, а потом вдруг вскочил с табуретки и, бормоча под нос: «Сейчас я карточку принесу, не извольте сомневаться», побежал вверх по лестнице за бумажником.

– У нас к вам поручение будет, – сказал швейцару поляк. – Наблюдайте за тем домом напротив да примечайте, кто туда ходит, да каких полков. Особенно нам интересен тот капитан-семеновец. Да записывайте все для памяти, чтобы не забыть. Вот вам гривенник – на тетрадку. За благодарностью с нашей стороны дело не станет, особенно если что интересное приметите.

– Рад стараться, ваше превосходительство!

– Вы только поглядите на эту фотографическую карточку! – вернулся кухмистер с фотографией кабинетного размера в деревянной рамке. – Вот ваш батюшка, а это ваш покорный слуга с лупой. Это мы с ним на комиссии по назначению вашего батюшки поставщиком императорского двора.

– Не помню, чтобы у батюшки такое звание было, – усомнился Артемий Иванович, глядя на скверное фото с двумя склонившимся над столом фигурами, больше похожими на хирургов в ординаторской, чем на купцов. – Мне бы сказали.

– Так не выгорело дело. Но кандидатами мы состояли.

– Что, снетки мелковаты оказались? – спросил поляк. – Даже в лупу не разглядеть?

– Мне бы вам два слова наедине, ваше превосходительство, – засуетился кухмистер. – Позвольте в кухмистерскую зайти.

Он отпер дверь ключом, и они вошли в темную прихожую с гардеробной и стойкой для галош.

– Ваше превосходительство, – зашептал кухмистер поляку, прикрыв дверь. – Дозвольте вас персонально с праздником поздравить.

В ладонь поляку всунулась бумажка.

– Окажите честь, завтра к нам на обед, с вашим подчиненным… Мое семейство в долгу перед вами до моей гробовой доски будет!

– Сколько там, у меня в руке?

– Пятьдесят рублей.

– А чего же ты, шельма, фотографическую карточку поддельную показываешь? Почему в комиссии по назначению поставщиков двора сзади у стенки шкаф с клистирами стоит?

В темноте щелкнула застежка бумажника, и лихорадочно зашелестели бумажки.

– Еще пятьдесят, – сказал кухмистер. – И вот еще бутылочка коньяку шустовского, ради праздника.

– Ну, и тебя с праздником. Ко скольки пожаловать?

– К шести часам.

– Ну жди, шельма. А карточку-то порви да сожги.

Выйдя из кухмистерской и дождавшись, когда Петр Емельянович поднимется к себе в квартиру, Фаберовский с Артемием Ивановичем подошли к швейцару и поляк спросил:

– Скажи, Лукич, как бы нам дом напротив осмотреть, с листом не представляясь? Может, с дворником можно договориться?

– Да дворником там Андрейка Мухоморов, которого украли, разве с ним договоришься? – махнул рукою Лукич.

– А если, Степан, мы туда как дезинфекторы? – предложил Артемий Иванович.

– Холера-то кончилась! Да и не знает нас тут никто.

– А мы туда, как к племяннику пристава Бирона. Помнишь, не хотел он нас в лавку пускать, артачился?

– Неплохая идея, – согласился Фаберовский. – В следующий раз сразу с гидропультом приедем. Лукич, где бы нам закваски раздобыть?

– Так я вам из кухмистерской вынесу. Много надо?

– Кружки хватит. Только незаметно.

Лукич открыл своим ключом дверь в кухмистерскую и вернулся с повязанным сверху тряпочкой горшком дрожжей.

– Если отливать – заметят, – пояснил он. – А так целиком дрождяник пропал, ну и ладно…

Они взяли у швейцара горшок и сквозь вьюгу направились с ним во двор дома Балашовой. За метущим снегом было видно, как дворник Мухоморов ковыряется с лопатой в подворотне, мешая свободному входу во двор.

– В тот раз у нас штукатурка была, – крикнул Артемий Иванович сквозь ветер, останавливаясь посреди улицы на рельсах конки. – А сейчас как?

– Еще и лучше, – ответил Фаберовский, наклоняясь к уху Владимирова и прикрывая от снежной крупы рот. – Насади-ка мне на голову ком снега, только осторожней, да встань слева от ворот.

Артемий Иванович отдал горшок поляку, подобрал слежавшийся ком снега и водрузил его на шапку Фаберовского. Затем забрал горшок с дрожжами и встал в сторонке. Придерживая ком на голове, чтоб не сдуло ветром, поляк подошел к дому и, встав в воротах, закричал противным склочным голосом:

– Где этот дворник!? Мерзавцы! Вот как сейчас позову околоточного!

Мухоморов испуганно уронил лопату в снег.

– Ты тут дворник?! – набросился на Мухоморова Фаберовский. – Почему у тебя снег на крыше неубранный?! Экий ком на голову свалился! Едва не убил!

Перепуганный дворник подхватил лопату и метнулся вниз во дворницкую.

– Да ты как смеешь! – заорал на дворника поляк, спустившись на пару ступенек следом и загородив собою от Мухоморова вид через дверь в подворотню. – Ты знаешь, кто я такой? Я в городской Санитарной комиссии служу! Антисанитарное состояние нарушаешь?! Вот я у вас в доме проверку устрою, то-то твоя хозяйка будет довольна!

Почувствовав, как сзади Артемий Иванович похлопал его по плечу и поняв, что дело сделано, Фаберовский смягчился:

– Вот что, любезный, ступай сей же час на крышу и убери снег, пока еще кого-нибудь не зашибло.

* * *

– А что, пан Артемий, если дрожжи не подействуют? – спросил Фаберовский, когда они дошли до Литейного и встали погреться на углу у жаркого костра, у которого уже сидели на корточках двое извозчиков и приплясывал закутанный в башлык пожилой городовой. – В тот раз лето было, жара. Выгребная яма и без дрожжей могла вспухнуть. А ныне такой мороз!

– Пятьдесят лет на свете живу, а не запомню таких морозов, – согласился городовой, хлопая себя по бокам меховыми рукавицами.

– И ведь почитай, третью неделю без передышки жарит, – поддакнул один из извозчиков, не поднимаясь с корточек.

– Замолили, братцы, нынче трактирщики Бога, – сказал второй извозчик. – Сколько за день чая в трактирах выпьешь – страсть просто!

– И дровяники замолили, – сказал городовой. – 50 копеек сажень березовых!

– Мороз дрожжам не помеха, Степан, – Артемий Иванович повернулся задом к огню и задрал на спину полы пальто. – Вспухнет. Вот увидишь.

– Что вспухнет-то? – спросил городовой. – Ежели дрожжи в выгребную яму уронили – точно вспухнут. Вы бы в ассенизационные обозы съездили к золотарям, пусть очистят, пока не поздно. Эй ты, желтоглазый! Ну-ка, свези мигом господ в обозы на Пески.

Стало ясно, что городовой от них так просто не отстанет.

– Это чья карета? Твоя? – спросил Фаберовский у извозчика, натягивавшего рукавицы. – Нет? А чья тогда? Мы на карете поедем.

Поляк отвел в сторону второго извозчика и после долгих споров – тот решил, что его заставят возить дерьмо, – подрядил за пять рублей на весь день.

– Не видать мне седоков по такому морозу, – вздохнул отвергнутый «ванька». – Самое бы дело сделать еще один конец да в трактир.

Он забрался в санки, хлестнул лошадь и со словами «Ну, ты, живая! Разогревайся!» уехал. Кучер извозной кареты достал из-под козел мешок с соломой и стал менять подстилку на полу.

– Так, значит, в обозы не поедем? – спросил он еще раз, перед тем, как закрыть дверцу.

– В Семеновский полк поедем, – ответил Артемий Иванович. – За любовником ихней жены следить будем. Да что ты, Степан, локтями толкаешься?! Лучше бутылку открывай.

Увязая колесами в снегу и с трудом пробираясь через заносы, в час извозчичья карета добралась до Семеновского плаца. Велев извозчику остановится у полковых ворот на Звенигородской, они поочередно стали прикладываться к бутылочке шустовского коньяка, так, что едва не пропустили момент, когда капитан вышел после банкета в офицерском собрании на Загородный, придерживая рукой шашку на боку.

– Езжай за тем капитаном, – забарабанил в переднее стекло Фаберовский, когда капитан подозвал «ваньку» и покатил в сторону Забалканского проспекта.

Маршрут праздничных визитов капитана был запутанный и хаотичный. Он то и дело останавливал извозчика и исчезал в каком-нибудь доме минут на десять, так что спустя четыре часа в списке посещаемых набралось восемнадцать фамилий. В действительности их должно было быть девятнадцать, но один генерал-майор умудрился в сочельник помереть, и капитан успел лишь, не слезая с извозчика, снять шапку, когда после короткой литии выносили тело. Из одного дома он вышел с большим, завернутым в коричневую бумагу круглым предметом, а закончил свое путешествие на Миллионной.

Фаберовскому и Владимирову пришлось встать за Зимней канавкой у казарм Преображенского полка, откуда, несмотря на метель, были кое-как видны ворота с калиткой в ограде, ведущие во двор штаба. Здесь капитан пробыл полчаса. Наконец он явился вновь и с трудом взобрался в санки. За целый день визитов он сильно нагрузился спиртным, и теперь едва сидел на узком сиденьице, обхватив круглый предмет, похожий на глобус, руками.

– Может, вас веревочкой подвязать, вашбродие? – спросил извозчик, но капитан ничего не смог ответить. Извозчику с трудом удалось от него добиться, куда же ехать дальше. Сани переехали канавку и покатили мимо поляка и Артемия Ивановича по Миллионной в сторону Летнего сада.

Тут выяснилось, что их собственный экипаж стоит передком не в ту сторону, колеса вмерзли в лужу, которую успела напустить лошадь, шустовский коньяк закончился, а сам кучер, надев на голову своей кобыле торбу с овсом, ушел в буран с ведром за водой.

– Степан, давай за капитаном не поедем, – сказал Артемий Иванович. – Вишь, он домой поехал. Поехали тоже!

– Я полагаю, что он только что был дома, – возразил поляк, очередной раз протирая от снега очки. – Он вышел в другой шинели и без шашки. Да и этот круглый предмет смущает. Может, он бомбу поехал снаряжать?

Фаберовский выпрыгнул из кареты и замахал рукой проезжавшему мимо извозчику. К счастью для поляка и Артемия Ивановича, везший пьяного в дугу капитана, ванька ехал тихонько, боясь вывалить его высокоблагородие из саней, и уже у Фонтанки, в темнеющей снежной мгле они догнали преследуемых.

Когда капитан повернул с Гагаринской на Шпалерную, у них возникло предположение, что он направляется в тот самый дом, где живет Варакута и Череп-Симанович. Артемий Иванович тут же предложил высадиться у кухмистерской и подняться к Владимирову, откуда можно в тепле и уюте наблюдать за домом Варакуты, а заодно и восполнить иссякшие запасы коньяка. Однако извозчик проехал мимо, а капитан даже головой не шелохнул. Миновав Смольный монастырь, санки с офицером съехали по деревянным сходням на невский лед и поехали по отмеченной редкими масляными фонарями дороге, накатанной санями до вокзала Ириновской на противоположном берегу.

На Неве ветер задувал еще сильнее и Сеньчуков проснулся.

– Драндулей, драндулей! – забормотал он. – Подумаешь, цифрой ошибся! Самому тебе драндулей!

Заслышав его бормотание, извозчик обернулся и сказал:

– Рупь накинете, барин, я вам чего скажу… Не-е-ет, полтинничек не сходно будет. Рупь. Мое слово твердо. Если вы оглянетесь, то увидите санки, которое за нами едут. Так они за нами от самого Семеновского полка следуют. Только они сперва в карете ездили, а на Миллионной на санки сменили. Вы в какой дом с визитом пойдете, они тотчас к дворнику, и все про вас расспрашивают. Я, как они в дворницкую зайдут, у ихнего извозчика спрашиваю: что, говорю, баре-то тебе заплатют? А он мне: баре мои развеселые, одна надежа, что в Рождество не обидят.

– Стой! – крикнул капитан и, встав коленями на сидение, вперил взор в снежную круговерть. Вскоре из нее вынырнул еще один извозчик с двумя седоками и остановился шагах в пятидесяти. Сеньчуков вылез из санок и утер лицо снегом. Ветер сдул оставшийся в одиночестве круглый предмет с сидения, тот упал на лед и покатился по снегу, так что капитану пришлось бросился на него плашмя, чтобы остановить его прежде чем он наберет скорость. Тем временем извозчик преследователей слез с облучка и нацепил лошади на морду торбу с овсом.

– Они из полиции? – испуганно спросил Сеньчуков у своего извозчика, забираясь вместе с предметом обратно в санки… – Агенты?

– Непохоже, – пожал плечами тот. – Уж больно веселятся. А агентам чего веселого – за вами в такую погоду следить? Может, они вас хотят почикать? Самое подходящее место.

– Так что же ты встал! Гони! – крикнул капитан.

– Какое «гони», барин! – ответил извозчик укоряюще. – Я с вами целый день по визитам езжу, лошадь не кормлена совсем. Бог даст, своими силами до берега доплетется, а вот взъедет ли или подталкивать придется – не знаю. Съезды в этом году крутые выстроили, ломовики так вовсе взобраться с грузом не могут.

– …еич! – окликнул его «ванька» преследователей. – Клячу-то покорми покуда! Моя вот все уже, на прикол встала!

Минут пятнадцать противники стояли посреди Невы, заметаемые бураном, пока лошади набивали свои утробы овсом. Капитан, укутав свой таинственный предмет полостью, осатанело бегал вокруг жующей кобылы, кляня себя за то, что не взял револьвера или хотя бы шашку, а со стороны преследователей доносились взрывы хохота – это Артемий Иванович рассказывал о том, как он ходил сегодня утром в церковь. Извозчик ушел в пургу покалякать с товарищем, а заодно и спросить, не замышляют ли его седоки против капитана худого. Вернулся он весьма скоро.

– Плохи дела, барин, – сказал извозчик дрожащему от холода и страха капитану, забираясь на козлы. – Пожалуй, ехать надо. Я сейчас своими ушами слышал, как один из этих двух говорил другому: «Давай, стало быть, пока чухонцев нету, отведем капитана за «кабаны» да и утопим в мойне.» – Он показал кнутовищем туда, где сквозь вьюгу виднелись ряды ледяных глыб. – «И полдела, считай, сделано. Останется только заговор на Государя, да это не наша забота. Для того другие люди имеются.» А второй ему отвечает: «Видали, какой скорый! У нас еще на Шпалерной куча дерьма своего часа ждет. Уж заварили кашу, так придется расхлебывать». Ты, барин, как в участок приедешь, сразу приставу обо всем скажи! Заговор на Государя! И тебе какое благодарствие за спасение царя-батюшки выйдет, да и меня, может, не забудешь. Меня Панфилом звать, в извозчичьем дворе Зубкова на Лиговке меня все знают.

Капитан вскочил в санки, огрел извозчика промеж лопаток, тот хлестнул лошаденку, и погоня возобновилась. Скоро впереди замаячило в буране черным пятном деревянное здание пристани на плашкоуте, вытащенном на берег, а там и железнодорожный вокзал. Дальше путь пролегал уже по берегу, по Горушечной улице, и извозчики прибавили ходу, не боясь более заблудиться в пурге.

Все закончилось у крыльца Полюстровского участка. Капитан скрылся за дверями, Артемий Иванович велел извозчику вместе с Фаберовским обождать его вдали, а сам направился к капитанскому «ваньке», который все еще стоял у участка, поправляя упряжь, чтобы допросить его. Поляк увидел, как внезапно двери участка распахнулись и из них вывалило человек десять городовых, которые мгновенно скрутили Артемия Ивановича и уволокли к себе в логово порядка и законности.

«Выкрутится», – подумал поляк, нащупав у себя за пазухой оба открытых листа, и велел везти его обратно на Конюшенную.

* * *

– Настасья! Пора уже ставить самовар!

Полюстровский пристав Сеньчуков, плотный лысеющий подполковник в темно-зеленом полицейском мундире захлопнул дверь на кухню и пошел по лестнице на второй этаж. Остановившись перед чучелом громадного медведя на площадке, державшего в лапах пепельницу, Сеньчуков вздохнул и покачал головой.

– Хорошо тебе, Потапыч, стоишь себе на лестнице, скалишься. Разве что моль жрет. А у меня полная столовая сродственников… понаехали. Век бы глаза мои их не видели… А надо идти…

Пристав вздохнул, и поскрипел дальше по лестнице юфтевыми сапогами. Пройдя через узкие темные сени, отделявшие столовую от гостиной и увешанные шинелями и дамскими шубами, Сеньчуков откинул тяжелую портьеру и вошел в столовую. Стоя в дверях, он придирчиво оглядел ее. Большой овальный стол был накрыт на 13 персон, посреди на блюде стоял запеченный кабанчик, украшенный зеленью, рядом селедочница с плохо вычищенной селедкой, фарфоровая супница и бутылки с вином и водкой. В углу, рядом с дверью в детскую подвывала изразцовая печь, облицованная дешевой белоглазированной финляндской плиткой. Большой буфет с треснутым стеклом и обколотыми углами был уставлен бутылками банкетного пива, три ящика которого – 90 бутылок, – было прислано от конторы «Новой Баварии» лично приставу к Рождеству. А полуящик темного «Шпатенбрея» он припрятал у себя под кроватью в спальной, рассчитывая употребить его со своим большим приятелем Резвановым, брандмейстером Охтинской пожарной команды, когда все наконец съедут.

Все семейство, кроме брата пристава, было уже в сборе. Жена капитана Сеньчукова, унылая рыхлая особа в полтора охвата, сидела, скучающе глядя в потолок, оба ее отпрыска носились из столовой через сени в гостиную с сыновьями младшего Сеньчукова, Сергея, чиновника в Военно-окружном суде. Сам Сергей, расстегнув верхнюю пуговицу мундира, сидел, развалившись, в кресле, предназначенном для маман, и что-то говорил присевшей рядом жене. Жена пристава, Ольга Иосифовна, сидела отдельно ото всех, меланхолично, с отрешенным лицом причесывала дочку Машу и вспоминала своего нового знакомца, графа де Спальского.

Вдоль увешенной фотографиями и картинками стены медленно, опираясь на клюку, передвигалась мать пристава, вдова генерал-майора Сеньчукова, Марья Ивановна. За нею хвостом ходила единственная и все еще незамужняя дочь Вера.

– Акуловой Маньке кирасир на коне явился, встал по ту сторону зеркала, ус подкручивает эдак загадочно… – говорила дочь мамаше, поддерживая маман под локоток.

– Кирасир-то знакомый?

– Манька говорит, что не признала. А я не видала. А дочка госпожи Ефимовой сказала, что это был корнет Борхвардт.

– А ей-то самой чего привиделось?

Дочка прыснула в кулак и зашептала матери что-то на ухо.

– Да ну, Вера, не может быть! – сказала генерал-майорша. – А с виду такая скромница… Ну, а тебе чего явилось?

– Ой, маменька, и сказать страшно…

– А ну-ка рассказывай, как на духу…

– Явился мне в зеркале представительный чиновник, солидный, с бакенбардами, в тужурке…

– В каком чине был – разглядела?

– Три больших серебряных звезды на петлицах.

– Тайный. А шитье рассмотрела?

– Петлицы бархатные, темно-зеленые, с дубовой веткой. И лацканы у тужурки темно-зеленые. А приборное сукно малиновое…

– Межевое ведомство Министерства государственных имуществ, – вынесла вердикт многоопытная Марья Ивановна. – Повезло тебе, Верочка.

– Вы дальше слушайте, маменька. Говорит он мне: «Здравствуйте, Вера Александровна», и фуражку снимает. А под фуражкой рога козлиные.

Генерал-майорша перекрестилась.

«Идет, говорит, Вера Александровна, новая беда в старой личине». Повернулся, чтобы уйти, а у него из-под тужурки хвост коровий висит!

– Александр Захарьевич как живой на нас смотрит! – сказала мамаша, взглянув на висевший на стене столовой на самом видном месте портрет, изображавший ее саму вместе с покойным супругом на фоне ворот Верхнего сада в Петергофе. – Старая беда, говоришь…

Марья Ивановна увидела старшего сына в дверях столовой и вдруг неожиданно накинулась на него:

– Почему ты опять повесил эту дурацкую карточку, на которой ничего не разглядеть? – она ткнула пальцем в небольшую выцветшую и пожелтевшую фотографию в дешевом паспарту.

– Ты же знаешь, это с Читы единственная карточка моя осталась, когда есаул Долбаев снял меня с моими казаками после облавы на спиртоносов на золотых приисках в верховьях Индигирки. Ну, разве что вот та еще, где я на Грошике. – Он показал на фотографию, где он в мундире войскового старшины восседал на маленьком мохнатом жеребце.

– Мне больше нравятся твои последние, – сказала мамаша, сунув костыльком в угол, завешенный групповыми фотографиями важных персон со свитами у медвежьих туш. – Только тебя на них нету.

– Ну, маман, разве нужен был германскому послу Швейницу или секретарю Половцеву на фотографической карточке полицейский пристав?

Судейский поднялся из кресла и встал за спиной у мамаши.

– Надо было увековечиться, Иван. Вон лакей-то с шубами попал в историю. И ты бы рядом пристроился. Все-все! Умолкаю и иду курить к медведю.

Сергей вышел через сени на лестницу и спустился к медведю, где стоял заботливо вынесенный табурет и бронзовая пепельница на полу. Снизу из кухни доносилось шипение сковород на плите и грохот кастрюль и ушатов. Городовой, засыпанный снегом, вошел с улицы, обеими руками обнимая четверть мутного самогона, выставленную в снег для охлаждения, и важно прошествовал в помещения казармы. Затем в дверях возник молодой румяный парень, по виду приказчик, с сахарной головой в голубой бумаге и с холщовой сумкой, из которой торчали полдюжины бутылок шампанского. Он потоптался, приглядываясь к судейскому, потом вдруг расцвел и со словами «Иван Александрович, как вы помолодели, едва признал!» поднялся по лестнице и вручил Сергею голову и шампанское как подарок от владельца трактира «Акрополь». Вслед за приказчиком явился неразговорчивый чухонец с короткой глиняной трубкой в зубах, долго рассматривал судейского, потом так же молча поволок баклагу с молоком и кусок масла в чистой холстинке на кухню. Затем – молодая дама, которая срывающимся от волнения голосом спросила, не здесь ли живет жена директора Департамента полиции.

– Он так молод, умоляю вас, скажите ей, что он невиновен.

– Первый день творения! – всплеснул руками судейский. – А кто вам сказал, милая барышня, что жена Директора департамента живет здесь?

– Мне в городе об этом сказали…

– Ничего не скроешь! – сально ухмыльнувшись, сказал Сергей. – Впрочем, зачем вам моя жена? Вся эта механика в моей власти. Пойдемте в кабинет, мы с вами сейчас быстренько этот вопрос решим.

Он спустился вниз, но тут дверь опять распахнулась, и в участок ввалился в облаке морозного пара отец Серафим Свиноредский. Сзади проскользнул дьякон с крестом и иконами, завернутыми в покров.

– Пристав-то где? – спросил священник у судейского. – Скажите ему, что я с дьяконом пришел славить.

– Какие же дары принесли вы, батюшка?

– Святые, охальник! – огрызнулся поп. – Живо зови пристава.

Полицейский участок в жизни российской всегда был местом особенным, туда даже Христа славить по доброй воле никто не заходил. Исключение составляли те, кому это было положено по долгу службы, а именно священники и дьяконы ближайших к участкам церквей. В Полюстрово такой церковью была деревянная церквуха во имя Сретения Господня на Варваринской улице. Обойдя пивоваренный завод «Новая Бавария», отец Серафим Свиноредский и дьякон Семен Верзилов явились в участок, уже не очень твердо держась на ногах.

Заслышав знакомые голоса, пристав сам вышел навстречу отцу Серафиму и подошел под благословение.

– Нефедьев-то где? – спросил священник. – За елкой ушел? А как же вы тут-то? Надо бы табурет какой. Да нет же! Иконы и дьякон подержит. Под меня. «Бавария», понимаете, подкосила, – объяснил фальцетом батюшка приставу. – На канатной-то мануфактуре басурманин управляющий, полушки от него не дождешься, а на Охтинской и того чище, вот уже третий год на «Баварии» все и заканчивается. Там хотя и тоже басурмане, но наши обычаи чтят. Мы же с нею почитай почти на одной улице, нам сам Бог туда ходить велел.

Они отслужили положенное внизу, окурили казарму городовых, арестантскую, дежурную, кабинет пристава и канцелярию, и, даже не заглядывая на кухню, с трудом полезли по лестнице на второй этаж, где, как они знали, их ждало праздничное угощение.

– Чего не начинаем? – спросил отец Серафим, благословив всех в столовой.

– Братца ждем, – сказал судейский, спеша занять свое место. – Навизитничался в зюзю, наверное, вот и не едет.

В столовую вбежала вся в слезах дочка пристава и уткнулась лицом в подол матери.

– Папенька, – тотчас подскочил к отцу старший из его сыновей и с восторгом доложил: – Я только что с Машенькой совершил деяние, попадающее под статью 993 Уложения о наказаниях

– Чего-с? – побледнел судейский.

– Это что же за статья? – спросила Марья Ивановна, приподнимаясь в креслах.

– Да та самая, матушка, – также приподнимаясь, сказал Сергей и прихватил отпрыска за ухо. – О растлении малолетних.

– Вот он, сон-то твой, Верочка! – ахнула Марья Ивановна, все перекрестились, лицо Ольги Иосифовны перекосила гримаса ненависти, а сам пристав до белизны сжал кулаки и закусил губу.

– Ты чего там натворил, стервец? – взвизгнул судейский и очень больно дернул сына за ухо.

– Я ей сказал, что непорочных зачатий не бывает, просто мужьям надо получше за женами приглядывать.

– Это же 183 статья, молодой человек! – сплюнул пристав и растер плевок сапогом.

– Яблоко от яблони недалеко падает, – заметил отец Серафим. – Кощунственная семейка какая…

– Вот дурень! – вздохнул облегченно судейский.

– Прошу всех к столу, – поспешила объявить генерал-майорша. – Александра одного ждать не будем.

Дети были приведены из детской и все, повторяя за отцом Серафимом слова «Отче наш», прочитали молитву и сели.

– Мне светлое пиво не очень нравится, – сказал батюшка судейскому, с которым оказался рядом за столом. – Я больше «Мюнхенское» люблю, а паче того «Шпатенбрей». Странно, что Ивану Александровичу его не прислали, я знаю, что он тоже его любит. Мне вот полуящик от управляющего прислали, а попадье полуящик фруктового меда. Только пиво, оно, знаете ли, голос разжижает, а водочка благородная басит, без нее в голосе одна сипотина. После «Баварии» у нас с дьяконом никогда октава не складывается, а ведь и мы должны свой хлеб насущный в поте лица отрабатывать… Не нальете ли мне, чадушко, вот сюда?

– А разве духовным чинам на службе это дозволяется? – спросил судейский, налив только себе.

– Дозволяется! – побагровел отец Серафим. – И не крапивному семени меня учить! Потому, как и на вас тоже есть управа!

– Отец Серафим, батюшка, не сердитесь на моего брата, – сказал пристав. – Он всегда был брюзгой и невежей.

– Не сердитесь! Не сердитесь! – ворчал поп. – Не налил, а! Как тут не рассердишься! И всякий норовит умствовать! И веруют-то теперь все не по Закону, а как Бог на душу положит!

– И правда, батюшка, при Николае Павловиче о таком и помыслить никто не мог! – сказала генерал-майорша.

– Я вам, Марья Ивановна, на это такую историю расскажу: мой отец, тоже приходской священник, за такие умствования, какие тут ваш сынок изволит умствовать, одного помещичьего сынка прямо у себя в приходской церкви высек. Разложил на аналое, и по заду цепью от кадила!

– И что же полиция на это? – спросила Марья Ивановна.

– Да ничего, – ответил отец Серафим. – Зуботычин еще недорослю за вольнодумство добавили да к папаше на поруки отпустили. Потому как три основы русской жизни суть царь, полиция и вера. Не зря же слова Государь, Бог и Участок принято писать с большой буквы.

– Ни разу не видел участок, написанный с большой буквы, – ехидно сказал судейский, наливая, однако, в попову рюмку.

– Я вижу, не хотите внимать моим увещеваниям, молодой человек, – отобрал у судейского бутылку батюшка. – Да будет вам известно, за мною сам Константин Петрович, обер-прокурор Синода, между прочим, сюда, в Полюстрово посылал, чтобы я из его квартиры на Литейном мучившего его по ночам своими кознями нечистого духа изгнал.

– Изгнание нечистого духа духом пивным и водочным, – не удержался судейский.

– Константин Петрович и отца Иоанна из Кронштадта приглашал, – возвысил погустевший от водочки и гнева голос отец Серафим. – Тот и святой водой кропил, и молебен в комнатах служил, ан нет – как ночь пришла, чудовище это когтями своими опять сорвало одеяла с Константина Петровича. А я его одною молитвою на месяц угомонил. Теперь меня каждый месяц по двадцатым числам к нему в квартиру приглашают.

– Насчет Константина Петровича – это чистая правда, Сереженька, – укоряющее сказала Марья Ивановна. – Не забывай, что ты всего лишь надворный советник, и никто за тебя вступаться не будет. Пообещай лучше, Сереженька, отцу Серафиму пожертвовать на его церковь.

– Ах, ваше преподобие, – поклонился священнику судейский. – Как я счастлив, что существует столь простой способ загладить наши погрешения.

– Всякое даяние благо, – уже добродушнее сказал поп. – Только не забудьте. Я вам вот что скажу, молодой человек. У вас, у образованных, принято над верой надсмехаться. Но вот взять, к примеру, таинство миропомазания. Разве не уберег Господь Государя, помазанника своего, в Борках, и ранее, при злоумышлении 1 марта?

– Тогда почему же Господь батюшку государева не уберег? Он ведь миропомазанный был.

– Миропомазанный, – согласился отец Серафим.

– Тогда как же его убили? – встрял вдруг дьякон Верзилов, перестав жевать капусту.

– Видать, не тем помазали, – сказал судейский.

– Да как же не тем! – вступилась генерал-майорша. – При Николае Павловиче это было, тогда чем попало не мазали!

– Да как же маменька, при Николае Павловиче, когда Александра Николаевича помазали, когда Николай Павлович в бозе почил!

– Дурак ты, Сергей! – сказала Марья Ивановна. – Миро-то при Николае Павловиче еще изготовили!

Опасный философский спор сей прерван был самым неожиданным образом – в столовую ворвался едва державшийся на ногах гвардейский капитан с глобусом, с порога сунул его Ольге Сеньчуковой, сказав, что это от тестя детям, и объявил приставу, что только что у дверей участка арестовал человека и должен его допросить.

– Вот, ваше преподобие, вся наша юридическая система в лицах, – тихо сказал судейский отцу Серафиму. – Брат пристава по своему желанию взял и арестовал человека!

– Так это брат Ивана Александровича? – удивился священник. – Мне кажется, что я его где-то недавно видал. Кажется, я даже догадываюсь, где… Мог бы по фамилии догадаться…

– Да-с, наш средненький, Сашенька.

Пристав вскочил и зло стукнул по столу кулаком, так, что тарелки подпрыгнули и расплескалось вино в бокалах. Ольга Иосифовна попыталась удержать его за руку, но он грубо оттолкнул ее и сказал через стол:

– Ты, Александр, пьян. Какое право ты имеешь своевольничать у меня на участке?

– Это заговорщик, Иван! Если бы я пошел за разрешением к тебе, он бы сбежал!

– Уймись! – прикрикнул пристав и вновь грохнул кулаком.

Заплакала Машенька Сеньчукова, уткнув лицо в юбку матери, старший сын капитана в испуге прикрыл глаза, а сын судейского потер занывшее ухо. Уж он-то знал, что дядя Ваня тоже горазд ухи драть. И только отец Серафим сразу понял, что его пьяный собрат по Доброхотной лиге всерьез перепуган, и за его утверждением об арестованном заговорщике может крыться что-то серьезное.

– Да где же схваченный-то? – спросил он у капитана.

– Там внизу два городовых ему руки заломали.

– Иван Александрович, надо бы сходить, – обратился к приставу батюшка. – Если человек невинный, извиниться надо и отпустить с благословением, что же невинному человеку в светлый праздник в кутузке сидеть. А коли преступник, его надо в арестантскую запереть – у городовых сегодня тож праздник.

Тяжело вздохнув, пристав выбрался из-за стола, взял брата за плечо и они пошли вниз. Следом и все остальные потянулись, оставив в столовой только детей с Ольгой Иосифовной и капитаншей, да судейский отказался участвовать в балагане.

Заговорщик был совершенно замерзшим и нестрашным, в скромном пальто с телячьим воротником, в потертой, но приличной барашковой шапке и в сапогах без калош.

– Мы, ваше высокоблагородие, несли с Пятаковым к вам наверх самовар, когда ваш брат с шаром цветным набежали и велели этого господина споймать, – сказал один из державших задержанного городовых. – А что с ним дальше делать, – не сказали.

– И в чем же перед тобой провинился этот человек, Александр? – спросил пристав.

– Я его убью!

– Зачем ты велел его арестовать?

– Он мерзавец!

– С чего ты взял?

– Пусти, а то вырвусь!

– Если не ответишь, тебя самого велю в кутузку посадить!

– Он следил за мной!

– А может, ты ему должен?

– Целый день! Куда я – туда он, куда я – туда он. Да я из-за него чуть глобус не потерял! Ты посмотри на его наглую рожу! Сейчас заеду! Пусти!

– Кто вы такой? – спросил пристав у задержанного, поняв, что иначе брата не утихомирить. – И что вы делаете в Полюстрово?

– Же не компран па, – грустно ответил Артемий Иванович и разразился длиннющей тирадой по-французски.

– Чего такое?! – взорвался капитан, вырвался из рук пристава, и перед носом Артемия Ивановича замаячил кулак, обтянутый лайковой кожей перчатки.

– Нон, нон! – Артемий Иванович пальчиком отвел кулак в сторону и пояснил: – Альянс!

– Что за черт! – сказал пристав. – Кого ты приволок за собой, Александр?

– Ничего не понимаю, – пробормотал капитан. – Чего он говорит? По-французски, а ни слова не понять…

– Макаров на месте? – спросил пристав у одного из стоявших рядом с Артемием Ивановичем городовых. – Приведите его живо сюда!

Посланный городовой тотчас вернулся из канцелярии с долговязым прыщавым юношей, исполнявшим при участке обязанности письмоводителя.

– Драздвуйте, – сказал Макаров, шаркнув сапогом.

– Ты в гимназиях обучался, по-французски можешь говорить?

– У меня по ядзыкам двойка была-с, – прогундосил недоросль.

– Вот черт! Батюшка, ради Христа, может, вы по-французски разумеете?

– Нет, Иван Александрович, я не могу… – сказал отец Серафим. – В академии я французский плохо учил, вот если бы с древнееврейского или греческого толковать. Когда ваш брат поймает какого древнего грека или, Боже упаси, еврея, тут я со всем удовольствием… У нас на курсе был один грек, Папа-Никола, он был…

– Они говорят, что граф Монтебелло, – смущенно сказала приставу Вера.

– Господи, какой конфуз! – сказала генерал-майорша. – Верочка, ты ничего не путаешь?

– Я, маменька, давно не имела практики во французском языке, – еще больше смутилась Вера.

– Граф Монтебелло – французский посол, – с убитым видом сказал пристав. – Фамилию Монтебелло он действительно произнес, значит, он жаловаться хочет.

– Сейчас я ему рожу разобью, а потом пусть жалуется, кому хочет! – выкрикнул капитан. – Они же заговор на Государя!

– Александр, успокойся, – пристав был настроен очень агрессивно, у него просто руки чесались выкинуть брата на улицу, захлопнуть дверь и забыть о нем. – Мы и так уже попали из-за тебя в неприятную историю.

– Они с сообщником хотели меня под лед пустить! И вчера у кондитерской Вебера напали! Я его узнал! Обыщи его! Я думаю, у него бомба, он хотел бросить ее в участок!

– Боже, какой ужас! – всплеснула руками Мария Ивановна. – Здесь же дети! Иван, ну сделай же что-нибудь!

– Vive Ravachol! – крикнул Артемий Иванович, услышав про бомбу.

– Держите его крепче! – велел, вздохнув, пристав, и сам взялся обыскивать арестованного. Двое городовых крепко взяли арестанта за плечи, а Артемий Иванович извивался и хихикал.

Найти удалось немного. Из карманов предполагаемого бомбиста было выужено и передано капитану для осмотра дешевое клеенчатое портмоне со смутившими всех словами «От товарищей по Якутской ссылке», выведенными чернильным карандашом, фотография прилично одетой дамы на фоне Эйфелевой башни с английской подписью на обороте, горсть конфет «Ушки» и 40 рублей денег.

– Ну что, братец, а где бомба? – насмешливо спросил пристав.

– Наверное, он ее в снег бросил, – сказал капитан. – Когда его городовые вязали.

– Ну, так пойди да поищи. Заодно протрезвеешь на морозце.

– Только ты его, Иван, в кутузку посади. На случай, если найду, – капитан с ненавистью посмотрел на Артемия Ивановича и, взяв услужливо поданный городовым фонарь, вышел на улицу.

– Посадить-то я посажу, да только коньяком от этого мусье пахнет взаправдашним, хорошим, – сказал пристав, дав городовым знак отвести задержанного в арестантскую.

– К столу, обратно к столу! – возгласил судейский, и все, топоча по лестнице, полезли вверх.

– Я вам, Марья Ивановна, так скажу, – говорил отец Серафим, подталкивая генерал-майоршу снизу в поясницу. – Если у вас какой бес дома объявится, или порчу напустят – прямиком ко мне.

– Кадилом беса не отшибешь, – мимоходом заметил судейский.

– Есть у нас беда, батюшка, горе-печаль неизбывная. Вера в девках засиделась, видать, и вправду кто-то порчу навел…

– Приезжайте с ней как-нибудь после Водосвятия, я ее отмолю, – сказал отец Серафим.

– А что, батюшка, – сказал судейский, когда они сели за стол. – Вот нынче альянс с французом грядет, ходят слухи, что и военный союз будет, а тут такое неудобство: братец Александр военные действия против французского посла открыл… А как к этому православная церковь относится? Вот вы же благодарственный молебен сегодня служили в память восьмидесятилетия изгнания французов.

– Молебен я служил об изгнании двунадесяти языков из пределов российских, и победили мы тогда чудом, и освободили народы европейские, порабощенные революционным тираном Бонапартом, потому, что была еще сильна вера в русском народе, и молились здесь, на Руси, великие подвижники. А при таком кощунственном неверии, как я сегодня здесь имел примеры видеть, и в своих пределах не убережемся, напади на нас германец, к примеру. До самого Якутска не опомнимся!

– Так значит, по вашему мнению, отец Иоанн Кронштадский не великий подвижник? Ну, уж одна тогда надежда, что вы успеете великим подвижником стать, прежде чем на нас нападут. Давайте, тяпнем воронцовской.

И они в полном согласии тяпнули.

– А вот и наш бомбоискатель пришел, – сказал Сергей, ставя рюмку на стол.

– Нашел бомбу? – спросил пристав.

– В печку ее, в печку, – сказал судейский. – Нечего в доме всякую дрянь держать.

– Нет, не нашел, – уже вполне трезвым голосом сказал капитан и потер замерзшие руки. – Наверное, сообщник увез. Подельник его поодаль в извозчике сидеть остался. Видать, пока мы этого допрашивали, он ее из снега и выкопал.

– Ты хоть приметы этого второго запомнил?

– Конечно. Длинный, в шубе, в очках.

– А бляху у извозчика разглядел?

– Нет. Но мой извозчик его знает.

– А где твой извозчик? Отпустил? А бляху запомнил?

– Панфил зовут. С Лиговки. Там все его знают.

– Тьфу! Садись лучше, Александр, между отцом Серафимом и дьяконом, там тебе место оставлено.

Капитан послушно поплелся на указанное место.

– А я вас, батюшка, сразу признал, – тихо сказал он священнику. – Полагаю, мы с вами вдвоем этого заговорщика прямо к Его Высочеству должны сейчас свезти.

– Да как же вам от стола-то праздничного отрываться? Грех. Да и не в себе вы. Мне-то уж с дьяконом домой пора собираться… Обещал к Федосею Ивановичу заглянуть, но опять не дойду. Вон как дьякон-то нагрузился. Опять обида выйдет. Да и попадья дома ждет с детями.

– Он, батюшка, меня преследовал со своим сообщником целый день, – продолжал, не слушая священника, капитан. – Этого-то я схватил, а второй на свободе остался, бежал. Вчера-то я полагал, что они на меня на Конюшенной нападали, чтобы письмо ценное похитить, а теперь я знаю, что они не из полиции, а заговорщики.

– Вы его с утра допросите, как проспитесь. А потом за мной пошлите, вместе и отвезем.

* * *

Мария Павловна была настоящим центром семейных дрязг в императорской семье. Она искренне ненавидела императрицу и не любила императора. Более всего ее раздражало то, что этот грубый венценосный чурбан не обращал на нее никакого внимания. Даже то, что она демонстративно 20 лет не принимала православие, его абсолютно не интересовало.

После катастрофы в Борках распространились при дворе и по всей столице слухи, будто она вскрикнула, когда узнала о случившемся крушении царского поезда: «Никогда у нас больше не будет такого шанса!» Ничего такого она не кричала. Ей и в голову это прежде не приходило. Но за то малое время, что прошло с первого известия о катастрофе до второго – о чудесном спасении, – мысль о том, что они с мужем могли стать царем и царицей навсегда запала ей в голову. Они были тогда в Париже, и после первого сообщения из посольства о случившемся она велела великому князю срочно собираться. Они даже послали в посольство телеграмму пневматической почтой с требованием приготовить им экстренный поезд. Г-ну Рачковскому, служившему в приезды великих князей верным чичероне по злачным местам Парижа, а в оставшееся время исправно следившим за русскими революционерами по всей Европе, Мария Павловна велена установить местонахождение княгини Юрьевской и ее ублюдков, и не спускать с них глаз.

Очень вскоре выяснилось, что царь и все три его сына живы, экстренный поезд был отменен, и засиявшая было вокруг ее головы царская корона потухла вмиг, как лампочка Эдисона, без дыма и копоти. В сердцах великая княгиня отодрала за волосы камеристку, а затем заставила мужа демонстративно участвовать в охотах и других развлечениях вместе с сенатором Половцевым, как будто ничего не случилось. Но с тех пор она исподволь готовила своего мужа к роли самодержца, когда завуалировано и незаметно, а когда и вполне откровенно. Поняв, наконец, чего же она от него хочет, Владимир ужасно перепугался, и стал противиться всяким разговорам, даже близко касавшимся этой темы. Когда же она однажды, после пышного приема у них во дворце в Ропше в исступлении заявила, что раз он столь мягкотел, она будет действовать как Екатерина Великая, он так ужаснулся страшных аналогий, что тотчас переехал в Царское Село, а возможный претендент на роль Орлова, полковник Николаев, уже многие годы обхаживаемый и лелеемый великой княгиней парвеню, был отправлен командовать Псковским драгунским полком в Вильно.

На некоторое время Мария Павловна угомонилась, но когда в Берлине кузен Вилли сообщил им, что русские нигилисты вновь открыли охоту на царя и его семейство, она вновь воспряла духом. Целый месяц она неустанно вкладывала ему в башку, что при любом, даже самом трагическом повороте событий, он должен во что бы то ни стало сберечь себя ради Отечества, а потому он должен создать себе специальную охрану, которая будет готова за него в огонь и в воду. Она намекала на то, что хорошо бы вызвать полковника Николаева и его назначить руководить охраной. От Николаева Владимир открещивался, а прошедшей ночью, должно быть с непривычки, после говения переев, изволил лицезреть удивительный сон.

Великому князю приснилось, что ему среди ночи сообщают о мученической смерти его венценосного брата от рук заговорщиков, и о том, что сыновья его избежали злой участи. В растерянности он вскакивает с постели, а рядом уже стоит Мария Павловна с полковником Николаевым: оба с метлами, она восседает на своей верхом, и на лице ее горящими угольями сверкают глаза, а полковник Николаев – просто дворник, на лице его ничего не сияет, зато на груди ярко сияет начищенная бляха с надписью «Романовский сиротский приют».

– Вот он, – говорит Мария Павловна, – позаботится о бедных сиротках.

– Непременно-с, – отвечает Николаев, и его галантерейную рожу кривит зловещая ухмылка.

Потом великому князю приснилась какая-то череда смутной дряни, которая не запомнилась ему, и вот он оказался в Петропавловском соборе в полночь, в полнейшей тишине, и только было слышно, как в зоопарке ревут слоны, а на Каменноостровском проспекте кто-то кричит: «Что же ты мне руки крючишь, некрещеная сволочь!». Он увидел три свежих могильных доски, на которых выбиты имена Николай, Георгий и Михаил. «Вольдемар, теперь ты царь», – раздался под сводами голос жены, и он ощутил на голове тяжесть короны. Двери распахнулись, и он шагнул на ярко освещенную и заполненную народом площадь перед Успенским собором. Хор грянул «Многая лета», и только чей-то противный голос по прежнему продолжал кричать: «Отпусти руки, сволочь! Не в Европах живем! У нас тут и законы писаны, и рожи синие!»

Рядом стояла Мария Павловна, еще более корпулентная и похожая на репинскую царевну Софью, только с метлой.

– Ну, пиши указ! – повелительно сказала она. – О возведении Александра Николаевича Николаева в княжеское Российской империи достоинство и определении его ко мне в законные мужья.

Кто-то подал бумагу и перо, и присев на корточки сбоку от красного крыльца на корточки, новый государь Всея Руси начертал: «Лишить полковника Николаева дворянского звания и всех прав состояния и четвертовать его за убийство царских детей вместе с бывшей женою моей, гулящей девкой Мекленбургской-Шверинской Машкой за разврат ее и злоумышление на царскую фамилию на перекрестке Краснокабацкой и Петергофской дорог близ того места, где мы, когда в лагеря идем, попойку устраиваем. Новый царь Владимир III Александрович Просвещенный».

Проснувшись в холодном поту, он обнаружил у себя на туалетном столике рядом с зеркалом картонное сердечко с надписью по-русски «Цару моего серца» и императорской короной, и тут же позвонил, чтобы эту гадость убрали, а ему подали халат и умыться. Было два часа ночи, и под окном кто-то кричал: «Совсем руки-ноги оторвали! Государю пожалуюсь!»

Этот дурацкий сон не шел у него из головы весь день. Вечером приехал с супругой австрийский посол Волкенштейн-Тростбург, вот уже десять лет служивший в Петербурге. Посол был своим человеком в доме, он был постоянным гостем на обедах во дворце князя, а великий князь часто навещал посла в австрийском посольстве, занимавшем шикарный особняк на Сергиевской в створе Моховой улицы. За столом Его Высочество поймал себя на мысли, что все время разглядывает жену посла как возможную замену своей порядком уже опостылевшей супруге. Графиня Мария Волкенштейн была дамой интересной, опытной, имевшей за плечами уже второе замужество – первым браком она была за министром императорского двора в Берлине Шлейницем. Ей посвящали свои музыкальные опусы многие композиторы, сам Вагнер считал за честь быть знакомым с нею, а салон ее в Петербурге за обаяние хозяйки слыл лучшим после салона княгини Волконской. «Наверное, в ней есть какая-то изюминка, а не только сумасшедшие выверты, – подумал великий князь. – Минни же со своей идеей фикс и этим Николаевым доведут меня до могилы!»

Печалило его то, что мужа графини нельзя было отправить в Вильно командовать полком, и неудобно было как-то – Волкенштейн ему все-таки приятель. Опять же: если уж менять супругу, то на кого-нибудь помоложе, да и как графу с женой развестись, когда это им не дозволено.

– Жалко, граф, что у вас в Австрии не принят гражданский брак, – сказал Владимир Александрович.

– Возможно, что скоро и будет, по крайней мере, в Венгрии, – ответил посол. – В новом министерстве Векерле готовится законе об обязательном для венгров гражданском браке.

Владимир Александрович расхохотался:

– Вот бы наш милейший министр внутренних дел вошел бы с таким предложением к Государю, а тот возьми да и согласись! Вот была бы умора! Племянничка моего, цесаревича, придет время женить, сейчас принцессу привезут и в Спасскую часть по месту жительства на предмет записи в матримониальный реестр! А по всей столице колокола благовестят да с крепости пушки палят: выход наследника цесаревича с молодою женою из полицейской части!

Владимир Александрович представил себе наследника-цесаревича с гессенской Алиской, которую уже несколько лет прочили ему в невесты – на полголовы выше жениха, с острым хоречьим лицом и злыми глазами. Они стояли в воротах Спасской полицейской части, и частный пристав с помощником держали над ними венцы. Потом вместо Ники он представил себя, и странное дело – невеста уже не казалась ему такой противной и злой. Прежде чем наклониться к ее розовому ушку и шепнуть ей, как она хороша на фоне этих ворот, выкрашенных казенной зеленой краской, он поправил корону, чтобы она не сползала на глаза, но его мечты развеял дворецкий, явившийся доложить, что военный агент австрийского посольства полковник Клепш просит допустить его к послу по срочной надобности.

Владимир Александрович милостиво пригласил Клепша разделить с ними их далеко не скромную трапезу – великий князь знал его с тех времен, когда старший братец был еще цесаревичем.

– Граф, – обратился полковник к Волкенштейну. – Курьер только что доставил пакет с почтой, в которой содержатся важные сведения, касающиеся Его Высочества. По сведениям нашего военного атташе в Париже майора Сильвиньи, нигилисты намерены произвести взрыв во французском посольстве в Петербурге во время официального приема, устраиваемого герцогом Монтебелло для русского императора, и уничтожить его вместе с семьей и великими князьями.

– И директор полиции смеет утверждать, что никаких заговоров нет, а мне ничего не угрожает! – загрохотал Владимир Александрович. – Скажите мне, граф, что сделал бы начальник австрийской полиции, если бы русский царь известил его о заговоре против вашего императора!

– У нас был бы страшный переполох и беспорядок, я так думаю, – сказал Волкенштейн.

– А у нас даже беспорядка нет. Наоборот, тишина и спокойствие. Полиция бездействует, а обратись я к начальнику царской охраны – так он меня просто высмеет!

– Генерал Черевин – удивительно неприятный субъект, – согласился Волкенштейн, который прекрасно знал генерала – квартира его находилась на первом этаже в том же доме, что и австрийское посольство. – Однако его сын значительно нам неприятнее. Третьего дня, когда Ваше Высочество приезжало к нам, на крыльце посольства лежали неопознанные экскременты, и кто-то рукою этого самого сына генерала Черевина написал на стене грифелем: «От лиги чешско-сербских патриотов».

– Генерал Черевин со своим сыном-корнетом очень недружелюбны по отношению к Австрии, – поддержал посла полковник Клепш. – Я заметил, что он никогда не пьет у себя в квартире, а только по ресторанам и в Яхт-клубе, – дома он только спит, – но он специально выставляет пустые бутылки на подоконник. Чтобы портить внешний вид нашего посольства.

* * *

Бутылки в черевинском окне раздражали не только австрийцев. О них любили посудачить посетители варгунинского трактира по соседству, они обсуждались в салоне графини Клейнмихель, и даже Петр Емельянович Владимиров, вышедший с супругой прогуляться перед сном после плотного рождественского обеда, не смог обойти их вниманием.

– Зря ты сомневаешься, Гапушка, – говорил кухмистер жене. – Мне так кажется, что господин Владимиров со своим начальником не простые какие агенты полицейские, а в самой царской охране служат. Больно уж они нахальные, да промеж собою как равные говорят, хотя один в шубе, а другой в пальтецо. А чин царской охраны, Гапушка, куда важнее врача или инженера. Вот взгляни на окна генерала Черевина. Кто еще решился бы в доме австрийского посольства подоконники пустыми бутылками заставить? А этому хоть бы хны. Другого в участок бы сволокли, а тут какой уж участок! Сам кого хочешь в Сибирь отправит. Я вот слыхал, что Черевин одного жида-адвоката на три месяца в Сибирь заслал как политически неблагонадежного, чтобы тот на процессе какой-то его просительницы речь супротив нее произнести не смог. Или, скажем, с варгунинским младшим сынком история. Уж кого только не подмазывал папаша, когда его оглобля в присутствии жребий вытянула. Ничего не помогало. За пять тысяч пытался его в учителя сельские пристроить, семь предлагал, чтобы в ветеринары записали. Уже все, в Туркестанский округ назначили – а Черевин взял, да отменил. Теперь в гвардии служит.

– Ох, Петр Емельянович, неспокойно мне… – отвечала супруга. – Куда лучше анжинер какой гражданской, или даже врач…

– Врачи все выкресты, очень такого добра надо. Да и прими ты в рассуждение, голова твоя еловая, что врачи с инженерами к нам не сватались до сих пор.

– И агенты не сватались, – слабо попыталась возразить жена. – Ну что же ты опять-то за это дело с наследством ухватился, и так весь город смеется! У Варгунина в свечной лавке приказчики до сих пор зубы скалят, когда я мимо хожу.

– Вот уж я Артемию Ивановичу скажу, что сынок Варгунина в дом к Варакуте и к Симановичу часто ходит – сразу скалиться перестанут. Лукич говорит, что наши господа очень посетителями этого дома интересовались. Вот уж я с Варгуниным поквитаюсь. А как Варгунина разорим, я его трактир куплю.

Супруги Владимировы остановились напротив дома с вывеской «Трактирное заведение Варгунина». Предвкушая скорое разорение своего конкурента, Петр Емельянович представил, как вместо этой аляповатой вывески повесит новую, скромную и внушительную, золотыми буквами на зеленом фоне: «Крымские и кавказские вина П. Е. Владимирова, поставщика двора Его Императорского Величества». Мечта завести винную торговлю овладела кухмистером еще с первого приступа к владимирскому наследству.

«Надо будет написать князю Голицину, что я закуплю наперед партию в тысячу бутылок», – подумал он.

– Пошли уж домой, Петр Емельянович, – дернула его за рукав супруга. – Спать пора, а ты вон как разгорячился. Ты же не управишься иначе к обеду все приготовить!

– А Варгунина я все равно разорю, – сказал кухмистер и до самого дома Клейнмихель оглядывался назад и что-то бормотал угрожающе.

Здесь их обогнала карета и, едва не задев кухмистершу ступицей заднего колеса, подкатила к парадному крыльцу.

– Тьфу, карлик выскочил, – сплюнул презрительно кухмистер, когда они отошли на несколько шагов и осмелились оглянуться на карету. – Он думает, что он пуп земли. Генералишка в шубейке, и та криво сидит. Вот увидишь: как дочку замуж выдадим – такие генералы тебя за 100 саженей будут объезжать. Придешь туда на бал, свет прикрутишь да скажешь: «Заведение закрывается». И все как тараканы на улицу прыснут. Смотри, жена на полголовы его выше, а он туда же – в генералы!

– Петенька, ну что ты все время дуешься? – спросила тем временем мужа генеральша, вылезая из кареты. – Зачем ты Парамона уволил? Уж семь лет у тебя шубы крал, так ты мог бы и до конца святок потерпеть. Не делается так у людей – чтобы на Рождество камердинера увольнять, а потом самому одеваться. Да я без камеристки в корсет влезу скорее, чем ты один без Парамона – в свой мундир.

– Захотел – и уволил! – рявкнул Петр Николаевич Дурново. – Без бабья разберусь.

Сегодня утром к нему явился его сосед, генерал-майор граф Келлер, и устроил прямо при прислуге громогласный скандал. «Вы что же это, милостивый государь, – кричал граф командным голосом, – посылаете камердинера через чужую прислугу шубы воровать для своих надобностей?! И зачем вам понадобилась моя шуба, когда при вашем росте ее рукава хватило бы или жениной муфты?! Мало того что по лестнице к вам мазурики каждый день шляются, которых в приличном доме швейцар дальше крыльца не пустил бы, так вы еще моего собственного камердинера развращаете, чтобы у меня шубы крал!» Пришлось тут же, при Келлере, рассчитать Парамона и выгнать взашей. Теперь Петра Николаевича угнетала мысль о том, что граф, будучи родным братом графини Клейнмихель, хозяйки сегодняшнего благотворительного вечера, может запросто оказаться здесь же и выставить его на посмешище всему собравшемуся обществу.

Дурново взглянул на солидного швейцара, распахнувшего перед ним дверь парадного подъезда. «Всё уже знает, подлец», – подумал Дурново, глядя на его обрюзгшее лицо, заключенное в волосатую раму из бакенбард и бороды, на котором ровно ничего не было написано.

– Бог мой, Петр Николаевич, – ужаснулась его жена, когда после темноты улицы они оказались в вестибюле на ярком свету и лакеи помогли снять шубы.

Директор Департамента полиции огляделся. Келлера внизу не было. Справа среди ельника, составленного из молодых деревьев, купленных гуртом у Гостиного двора и покрытых, словно инеем кристаллами соли, выглядывало стоявшее торчком медвежье чучело. Обычно оно находилось у лестницы с подносом для визитных карточек; к этому вечеру, дававшемуся в пользу Сергиевского братства, поднос у чучела отобрали, и, подкрасив йодной настойкой поеденные молью места, поместили у самого входа, перед дверями уборной. Оскалившаяся морда медведицы будто говорила приветливо всем входящим: жертвуйте, братцы, на приют и жалование отцу Василию Корыстину, поднос вас ждет наверху.

– А что, любезный, граф Келлер уже прибыл? – спросил Дурново у лакея.

– Уже час как здесь, ваше превосходительство.

– Да ты совсем, как пугало! – продолжала пилить Петра Николаевича супруга. – Я пойду в уборную, приведу себя в порядок, а ты пока скажи лакею, чтобы он на тебе мундир оправил. Не позорь меня.

– А ты нос не забудь припудрить, – огрызнулся он. – У тебя сосулька на нем.

Петр Николаевич отмахнулся от лакея, который, слышав слова г-жи Дурново, подошел помочь, и от волнения принялся бегать из угла в угол вестибюля, то и дело оглядываясь на медведицу. Ему казалось, что теперь она скалится над ним, дескать, я хоть и женского полу, но в тебе и половины моего роста нету. Какой несуразный человечишка.

Наконец явилась из уборной комнаты супруга с густо напудренным носом, и они пошли вверх по лестнице. В аванзале, где свет был притушен, а все тот же искусственный еловый лес был обильно украшен круглыми цветными фонариками, прямо напротив входа у стены высилась глыба, составленная из ледяных блоков, которым какой-то умелец придал форму блестящей скалы. Однако каким бы он не был умельцем, он не удосужился выковырить вмерзшую еще по осени в невский лед дохлую крысу, которая теперь, когда поверхность глыбы покрылась талой водой, стала хорошо видна и выглядела столь же изящно и пикантно, как доисторическая навозная муха в огромном куске балтийского янтаря. Еще одним украшением ледовой скалы были бутылки шампанского, чьи горлышки задиристо торчали из наклонно просверленных отверстий, словно жерла орудий в борту пиратского брига.

Гостей встретила хозяйка особняка, графиня Клейнмихель в затканном серебром белом платье, в крашеных синькой страусовых перьях и в жемчужном колье со сверкающими бриллиантами – на три четверти фальшивыми и на одну четверть настоящими.

– Петр Николаевич, Екатерина Григорьевна, вон там сервирован чайный и фруктовый буфеты. Ольга, – Графиня обернулась к дочери, встречавшей гостей вместе с нею и покрывшейся из-за близости искусственного айсберга с шампанским гусиной кожей, – проводи гостей и накинь шаль. На твои плечи тошно смотреть. Если тебе сейчас дать кружку и пустить по залу, то ты соберешь для приюта больше, чем мы выручим от концерта за весь вечер.

– Ты иди к буфету, Екатерина, загляни, будто невзначай, в столовую: нет ли там графа Келлера? – сказал Петр Николаевич, остановившись посреди аванзала. – Я тебя здесь подожду.

Он украдкой нырнул в благоухающий свежей хвоей еловый лес и быстро, слегка согнувшись и таясь по правилам военных маневров, засеменил к большому зеркалу на стене. Оттуда на него смотрел измученный, растрепанный, с трупными пятнами на лице от цветных фонариков карлик. «Подумаешь, не такой высокий, как эта дылда…»

– Петр Николаевич, что ты там делаешь? – раздался голос жены.

– Грибы собираю, – зло откликнулся Дурново.

– Граф Келлер в столовой, я сказала ему, что ты его разыскиваешь.

– Вот дура-то неученая! – буркнул Петр Николаевич себе под нос. – Даром что тесть твоего брата – министр народного просвещения.

Он вышел из леса и подошел к супруге, которая нагребла в буфете конфет и стала тут же их запихивать ему в карманы. К ним приблизился лакей с подносом, уставленным хрустальными бокалами, и встал поодаль.

– Да хватит же, Екатерина Григорьевна, графиня Клейнмихель смотрит! – Петр Николаевич оттолкнул руку жены с зажатой в ней горстью конфет.

– А что мне с ними тогда делать?

– Съешь их.

– Но они для детей!

– Для детей у меня вот тут, – Дурново похлопал себя по оттопыренным карманам мундира.

Он сделал знак лакею, тот вынул из ледяной глыбы у стены бутылку шампанского, ловко открыл ее и наполнил один из бокалов.

Петр Иванович хлопнул его залпом, как водку, и решительно вошел в столовую. Зал был залит светом, было очень жарко, и в воздухе можно было вешать топор от запаха пота, смешанного с ароматами духов и свечей. Громкое жужжание голосов, позвякивание бокалов и тарелок, приглушенное хлопанье пробок оглушали после тишины и полусумрака аванзалы. Здесь тоже был сервирован открытый буфет, а напротив него переливалась радужными цветами еще одна ледяная глыба с шампанским, но уже без крысы.

Дворецкий объявил прибытие тайного советника Дурново с супругою. Очередной лакей подал ему бокал, вино ударило в голову, а ноги стали ватными – должно быть от страха. Петр Иванович рассеяно осмотрел присутствующих. В столовой в ожидании начала благотворительного концерта толклось, переминалось с ноги на ногу, жрало и пило блестящее собрание представителей высшего света.

Здесь был и министр внутренних дел, дальний его родственник Иван Николаевич, и управляющий министерством путей сообщения, и командующий императорской главной квартирой, и начальник главного тюремного управления. У самой ледяной глыбы тянул бутылку за бутылкой дипломатический корпус: француз граф Монтебелло сам доставал шампанское, передавал итальянцу барону Марокетти, и уже затем состоявший при иностранцах особый лакей откупоривал ее. А вот графа Келлера видно не было. Может быть, он стоял где-то далеко, а может и вышел куда-то. Зато у окна близ двери на балкон стоял сенатор Оржевский, к которому присоединились градоначальник фон Валь и начальник канцелярии генерала Черевина камергер Федосеев. Опустив глаза и не глядя по сторонам, Дурново решительно направился к ним. Не то чтобы они были приятны ему, но все так или иначе были причастны к одному делу, к охране порядка в столице и в империи, а потому отличались плохой наблюдательностью и не входили в круг знакомств, в котором вращался генерал Келлер.

Ни разу в жизни Петр Николаевич не обращал внимания на пол в тех местах, где он бывал. Теперь же он заметил, что в некоторых местах паркет плохо натерт мастикой, кое-где были видны длинные царапины от шпор. «Пол и мораль» – припомнилось ему название недавно читанной книжки.

– Я не понимаю, как так можно было поступить! – воскликнул где-то над его ухом женский голос. – Человек с высоким положением, пользующийся весом в обществе, согласился содержать ее в обмен на любовь, и дает ей все, что он может потратить сверх содержания своей семьи, а она так бестрепетно обманывает его! В конце концов, это низко!

– Но что делать, если она имела несчастье полюбить другого, – сказал уже другой женский голос, – но не может пока открыто отказаться от покровительства, чтобы не нанести человеку незаслуженную душевную рану?

– Все это чушь собачья! – раздался сварливый старушечий голос, сопровождаемый гневным постукиванием палки по полу. – Вы мне тут про душевные раны не рассказываете! Разве можно нанести рану душе бесчувственного болвана?

Дурново почувствовал, как комковатый узел орденской ленты на шее, завязанный им после получасовых мучений, стал еще сильнее тереть загривок – краем глаза он заметил движение указавшей на него палки.

– Старая карга, – проворчал про себя Петр Николаевич, узнав известную всему Петербургу своим несносным характером старуху Прасковью Иосифовну Топчину, в свое время найденную самим Бонапартом в Москве на обгорелых развалинах губернаторского дома и увезенную императором в Париж.

Злые языки говорили, что ни о чем он так не жалел в последние годы на о-ве Св. Елены, как о том, что не было с ним Прасковьи Иосифовны.

– Вот при Александре Павловиче и Буонапарте действительно были мужчины, которым можно было нанести душевную рану. И я наносила их, можете мне поверить. А в том, что дама, имеющая богатого и солидного покровителя, решила сама оказать покровительство человеку молодому и малоденежному, я не вижу ничего дурного. Ведь она не тратит на своего протеже денег, которые получает от своего покровителя!

– А вот когда я, например, лечу на крыльях любви, я вовсе не думаю о деньгах.

«Что за идиотка?» – подумал Дурново и оторвал взгляд от паркета. Говорившая была смазливой шестнадцатилетней девицей с глупым восторженным лицом, которая явно только что начала выезжать в свет.

– Вы не правы, милочка, – оборвала девицу Прасковья Иосифовна. – Лишь те крылья любви, что оперены ассигнациями, могут нести вас достаточно далеко и долго, и могут вознести достаточно высоко. Только перышки эти следует конвертировать в какие-нибудь надежные вложения за границей, чтобы грянувшись с крыльев тех оземь, жить потом себе припеваючи, как Катька Долгорукая, а не кусать локти. Вот если камергершу Федосееву вчистую уволят, то будет она себе на мужнино жалование раз в год чулки покупать и перчатки бензином мыть.

Сквозь скрипучий голос Топчиной Петр Николаевич вдруг услышал знакомый бас графа Келлера и снова быстро опустил голову. «Только бы не заметил и не пристал», – подумал про себя Дурново и быстрее засеменил ножками.

– А боишься опозориться – используй афродиазические средства, – разгорячено доказывал граф своим собеседникам, стоявшим кружком неподалеку от дам.

– В Европе, я знаю, пользуются успехом возбудительные гензензовые и ассератические лепешки, – с легким, едва заметным армянским акцентом отвечал собеседник Келлера, пожилой тайный советник в мундире министерства народного просвещения. – Я пробовал их в Неаполе тем летом, и скажу вам – это вещь. Еще могу порекомендовать бальзам Жиля де Самомона, пьете по 1 чайной ложке на хорошем вине!

«Самое худшее, что можно было бы себе выдумать – это Келлер в компании тестя моего шурина», – подумал Петр Николаевич, но стоически продолжил свой путь, делая вид, что никого не замечает вокруг.

– Я боюсь, господа, – возразил третий голос, которого Дурново не признал. – И не уговаривайте. Все эти средства содержат в себе тинктуру шпанских мух, которая есть обыкновеннейший кантаридин. Мне рассказывали, что победитель ваххабитов Ибрагим-паша как-то принял несколько граммов тинктуры шпанских мух и умер в страшных судорогах от образовавшегося приапизма.

– Ибрагим-паша – чахлая турецкая натура, – сказал граф Келлер. – Для русского человека ваш этот кантадерин опасности не представляет, разве что человек этот ростом с гулькин нос. Тут уж ничего ему не поможет, разве палку привязать, было бы к чему. Ах, Боже мой, Петр Николаевич, дорогой!

Дурново замер на месте и обреченно поднял голову.

– Я только что как раз о вас вспоминал, – сообщил граф Келлер. – Шуба-то не нашлась?

– Представляете, Николай Давыдович, – сказал Келлер своему собеседнику, – сам директор Департамента полиции от воров уберечься не может. В собственном доме. Мне доктор Бертенсон рассказывал, что есть такая болезнь, клептомания называется. Это когда человек удержаться не может, чтобы что-нибудь не стащить. Ему все равно, шуба это или конфеты…

– Не знаю такой болезни, – буркнул Петр Николаевич и поспешил укрыться за спинами своих коллег.

– Вы что, прямо из борделя? – спросил его камергер Федосеев, отвлекаясь от разговора.

– С чего вы взяли?! – дернулся Дурново.

– А где еще приличный человек сам вынужден одеваться? Только не говорите, что это камердинер вам орден морским узлом на загривке завязал, и панталоны английскими булавками к жилету пристегнул…

– Не был я ни в каком борделе, – Петр Николаевич торопливо укрылся за занавеску.

У окна директор Департамента полиции был уже не так заметен и мог до начала благотворительного вечера отстояться тут, у гардины. От разговора с Келлером у него было такое чувство, словно он, как во времена своей морской юности, час драил языком медяшку.

– Я слышал из верных источников, – как ни в чем не бывало, продолжил свою речь градоначальник фон Валь, словно Петр Николаевич исчез или вообще был пустым местом, – что цесаревич не хочет царствовать, а Георгием Государь с Государыней не довольны. И что Государь, де, наметил уже Михаила себе преемником. А еще говорят, что цесаревич был влюблен в сестру кайзера Маргариту, но жениться ему на ней не позволили и через две недели выдают ее за принца Фридриха Карла Гессенского. Мне сказали, что цесаревича на нее присутствовать от имени Государя посылают.

– А я слыхал, что цесаревич сам решил отказаться от престола, – сказал Федосеев. – И собрался жениться на Кшесинской 2-й, с которой уже давно состоит в связи. Правда-правда, на фабрике Жоржа Бормана все об этом знают, она цесаревича туда за конфетами по ночам посылает, когда лавки кондитерские закрываются.

– Мне об этом не докладывали, – сказал Валь. – Вообще-то мы за ним все время следим. Он же сущее дитя, переходя улицу, даже по сторонам не смотрит. Того и гляди под лошадь угодит. Так мы придумали за ним пожарный обоз посылать, всюду его сопровождает с факелами и колоколами. Весь гужевой транспорт расступается, и цесаревич безопасно идет по улице.

– А, так вот почему Черевин удивлялся, что цесаревич вбил в голову, будто в городе постоянно пожары происходят, – сказал Федосеев.

– Один раз он только обратил внимание на полицейского, да и тот просто шел на службу с бумагами. Цесаревич дал ему 25 рублей и сказал, чтобы тот не говорил, что его видел. Тот потом растрепал об этом на весь участок.

– А Государь знает про его похождения? – спросил Оржевский, попыхивая папиросой.

– Я еще летом говорил об этом Черевину, тот сказал Воронцову, но Государю так и не решились донести, а рассказали все великому князю Алексею Александровичу, – ответил фон Валь. – Великий князь настоял, чтобы цесаревич снял для своей maоtresse на Английском проспекте в доме испанского посольства – том самом, что рядом с фабрикой Жоржа Бормана, – квартиру, куда и ездил бы под видом посещения Кампоши, но посол наш гишпанский, сами изволите знать, разорился и отъехал. Так что теперь цесаревич якобы ездит на Мойку к дяде во дворец, а сам шасть – и к Кшесинской. А Государю так никто и не донес.

– А я слышал, господа, – высунулся из-за занавески Дурново, которому захотелось промочить горло, – что дети Государя ужасно трусят отца. Фредерикс рассказывал, – Петр Николаевич указал пальцем в сторону обер-шталмейстера, – что когда у цесаревича временно взяли его кучера, он осведомился, отдадут ли его ему обратно. Барон спросил у цесаревича, почему тот сам не узнает об этом у царя, на что наследник отвечал, что не решается.

Директор Департамента полиции выглянул наружу из-под локтя Оржевского и поманил к себе пальцем лакея. Лакай подал ему шампанское, которое Дурново, словно запасливый хомяк, тотчас спрятал за гардину на подоконник. Теперь можно было спокойно наблюдать за происходившем в зале, прикладывая к губам бокал и заедая конфетками.

Неподалеку он увидел плотную высокую фигуру бразильца Феррейры д’Абреу, любезничавшего с щеголявшей новым платьем цвета светлой сирени г-жой Пистолькорс. «Любезничай, любезничай, – зло подумал Дурново. – Эти двое тебя выведут на чистую воду! А Пистолькорс-то какова! Вьется, как муха вокруг дерьма. Мужа ей, что ли, мало?»

Он еще больше помрачнел, вспомнив, как однажды в «Пассаже» толкнул лбом в бедро ее супруга и поцарапался о его шашку. На что штаб-ротмистр, театрально наклонившись, спросил: «Что вам, милостивый государь, угодно?» Даже агенты, охранявшие Дурново, едва скрывали улыбку. «Ну ничего, – подумал Петр Николаевич, – супруга твоя крови тебе попортит.» Ходили слухи, что этим летом в лагерях на нее обратил внимание великий князь Павел Александрович, да и великий князь Владимир стал заглядываться на нее, когда она навязалась в подруги к Марии Павловне и стала часто бывать во дворце на набережной.

– При таком градоначальнике, как вы, – сказал Оржевский фон Валю, – можно быть спокойным за безопасность наследника. И я теперь могу спокойно отбыть к новому месту службы в Вильно и не бояться, что эти милостивые господа из полиции допустят еще какое-нибудь покушение. Полицейские при вашем предшественнике совершенно развратились, взяточничество было просто ужасное. Вот скажите мне: как, получая шесть тысяч, Грессер жил не в пример лучше меня, хотя мое жалование было почти десять тысяч. Его жена одевалась лучше, чем моя, хотя моя – урожденная Шаховская! А все потому, что оба они брали взятки.

– Лично я тоже взяток не беру, – сказал Федосеев.

– Сыскное отделение с Путилиным во главе при Грессере 120 тысяч ежегодно получало и ничегошеньки не делало, а у меня Секеринский с Охранным отделением на всю Россию 90 тысяч получал, и это его люди 1 марта злоумышленников выследили, а полиция тут вовсе нипричем была, – продолжал, расходясь, Оржевский.

– Ваши филеры случайно их схватили, – подал голос из-за занавески Дурново. – Они даже не знали, что у них с собой бомба. А Грессер действительно большой долдон был. Но вы езжайте спокойно к себе в Вильно, никаких заговоров не существует, а если и существуют, то мы с ними разберемся.

– А как же слухи, ходящие по городу? – спросил Федосеев.

«Ходят слухи, что ваша супруга в монастырь собралась, – подумал про себя Дурново, – а на самом деле она с генералом Черевиным херес распивает.»

– Не всяким слухам верить можно, – сказал он громко. – Все это немцы придумали.

– Почему придумали? У них в Европе заговоры социалистов и взрывы адских снарядов в порядке вещей. От них и к нам перешло по грехам нашим. И нечего себя обольщать: люди без разума и совести, одержимые диким инстинктом разрушения, выродки лживой цивилизации развелись ныне у нас эпидемически.

– Немцы могут и заговор выдумать и заговорщиков у нас найти среди помянутых выродков, и деньги им на адские машины ссудить… – к беседовавшим подошла женщина, до этого стоявшая неподалеку вместе с дочерью и внимательно прислушивавшаяся к разговору.

Это была княгиня Радзивилл, тетка хозяйки графини Клейнмихель, с этого сезона вывозившая в свет свою старшую дочь Луизу.

– А зачем же тогда предупреждать? – спросил у нее Дурново.

– Чтобы потом сказать: мы же предупреждали вас.

– Но мы можем быть спокойны, – сказал Федосеев, – поскольку все наши ловцы душ носят имя Петр, – Черевин, Дурново, Секеринский, Оржевский, Рачковский, – и за ними Государь как за каменной стеной. Петр Николаевич, разлейте шампанское, выпьем здоровье Государя.

– У меня нету, – Дурново отдернул занавес и показал пустой подоконник с одиноким бокалом. – Я бокал у лакея с подноса брал. А что, уже кончилось?

– Похоже на то, – кивнул головой Федосеев.

– Вон, дипломаты уже отчалили от скалы, значит в ней не осталось уже ничего, – сказала Радзивилл.

– Скоро в залу позовут, – вздохнул Оржевский и поманил лакея, на подносе у которого заметил откупоренную бутылку. – Хозяйка новое выставить поскупится.

Вслед за лакеем потянулись к Оржевскому и дипломаты. Монтебелло с Марокетти, неотрывно глядя осовелыми от шампанского глазами на уплывавшую от них бутылку, шествовали за нею, словно крысы за волшебной дудочкой Крысолова. По пути они зацепили бразильца, оставленного г-жой Пистолькорс в одиночестве, и втроем присоединились к кружку претендентов на последнее шампанское.

– Какой невыносимой холод, – сказал Монтебелло, растирая руки. – У меня руки онемели от этих бутылок и этой глыбы. Да еще шампанское ледяное просто. Они здесь в России специально его морозят что ли? Скажете, любезный Марок, как вы здесь прожили столько времени?

– А я привык, – сказал барон Марокетти. – Хорошее вино да побольше дров скрасят ваше существование в любой мороз.

– А меня этот холод так удручает. Как мой отец мог так долго выжить в этом климате? Мы сейчас ремонтируем посольство, где я намерен провести большой франко-русский бал, так что у нас нет ни дров, ни вина. И двери все время настежь, потому что русские рабочие постоянно припирают их чурками, чтобы не надо было лишний раз открывать. А как вы, д’Абреу, переносите такие страшные холода?

Петр Николаевич мгновенно высунулся из-за занавески и вперил взгляд в бразильца.

– Барон прав, – сказал д’Абреу, не замечая пристального взгляда Дурново. – Старый ром, много дров и хорошенькие женщины… Хотя даже они не всегда помогают забыться: Вчера из-за больших морозов у меня в клозете всплыли пиявки! Пятый год здесь живу, а такого еще не бывало.

– Подумаешь, пиявки! – сказал Федосеев. – Мы с генералом Черевиным и еще одним лицом, имя которого я не смею назвать, однажды так укушались, что у нас изо всех щелей черти зеленые полезли. Мы ловили их и вязали полотенцами, а упоминавшееся лицо било их по головам бутылками. Знатно мы тогда повеселились! У меня до сих пор отбитые на левой руке пальцы плохо шевелятся

– Пиявки лучше любых шарлатанских средств при бессилии, виконт, – сказала бразильцу княгиня Радзивилл. – Я только что слышала, как генерал Келлер с другими господами очень бурно обсуждали этот вопрос. Вот Грессер не был бы дурак, не колол бы себе всякий «виталин», а ставил бы пиявки, так и жив был бы. Кстати, пиявки, выжившие на воле при таких морозах, отличаются особыми свойствами.

«Интересно, правду ли говорят, что княгиня Радзивилл претендует последнее время на место госпожи Федосеевой при генерале Черевине? – подумал Дурново. – Хитрая стерва. На немцев-то как злится! Еще бы не злиться, когда ее с треском выставили из Берлина с запрещением впредь появляться при дворе. Она, небось, ставит пиявки Черевину, оттого он на нее и внимание обратил. А так этот старый хрыч ничего не может, уже, говорят, Федосеева жаловалась.»

Дурново поискал глазами жену камергера Федосеева, которая была известна всему свету как любовница Черевина, брала взятки и обделывала через генерала разные дела. Петр Николаевич усмотрел ее у буфета, она была в роскошном желтом платье, отделанном кружевами и бантами, и, воровато оглядываясь, сама наливала в пустую чайную чашку коньяк.

– А еще пиявки способствуют росту, если ставить их за ушами и на лбу, – сказала Радзивилл.

Злые слезы выступили на глазах у Петра Николаевича, и он отвернулся к окну, чтобы никто их не увидел. «Что за страна такая, что всякая тварь меня, директора Департамента полиции, безнаказанно обидеть может», – подумал он.

– Дамы и господа! – В столовую, как всегда слегка прихрамывая, вошла хозяйка и громко хлопнула в ладоши, привлекая всеобщее внимание. – Прошу всех в зал.

Все бросились занимать лучшие места. Пока Петр Николаевич поправлял и одергивал мундир, столовая опустела. Только корреспондент «Петербургского листка», пронырливый толстяк в потрепанных брюках, суетился около буфета, допивая коньяк из почти пустой бутылки. Дурново вдруг почудилось, что сейчас двери закроют, и его не пустят. Поэтому он бросился туда, скользя по натертому полу, и у самых дверей столкнулся с бароном Марокетти и бразильцем, успевшим сбегать в аванзалу и прихватить оттуда бутылочку шампанского. Эту бутылку виконт зажимал теперь в своей двуугольной пуховой шляпе, которую он держал подмышкой.

В голубой зале была устроена сцена, являвшая собою зимний лесной пейзаж с заснеженным утесом. Петр Николаевич заметил, как передернул зябко плечами д’Абреу при взгляде на эту покрытую инеем скалу из папье-маше. По сторонам скалы торчали две ели, обильно увешанные картонными украшениями, новомодными немецкими стекляшками, многолетней выдержки пряничными звездами и превратившимися за много лет в гуттаперчевые конфетами. Задник сцены был сымпровизирован из нескольких персидских ковров, голубые атласные полотнища, подвешенные к веревке, натянутой поперек зала, изображали кулисы. Посреди сцены на стульях, освещенные разноцветными фонариками, замаскированными веерами из еловых лап, сидели мужики с балалайками и в сюртуках, а вдоль края нервно ходил по сцене, поглядывая на рассаживающихся гостей, элегантный господин в усах и с козлиной бородкой – знаменитый изобретатель салонной балалайки Андреев.

Петр Николаевич окинул взором собравшуюся публику, где редкая дама не сверкала бриллиантами, где глянцево блистали мужские лысины, где платья и мундиры идеально облегали великосветские телеса, и почувствовал себя убогим карликом, у которого спадают брюки, все висит криво-косо, а в поясницу впивается булавка.

Расфуфыренный бразилец обернулся, почувствовав пристальный взгляд Дурново, и Петр Николаевич тут же отвел взгляд и схватил часы, висевшие на шее. Цепочка, завязанная узлом на шее, развязалась и с тихим шуршанием скользнула вниз. Д’Абреу хмыкнул и отвернулся.

– Еще не началось? – спросил у Дурново корреспондент, просовывая голову в дверь, и Петра Николаевича обдало жарким коньячным дыханием. Ему представилась вдруг статейка в презренном «Петербургском листке»:

«Особой оригинальностью отличался полуофициальный мундир т.с. П.Н. Дурново. Раздвинутые, словно нарочно, полы мундира являли благородному собранию белоснежную сорочку, пристегнутую к штанам никелированными английскими булавками самого большого размера. Сам мундир был артистически собран художественными складками наподобие римской тоги к левому плечу, где закреплен изящной розеткой из прихотливо завязанной орденской ленты. Сам знак ордена в характеристичной для т.с. Дурново манере покоился на другом плече.»

Петр Николаевич оглядел корреспондента и отметил карамельные пятна на карманах чужого пиджака, набитых конфетами, черные сальные волосы, зачесанные на плешь, нафабренные мещанские усики, сбившуюся в сторону накрахмаленную манишку с коричневыми разводами от коньяка, и, наконец, первый раз за вечер ощутил свое превосходство. Корреспондент был не только так же мал ростом, но и ничтожен во всех смыслах. И Дурново захотелось унизить и растоптать этого щелкопера, чтобы затем с восстановленным чувством собственного достоинства сеть на свободное место.

– Только попробуй написать обо мне хоть слово! Газету закрою, а тебя вышлю! – сказал Петр Николаевич газетчику, и с удовлетворением увидел, как тот побледнел, а плешь его покрылась испариной.

* * *

Случившимся Артемий Иванович был раздосадован безмерно. В то время как он, православный христианин, вынужден будет провести светлый праздник Рождества Христова с клопами в кутузке, поляк с Луизой, две нехристи, будут сидеть на Конюшенной за праздничным столом, жрать гуся да еще и зубоскалить о нем.

– А ведь я говорил тебе, ляшское отродье: поехали домой! – выкрикнул он и погрозил Фаберовскому кулаком в зарешеченное окошко.

Подойдя к заиндевевшему стеклу, он подышал на него и глянул на улицу в протаявший в инее глазок. Из бурана выползли запряженные в огромную волочившуюся по снегу елку трое городовых и поволокли свою ношу во двор участка.

Еще утром пристав отправил эту троицу пешком в лес, поскольку третьего дня приписанная к участку полицейская кляча околела прямо посреди Невы на обратном пути с Сенного рынка, доставляя провизию на все праздники. Бросив елку у крыльца, все трое ввалились в участок.

– Ну что, Нефедьев, елку привезли? – спросил у них пристав, как раз спустившийся вниз, чтобы поинтересоваться у кухарки, как же все-таки обстоят дела с самоваром.

– Доставили, ваше высокоблагородие, – ответил Нефедьев, сдирая наросшие на усах сосульки. – А что, к нам кабаны приходили?

– С чего взял?

– Да у крыльца весь снег изрыт, словно стадо кабанов желуди искало.

– Ой, не спрашивай лучше. Затащите елку в гостиную, а потом идите к Настасье, пусть вам по чарочке даст, для сугреву. Заодно скажи ей, чтоб арестанта накормила получше.

– А у нас что, арестант образовался? – изумился городовой.

– Да вот появился один некстати, так еще и по-русски не разговаривает, и грозится французскому послу пожалиться. Вот морока! Ты, Нефедьев, человек трезвый, проверенный, присмотри за ним, чтобы он, не ровен час, над собою чего с отчаяния не сотворил – у них в Парижах, поди, таких клопов не сыщешь. И форточку в арестантской сегодня не открывай – уж лучше клопы, чем до смерти застудиться.

Нефедьев согласно кивнул, и они с городовыми потащили елку наверх. Укрепив ее там в крестовине и предоставив няньке и горничной наряжать ее, они вернулись вниз и вошли в распахнутую настежь дверь кухни. Здесь в дымном чаду орудовала молодая кухарка.

– Настасья, – крикнул ей повелительно Нефедьев. – Его высокоблагородие велел нам по чарке водки выдать, а тебе покормить арестанта. А коль уж он по-русски ни бельмеса, то возьми с собою сына своего Алешку заместо толмача.

– Да какой из него толмач! – огрызнулась Настасья. – Грех один. Он и по-русски-то нескладно говорит. Ну, куда прямо в валенках полезли, анафемы, хоть бы веником на крыльце обмели!

Она взяла глиняную миску и большим черпаком ухнула туда тушеной на гусином сале капусты.

– Алешка! – заорала она, выходя с миской в коридор, завешенный стиранными синими шароварами городовых.

Письмоводитель Макаров испуганно выскочил из канцелярии, где, сидя над годовыми отчетами в ожидании призвания наверх строил наполеоновские планы на светлое будущее, в котором он был богат, женат и умен.

– Погодь! – Нефедьев догнал мать с сыном и снял с крюка перед входом в арестантскую ключ, которым отпер дверь.

– Скажи этому басурманину, что я ему пожрать принесла, – велела Настасья сыну, ставя миску на кормушку перед окошком в камеру.

– Да он же русского языка не понимает! – начал оправдываться Макаров и тут же получил от матери увесистую затрещину.

– У, выросла оглобля! – зло сказала кухарка.

– Должно быть, папаша у их рослый, – выглянул из окошка Артемий Иванович, забирая миску.

– Ничего подобного! – возразил письмоводитель. – Макаров вовсе и не мой отец. Мой отец – полидзмейстер. А вы, мамаша, не деритесь! Я вас не просил с ним шуры-муры крутить и меня рожать!

– Да если бы мне на пути не попался такой же, как ты, дурень с романтическими бреднями в голове, я бы не за городового замуж была бы выдана, а за купца какого-нибудь, да и ты не должность письмоводителя при участке бы занимал, а в гимназиях, как человек, учился!

– А чего у него за бредни? – спросил Артемий Иванович с полным ртом, набитым капустой.

– Да у дочки нашего пристава, Ивана Александровича, нянька есть, Лизавета. Хорошая девка, добрая. А жена-то его, жидовка, одно только название, что жена – с Духова дня два разу всего дома бывала.

– Они крещеные, – сказал Макаров.

– Молчи, горепроизводитель! – Кухарка опять замахнулась на своего сына. – Туда же! Так вот наш Иван Александрович с Лизаветой сошелся, и все-то у них ладно, да только сынок мой тоже к Лизавете подкатывать стал.

– А что я-то? Я к Лидзавете с самыми чистыми и непредумышленными намерениями…

– От ваших чистых намерений одно для всей жизни расстройство происходит! Твоего отца тоже из чистых намерений оболгали, дескать, растлил он прислугу свою малолетнюю!

– А я тогда откуда появился? – вмешался недоросль.

– Много ты понимаешь! Александр Захарович такой добрый был, участливый, представительный. Я от них ничего, кроме благодеяний и ласки, не видела.

Кухарка треснула делопроизводителя кулаком по тощей хребтине.

– А я-то чем виноват? – шмыгнул носом тот. – Чуть что – здраздвуйте, по спине!

– Испортишь жизнь Лизке – удавлю вот этими руками!

Кухарка взяла с лотка опорожненную миску и быстрыми шагами удалилась прочь.

– Вот она вам тут все про мои чистые помыслы плела, – сказал Макаров Артемию Ивановичу. – Так вы ей не верьте. Какие ж у меня чистые промыслы, когда я человек практичный? Я дза приставом с Лидзаветой скводзь дзамочную скважину подглядываю, как они там радзвлекаются, дза самоварами чаи с баранками гоняют. Ежели Ольга Иосифовна раньше с Иваном Александровичем не радзведется, то я тогда на Лидзавете женюсь со всем моим превеликим удовольствием…

– Так ты, значит, с приставовой женою венчаться хочешь, коли разведется?

– А кто ж этого не хочет?! Писаная красавица… Просто слюнки текут…

Артемий Иванович замотал головой.

– Не хорошо-с, не по-христиански это, молодой человек. Этакий, прости Господи, зеленый стручок, а уже развратничает. Принеси-ка мне лучше хлеба. Ваша капуста без хлеба в глотку не лезет.

– Перебьешься, – с обидой ответил Макаров.

– Ах так! – Артемий Иванович набрал в грудь воздуха и закричал:

– Напали на мирного французского гражданина, тираны!

И запел «Марсельезу».

– Ну ладно, ладно, чего там с арестантом разболтался! – прикрикнул на письмоводителя Нефедьев. – Ступай к себе в канцелярию.

Дождавшись ухода Макарова, Нефедьев прикрыл дверь, ведшую в арестантскую, открыл окошко в камеру и поманил к себе пальцем Артемия Ивановича, уже закончившего пение.

– Эй, ты, мусью, поди-ка сюда.

– Парле франсе, силь ву пле, – нагло ответил тот, даже не приподняв задницы с нар.

– Француз, говоришь… – Нефедьев недобро ухмыльнулся. – А как это ты с Настасьей изъяснялся только что? Она языкам никаким не обучена, кроме матерного.

Из окошка высунулась рука и захлопнула кормушку. Нефедьев опешил.

– Ах ты, французская каналья, – сказал он и повернул ключ в замке арестантской. – Вот я тебе сейчас зубы пересчитаю, сразу по-нашему заговоришь. А! – сказал Нефедьев торжествующе. – Крест-то на тебе православный!

– Ну! – сказал Артемий Иванович. – Прямо Лекок с Видоком! Вернусь после праздников в Департамент, велю тебя к нам секретным агентом взять.

– Я так и думал! – воскликнул Нефедьев со слезой в дрогнувшем голосе. – Я сразу вас по роже по наглой признал. У меня самого такая три года назад была, когда я сюда впервые прибыл. Я тоже думал, что как сюда вошел, так же легко и выйду. Уж не от самого ли вы Петра Николаевича Дурново внедрены?

– Стоп машина! – сказал Артемий Иванович. – А ты откуда знаешь?

– Да как же мне не знать! У нас и такой план сперва с Петром Николаевичем был, чтобы я арестовался тут в участке. Да только не пошли мы на это, какой толк один день под шарами просидеть – разве что высмотришь!

– Погоди-погоди! – остановил Нефедьева Артемий Иванович. – Так ты, значит, сюда Петром Николаевичем внедрен?

– Уж три года как внедрен. Думал, что определят меня из наблюдательного состава в Полюстровский участок внутренним агентом под видом городового сроком всего на две недели, а вышло, страшно сказать, на три года! Велено мне было наблюдать за участком, каковую службу я исправно все две недели исполнял. А когда пришел конец сроку, не вышло мне никаких предписаний, и таким вот образом получилось, что стал я настоящим городовым. Вот оно – третий гомб заслужил! – Он похлопал себя по плечу, украшенному оранжевым шнуром с тремя посеребряными гомбочками. – А уйти добровольно не смею, затем что приказ о помещении сюда получил от самого директора Департамента полиции лично. Да и на хорошем счету я, неглуп: мыла не ем и битым стеклом не подтираюсь. Вас завтра наверняка отпустят, не дайте погибнуть христианской душе! Мочи моей больше нету в городовых служить! Все надо мной надсмехаются, словно над Петрушкой в масленичном балагане! Я уж и рапорты писал, и по инстанциям, и лично его высокопревосходительству, – все без толку, один смех надо мной выходит. А ведь я и вправду хотел Лекоком стать!

– А я хотел вождем краснокожих стать. Нос уже красный, а вот дальше дело не идет.

– Вот и вы надо мной издеваетесь и не верите. Из-за этой дурацкой истории никто мне теперь не верит, а между тем в участке страшные дела творятся.

– Да какие ж в этом захолустье дела могут твориться? Пристав заборы у дач валит, деревья в садах обгрызает заместо зайцев?

– Вы знаете, кого содержит пристав в сарае за нужником?

– Политических? – забеспокоился Артемий Иванович.

– Собак! Лаек. Чистые звери. Слышите, на дворе воют? Мимо не ходи – разорвут! Мне их каждый день рыбой кормить положено.

– И что же эти псы? Их спускают на арестованных? – Голос Артемия Ивановича дрогнул.

– Дело в том, что пристав наш прежде при наказном атамане Забайкальского казачества в Чите для особых поручений служил, и большим докой стал по части медведей. Все шкуры, которыми у него полы в квартире на втором этаже выстланы, собственной охоты. Он меня иногда берет с собою на медведя с рогатиной – ну, я вам скажу, он и молодец! Так вот, как его сюда из Рождественской части перевели, он тут, в Медвежьем Стане, облавы стал устраивать для высшего общества, вот уже четвертую зиму. Бывает, к нему и министры, и послы иностранные приезжают.

– Ой, – сказал Артемий Иванович. – Это что же, он прям при послах с городовыми обывателей из домов вытаскивает и паспорта проверяет?

– Нет же! – нетерпеливо прервал его Нефедьев. – Медведей с берлоги поднимает, а послы с министрами стреляют. Это от участка верст семь по Большой Охтинской дороге, сразу за мостом через Охту. Мы оттуда только что елку притаранили приставу, будь она неладна.

– Это, конечно, страшно далеко, но я в этом ничего страшного не вижу. Министрам с послами это дозволяется, и даже одобряется в некоторых случаях.

– Вы слушайте дальше. Есть у нашего пристава братец родной, гвардейский капитан. С Иваном Александровичем была у них всегда какая-то неприязнь, – оно и понятно, гвардейскому офицеру зазорно с нами, полицейскими, водиться, – как вдруг полтора месяца назад завелись у них какие-то общие дела, и стал он к нам в участок едва ли не каждую неделю наезжать. И вот на Введение приехала к нам целая компания во главе с самим капитаном. Все гвардейцы, все с аксельбантами, и с ними бразильский посол и несколько штатских.

Артемий Иванович насторожился.

– С Охтинской пожарной команды прибыл на тройках приятель нашего пристава брандмейстер Резванов Федосей Иванович, да не просто так, а с пожарной трубой. Уехали они в Медвежий Стан, залили там берлогу с медведем водою, да скоренько обратно вернулись.

– Что ты мне тут несешь?! – фыркнул Артемий Иванович.

– Вот и мне всё время так говорят. Вот ей-же-Богу, не вру! – Городовой перекрестился. – Уже четыре года мы с другими городовыми по осени берлоги медвежьи метим да зимой обкладчиками состоим при приставе, а такого я еще не видал, чтоб на медведя с трубой пожарной ходили! Да только странности на этом не кончились. Вернулись они к участку, и засели в «Акрополе» на углу с Пороховским, рядом с домом, где Макаров с кухаркой нашей Настасьей живет, и приказали подать им на всех только четверть водки. И это гвардейцы-то! К нам тут приезжал германский посол Швейниц с конногвардейцами, цыган в этот трактир привозили, лошадей шампанским поили! А эти втишка сидят в комнате и чего-то шушукаются!

– Ну, мало ли, о чем можно шушукаться! Мы вот тоже тут с тобою шушукаемся.

– Так мы оба как раз по секретной части состоим. А им-то чего таиться? И не только от меня, но и от пристава нашего. Они по первости к себе пристава-то с женой пригласили, а тот меня взял с собою шубу ихнюю с шинелью подержать – вешать их в трактире брезговали, – а когда их высокоблагородие с мадамой обратно в участок ушли, я остался, чтобы через замочную скважину послушать. Они, словно карбонарии какие-то, секретные списки доверенных лиц составляли! А еще я узнал, что они себя Свято-Владимирской доброхотной лигой называют!

– Может они благотворительностью собираются заниматься. Втайне от ведомства императрицы Марии.

– Да какой же благотворительностью, когда тому, кто эти списки писал, велели все уличающие в заговоре бумаги в случае ареста съесть!

– Уф, – сказал Артемий Иванович. – На трезвую голову и не разберешься.

– А я вам сейчас бутылочку принесу, в честь праздника. А вы мне ваш адресок оставьте-с, я вам рапорты тайные буду присылать, ежели что.

– Адресок захотел! А если тебя пытать будут? Человекус ты ненадежный, с потрохами выдашь. Ты мне лучше до востребования пиши.

– На фамилию, или на предъявителя чего?

– На предъявителя, – Артемий Иванович вынул портмоне, сунул туда нос и разразил отборной бранью. – Сволочи! Сорок рублей моих забрали! Ну ладно, отольются кошке мышкины слезки!

И мышка почесала хвост пятерней.

– Дай три рубля, – сказала она. – Ты номер перепишешь, а я по ним получу.

– Не могу-с, – сказал Нефедьев. – Самому нужно.

– Ну уж рупь одолжи. Как тебя отсюда выпустят – отдам.

– Эх-хе-хе, – тяжело вздохнул Нефедьев и полез в кошелек. – Только обо мне завтра не забудьте!

* * *

Двери из сеней в гостиную распахнулись, и дети с визгами бросились к нарядной елке. Пристав удовлетворенно хмыкнул, когда дочка, совершенно забыв про мамашу и сияя от счастья, достала из коробки красивую фарфоровую куклу в розовом платье, за которой он специально посылал в город Нефедьева.

– Зачем мне этот глобус, – ныл рядом с ней кадетик, старший сын капитана. – Я же барабан просил!

– Ничего, ничего, Женечка, – утешала его капитанша. – Глобус тоже полезная вещь, круглая. На ней всякие страны разные нарисованы.

«Стоил рублей пять наверное, – подумал капитан. – А мне взаймы не дал. Ведь по-родственному просил…»

– А Бразилия на ней нарисована? – внезапно спросила Ольга Иосифовна и взяла у кадета глобус из рук.

Она крутанула шар, и перед ней замелькали рыжеватые континенты и бледно-голубые моря, пока, наконец, он не остановился к ней боком с надписью «Великий океан».

«Если с бразильцем выгорит, 300 рублей получу», – вспомнил капитан.

– Айн момент, Олечка, – сказал он. – Вот она, Бразилия.

И заговорщически подмигнул ей, отчего лицо приставши перекосило от ненависти.

– Дядя Саша, а где тут Румыния, в которой вас ядром по мягкому месту шлепнуло? – с папиными интонациями спросил сын судейского.

– Дети мои! – поспешила привлечь общее внимание генерал-майорша. – Пусть мои невестки и внуки со внучками остаются пока в гостиной у елки, а мы вернемся в столовую, где я должна объявить вам нечто важное. Иван, позови Макарова тоже. Посидит у дверей на стуле.

«Интересно, сколько мне за службу полковник Секеринский заплатит? – рассуждал капитан, пристроившись, пока суть да дело, к графину с водкой. – За прошлый месяц двадцать рублей выдал, да еще с разговорами. Что ж мне, самому заговоры выдумывать? Эх, надо было сразу после войны не на рабинович-апостоловских капиталах жениться, а к Березовскому пристраиваться, пока в пайщики звал… Вон как теперь процветает! Комиссионер военно-учебных заведений, собственный склад книг имеет, каталог издает… А я помню, как он умолял за 30 копеек помочь ему мишень начертить…»

Тем временем пристав сходил за делопроизводителем, и Мария Ивановна открыла собрание.

– Итак, деточки мои неблагодарные, – сказала она, – хочу я сообщить вам, что два дня назад мы с госпожой Ефимовой по рукам ударили и заключили купчую на дом мой в Гатчино на Бульварной улице.

– Это где ж вы теперь, мамаша, проживать собираетесь? – озабоченно спросил судейский.

– Там же, где и жила. Просто за десять лет, что прошли с тех пор, как стало Гатчино царской резиденцией, стоимость этого дома утроилась, и пришло время обратить его в капитал, ибо ходят у нас в Гатчино слухи, что такая благодать долго не продлится и Государь весьма нездоров.

Все присутствующие осенили себя крестным знамением.

– Таким образом, продала я дом за десять тысяч рублей, что составляет с грядущими процентами единственное наследство семьи Сеньчуковых. И каковые положены мною в банк и будут включены в мое завещание.

– Ну, так огласите же скорее завещание. Уж поздно, по домам ехать пора.

– Вы, маменька, проживете еще сто лет, – сказала Вера.

– В аккурат до тысяча девятьсот девяносто второго года, маменька, – сказал судейский. – Так что это нам еще вас в духовной поминать придется.

«Братец живет непростительно хорошей жизнью, – думал о своем капитан, не особо прислушиваясь к разговору. – Ходит себе в зипуне да в своих мягких китайских сапогах с обмотками, ни тебе забот о парадных мундирах всех сроков, ни разорительных визитов к Нордштрему… А стол-то какой! Все с рынка, и все задаром! У «Данона» нет такой спаржи на Рождество! Попы сами в гости ходят, только что красненькую не приносят… Понятно, что доходы на Рождество здесь не те, что прежде в Рождественской части были, так у меня и таких нету. Скугаревский вот вместо наградных драндулей обещал, значит, так и будет – эта оглобля упрямая… Рассчитывал на сорок, на пятьдесят – получу двадцать… Хорошо хоть, у этого фальшивого француза 40 рублей изъял … А если Государя взаправду убьют либо сам помрет – мамаша-то зря дом продавать не станет, – так в гвардии непременно новую форму введут, опять все мундиры шить придется, да с галунами или еще какими фижмами… Ах, Скугаревский, гад, напоил – сапогов-то я дома не переодел! Чем бы их смазать, чтоб не задубели? Сапоги-то американской лакированной кожи! Девятнадцать рублей! Как раз все наградные и уйдут. И еще рупь с горя напиться. За что я на войне кровь проливал?

Он вспомнил турецкое ядро, и вправду уже на излете стукнувшее его по заднице.

«И почему все и всю жизнь у меня через зад? Даже орден боевой и тот через зад заработал! Уж лучше бы в голову стукнуло, не мучился бы так!»

– Нельзя ли, маменька, сколько-нибудь вперед? – спросил капитан, осушив очередную рюмку.

– Да ты что ж, белены объелся? Неблагодарный! Я же еще жива!

Судейский улыбнулся и сказал ехидно сестре:

– Как это у г-на Достоевского, Верочка? «Неблагодарный сын! Ты растерзал мои внутренности!» – «Да чем же я, маменька, растерзал ваши внутренности?» – «Растерзал! Растерзал! Он еще и оправдывается! Mes entrailles, mes entrailles!»

– А ты, Сергей, не ехидничай, – возвысила голос генерал-майорша. – Вмиг наследства лишу!

«Господи, какие они все мелочные и убогие… – подумал капитан и налил себе водки. – Монархия в опасности, жалование нищенское, меня самого того и гляди убьют, а они делят незнаемо что… Процентов с этого капитала на каждого по сорок рублей в год, на них даже шинель новую не купишь. Мамаша и вправду всех еще пережить может, ей-то что – за ошибки в сенных ведомостях драндулей на навешивают, письма смертельно опасные не похищают…»

Ему вспомнился разговор, произошедший сегодня с тестем, генерал-майором в отставке Рабинович-Апостолом. «Казна, знаете ли-с, не бездонный карман, – заявил ему тесть после присущих светлому празднику поздравлений. – Приходится себя ограничивать. К тому же времена справочных цен ушли в прошлое-с. Вы в минувшем месяце брали, и еще раз летом после лагерей, и весной два раза, да с того Рождества за вами долг, а внучку мне так и не родили.» На жалкие оправдания капитана, что такое со многими бывает, тесть ответил просто и круто: «Что-с? Со многими бывает, но все, представьте себе, отдают-с.»

Стук в дверь прервал поток его мыслей. Открыл Макаров, сидевший у дверей на табурете.

– Что там, Алексей? – спросил пристав.

– Говорят, что арестант буйства чинит, «Марсельезу» по-французски запел.

– При твоем отце, Иван, в Рождество арестантам непременно угощение полагалось. Калачи какие-нибудь или еще что.

– Калачей ему! – передразнил маменьку капитан, которого совсем развезло от трех или четырех выпитых подряд рюмок. – Драндулей ему надо рождественских, а не калачей, да в харю! Пойду, дам.

– Сиди, Александр, – осадила его мать. – Ты уже пьян безмерно. Я сейчас сама спущусь и угощу его. А вернусь – объявлю свою волю.

– Тоже нам государыня выискалась! – проворчал про себя судейский.

«Может, тот мерзавец в кутузке и не собирался красть у меня письмо бразильца? – подумал капитан, когда Марья Ивановна ушла кормить арестанта. – Может, он случайно на меня лестницу в темноте опрокинул, а я письмо и обронил? Так, видать, и было. Иначе почему у него на портсигаре дарственная надпись от товарищей по Якутской ссылке? Политический, да из Парижа… Нет, письмо ему было не нужно. Ему был нужен я. Откуда же они узнали, что я в Лиге состою? Завтра сдам мерзавца Его Высочеству. Может, награду какую получу. Хотя бы рублей пятьдесят. Лишь бы только не орден. Год назад я получил Анну 2 степени, теперь по порядку должен Владимира четвертой… В следующем году мне дадут его за выслугу, стало быть без взноса. А если сейчас вне очереди, сорок рублей вынь да положь, да еще сам крест двадцать рублей…»

– Ох, Вера, не случайно вам всякие страсти нагадались! – объявила Мария Ивановна, вернувшись с дочерью обратно. – Мне городовой арестантскую открыл, а арестант уже песен не поет, сидит тихо. Я к окошку подошла, калач арестанту протягиваю, а у него в темноте не лицо, а чисто свиное рыло! Я ему «С Рождеством Христовым» говорю, а он мне: «Хрю, хрю», схватил калач и убежал.

Она перекрестилась.

– Не знаю я такого слова «хрю-хрю» по-французски, – заметил судейский. – Может «фру-фру»? Что же ты, Вера, не рассказала, что вы с матушкой себе нагадали?

– Жениха она себе нагадала, какого-то чиновника в мундире Межевого ведомства.

– И чего ж тут страшного? – спросил пристав. – Приличная партия.

– Так он не просто в мундире был, а с рогами на голове!

– Вполне обычное явление в супружестве, – пожал плечами судейский. – Не теряйся, Верунчик!

– А еще у него из-под полы мундира торчал ослиный хвост! – сказала Марья Ивановна. – И говорил он Верочке, что ждет новая беда всю нашу семью!

– Бог с вами, матушка, с вашими суевериями, – махнул рукой Сергей. – Переходите лучше к делу, а то братец уже на стуле едва держится.

За дверями раздался шум, и донесся голос старшего сына судейского: «Маша, Женя, идите сюда! Сейчас дядя Саша харей в бланманже упадет… Вот сюда, Женечка, смотри, глазом прямо в скважину. Видишь своего папеньку?»

– Ну что ж, дети мои, я долго думала, и вот вам мое слово, – громко объявила генерал-майорша. – Я знаю, что более всего нуждается из вас Александр, ибо служба гвардейская дорога, да еще адъютантом при штабе Гвардейского корпуса. Требуется прилично содержать себя, да двое детей, из которых один в кадетском корпусе.

– Сс-сс-семьдесят рублей, матушка, му-ммундир ему, – сказал капитан. – Каждый год растет-с, мм-маленький ублюдок.

– Я понимаю, что нужны всегда мундиры первого срока, и шитье золотое да серебряное, а не мишурное. И лошадь, и корма для нее… А жалование-то, поди, все на букеты полковым дамам уходит…

– Ну, м-маман, мы все-таки не в кавалергардах, у нас в Семеновском кое-что от жалования остается… – добродушно сказал капитан, уже мысленно произведя калькуляцию и высчитав ежемесячную прибавку к жалованию от наследуемой суммы, а также составив список первоочередных покупок.

– Однако Александр женился на дочери интендантского генерала из выкрестов, об Иване и говорить нечего, а Сергей и вовсе в адвокатуру хочет, где на адвокатах просто клейма ставить негде! Не хочу я, чтобы моими деньгами жидовские капиталы приумножались!

– Существеннейшее прибавление к еврейским капиталам, матушка, – ухмыльнулся судейский. – Господину Ротшильду как раз не хватало ваших десяти тысяч до миллиарду доложить.

– А посему, – перебила генеральша младшего сына, – все десять тысяч с процентами на день моей смерти я завещаю Вере, так как ей замуж надо выходить и приданое для того надо иметь.

– Драздвуйте, а мне? – подал голос со своего табурета Макаров.

– Ах, Лешка, совсем про тебя забыла со злости, – простодушно всплеснула руками Марья Ивановна. – Тебе я отказываю 300 рублей.

– Да чтоб вы сдохли, мамаша! – выговорил ошеломленный капитан.

– Тебе-то теперь что с того? – хмыкнул младший брат. – Тебе все равно ничего не достанется.

26 декабря 1892 года, суббота

В доме Полюстровского участка, в этом пригородном храме незыблемых самодержавных основ, с самого раннего утра царил подлинно русских дух: смесь запахов сырых валенок и кожаной амуниции, махорочного дыма, рождественской елки на втором этаже и кислого запаха давленых клопов из кутузки, в который из щели под дверью казармы, где оглушительно храпели упившиеся вчера до положения риз городовые, подмешивалась мощная струя перегара, а из открытой кухонной двери тянуло квашеной капустой.

В огромном чугуне, кипевшим на кухонной плите, варился нечищеный картофель. Рядом на гигантской медной сковороде тушилась капуста на весь Полюстровский участок. В углу рядом с окном возвышалась составленная из грязных фарфоровых тарелок Вавилонская башня, с которой кухарка Настасья снимала по одной тарелке и яростно швыряла в грязную воду в старом свином корыте.

Внезапно в стенку, отделяющую кухню от арестантской, раздался сильный стук.

«Кто ж это там? – удивилась кухарка. – Вроде вчера арестанта в дальнее отделение посадили, оттуда до стенки кухни не дотянешься.»

Кухарка накинула шаль, обдернула подоткнутый подол и выскочила в коридор. Вернулась Настасья вместе с приставом. Пристав был в заблеванном парадном мундире и с опухшим лицом. В руке он нес, держа за ногу, большую куклу, которая волоклась фарфоровой башкой по полу.

– Настасья, где тут у нас огурцы? – спросил он, подошел к бочонку, взял ковш для воды и зачерпнул рассолу. – Какой дурак запер меня в кутузке? Узнаю – убью!

– Так вас, Иван Александрович, еще с вечера туда занесло? – удивилась Настасья. – То-то мы всю ночь вас по всему участку разыскивали и нигде найти не могли. А Нефедьев вас даже из нужника косовищем доставал…

– Что за черт! Я еще и в нужник упал?

– Вы же знаете, Иван Александрович, Нефедьева! Ему чего только не померещится!

– А Ольга где?

– Она, как Марья Ивановна ко сну с Верой отошли, в спальне вашей на ключ заперлась и более не выходила.

– Хорошо же я вчера укушался после мамашиного кунштюка с завещанием, – сказал Сеньчуков. – Ничего не помню. А это что?

Пристав показал куклу в заплеванном розовом платье.

– Это вы дочке под елку положили.

Сеньчуков опустил куклу головою вниз в корыто с посудой и энергично прополоскал ее.

– Извини, Настасья, – сказал он и зашвырнул куклу на дрова у печки. – Вскипяти мне воды, умыться надо. Где Нефедьев?

– Спит, где ж еще!

– Разбуди его, дай стакан с водой подержать. Если руки не трясутся, пусть наверх приходит меня побрить.

Сеньчуков выбрался из кухни и, шатаясь, спустился во двор, направляясь в нужник. Метель яростно набросилась на новую жертву, норовя свалить пристава с ног. Вернувшись в участок, он спросил:

– Братец уехал?

– Как же, уехал! Семейство его да судейский уехали, а он с вами сперва наверху пил, а потом полночи по участку шастал, всех встречных за грудки хватал и кричал: «Березовский, возьми меня, отдамся без слов!» А потом куда-то завалился…

– Арестант все еще в кутузке?

– А что, нету?! Может его случайно с вами поменяли?

– Нет… Там он, помню, мы с ним и Нефедьевым две бутылки выжрали… Француз, француз, а пьет по-русски, не хуже нас. А Нефедьев тоже трезвенником прикидывался! Скажи ему, пусть француза отпустит. И даст ему чего-нибудь пожрать, а то замерзнет по пути в город, хлопот потом не оберешься.

Настасья растолкала Нефедьева и сообщила ему указания пристава. Стакана в руке тот удержать не сумел, но арестанта отпер.

– Я ж говорил, что вас отпустят, – объявил он Артемию Ивановичу, поворачивая ключ в замке. – Пристав даже велел вас накормить, прежде чем под зад коленом. Так что ступайте на кухню. И не забудьте про меня в Департаменте сообщить все, как есть, на вас последняя надежда.

Артемий Иванович проследовал на кухню и заглянул в дверь.

– Хозяйка, пусти косточки погреть, совсем я в вашей кутузке закоченел.

– Что ж, погрейся там, у порога, – сердито сказала Настасья. – Сейчас капусты дам. Разве мы нехристи какие, чтобы в светлый праздник Рождества человека крещеного на метель голодного выставлять. А вот с пяти утра в праздник у плиты держать – это по-христиански!

– А пристав-то сам где? – спросил Артемий Иванович, садясь на табурет.

– Иван Александрович к себе в кабинет пошел отдыхать. Ты не знаешь, как он в кутузке оказался?

– Так он ко мне ночью с бутылкой пришел. С двумя. Нефедьев ему дверь ко мне открыл, да так с нами и остался сидеть. Видать, он-то нас с приставом и евоной куклой и запер. А пристав у вас душа-человек. На охоту звал. На медведя. Мы, говорит, его на рогатину возьмем!

– Как же тебя угораздило в праздник в участок загреметь, да еще к нам в Полюстрово? – спросила Настасья, ставя перед Артемием Ивановичем глиняную миску с капустой. – Тебя уже и жена, небось, по всему городу разыскивает?

– Нету у меня жены, – с вызовом сказал тот. – Сватался я двадцать лет назад в Петергофе к одной барышне, так не пожелали оне за меня замуж, побрезговали. Я же тогда скромным учителем рисования в городском училище был, а оне с самим полицмейстером спутавшись были… Это сейчас я все могу, кого хошь в бараний рог скручу. Бабы на шею так и вешаются, только мне их не надо.

Кухарка выронила тарелку и та разлетелась на куски, ударившись об пол.

– А ведь чуяло вчера мое сердце, что что-то в тебе не так… Пристав говорил, что по-французски только можешь, а ты вон как по-нашему шпарил.

Настасья устало опустила руки и повернулась к Артемию Ивановичу.

– Вот так-то, Настасья, жизнь складывается! – сказал Артемий Иванович. – Ты тогда еще не Макаровой, а Нестеровой была. Помнишь, как я тебе предложение делал у выгребной ямы?

– Всю жизнь ты мне тогда испортил…

– А что, Настасья, правду пристав сказал, что тот оболтус, что меня переводить вчера приходил, и есть твой сынок от полицмейстера? Дивное чадо у тебя уродилось, Настасья, просто зависть берет.

– И что же вы, променяли свое учительство на иной промысел, фантазии свои бросили дурацкие? – Настасья вытерла руки о фартук и подошла к Артемию Ивановичу поближе. – А ведь был розовый, что молочный поросенок…

– Жизнь у меня не розовая, вот и сам не розовый. Ну, а ты как живешь?

– Я как живу? Да вон свиньи в хлеву лучше меня живут.

Кухарка мотнула головой в сторону свинарника, где мордатый свин выламывал грязным пятаком загородку.

– Не приведи Господь надорвусь. Сынок, кровинушка родная, только и напишет в своей бумаге: «Переработавши, издохла»! А все твоя блажь! И мне жизнь попортил, да и себе, гляжу, счастья не прибавил…

– Я ведь, Настасья, все о тебе вспоминал… Ха!

Настасья пристально смотрела на Артемия Ивановича, пытаясь найти в его лице хоть что-нибудь от того розовощекого херувимчика, признававшегося некогда ей в любви между покойницкой и выгребной ямой петергофской полицейский части. Куда делись нежный пушок на щеках и длинные ресницы на застенчиво моргавших глазах? Пушок превратился в грязную всклокоченную бороду, а невинные мальчишеские глаза превратились в опухшие наглые зенки, косившие мимо нее на сковородку с капустой.

– И чего же ты к нам в Полюстрово на праздник приперся? Кому на этот раз жизнь хочешь испортить?

– Да уж не по твою душу, Настасья, не беспокойся… И даже не к вашему приставу. Интересует меня тут один капитан гвардейский.

– Побила тебя жизнь, Артемий Иванович, да только дурь прежнюю из головы не вышибла. Неужто ты ему за тот случай на кладбище мстить собрался? Так он не твоего полета птица! Он гвардейский офицер!

– В нашем ведомстве все птицы одним голосом кукарекают, – обиделся Артемий Иванович. – Какого б полету они не были.

Настасья вся как-то сжалась при этих словах и больше уже не выглядела столь сурово.

– А Иван Александрович не пострадает?

– Если не замешан. Злоупотреблений-то у вас по кухонной части не наблюдается? Дай-ка пробу сниму.

– Да как же замешан? Вчера вот ихняя маменька всех детей своих с семействами здесь собирала, завещание свое оглашала. Моему Алешке 300 рублев назначила.

– Богато. По способностям. А что, капитан уже уехал?

– Здесь еще. Где-то дрыхнет.

– Это хорошо, мы так все и предполагали. Ты что, капусту не на сале тушила, что ли?

– На конопляном масле.

– А вон же сало в холстинке на окне лежит!

– Так то для Ивана Александровича.

– Ну ладно, это не возбраняется… Ты мне тогда лично отрежь кусочек, с хлебом… Скажи мне, Настасья, а какие у вашей приставши могут быть дела с ее деверем в городе? Почему она одна по городу ездит и какие-то тайные встречи с капитаном в «Пассаже» устраивает?

– Не может быть! – всплеснула руками кухарка. – Ну и поганка! Иудино семя! Да и Александр Александрович не лучше! Вот я все Ивану Александровичу расскажу!

– Я тебе велю не болтать! – прикрикнул на нее Артемий Иванович. – Только попробуй! Все дело испортишь! Мы твою хозяйку и капитана сами на чистую воду выведем, не поздоровится. Дело тут политическое, а не для болтливой прислуги.

– Пора бы вам, Артемий Иванович, уходить, – испуганно сказала Настасья. – Неровен час, капитан пробудится, да опять вам, как тогда на кладбище, рожу набьет. И городовые просыпаются… Они с утра после вчерашнего дурные будут… Могут вам неприятность сделать…

– А все-таки жаль, Настасья, что не получилось у нас тогда с тобою счастья, – сказал Артемий Иванович, вставая и надевая шапку. – Всю жизнь, кхе, жалел об этом.

* * *

Утром Ольга Сеньчукова встала в совершенно подавленном состоянии. В комнате, где она спала, было холодно и пахло мышами и сеном, которым был устелен для тепла пол. Смутный зимний рассвет брезжил за окном. Мало того, что ее угнетали и сама обстановка полицейского участка, и обилие родственников ее мужа, так еще ночью ей приснился тот англичанин, который привез ее в участок. И не просто приснился, а так приснился, что днем и вспомнить было стыдно.

Сперва ей приснилось, что она сидит под рождественской елкой и ждет подарка. Играла прелестная музыка, которую она слышала две недели назад на премьере в Мариинском театре. И тут неожиданно явился тот самый англичанин и объявил ей, что он ее крестный Дроссельмейер. Она очень удивилась, потому что ее крестным был не Дроссельмейер, а одесский полицмейстер подполковник Яков Иванович Бунин. При этом на англичанине было только два предмета туалета – черный шелковый цилиндр на голове и глобус на причинном месте. Он спрашивал, не знает ли кто, где находится Бразилия. Она знала, где находится Бразилия, и стала вертеть глобус, чтобы показать, а крестный извивался от этого и хихикал. Затем он подарил ей уродливую деревянную куклу и удалился, удовлетворенный ее ответом.

Она залезла в буфет, хотя знала, что папа Иосиф не разрешает брать оттуда орехи, наколола щелкунчиком огромную кучу орехов. Но не успела она съесть и одного орешка, как из дырки в полу вылез отвратительный Мышиный Король, в котором она без труда узнала Петра Николаевича Дурново.

– Разве мы не предупреждали тебя, – сказал король, – чтобы ты не колола так много орехов?! Ты забыла, кого ты смеешь обманывать! Я вижу насквозь всю твою конспирацию и злой умысел!

– Но я же не дверью их колю, у меня теперь есть Щелкунчик…

– Все равно ты жестоко поплатишься за это.

Потом была битва Щелкунчика с Мышиным Королем, и англичанин ходил со своим глобусом и опять всех спрашивал про Бразилию. Потом Щелкунчик убил Короля, а англичанин сказал ей:

– Пойдемте со мной в Лондон, Ольга Иосифовна. Там я составлю ваше счастье.

Она скинула одежду и под приторно-сладостные звуки цветочно-леденцовой музыки пошла за ним, причем ее удивило, что у него на голых ягодицах написано: «Тут Лондон». Совсем не в такой Лондон она мечтала попасть. К тому же она предчувствовала, что глобус может чертовски помешать ее счастью.

А в конце, совсем некстати, приснился ей вдруг ее папаша, Иосиф Минус, который подошел к лежавшей без движения серой мыши, снял свой изрядно потертый и порыжевший котелок и спросил:

– А вы не можете дать мне право жительства? Я умею делать уксус.

– Подумаешь! – презрительно сказала голосом Его Превосходительства мышь. – Я и сам умею делать уксус.

И наделала целую лужу уксуса.

Сеньчукова поняла, что теперь ее судьба определена бесповоротно, и сразу же успокоилась. Только смутные видения англичанина с вертящимся глобусом, танцевавшего какой-то замысловатый танец под звуки «Щелкунчика», вызвал у нее смутные сожаления о тихой лондонской гавани, где она могла бы найти покой, если бы ее жизнь постигло кораблекрушение.

Она вызвала горничную и через полчаса явилась в столовую одетой. Здесь уже сидели генерал-майорша с Верой и пили кофе из медного кофейника.

– Ольга, ты не знаешь, куда могла деться из моего саквояжа бутылка коньяка?

– Вас интересует, не я ли ее высосала? Не я. Я ушла спать, а оба ваших сынка еще остались за столом пить.

Поджав надменно губы, приставша проследовала через столовую в детскую, откуда доносился плач дочери.

– В чем дела, Маша? – спросила она у плачущей навзрыд девочки.

– Где моя кукла? – завизжала та. – Кто украл мою куклу?

– Что ты так визжишь? – раздался за спиной у Ольги голос пристава. – Вот твоя кукла.

– А почему она мокрая?

– А потому что она ходила купаться в рассоле после вашего семейного праздника! – закричал кто-то в сенях веселым басом.

Девочка встрепенулась, и слезы разом высохли у нее на глазах.

– Ну-ка, выходи, проказница! Дядя Федосей тебе подарки привез! – В детскую мимо Сеньчуковой и пристава, стоявшего в одной нательной сорочке и мятых штанах, протиснулся веселый усатый дядька в мундире брандмейстера. – Держи вот, Нусскнакер, новомодная штучка.

Брандмейстер сунул девочке куклу-щелкунчика, в синем мундирном фраке, с непомерно большой головой в треуголке и с тяжелой американской нижней челюстью.

– А это индейский вождь. Торговец на Охтинском рынке сказал, что перья натуральные, от индейского петуха.

– Я умею такие рисовать, – сказала Маша, немного смущаясь, и показала пальцем на рисунок химическим карандашом, сделанный прямо на бумажных обоях.

– Индейскый вошь Болшая Писка, – прочитал брандмейстер подпись под рисунком и вытер лоб платком. – Действительно большая… Сама рисовала, или помог кто?

– Витя помогал…

– Витя – это кто? – спросил у пристава брандмейстер.

– Это старший сын моего брата-судейского, – ответил тот.

– Ты этому-то Вите ухи надери, Иван Александрович. Экий пакостник!

Из столовой раздался раздраженный и хриплый голос капитана:

– Я не брал ваш коньяк, мамаша.

Капитан приковылял откуда-то снизу, злой на весь свет за свои безнадежно испорченные сапоги, которые он не то, что намазать, даже с ног стащить вчера забыл.

– Иван, мне с тобой переговорить надо.

– Дозволь тебе, братец, представить: Федосей Иванович Резванов, местный брандмейстер, – сказал пристав. – А это мой брат, Александр Александрович, служит в штабе Гвардейского корпуса.

– А что, в гвардии так принято косолапить, или вам сапоги малы? – спросил у капитана брандмейстер.

– Милостивый государь! – вспыхнул гвардеец.

– Да перестаньте, полно вам! – сказал Резванов. – Не будете ж вы брандмейстера на дуэль вызывать! Засмеют.

– Мне надо поговорить с тобой наедине, – повторил брату капитан, тряся тяжелой головой.

Пристав пожал плечами, но предложил капитану пройти вниз в кабинет.

– Ну, чего тебе? – устало спросил Сеньчуков-старший, когда они оказались одни.

– Меня преследуют, Иван!

– Долги надо вовремя платить. И у тебя, конечно, сейчас нет на это денег… У меня тоже нет. Ты не отдал мне еще те сто рублей, что занимал летом.

– Не в этом дело. Каких-то два мазурика, один из которых сейчас сидит у тебя в кутузке, преследуют меня по пятам уже несколько дней.

– А что же им от тебя надо?

– Понятия не имею.

– Чем врать, ты мне лучше расскажи все.

– Да вот святой истинный крест! Могу только догадываться. Дело в том, что во вторник я присутствовал на секретном совещании у Его Высочества великого князя Владимира. Он сообщил нам, что планы нигилистов убить Государя приобрели реальные очертания, а поскольку полиция откровенно бездействует – прости, но ты сам это прекрасно знаешь, – то для охраны императорских особ его высочество учредил особую лигу по примеру Священной Дружины, и я назначен руководить непосредственной охраной.

– Видал я ваших дружинников в «Акрополе», – буркнул пристав. – Никаких пожертвований вы от меня не дождетесь.

– Причем тут пожертвования! – вскипел капитан. – Речь идет о моей жизни! Эти нигилисты явно хотят меня убить, чтобы наша лига не разрушила их коварных замыслов!

– И чем же простой пригородный пристав может помочь вашей лиге?

– Отдай мне того арестанта, что сидит у тебя в кутузке. Я отвезу его сейчас прямо к Его Высочеству. Уж там его сумеют разговорить, на каком бы языке он не разговаривал!

– Да отпустил я твоего арестанта еще утром. Какая лига? Какая охрана? У тебя после матушкиного завещания совсем мозги набекрень съехали!

– Ну, братец, это тебе так не пройдет! – крикнул капитан и выскочил из кабинета.

– Сударь, постойте! – окликнул его женский голос.

– Кто вы, сударыня? – недоуменно обернулся капитан к прилично одетой молодой даме, выглянувшей из дверей канцелярии.

– Просительница. Его превосходительство директор Департамента полиции вчера вечером велел мне идти сюда в канцелярию, а сам так и не появился.

– И как же он выглядел, ваш директор Департамента? – спросил пристав, тоже выходя из кабинета. – Невысокого роста, гладко бритый….

– Он был, конечно, бритый, но ростом повыше вас на полголовы. С малиновым воротником на мундире.

– Братец Сергей изволил над вами, сударыня, зло пошутить, – сказал пристав Сеньчуков. – Здесь участок, а не Департамент полиции. Извольте отправляться восвояси. Вот господин капитан сейчас в город поедет, он вас и сопроводит.

– Но позвольте, мне сказали, что его превосходительство можно застать здесь.

– Вон!!! – заорал пристав. Из казармы выскочили похмельные городовые.

– Твой папенька дядю Сашу взашей выпроваживает, – пояснила Ольга Сеньчукова вздрогнувшей испуганно дочери. За всю ее недолгую жизнь на ее пути встретилось только трое мужчин, которые были ей антипатичны: ее муж, деверь и Петр Николаевич Дурново. На беду, именно эти трое предъявляли на ее особу особые права, обусловленные частью законом, часть иными неписаными установлениями. Она подошла к глобусу, забытому вчера Женечкой при отъезде, крутанула его и спросила вслух, глядя на мелькание континентов и океанов на глянцевой поверхности шара: – Интересно, а где тут Лондон?

Из «Исповеди дезинфектора»:

«Во времена почившего ныне в Бозе Государя Императора Александра Николаевича, дня за три до венчания сына его, Великого Князя Владимира Александровича, с герцогинею Марией Мекленбург-Шверинской, случилось мне в городе П. сойтись в непримиримой схватке с представителем одного из зловреднейших типов прошлого царствования, помпадуром и казнокрадом, за которыми числились не только преступления по службе, но и преступления против морали и нравственности, такие как растление малолетних, насилия и надругательства над уездными женами и девицами. Весь город стонал под его грязным сапогом. Я как раз с детьми готовил поздравительный адрес августейшим новобрачным, когда ко мне явилась депутация горожан с мольбою оградить их от самодурств и насилий этого изверга. Дав детям отеческое наставление, я прямиком направился в логово злодея, вероломно укрывшегося под сенью крыл нашего великодержавного орла. Силы были слишком неравны, и я мог бы погибнуть, но за меня вступился весь город, ярчайшие светила юрииспрузденческих наук поддержали обвинение и свидетельствовали в мою пользу. И мы победили! Даже сам Г. зазвал меня как-то в подворотню и горячо пожал мне руку. Так что войти в зараженную холерой квартиру не представляло для меня никакого подвига…»

* * *

– Свинья ты, Степан, бросил меня на произвол судьбы, – заявил Артемий Иванович Фаберовскому, вернувшись в квартиру академика и улегшись с папироской на диван. – Ты хоть знаешь, кого я сегодня благодаря этому прискорбному инциденту встретил?

– Ты особо тут не располагайся, – оборвал его поляк. – Нам сегодня на званый обед к кухмистеру.

– Брось, Степан, время еще есть. – Артемий Иванович откинулся на диванную подушку и с наслаждением пустил табачный дым в потолок. – Помнишь, я рассказывал, что одно время учительствовал в Петергофском городском училище? Так вот произошла со мною там одна история. Было это за несколько дней до бракосочетания великого князя Владимира Александровича…

– Я что-то такое уже читал в манускрипте у пана Артемия, – хмыкнул Фаберовский и положил перед собой на стол «Исповедь дезинфектора».

Артемий Иванович смутился.

– Под злодеем я вывел петергофского полицмейстера, полковника Александра Захаровича Сеньчукова. И что б ты, Степан, думал? Это был отец пристава Полюстровского участка, сегодня я точно узнал об этом. Я расскажу тебе сейчас историю, которую еще никогда не кому не рассказывал… Это печальная история моей первой любви… Давай выпьем, до кухмистера протрезвеем.

Артемий Иванович маханул стопку водки, сиротливо стоявшую на столе, зажевал оставленной ему поляком и Луизой Ивановной с рождественского стола тушеной в гусином жиру капустой, и изложил свою повесть быстро и незатейливо.

После одного из петергофских праздников в начале лета 1874 года юный учитель рисования из городского училища познакомился с пятнадцатилетней девочкой Настасьей Нестеровой, служившей в прислугах у петергофского полицмейстера. Оба кричали «Ура!» Государю императору и оказались в Дворцовом госпитале с вывихнутыми челюстями. Артемий Иванович влюбился в нее с первого взгляда и целый месяц все свободное время проводил на берегу у Самсониевского водовода напротив полицейской части, подстерегая свою ненаглядную, когда та выходила на рынок или в лавку. Ненаглядная не проявляла к нему особого интереса, на все красноречивые пассажи учителя рисования отвечала «Вот еще выдумали, лучше семечек купите» и сплевывала лузгу на землю. Однажды, поймав ее между покойницкой и выгребной ямой, он решился сделать предложение. «С какой такой стати я за вас замуж пойду? – с визгливым хохотом ответила ему его любовь. – Я уж месяц как от Александра Захаровича ребеночка понесла».

Рассказывая историю своего сватовства поляку, Артемий Иванович признался, что совершил тогда непростительную ошибку, поддавшись романтическому настрою своих чувств – визгливый смех бесстыжей девки он принял за истерический плач обездоленной девушки о своей горькой судьбинушке, – что и привело к последовавшей за этим катастрофе в семействе полицмейстера. Он решил, что должен отомстить сатрапу за поруганную честь и исковерканную жизнь своей невесты. Он явился в полицейскую часть и потребовал к себе полицмейстера, намереваясь дать ему в морду. Однако городовые просто выкинули его на улицу. Тогда он написал анонимку за подписью «Ваш доброжелатель» и подкинул ее через открытое окно на дачу фрейлине Шебеко, невестке и наперснице княжны Долгорукой, незаконной матери целой кучи царских детей.

Вот тут заварилась каша. Учитель рисования стал распускать по всему городу сплетни о чудовищных оргиях в доме полицмейстера. Вскоре Владимиров получил от Настасьи записку, приглашавшую его на свидание на Троицком кладбище у моря. Вместо Настасьи он встретился там с двумя младшими сыновьями полицмейстера, – старший служил в это время в Забайкалье, – которые отлупили его среди могил, после чего учителя рисования вновь поместили в Дворцовый госпиталь с вывихнутой челюстью. Среди петергофских либералов прошел слух, что герой скончался и будет тайно захоронен в ближайшее воскресенье, так что в назначенный день на кладбище появились две делегации: одна несла венок с надписью «Жертве полицейского произвола», а вторая – «Апостолу Правды от городского училища». Настоятель кладбищенской церкви разъяснил недоразумение, и венки были доставлены пострадавшему от бесчинств прямо в госпитальную палату – не выбрасывать же, в самом деле, венки, как-никак деньги плочены. Посетил героя в госпитале и прокурор Петербургского окружного суда Кони, снимавший в то лето дачу в Старом Петергофе на Манежной, вместе с гостившим у него знаменитым адвокатом Сморкаловым.

Сморкалов энергично взялся за дело и вскоре полицмейстер был арестован по обвинению в растлении крестьянки Нестеровой. Все в Петергофе, и в первую очередь сам Владимиров, были напуганы и обескуражены случившимся. Полицмейстер Сеньчуков, два десятка лет отсидевший на своем посту, вновь почувствовал себя рядовым 6-го Карабинерского полка и стал давать показания, признавшись в интимной связи с прислугой, но с ее согласия. Однако потом что-то произошло. В училище учителю рисования недвусмысленно посоветовали забыть об этой истории и рисовать, как ни в чем, ни бывало с детьми гипсовых болванов, а полковник Сеньчуков вернулся к исполнению своих обязанностей. В панике Владимиров примчался к своему покровителю и дальнему родственнику, купцу Нижебрюхову, выступавшему тогда в Кронштадте вместе с купцом Ясюковичем предпринимателями по водопроводному делу, за помощью. Тот свозил его «для здоровья и предохранения от романтических бредней» в рублевый публичный дом, оплатив родственничку час уединения со знаменитой проституткой по прозвищу Кувшин, а затем грозно велел вести отныне себя тише воды, ниже травы. Спустя два года Сеньчуков вышел в отставку в чине генерал-майора, а еще через три переехал с женой куда-то в другое место. Что случилось с Настасьей, Владимиров так никогда и не узнал, но больше в Петергофе он ее не видел. И вот теперь оказывается, что ее взял к себе кухаркой старший сын полицмейстера Сеньчукова!

* * *

Буран на улице свирепствовал по-прежнему, Фаберовский с Артемием Ивановичем взяли извозчика и поехали в знакомые по дезинфекторской деятельности Воронинские бани, чтобы привести себя в порядок перед отправлением на обед. «Зачем вдруг Артемий Иванович понадобился преуспевающему кухмистеру? – думал поляк, когда они вдвоем сидели в пару на полках. – Может быть, это еще одно звено в той таинственной цепи событий, в которые они погрузились? Ведь никаких капиталов за душой Артемия Ивановича не числится, вот эти три березовых листа, прилипшие к нему, и есть все его состояние. То малое, что досталось ему от папаши, было пропито им вместе с дядей Поросятьевым еще тогда, между похоронами и сороковинами.»

Из бани они отправились в магазин готового платья на углу Казанской и Демидова переулка, где на 70 рублей одели поляка с ног до головы. На оставшиеся тридцать рублей они экипировали Артемия Ивановича, купив ему черное пальто с телячьим, но новым воротником и подержанный клетчатый пиджак весьма приличного качества – как ни вертелся он перед зеркалом в визитках и фраках академика Кобелевского, костюмы были слишком узки, да и ростом академик был значительно ниже. Брюки же и ботинки, на удивление, подошли и были реквизированы в шкафу на Конюшенной. Чистое белье, за копейку вымытое, высушенное и выкатанное в бане, и магическое искусство цирюльника преобразило их обоих, так что когда они в обновах вошли в подъезд кухмистерской, швейцар Семен Лукич непроизвольно вытянулся перед прибывшими господами.

Встречать их на пороге квартиры вышел сам хозяин. Кухмистер был одет в синий сюртук на четырех пуговицах и шелковый жилет, украшенный вышитыми цветами. Он лично принял шубу у поляка, шепнув ему на ухо, когда шуба оказалась на вешалке:

– Я вам, ваше высокоблагородие, в карман шубы только что еще сто рублей положил. Просьба у меня к вам нижайшая: прикажите вашему подчиненному на дочках моих жениться. Дело важнейшее. А благодарность, само собой, особо будет!

– А, так вот в чем дело было, – сказал Фаберовский. – Да только он же нищий!

– Как же! Нищий! Ха! – Кухмистер хмыкнул. – Покорнейше просим уделить мне минутку для разговора наедине у меня в кабинете – я вам все разъясню.

– Добже, – сказал поляк. – Заодно у меня будет к пану ответственное поручение по части нашей с Артемием Ивановичем службы.

– Всегда готов услужить, – расплылся в улыбке Петр Емельянович. Он распахнул дверь в гостиную и объявил: – Милости просим, гости дорогие!

Газовый вентиль справа от двери в гостиную был торжественно отвернут, и пятирожковая люстра на потолке загорелась еще ярче, осветив остававшиеся в полутьме углы комнаты. С дивана навстречу гостям поднялись три дамы.

– Вот, господа, знакомьтесь: моя жена, Агриппина Ивановна, и дочки: Глафира и Василиса.

Дочки кухмистера пошли не в отца: они были бы воплощенным идеалом московского купечества: коренастые, с пухлыми плечиками и ручками, с длинными густыми косами и типичными широкими ярославскими лицами, когда б не толстые носы-картошки, портившие всю красу. Мать их была из той же породы: рыхлая, широколицая, с толстыми, унизанными золотыми кольцами пальцами на полных руках.

– А запах-то какой! – шепнул на ухо поляку Артемий Иванович.

– Уже из ямы выгребной? – не понял поляк.

– Нет же, из столовой.

– Вот, Катенька, займи нашего гостя, а мне с господином Фаберовским кое-чего обсудить надо, – сказал кухмистер жене. – Пойдемте ко мне в кабинет.

Он взял поляка под локоток и провел его через столовую, мимо роскошно сервированного круглого стола к себе в кабинет, где усадил гостя в удобное кожаное кресло.

– Давайте, прежде чем перейти к вашему делу, обсудим мое, – сказал Фаберовский.

Кухмистер полез было в бумажник, но поляк жестом остановил его.

– Дело состоит в том, что наше ведомство исключительно интересуют инженер Варакута и его соседи.

«Проворовался, кот гладкий, – подумал кухмистер. – Хорошо, что я не поторопился и Глашу за него замуж не выдал».

– А квартира пана кухмистера – удобный пункт наблюдения за его домом.

– Так вы хотите посадить здесь своего человека?

– Нет. В нашем ведомстве не сомневаются в ваших верноподданнических чувствах и поэтому я намерен поручить наружное наблюдение за упомянутым домом вашему семейству.

– Одну, Бог даст, сплавлю, а второй и не останется ничего больше, как в окно глазеть… – пробормотал под нос кухмистер. – Почту за честь.

– Тогда раз в два дня я буду наведываться к вам, и просматривать журнал наблюдения, в котором необходимо помечать точное время прихода и ухода различных людей, не проживающих в доме госпожи Балашовой, с описанием их внешности.

– Вот и образование пригодилось, наконец, не зря я дочек в пансион отдавал.

– Ну, теперь можно и о вашем деле потолковать, – сказал поляк.

– Дело мое состоит в том, что ваш подчиненный является наследником крупного капитала, оставшегося за его отцом. И он об этом, похоже, пока не знает.

– А пан кухмистер, видимо, пытался на этот капиталец лапу наложить, пользуясь своей однофамильностью, так?

– Каюсь, был грех.

– И какова сумма?

– Сто тысяч рублей.

Поляк даже присвистнул.

– Этакому дураку да такое богатство!

– Вот и я о том же подумал, – признался кухмистер.

– И пан решил прибрать денежки, оженив его на своей дочке? Умно.

– Уж помогите мне, ваше высокоблагородие, за благодарностью дело не станет. – Кухмистер проникновенно посмотрел в ошалелые от известия глаза поляка, но увидел в них только черную зависть.

«Интересно, даст ли пан Артемий мне денег на дорогу к жене в Якутск? – думал в это время Фаберовский. – Свою-то он теперь бросит, зачем она ему нужна. Лишь бы только перед отъездом сюда он ее обрюхатить не успел…»

– Ну, что вы скажете? Мне все равно другим путем до капитала не достать, так я сейчас ему принужден объявить буду. Надо бы только, чтоб капиталец он мне отдал, а я уж его с дочерью содержать буду пристойно.

– Пять тысяч.

– В день свадьбы.

Они ударили по рукам и кухмистер пригласил Фаберовского пройти в столовую.

* * *

Хозяйка усадила Артемия Ивановича рядышком с собой на диван, а обе дочки поместились на диване напротив. От печки в углу накатывало тепло, в нагретом воздухе пахло рождественской елкой, стоявшей в противоположном углу. Артемию Ивановичу внезапно стало дурно. И дурнота эта была какого-то странного, непривычного свойства. Сперва он подумал, что эта щемящая спазма произошла от дивного запаха кулебяки, доносившегося из столовой, но только щемило в каком-то странном месте, где отродясь у него не было ничего неблагополучно – в груди между животом и глоткой.

– Как у вас тут хорошо! – вырвалось у него. – Как у моего батюшки было в доме!

Двадцать лет уж минуло, как после смерти отца был он выброшен в этот мир из отчего дома и бродил неприкаянным, не имея за душой ничего, кроме нерегулярного казенного жалования.

– Вот и чувствуйте себя, как дома, Артемий Иванович, – сказала хозяйка. – Петр Емельянович всегда вам рад будет. Он так много рассказывал о вашем батюшке.

– Бывало, помню, приедут на Рождество Поросятьевы к нам в гости – матушка моя была урожденная Поросятьева, – а падчерица ихняя, Дарья, сядет за фортепьяны и играет на них, и кулебякой пахнет, как у вас сейчас, а потом подарки под елку кладут. Мне как-то раз батюшка лошадку деревянную подарил, настоящей шкурой обтянутую, а хвост с гривой из конского волоса.

– А мне папаша колечко на Рождество вчера подаривши, – сказала одна из дочерей, помеченная синим бантом в косе.

– Молчи, Василиса, Артемию Ивановичу не интересно, что тебе подарили, – оборвала ее мать. – Сыграй лучше гостю на пианине. А ты, Глаша, спой. Вы любите пение, Артемий Иванович?

– Да я и сам могу петь. Мы, бывало, с дядей Поросятьевым летними ночами так в саду пели, что все лягушки в пруду замолкали. Я однажды так серенаду спел, что коровы с поля пришли послушать.

– Думали, бык ревет, Артемий Иванович! – покраснела Агриппина Ивановна.

Василиса села за фортепьяно, а Глафира, меченая розовым бантом, встала рядом, приготовившись петь.

– Ну, до чего же тут у вас хорошо! – Артемий Иванович никак не мог справиться с нахлынувшими на него эмоциями. – И лампадка у киота рубинового стекла, как у батюшки, и иконок чертова дюжина, совсем как у нас, и печка в таких же изразцах… Так бы и женился на вас, любезная Агриппина Ивановна… Как представлю, что все это мое…

– Да как же на мне-то, миленькой! Я ж в замужестве законном состою, за Петром Емельяновичем.

– Подумаешь! – беззаботно сказал Артемий Иванович. – А мы вашего мужа в Сибирь!

В гостиной наступила тишина, нарушаемая жалобными стонами пианино под неумелыми пальцами Василисы и скрипом педалей.

– Да я как-то привыкла уже за Петром Емельяновичем, – сказала, наконец, хозяйка. – Может вы, миленький, не на мне… вот дочки мои еще в девичестве…

– Ну что вы, маменька, говорите! – вмешалась Василиса. – Артемий Иванович кавалер видный, он на нас и смотреть не будет!

– А вот и смотрю! – возразил Артемий Иванович. – Они у вас обе в девичестве?

– Обе. Может, какая приглянется?

– Маменька, Артемий Иванович и без ваших дурацкий указаний знает, чего делать! – сердито буркнула Глафира.

Глупая улыбка расползлась по лицу гостя. Он забыл про все – и про службу, и про жену в Якутске, и про поляка, ушедшего с хозяином в кабинет разговаривать. Перед его мысленным взором рисовалась картины, одна роскошней другой: вот он с новой женою сидит за столом у самовара и пьет чай с баранками; а вот он на масленице, в новой шубе и в добротных, гамбургского товара, ботинках с двойной подошвой и теплых суконных гамашах, стоит с женой у балагана и пьет горячий сбитень; а вот он сидит в теплом сортире скорого поезда Общества спальных вагонов, мчащего его через ночь в Париж, и курит сигару…

– Вы уж позвольте, я закурю, – Артемий Иванович вынул дешевый портсигар из карельской березы и сунул в рот папироску.

– Василиска, подай гостю пепельницу! – велела хозяйка.

– А что, любезная Агриппина Ивановна, много ли женихов у ваших дочерей? – спросил Артемий Иванович, твердо приняв решение навсегда остаться здесь.

– Жених-то нынче пошел все мелкий какой-то, непутевый. Я с дочками два года кряду на Духов день в Летний сад хаживала, так там нонче не из приличных купеческих семейств, а все больше какие-то подозрительные ходят, мазурики, вроде вашего начальства.

– Теперь видные женихи только у нас в царской охране остались. Может, мне и правда с вами породниться?

– Породнитесь, Артемий Иванович, породнитесь. А уж Петр-то Емельянович как рад будет! Выбирайте, какую хотите! Глаша, Василиса, радость-то какая! Ну, какая вам больше глянулась, какая больше по сердцу?

– Скажите, а вы могли бы умереть от любви? – спросила Глафира.

– Сам я, конечно, не могу, а вот мой дядя, Поросятьев, помер от любви. Лишился жизни из-за одной француженки. Хотел стрельнуть себе в рот, да подавился выкатившейся из ствола пулей.

– Уж мы-то знаем, что вы из хорошей семьи, – сказала хозяйка.

– Черт, а как, оказывается, сложно выбрать! – крякнул Артемий Иванович и положил окурок в пепельницу. – Обе только лентами отличаются… Вы бы, Агриппина Ивановна, дефилей бы какой устроили, может, полегчало бы мне…

– Ой, это как же, голубчик? – всплеснула руками Агриппина Ивановна.

– Это прохаживаться, значит, – сказала Василиса. – Учились бы, как папаша велел, французскому языку, так знали бы.

И она, словно пава, поплыла по комнате, бросая кокетливые взгляды на Артемия Ивановича.

– Так! – сказал Артемий Иванович, и его указательный перст с обкусанным ногтем застыл в воздухе, намереваясь в следующий миг решить выбор в пользу Василисы. Но Глафира не стала медлить и тоже лебедем прошлась вслед за сестрою. Рука Артемия Ивановича безвольно опустилась.

– Я вам, Артемий Иванович, детей дюжину нарожаю! – выкрикнула Василиса и побагровела от стыда. Сестра ее тоже покрылась краской смущения.

Такой поворот страшно напугал Артемия Ивановича. Он представлял себя на этом вот диване, с хлопочущей и ублажающей его женой, но отнюдь не с оравой орущих детей, сопливых и мешающих ему думать о своей личной монополии на снетковый промысел в России, и о клейме поставщика Императорского двора на картонных коробках со снетками.

– Мне главное, чтобы жена мною восхищалась за то, что я ее облагодетельствовал, – сказал он.

Дверь из столовой в гостиную распахнулась, и в комнату вступил кухмистер и Фаберовский. Артемий Иванович видел, что поляк чем-то потрясен, и взгляд, которым тот сверлил его, очень ему не понравился. Желание жениться как-то ослабло вдруг, и Артемий Иванович скис.

– А сейчас я должен сообщить то, ради чего пригласил вас к себе, дорогие гости, – взволнованно объявил кухмистер. – Вы, Артемий Иванович, являетесь наследником огромного состояния, доставшегося вам от вашего покойного батюшки.

– Чистый водевиль, – сказал себе под нос поляк.

– И мне, как его душеприказчику, поручено банком объявить вам об этом!

– Чего пана кухмистера во вранье-то постоянно заносит! – толкнул Петра Емельяновича в бок Фаберовский. – Ну, какой пан, до дьяблу, душеприказчик! Вам деньги карман жгут? Так переложите их ко мне. Можно подумать, что пан и взаправду родственник нашего Артемия Ивановича.

Глупая улыбка застыла на лице Артемия Ивановича. Он оглядел всех стоявших, потом взгляд его обежал обстановку комнаты. Да с таким состоянием он может и получше себе жену сыскать! Поляк понял ход его мыслей и с удовольствием сказал, желая испортить ему настроение:

– Но условием выдачи капитала пану Артемию является женитьба на одной из дочерей г-на душеприказчика.

И он подмигнул кухмистеру.

– Да я и сам не прочь, – растерянно сказал Артемий Иванович, когда мечты о лучшей жене растаяли.

– Вы вольны выбрать любую из моих дочерей, – уже уверенно продолжил кухмистер, чувствуя поддержку поляка, – но я, как человек честный, должен предупредить, чтобы потом не было у вас ко мне претензий: Глаша моя имела недавно одну историю. Сыскала она себе где-то ухажера, шкипера с Риги, и хотела сбежать с ним. Я, конечно, успел их перехватить на причале; похитителя в кутузку, а дочку мокрой скатертью проучил. Товар, однако, сохранился в цельности, чему у меня есть медицинское свидетельство из Калинкинской больницы от самого доктора Тарновского.

– А, так вот откуда фотографическая карточка была! – хмыкнул поляк.

– При себе больше нету, ваше высокоблагородие. Я в пальто потом незаметно положу.

– Ну, зачем вы, папаша! – всхлипнула Глафира и на глаза ее навернулись злые слезы. Сестра с превосходством победительницы бросила на нее ядовитый взгляд.

Артемию Ивановичу вдруг жалко стало эту несчастную девицу, которую так жестоко на людях опозорил родной отец. Да и дюжина детей, обещанная второй сестрой, слишком его пугала.

– Я вам так, папаша, скажу: коли покупателей много, значит и товар хороший. Беру эту, с розовой лентой.

27 декабря 1892 года, воскресенье

Вчерашний обед был божественным. Кухмистер Владимиров рассчитал правильно: обычный обед первого разряда с англизированными супами-пюре, марешалями из рябчиков и трюфелями с мозгами, который вышел бы ему без вина рублей в пятнадцать, не произвел бы на привычных к кулинарным изыскам гостей должного впечатления. Вместо этого он составил меню, которое должно было соответствовать их представлению о настоящих купеческих обедах: стерляжья уха, сочная кулебяка, фаршированная индейка с салатом из маринованных вишен и огромный сливочный торт. К столу было подано шампанское «Вдова Клико», – на вино и водки кухмистер не поскупился, – и подняты тосты за Государя, за ревностных его охранителей, за благосклонное начальство жениха, за помолвку, за будущих молодоженов, да помянули добрым словом предусмотрительного родителя жениха.

Утром сытость все еще ощущалась, и они ограничились парой чая в «Венеции» у Игумнова: ночевали на этот раз у себя дома на Мещанской, так как надо было взять пульверизатор для посещения Шпалерной.

– Плачу я! – объявил Артемий Иванович, когда половой принес два чайника и стаканы. Он полез в карман, и, пошарив в нем, выудил пятачок. На этом вся наличность у новобогатея иссякла.

– Я, пан Артемий, знаю тебя уже пять лет, но никогда не мог даже предположить всей бездны твоей наивности! – сказал поляк, искоса глядя на монетку на ладони у Артемия Ивановича. – Ты что же, действительно двадцать лет не интересовался, какое наследство оставил тебе твой папаша?

– Все, что было отцовское, мы с Поросятьевым в неделю прогуляли, а от него самого мне досталось шиш да не шиша. Так он мне в посмертной записке и написал: «Дескать, во имя Отца и Сына и Святаго духа вот тебе мое слово, дорогой племянничек: шиш тебе, а не наследство.» Вот тебе суть вся амбула, и преамбула, и анафема. А про папашино, что в банке лежало, мне никто не сказал. У тебя еще две копейки найдется? А то придется нам без чаю.

– Значит, будем без чаю, – зло сказал Фаберовский и они, расплатившись с половым, пошли обратно к себе в комнату на четвертый этаж.

– Знаешь, Степан, – сказал Артемий Иванович, доставая из-под дощатого стола медный цилиндр гидропульта с обмотанной вокруг гутаперчевой кишкой. – Я сюда больше не вернусь. Ты только посмотри, как мы тут могли раньше жить? Вместо перин – вонючие соломенные матрасы, стулья колченогие, пол щелястый, на столе грязи в три пальца наросло, впору консоме варить. Печка с угаром, нужник во дворе, жрать нечего! Да тут даже тараканы не выживают, одни клопы. Чаю не допросишься, а чтобы харю умыть, надо лед в ведре колоть. Я уж не говорю о том, как это ведро, быть может, в другое время используется. А помнишь, мы винную лавку купца Юргенсона летом дезинфицировали? Ты тогда сразу спать свалился, а я еще долго сидел, о разных жизненных вещах размышлял. Вдруг вижу: на столе мышка сидит, и эдак жалобно меня просит: «Дай, тятенька, корочку хлеба. Вусмерть жрать хочется». А у нас хоть шаром покати! Так прямо на столе и сдохла. Нет, если нас от академика выживут, я к кухмистеру до свадьбы подамся. Я бы и тебя взял, только неудобно выйдет – начальник, а бездомный. Так что ты пока отсюда не выписывайся.

– Мышку твою я помню. Ее все в этом доме помнят. Ты тогда на этаже все двери топором изрубил, все кричал: «Была у меня корочка, у сиротинушки, припрятана, так и ту, подлая, сожрала!»

– Подумаешь! – обижено пожал плечами Артемий Иванович и взвалил на спину гидропульт. – Сам, наверное, тоже чего-нибудь натворил. Пользуешься тем, что я ничего не помню.

Они спустились вниз, взяли извозчика, положили в санки под ноги пустой гидропульт и отправились на Шпалерную. На месте их встретил Лукич.

– Здравия желаю, ваши высокоблагородия! – Швейцар поспешно открыл дверь, пропуская поляка и Артемия Ивановича внутрь. – Дозвольте поздравить с помолвкою. Наслышаны-с, наслышаны о таком счастье…

Артемий Иванович снисходительно принял поздравления, поставил медный баллон с кишкою у Лукича в каморке под лестницей, и швейцар очень подробно и со знанием дела изложил, какие военные, в каком числе и в каких чинах посещали дом за эти два дня. В записной книжке швейцара числились два рядовых преображенца, один измайловец, трое рядовых Павловского полка, один атаманец, корнет-конногвардеец и поручик Юнеев из Измайловского по кличке Алеша Попович, причем Юнеев, павловцы и атаманец оставались сегодня на ночь и до сих пор не выходили. Капитана-семеновца в этот раз не было.

– Гвардейские офицеры, водящие с солдатами хороводы вокруг елочки… Можно подумать, пан Артемий, что мы проснулись сегодня не у себя в квартире, а в палате на Пряжке… А Варакута? – спросил поляк у швейцара. – И он сейчас тоже у себя в квартире?

– На улицу не выходил.

– Ну, смотри в оба, – сказал Артемий Иванович и покровительственно похлопал Лукича по плечу. – А Петр Емельянович где сейчас, у себя на квартире?

– На кухне в кухмистерской, где ж еще!

Кухмистер был очень занят, но время будущему зятю и его начальнику все же уделил. Они отошли в сторону, подальше от раскаленной плиты, на которой все кипело и жарилось, и от мрачного повара, рубившего огромным ножом говядину на разделочном столе. Петр Емельянович доложил, что посадил жену еще вчера, после обеда, к окну с тетрадкой и сидела она аж до полуночи, так как дочки очень устали, а сегодня еще не проснулись, когда он спустился в кухню.

– Да вы бы поднялись, чай, Агриппина Ивановна уже растолкала их.

В квартире их встретила сама Агриппина Ивановна. Смущаясь и конфузясь, она сообщила, что Глафира с Василисой только что очнулись ото сна и еще не прибраны, так что выйти не смогут.

– Да нам они сегодня не нужны. Я вот с его превосходительством к вам по-родственному решил заехать, перекусить да послушать, чего вы там в окно вчера вечером насмотрели.

– Вы, гости дорогие, усаживайтесь пока в столовой, а я самовар принесу. Он горячий еще, сама только что пила.

Поляк с Артемием Ивановичем прошли в столовую и встали у окна в ожидании самовара. В доме Балашовой напротив все окна второго этажа были еще зашторены, словно в квартире никто не жил или все спали. Пока они рассматривали таинственный дом, Агриппина Ивановна принесла самовар, баранок, вишневого варенья и вазочку с рахат-лукумом.

– И курочку еще бы нам, любезная Агриппина Ивановна, – сказал Артемий Иванович, отвлекаясь от лицезрения дома Балашовой. – Вчерашнюю. После таких разносолов другая пища в горло не лезет.

– С превеликим удовольствием-с, – расцвела хозяйка. – Заходите к нам почаще.

– Непременно-с. Нам, женихам, положение обязывает, окромя чистого удовольствия.

– Так что же вы видели, пани Агриппина? – спросил поляк, усаживаясь за стол.

– А вот, извольте-с. – Агриппина Ивановна положила перед Фаберовским тетрадку.

В тетради было три записи:

«Полночь. Андрейка Мухоморов севодни дежурный дворник, поставил свой стул скамейкой у фонаря и сидит, докуда мимо не едут какие сани. Тогда он бегом вскакивает и хоронится к себе в подворотню.

Четв. первого. В двери вошли трое солдат и не вышли назад.

Час ночи. Два солдата вылезли с дому и унесли Мухоморова. В самый раз приехал Варакута с мешком. Мухоморова выпустили.

Четыре часа. В квартире Черепа-Симановича погас свет. Во двор внеурочно приехали за золотом три чухны-парашника.»

– А что за стул скамейкой такой? – спросил Артемий Иванович.

– Ну, такой стул без прислона, тубарет или как его… Петр Емельянович очень сердится, когда я его неправильно говорю на людях.

– А те солдаты, что вошли в дом – они не к Черепу-Симановичу ли шли? – спросил поляк.

– Мне почем знать! Отсюда не видать. Да только больше не к кому – во всех остальных окнах света уже не было.

– И что же – они до сих пор там?

– Я, как свет погасили у них, сразу спать пошла. Может, и вышли.

– А Варакута, значит, приехал в аккурат, как дворника в дом уволокли?

– Так он еще валенками в дверях отдрыгать не успел, когда инженер подъехамши.

– И что же у него в мешке было?

– Да как всегда: то ли дыни канталупки какие, то ли горшки круглые.

– А что, черная кухарка, которая в доме напротив живет, сейчас тут?

– Внизу, на кухне, картошку чистит, – сказал Агриппина Ивановна.

Кухарка оказалась дородной бойкой бабой, которая не смогла сообщить им ничего нового о доме, кроме того, что перед самыми началом поста она вешала белье на чердаке и на чердачной лестнице спугнула какого-то подозрительного человека из интеллигентных, с револьвером, – должно быть, белье крал.

Выслушав ее немудреный рассказ, поляк с Артемием Ивановичем попрощались с Петром Емельяновичем и, пообещав вечером осчастливить своим посещением его семейство снова, покинули кухмистерскую.

– Нам бы на Патронный завод как-нибудь проникнуть, про Варакуту выяснить, – сказал Фаберовский. – Завод этот хоть и военный, но все ж не Преображенский полк.

– У меня один знакомый есть по Передвижной выставке, я ему свои картины на баллотировку отвозил. Он как раз тогда с Патронного завода в отставку вышел. Генерал-майор, между прочим. Он здесь неподалеку на Сергиевской близ угла с Воскресенским живет.

– Тогда сейчас к нему, может, он нам что-нибудь про Варакуту путного расскажет. До вечера успеем вернуться.

Они вышли обратно на Шпалерную и, обернувшись, увидели два круглых лица, прилипших к стеклу на втором этаже кухмистерского дома. Артемий Иванович помахал им рукой и спросил у поляка:

– Степан, а какую из них я себе в невесты выбрал? Как ее хоть зовут?

– Не ведаю, пан Артемий. Потом у папаши спросим. Без жены не останешься.

И они пешком отправились к знакомому Артемия Ивановича, жившему в доме китайского посольства.

– У них пироги теща печет просто неописуемые, ради них все и приходят, поэтому он ее специально в комнатке окном во двор держит, чтоб не сбежала, – рассказывал Артемий Иванович, пока они поднимались на четвертый этаж по роскошной лестнице, украшенной камином, лепниной и античными фигурами, прикрывавшими горстями сомнительные места. – Только ты, Степан, не говори ему, кто я. А то он либерального образа мыслей и на баллотировке в феврале картины мои зарежет. Скажи, что я просто порекомендовал тебе к нему обратиться, поскольку знаю его как честного и принципиального человека. И ты сам не по политической части, а из сыскного.

– Да уж догадаюсь, – буркнул Фаберовский, остановился перед дверью квартиры № 8 и крутанул медную шишку звонка под табличкой «Прошу крутить».

Дверь открыла горничная в белом накрахмаленном фартуке и кружевной наколке на голове.

– Нам угодно Николая Александровича, – подсказал поляку Артемий Иванович.

После некоторого замешательства им предложили войти. Затем горничная удалилась и вернулась, чтобы позвать поляка в мастерскую к генералу. Артемий Иванович остался дожидаться Фаберовского в прихожей.

Генерал-майор, среднего роста худой немолодой мужчина с густыми седеющими волосами, редкой бородкой и болезненными мешками под глазами, сидел на высоком табурете посреди большой комнаты, заставленной по стенам свернутыми холстами и подрамниками в несколько рядов, и безнадежно смотрел на карандашный набросок кукиша, приколотый к мольберту.

– Хотите чаю? – тихим свистящим голосом спросил он у Фаберовского, отвлекаясь от своих дум. – Я, понимаете ли, обдумываю новый замысел, «Иуда», но ничего не выходит. Я уже даже вижу колорит будущей картины: багрово-красные тени, кровавый отблеск на белых одеждах, а сами одежды не белые, а такого грязно-розового цвета, как бумажный уплотнитель пули для облегченного заряда … А вы, собственно, кто?

– Чиновник сыскной полиции.

– Тоже пишите картины в свободное время?

– Нет, я пришел к вам, ваше превосходительство, по служебной надобности.

– Чем могу служить?

– Мы получили сведения о злоупотреблениях одного из офицеров в управлении Патронного завода, но прежде чем давать делу официальный ход, мы хотели бы проверить по-возможности надежность этих сведений, дабы не скомпрометировать человека, если он не виновен.

– Я уже не служу на заводе…

– Это дело не политическое. Оно касается казнокрадства. Вам знаком капитан Варакута?

– Еще бы! Хотите, я покажу вам его фотографический портрет, и у вас отпадут всякие сомнения, что ваша деликатность излишня.

Генерал-майор вышел и вскоре вернулся обратно с альбомом в темно-зеленом сафьяновом переплете.

– Сослуживцы преподнесли мне при выходе в отставку. – Он положил альбом на табурет и раскрыл на общей фотографии. – Вот это полковник Шидловский из Хозяйственного комитета, это Огранович из гильзового, это Криним из капсюльно-трубочного, а вот и Варакута, в первом ряду второй справа.

– Внешность бывает обманчива, – сказал поляк.

– Уверяю вас: не в этом случае. Как Петрушевский ушел с завода, все пошло к черту. Я их хоть как-то сдерживал, а теперь при полковнике Шепелеве таким людям, как Варакута, и вовсе раздолье.

– Чем занимался этот Варакута практически, не по штату?

– Снабжением. Его задачей было снабдить гильзами из отделения на Литейном снаряжательное отделение на Голодае, получить порох на заводе в Пороховых, и капсюли в охтинском капсюльно-трубочном отделении, доставить туда же на Васильевский, а потом сдать готовые в Арсенал.

– И где ж тут возможно казнокрадство?

– Да где угодно! Казнокрадство возможно даже там, где ему по самой природе дела не может быть места, даже в нашем Товариществе передвижных выставок. Вот извольте, не далее как месяц назад г-н Малышев с деньгами Товарищества сопровождал параллельную выставку в Пензу, а вернувшись, не счел нужным даже навестить наше правление, а прислал то, что осталось, мне по городской почте! Не будешь же с ним судиться, рассудите сами. А у нас, на Патронном, только что введен унитарный патрон под новейшую винтовку г-на Мосина, с пироксилиновым порохом, с пулей в мельхиоровой оболочке! Могу себе представить, как потирает руки г-н Варакута!

– Почему же вы, занимая высокий пост на заводе, не избавились от него?

– Он устраивает начальство. Угодлив, расторопен, кроме того, у него обширные знакомства не только на обоих заводах в Пороховых, и на пироксилиновом, и на взрывчатых веществ, но даже в патронной поверочной комиссии. А если вы все-таки не с сыскного, а из охранного, то Варакута может легко получить в свое распоряжение и гремучую смесь для взрывательных трубок, и динамит для снаряжения самого метательного снаряда.

Артемий Иванович к этому времени уже обосновался на кухне, где кухарка поставила ему стакан чаю. Хотя разговор с генерал-майором продолжался не более десяти минут, Фаберовский застал на кухне атмосферу полного сердечного согласия.

– Так вы говорите, Артемий Иванович, что вы в охране порядочное жалование имеете?

– Законный процент.

– А мой-то, дурак, отказался, когда ему предлагали у Николая Александровича корзину с бумагами просматривать.

– Зря отказался, теперь кто-то иной смотрит, – сказал поляк, входя на кухню.

– Муза, соблаговолите подать нам с этим господином чаю, – велел генерал-майор.

– Так ведь, Николай Александрович, нету чаю-то, – развела руками кухарка. – Вот, господин весь самовар выхлебал.

– Так новый поставь. Вы не поверите, не дом, а проходной двор. Мало того, что родственников на зиму понаехало, так еще к муттер курсистки косяками шляются. Хорошо летом, только по субботам такое. Вы не представляете, как мне хочется бросить все к черту и податься за границу – без спутников, с одним лишь мольбертом… Простите, я этого вашего товарища не мог прежде где-либо видеть?

– Да я, ваше превосходительство, летом картины для будущей передвижной выставки приносил, – привстал из-за стола Артемий Иванович.

– Позвольте, позвольте… Кажется припоминаю… Вы тогда еще принесли мне многообещающие эскизы к картине «Курсистка у дантиста». Кстати, где вы нашли такого отменного натурщика для дантиста?

– У меня не было денег на натурщика. Я, ваше превосходительство, с Самсона в Петергофе по памяти рисовал…

– У меня тоже когда-то был схожий замысел – «Курсистка у цирюльника». Молодая стриженая девушка в бедной цирюльне плачет над пышной косой, только что отрезанной провинциальным парикмахером, а в окна глядят веселые лица ее товарищей… Я ее начал писать к выставке 1881 года, вместе с «Литовским замком», но известные события помешали моей работе.

– Простите, ваше превосходительство, нам пора, – прервал генерал-майора Фаберовский. – Пошли.

* * *

– Вы представляете, ваше превосходительство, – говорил поляку Лукич, отдавая Артемию Ивановичу гидропульт, – у сапожника нашего, Коврижкина, в дальнем дворе, во флигеле, завелся на чердаке нечистый дух.

Швейцар перекрестился.

– Ходил сегодня Коврижкин с утра по домам, насобирал обуви на починку. Сел после обеда чинить, слышит, а на чердаке что-то стучит да топочет. Он жену послал, как сам занят был, та наверх ушла. И такой там вой начался: аж здесь слыхать было. То на мужской голос взвоет, то на бабий, и дом весь аж ходуном ходит. Я сам-то здесь за домом Балашовой следил, а Митрич мне верно сказывал. Спустилась жена Коврижкина вся растерзанная. «Нечистый, говорит, дух был, насилу справилась. Пойду, говорит, прилягу». А сейчас к Пантелеймону ушла, исповедоваться. Вот у меня все записано в книжке.

– Вырви мне листочек, я потом почитаю. – сказал Фаберовский. – Что заговорщики?

– Часть отбыла. Юнеев ушел, атаманец тоже, а павловцы-рядовые остались.

Лукич помог Артемию Ивановичу водрузить гидропульт на спину, и лже-дезинфекторы двинулись через улицу во двор балашовского дома. Ворота были на замке, но калитка была открыта, и они свободно прошли внутрь. Напротив ворот находился закрытый каретный сарай, направо уходил узкий дворик, из которого низкая подворотня сразу за сараем вела в дальний двор.

– И где? – спросил поляк.

Вопрос был неуместен. Посреди двора на месте выгребной ямы находился небольшой, умеренной высоты вулканический кратер, на первый взгляд, состоявший из пористой пемзы густо-коричневого цвета. Крышка ямы была приветственно приподнята на деревянном коромысле с чугунным противовесом на противоположном конце.

– Я ж говорил, Степан: зима дрожжам не помеха, – сказал Артемий Иванович. – Вон как вспучило. Помнишь, летом на Дровяном переулке мы с тобой приехали, а там все затопило выше отметки о наводнении двадцать четвертого года? А потом две чухны приехали, золотари, как, бишь, их звали подходяще?

– Пукканен и Невоняйнен, – ответил Фаберовский, поднимаясь к краю кратера и заглядывая внутрь.

– Точно. Он еще встал столбом и говорит: «Вот так штука! Прямо мельница Сампо! И лезет золото, и лезет!»

– Надо дворника за управляющим послать.

Дворник Мухоморов после страшной ночи отсыпался в дворницкой, завалившись на узкую кушетку прямо в тулупе и валенках.

– Вставай, чучело! – громко сказал поляк, спустившись вниз по деревянной, в три ступеньки лесенки в маленькую каморку. Дворник вскочил, отшатнулся от вошедших и прижался спиной к стене.

– Сегодня ночью ты был дежурным дворником? – Артемий Иванович попытался зайти к нему сбоку, но тот забился задом в угол между печкой и наружной стеной с маленьким оконцем, и затравленно глядел на них.

– Да-с, с полуночи до трех ночи на часах был, – сказал дворник. – Ровно в три часа бляху Петрову передал.

– По нашим сведениям ты три четверти часа за свое дежурство на посту отсутствовал, – сказал Артемий Иванович. – И кто тайно золотарей вызвал и санитарную комиссию о происшествии с выгребной ямой не возвестил? Зови управляющего.

– Позволь, братец, что ты все хоронишь у себя там сзади? – спросил Фаберовский. – Револьвер, что ли? Ну-ка, повернись!

– Я уеду обратно в деревню! – истерично закричал дворник. – Или сошлите меня прямо сейчас куда-нибудь. Только не в Москву! Не трогайте меня!

– Да кому ты нужен! – сплюнул поляк. – Зови управляющего!

Дворник пулей вылетел из дворницкой.

Управляющим дома Балашовой был пожилой немец с геморроидальным цветом лица и заросшей седыми волосами тощей шеей, на которой болтался запутавшийся в растительности орденок.

– Управляющий домом титулярный советник Адольф Карлович Чреслер, – представился он. – Чем могу служить?

– Согласно имеющимся у Санитарной комиссии сведениям, вчера днем во дворе вашего дома произошло вулканическое брожение содержимого выгребной ямы, предположительно из-за попадания в нее вместе с испражнениями какой-то инфекции. И вами были вызваны в неурочное время золотари, чтобы скрыть данное происшествие, о котором вы не соизволили известить комиссию, хотя и обязаны были это сделать согласно распоряжению градоначальника от 14 июля сего года.

– Так чего ж сообщать, когда кто-нибудь наверняка из озорства в яму дрожжей кинул, – позволил себе пошутить Чреслер. – Я полагаю, что такого рода инфекция лечится инъекцией в лапу?

– Не в данном случае, – холодно отрезал поляк.

Управляющему пришлось ответить на вопросы, давно ли была зацементирована выгребная яма, не было ли трещин в цементе, сколько у него квартир в доме, сколько жильцов приходится на каждую, и сколько ретирадных мест, есть ли больные, нет ли страдающих кровавым поносом, и не умирал ли кто за последнее время, часто ли бывают посторонние люди, и не остаются ли здесь на ночь. Последний вопрос привел Адольфа Карловича в угнетенное состояние духа, но, тем не менее, он дал отрицательный ответ.

– Нам предписано осмотреть квартиры и все прочие помещения, – сказал Фаберовский. – Начнем с флигеля по Шпалерной.

Первым на очереди был чердак, куда они взобрались с площадки второго этажа по шаткой деревянной лесенке, верхняя половина которой была забрана в дощатый кожух с щелястой дверью, запертой на замок. Отперев замок одним из висевших у него на огромном кольце ключей, Чреслер пропустил представителей власти вперед, а сам остался у двери с зажженным фонарем. Чердак, как и положено, был пыльным и грязным, между печных труб с балок свисали березовые веники. Часть чердака была занята застиранным бязевым исподним, развешенным на веревках и замерзшим до жестяного состояния. Другая часть была свободна и дожидалась скатертей из кухмистерской Владимирова.

Следующей была квартира Черепа-Симановича. Дверь открыл сам хозяин в одной нательной рубахе и форменных шароварах.

– Вот, господа из Санитарной комиссии, – пояснил Чреслер. – Извольте впустить.

С видимым неудовольствием Череп-Симанович отступил в сторону. Посреди гостиной два солдата раздвигали большой круглый стол. Еще один сопел в углу у буфета, крутя мороженое. В лохани с битым льдом плавали бутылки шампанского, на полу шпалерой стояла водка и какая-то подозрительная мадера, которой можно было поить разве что нижних чинов.

– Праздник-с? – спросил Фаберовский, видя смущение хозяина и управляющего. – Имеется разрешение от полиции?

– А это вас не касается! – огрызнулся Череп-Симанович.

– Верно, не касается, – согласился поляк. – Господин Чреслер, извольте переписать всех находящихся в настоящий момент в квартире для предоставления сведений в полицию с последующим вытребыванием оных для освидетельствования врачами Санитарной комиссии. А мы пока осмотрим остальные помещения.

Выходя из гостиной в спальную, в которой стояли две двуспальные кровати, Артемий Иванович с Фаберовским услышали за спиной раздраженный шепот Черепа-Симановича и ответ Адольфа Карловича: «Не берут, я уж предлагал. Должно быть, кто-то из ваших же и донес. Нет, я обязан, извольте переписать, они предъявили бумагу, и я вас за какой-то червонец в месяц покрывать не намерен.»

– Клозетная чашка у вас с трещиной, – громогласно объявил Артемий Иванович, когда они возвратились из обхода по квартире и получили от управляющего список. – На полу зловонная лужа, не засыпанная хлорной известью.

– Но это хоть улаживается? – спросил Чреслер.

– Конечно. – Артемий Иванович осторожно, чтобы гидропульт не съехал на голову, нагнулся и прихватил одну бутылку водки.

– Уж лужа больно велика, – заметил поляк.

– Ах, да, и впрямь велика. – Владимиров взял еще одну бутыль, на этот раз из лохани. – Ну, ваше здоровье! – кивнул он выпучившему глаза от изумления и злости Симановичу и оба представителя Санитарной комиссии вместе с управляющим выперлись на лестницу.

Варакута оказался соответствующим характеристике генерал-майора Ярошенко даже больше, чем на фотографии из альбома. Он встретил их умильно и заискивающе, предложил чаю и лично обмахнул веничком ботинки Фаберовскому. Ничего интересного в квартире не было, клозетная чашка содержалась в образцовой чистоте, и уже на выходе Артемий Иванович заглянул в кладовку и заметил там кучу мешков.

– Это что, тыквы на зиму припасены? – спросил он у Варакуты.

Инженер неожиданно смутился.

– Извольте предъявить к осмотру, – вмешался поляк. – В жилых помещениях в таком числе земляные корнеплоды хранить запрещено, на то есть погреба.

Артемий Иванович вытащил один из мешков на свет и, развязав, вывалил на пол груду небольших медных самоварных корпусов.

– Так-с, – сказал поляк. – Не лужено, не паяно, со службы унесено… Что это такое? Самовар. А может бомба?

Он взглянул на Варакуту пронзительным глазом. В ответ тот жалко улыбнулся.

– Шутить изволите-с. Какие ж из самоваров бомбы…

– Верно, шучу. Ворюга – не разбойник.

– Ну, коли вы так к самоварам пристрастны, так и самоварничать небось любите? – спросил Артемий Иванович и направился к буфету, на ходу поправляя лямки гидропульта.

Он раскрыл стеклянные дверцы и достал слегка обколотую сахарную голову в синей бумаге, но она не поместилась в карман пальто, где уже лежала бутылка шампанского. Пришлось поставить ее обратно в буфет, зато длинная конфета-леденец в кармане поместилась.

– Мудро! – заметил управляющий, пристально следивший за этими маневрами. – Если разом вопрос уладить, то и десяти рублей довольно, а если с каждой квартиры понемногу брать, так и полсотни наберется.

Поляк презрительно посмотрел на Чреслера, подошел к Артемию Ивановичу, двумя пальцами извлек из-за пазухи у него конфету и водворил ее обратно в буфет.

– Сладеньким балуетесь? – спросил он у Варакуты.

Инженер побледнел. И тут Фаберовский заметил в темноте буфета, за стеклянной чайницей, два электрических провода, торчавших из просверленной в буфетной стене дыры.

– А это что такое? – спросил он. – Никогда такого не видал. Лампочку электрическую в буфете решили завести, что ли?

– Да, – облегченно выдохнул Варакута.

– Ну, электричество не по нашей части. Пан Артемий, пойдемте дальше. Нам еще вон, сколько квартир сегодня осмотреть нужно.

Дальнейший осмотр дома был произведен спустя рукава, но занял много времени, так как помещения в подвале и во внутреннем флигеле, хотя и имели мало отхожих мест, но зато и сами мало отличались от отхожего места.

– По результатам осмотра мы рекомендуем санитарной комиссии произвести дезинфекцию подвальных помещений, – подвел итог Фаберовский, пряча во внутренний карман чреслеровскую десятирублевку. – А в остальном состояние дома следует признать приемлемым.

– Дали – и ладно, все не в морду, – сказал Артемий Иванович, когда они уже в полной темноте вышли на Шпалерную. – Мне половина.

– У пана Артемия тыщи в банке лежат. Ладно, пошли к кухмистеру. – Фаберовский кивнул головой в сторону кухмистерской квартиры, где в освещенном окне были видны два совершенно одинаковых силуэта.

– Ну и как их мне, Степан, различать? Как бы после свадьбы ненароком другую не испортить.

– А ты вели молодой жене первым делом платье новое сшить, и чтобы по рукавам и по подолу везде имя было аграмантом пущено.

Они вошли в подъезд и Артемий Иванович с грохотом свалил с плеча тяжелый медный баллон.

– Как, Лукич, соберутся нынче вечером заговорщики-то? – спросил Фаберовский у швейцара.

– Думаю, соберутся, – сказал Лукич. – Я, вашбродие, еще утром, пока они не разъехались, кухарку черную нашу туда посылал послушать, когда пойдет белье на чердак вешать… Сам-то я глуховат с войны…

– И что она там наслушала? – спросил Артемий Иванович.

– Говорит, что слыхала, будто вечером у них опять собрание будет. А еще слыхала, как один говорил: не идут, дескать, к ним казачки, побаиваются. Ну да ничего, дай, де, им срок, и казачки под них лягут! Я так думаю, вашбродие, что говорили они о переезде из Гатчины к нам сюда в казармы Собственного конвоя. Дескать, переедут, тут-то мы их и распропагандируем!

– А как ты думаешь, Лукич, – сказал поляк, – можем мы как-то незаметно послушать то, что говорится на их сборище?

– Может быть с чердака? – предложил швейцар. – Или как-нибудь через дверь, как кухарка? Если на чердаке пол разломать, то, может, что и еще разобрать сумеете.

– Можно попытаться, – согласился Фаберовский. – А за входящими в квартиру можно будет наблюдать с чердачной лестницы через щели в двери и деревянном кожухе. Надо у кухмистера воронкой разжиться, да фонарем каким-нибудь. Пошли, пан Артемий.

– Только, Степан, ты уж как-нибудь узнай, на которой из барышень я женюсь, – попросил Артемий Иванович. – А то конфузно выходит: мне с ними оставаться тебя дожидаться, а я и не знаю, какую из них просить мне чаю налить.

Он жалостливо шмыгнул носом и вжал голову в плечи, словно в ожидании подзатыльника.

– Ох, и хитрый же ты, пан Артемий! – покачал головой поляк. – Ну, раз ты остаешься, так и выясняй.

Дверь им открыла Агриппина Ивановна.

– Вот и мы! – сказал Артемий Иванович, настороженно заглядывая ей за спину. Барышень в прихожей не было, и он решил узнать имя своей нареченной простым и гениальным способом. – Зовите же, любезная Агриппина Ивановна, скорее мою невесту!

– Сердынько мое, иди сюда, тебя жених зовет! – крикнула вглубь квартиры Агриппина Ивановна.

На ее зов явились сразу обе барышни. По какой-то неведомой причине в косы у них сегодня были вплетены одинаковые ленты, что делало распознавание кухмистерских дочек задачей почти неразрешимой.

Поляк хмыкнул.

– Вот что, пан Артемий: раз уж вы здесь остаетесь, то не отходите от окна. Если что случится – бросайтесь на улицу и зовите городовых. Если подъедет капитан Сеньчуков и не пойдет в дом, а встретится с мадам Сеньчуковой и проследует куда-нибудь дальше, то шапку в охапку и бросайся за ним. Пусть только Лукич известит меня об этом. А пани Агриппину я попрошу дать мне какой-нибудь фонарь и железную воронку побольше, вроде тех, что для постного масла используют. И еще: имеет ли пани ключи от чердака дома напротив, где кухарка скатерти из кухмистерской сушит?

– А как же! Непременно имею! Кухарка у нас баба работящая, только муж у ней пьяница – вот она ключи мне и отдает, а то как бы он скатертей наших не пропил с чердака. – Агриппина Ивановна сдвинула икону и достала оттуда ключ на кольце. – Только не запамятуйте его обратно отдать, другой ключ только у дворника да у управляющего ихнего, у анафемы, имеется.

– И еще: жалко мне шубу свою по чердакам лазить. Не найдет ли пани Агриппина для меня какого-нибудь тулупчика поплоше?

Жена кухмистера выдала своему гостю мужнин тулуп вместо шубы, снабдила его воронкой и керосиновым фонарем.

– Ну, пан Артемий, не поминай лихом! – Фаберовский взял мешок с фонарем и воронкой и отправился в дом Балашовой. Перепуганный Мухоморов безропотно открыл ему парадную лестницу и опять спрятался у себя в дворницкой.

Поляк поднялся на чердак, запер изнутри дверь. Здесь пришлось зажечь фонарь. Прямо над тем местом, где находилась квартира Черепа-Симановича, – то, чего Фаберовский не заметил сегодня днем, – чердачный пол был разобран. Поляк подошел к дырке. Лампа высветила толстый слой мышиного дерьма и пыли, покрывавший доски черного потолка, прибитые с нижней стороны к балкам. Похоже, кто-то уже пытался подслушивать происходящее в квартире внизу. Фаберовский размел банным веником небольшое пространство, постелил на пол у дыры снятую с веревок сорочку и, встав на нее коленями и согнувшись в три погибели, приложил ухо с воронкой к доскам. Но внизу было тихо как в склепе.

Он поднялся с колен и глянул сквозь полукруглое слуховое оконце на улицу. В доме напротив, в квартире кухмистера он увидел три рожи – Артемия Ивановича посредине, его невесты и будущей свояченицы по сторонам – и у каждого палочки от леденцов, торчащие изо рта.

Вздохнув, Фаберовский вернулся к выходу с чердака, где оказалось удобным наблюдать за площадкой второго этажа в щели между досок, удобно сидя на ступеньке.

* * *

В начале восьмого через щель в двери Фаберовский увидел первого посетителя. Это был огромного роста белокурый рядовой-кавалергард. Он дважды позвонил в дверь, после чего из квартиры последовал вопрос:

– Пароль?

– Адская машина, – сказал кавалергард.

– Дурак! – ответствовали из-за двери. – Пароль сегодня «Каморра».

– «Адская машина» – это мой личный пароль!

– Это прозвище твое личное. А пароль на сегодня один для всех: «Каморра». И отзыв: «Седан».

– Ага, – согласился кавалергард. – Только если сегодня, вашбродие, то я – пас.

– А что так, голубчик? – Дверь распахнулась и кавалергарда впустили внутрь. – Я, признаться, на тебя рассчитывал…

– Лошадь лягнула, – сказал тот, и дверь за ним закрылась.

Затем пришел еще один офицер, фамилии которого поляк не расслышал и цвета петлиц не разглядел. Замерзнув, Фаберовский вылез обратно на чердак и отчаянно замахал руками, чтобы хоть как-то согреться. В доме напротив, в окне появился самовар, и теперь Артемий Иванович попивал чай в обществе двух сестер, макая баранки в вазочку с варением и лишь изредка взглядывая в сторону дома Балашовой. Поляк услышал, как хлопнула дверь череповой квартиры, пропуская гостей. Пришлось срочно спустится к двери и вновь заняться наблюдением. Пришел какой-то занюханный штатский по фамилии Депари, еще один пехотный офицер, затем подполковник пограничной стражи с салатного цвета петлицами и такой же выпушкой на шинели.

Фаберовский совсем закоченел, кончики пальцев немилосердно ныли, и он решил, что если немедленно же не отогреть руки, он их просто отморозит. Прислонив к двери чердака жестяную сорочку, чтобы свет от керосиновой лампы не пробивался сквозь щели, он зажал ее между колен и, скинув рукавицы, обхватил пальцами горячее стекло. И тут он заметил справа на доске накарябанный карандашом список. Забыв про костенеющие на морозе руки, он торопливо поднес к доске фонарь и прочитал первую строчку списка: «Чехович Казим. Ив., подплк., пом. инсп. погр. стрж., с Страннолюбским, отст. подпор.»

Казимир Чехович, подполковник из пограничной стражи! Это его Фаберовский видел десять минут назад!

Поляк принялся лихорадочно читать список дальше.

«Капитан Раух; Петр Симон, франц., с Раух.»

«Линевский, с Болесл. Писковским»

Этих четверых Фаберовский идентифицировать не мог.

«Поручик Юнеев, измайл. полк»

Вероятно, тот Алеша Попович, о котором говорил Лукич.

«Ротмистр Стенбок, конногвард.»

«Моос»

Черт знает, кто это такой…

«Григ. Депари»

Такого он сегодня видел. Уж не тот ли это Депари, про которого Лабурда упоминал?

«Алдр. Алдр. Налетов, Капитул Орденов».

Человек, наблюдавший отсюда за квартирой и составлявший этот список, явно был гораздо осведомленнее поляка. Но кто он, матка Боска?

Фаберовский полез в карман за карандашом и клочком бумаги, чтобы переписать весь список на бумажку Лукича, но ничего, кроме медной копейки, в карманах не оказалось. Тут на лестнице послышались шаги, он отставил лампу подальше и отставил сорочку от двери. Сквозь щель он увидел капитана Сеньчукова, который назвал пароль и был пропущен на собрание. Все-таки они не ошиблись!

Поляк взял копейку, поставил ею на стене кресты против фамилий, которые он опознал, и отправился к дыре в полу, чтобы попытаться услышать что-нибудь. Но сколько он не прикладывал ухо с воронкой к доскам черного потолка, ни единого звука не услышал. Тогда он перешел к дымоходу. Здесь дело пошло успешнее.

– Ты пошто, ворохоба, мои портянки выстирала? В чем мне на улицу выходить?! – Последовал сильный удар в трубу, в дымоходе посыпалась с шорохом сажа. – Чего воешь? Учить тебя надо али нет? У всех бабы как бабы, а этой на конке ездить надо! – Удар повторился. – На конке! – Еще удар. – Еще б на извощике! – Далее говоривший не стал утруждать себя словесами, и удары последовали один за другим. Наконец, шуршание сажи в дымоходе стихло, и стали слышны уже другие голоса:

– Тебе, Варгунин, решено доверить главную роль, так что береги себя ради общего дела! И в нужный момент не заробей. Ты же знаешь – Его Высочество нерешительных в таком деле не потерпит!

– Как-то мне боязно… – отвечал тот, кого назвали Варгуниным. – Когда какой офицер или даже полковник – я запросто управлюсь, а тут Он Сам!

– Дурак! Да тебе ж после такие виды карьерные откроются, о каких ты и мечтать не можешь! Меня, например, Его Высочество каждый год после красносельских маневров за границу на воды отправлял геморроиды лечить.

Шуршание осыпавшейся сажи в дымоходе заглушило дальнейший разговор – в нижнем этаже возобновились боевые действия.

«Может позвать городового? – подумал Фаберовский. – А то из-за этой дуры, потратившейся на конку, ничего не услышу».

Сквозь шуршание сажи снова пробились голоса из квартиры Черепа-Симановича, и поляк сразу оставил всякие мыли о городовом:

– Куда это вы, капитан Сеньчуков, откланиваетесь? Как только доходит до серьезного дела, вы сразу откланиваетесь.

– У меня назначена встреча, господа.

– Насчет сегодняшнего сбора мы не вчера решили, капитан, вы вполне могли бы назначить встречу на другое время.

– Да он всегда участвует только в тех делах, где нет никакого риска, зато большие выгоды по службе или в денежном смысле, – сказал тонкий капризный голос. – А чтобы самому пожертвовать ради Его Высочества – так он сразу в кусты!

Тут он услышал, как кто-то поднялся по лестнице и открыл чердачную дверь. Фаберовский метнулся за печную трубу и осторожно выглянул из-за нее. Его фонарь тревожно мерцал у дыры в полу. Пришлось выскочить из укрытия и, прикрутив фитиль, тут же вернуться обратно.

– Кто здесь? – спросил испуганный женский голос и в проеме двери показался бабий силуэт с тазом, полным белья.

Поляк притаился. Баба поставила таз, намотала на руку конец мокрой скатерти и настороженно двинулась в сторону Фаберовского, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Она подошла к дыре в полу и встала на самом краю.

Стояла она долго, и у Фаберовского замерзли голые руки, которые он в спешке не успел сунуть в рукавицы. Поляк попытался спрятать руку в карман, и это движение не ускользнуло от острого слуха бабы.

– Ах, вот ты где, мазурик! – вскрикнула она, шагнула вперед и тотчас провалилась в дыру.

Фаберовский бросился ей на помощь, представив себе, что будет, если она проломит второй слой досок и дранку и рухнет в квартиру, но в тот же миг схлопотал тяжелой мокрой скатертью по морде. Поляк завалился на спину, а очки его отлетели куда-то во мрак.

– Ты что, курва, делаешь! – вскрикнул он и лягнул ногой темноту.

– Убили, убили! – заверещала баба и грохнулась оземь, так что скрипнули выдираемые из балок гвозди, державшие черный потолок, и в носу у поляка засвербело от столетней пыли.

– Заткнись, дура, пока и впрямь не убил! – сказал поляк, встал на четвереньки и принялся кружить по полу в поисках очков. – Я не мазурик, а секретный агент. Это в каком же другом государстве секретных агентов на службе мокрыми скатертями по лицу лупят и очки сбивают?

Вой сразу утих и баба запричитала:

– Так это я выходит, секретного агента по морде мокрым бельем шваркнула! Запамятовала, Господи, ведь Агриппина Ивановна говорила! Да ведь это Сибирь!

– Да уж не иначе.

– Где вы, ваше благородие? Давайте я вам рожу-то хоть оботру!

– Да уж обтерла, холера ясная!

Было слышно, как баба вылезла из дыры в полу и бухнулась на колени, стукнув лбом об пол.

– Не погубите, ваше благородие! Муж у меня пьяница, шестнадцать детей… вечно буду Бога молить! А стеклышки ваши за печную трубу отлетевши.

– Вешай свои тряпки да убирайся! – прорычал поляк, нацепляя на нос очки.

– Вот спасибо, милостивец! – обрадовалась баба. – Благодетель вы наш! Желаете, я вам бельишко постираю?

– Ты вот что, ты мне лучше по-другому услужи!

– Ох, родненький, – испугалась баба. – У меня ведь и так шестнадцать детишков-то. Куда ж мне еще? Да и холодно здесь.

– Дура! Ты когда пойдешь вниз мимо той квартиры, ухо к двери приложи да послушай, о чем там говорят. Если что услышишь, мне потом перескажешь. Понятно?

– Понятно, родненький вы наш… Вот и Лукич меня о том же просил… Только не серчайте, я в один миг все повешу!

Баба кое-как побросала скатерти на веревки и скатилась вниз с чердака на лестничную площадку. Дверь в квартире Черепа-Симановича распахнулась, и баба была сметена вывалившими оттуда офицерами – все они были взъерошенные, кто в наброшенной на плечи шинели, кто просто в мундире, и все, как один, с шашками наголо. Впереди оказался подполковник пограничной стражи, который взмахнул шашкой и крикнул:

– Сеньчуков и Юнеев – на чердак! Раух – спуститесь вниз и посмотрите, нет ли там во дворе и на улице кого подозрительного.

– Ох! – сказала баба, придавленная между стеной и дверью, и измождено села на гранит площадки, растопырив ноги в грязных валенках.

Первым полез Юнеев, придерживая на голове мерлушковую шапку. Капитан Сеньчуков тоже поднялся на чердак и встал рядом.

– Копотью керосиновой пахнет, – сказал он. – Должно быть, притаился где-то здесь.

– Надо бы фонарь принести, – крикнул Юнеев вниз подполковнику Чеховичу.

Становилось ясно, что уйти отсюда миром не удастся, и Фаберовский стал лихорадочно составлять план кампании. Единственное, что он смог придумать – вылезти на крышу через слуховое окно. Был риск сверзнуться вниз по обледенелой кровле, но внизу были еще не убранные огромные сугробы, что давало ему шанс на спасение.

Подполковник Чехович ушел в квартиру и вернулся с керосиновой лампой. Он и еще несколько офицеров поднялись на чердак и присоединились к Юнееву и Сеньчукову. Медлить было больше нельзя. Поляк схватил фонарь и метнул его в противника. Затем бросился к окну, ухватился руками за балку и ногами вышиб раму наружу.

– Вот он! – крикнул подполковник. – Юнеев, держи его! Сеньчуков, лезьте через второе окно на крышу.

Лезть в окно ногами было страшно, Фаберовский помнил, что от слухового окна до карниза аршина полтора, не больше. Но так он хотя бы мог цепляться руками за косяки, пока не упрется ногами в водосливный бортик. Что он и сделал. Утвердившись каблуками на скользком бортике и распластавшись спиною на заснеженной крыше, он увидел прямо перед собою черное жерло водосточной трубы, а за ним пропасть улицы и дом на той стороне. В ярко освещенном окне, так близко, что казалось, можно было потрогать рукой, три рожи с раскрывающимися от изумления глазами плющили носы о стекло. На рельсы конки выскочил дежуривший сегодня дворник Мухоморов, плечи и шапка которого были засыпаны обрушившимся вдруг на него с крыши снегом, задрал голову и закричал, махая руками:

– Не поспел, Христом Богом клянусь – не поспел, ваше благородие! Не утруждайтесь, как бляху сдам, тотчас на крышу полезу!

Из соседнего слухового окна выехал на брюхе капитан Сеньчуков с выставленной вперед шашкой и, судорожно вцепившись левой рукой в сливной бортик, бросил взгляд на поляка. По выражению его лица Фаберовский понял, что капитан узнал его. В глубине чердака раздался грохот и ругань. Поручик Юнеев, бросившийся вслед за поляком, попал ногой в разобранную дыру в полу и завалился вперед, а побежавшие следом за ним двое офицеров повалились на него.

Фаберовский перекатился по снегу вправо на живот и встал на колени, продолжая одной рукою держаться за окно. Из темного полукруга чуть не у него под мышкой высунулась рука с шашкой, а затем показалась голова ее владельца в мерлушковой шапке. Поляк отцепился правой рукой от косяка и изо всех сил заехал голове в нос. Голова взвизгнула и исчезла, а выпущенная на свободу шашка съехала по крыше к желобу, пролетела над водосточной трубой и исчезла за краем карниза.

– Беги! – заорал вдруг капитан Сеньчуков, все еще лежавший на животе головою к карнизу, носками сапог зацепившись за край своего оконца. – Все пропало! Провалилось! Я тебя потом сам разыщу!

Фаберовский оглянулся назад, чтобы посмотреть, кому он кричит, и увидел стоявшие у кухмистерской прямо под фонарем сани с сидевшей позади извозчика дамой, в которой он узнал приставшу. Та изумленно переводила взгляд с капитана на поляка и обратно, потом толкнула извозчика в спину, и сани уехали.

Поляк рывком подтянул под себя ноги и встал. Капитана втянули в окно. На чердаке явно происходил военный совет. Фаберовский с тоской огляделся. По гребню крыши шел частокол печных труб, оттуда можно было перебраться на крышу французского консульства. А куда потом? Можно попытаться слезть по водосточной трубе, но шансы на благополучный исход этого акробатического трюка были ничтожны. Внизу раздался свисток Мухоморова, а из подъезда кухмистерской выскочил Артемий Иванович с Лукичом. Фаберовский вскарабкался на гребень крыши, чтобы посмотреть, нет ли иных способов покинуть злополучную крышу. Но со стороны двора дом был на один этаж выше, и высота была еще больше. Оставалось только рассчитывать на помощь извне, а чтобы ее дождаться, требовалось не допустить врагов на крышу. Поэтому он вновь съехал вниз к слуховому окну и занял позицию на нем верхом, поджидая противников словно кот у мышиной норы. Но они так и не появились. Зато Фаберовский услышал конец военного совета на чердаке.

– Но он же видел нас! – донесся гнусавый голос поручика Юнеева.

– Да, и это ужасно! Особенно если учесть то, что рассказал Череп-Симанович: сегодня утром этот шпик уже приходил. Но это только подтверждает то, о чем я всегда вам говорил, господа: легкомысленность и неосторожность нас погубит! Что же касается Александра Александровича, то на этот раз возмездия ему не избежать!

* * *

– Луиза, водки! – с порога велел Артемий Иванович, взмахнув шашкой. – Его превосходительство чуть не погибло сегодня, ему надо выпить. Ну и мне тоже насыпь баночку.

При виде сверкающей шашки Луиза Ивановна сперва обомлела, а затем суетливо убежала на кухню. Оттуда донеслось подозрительно жиденькое звяканье кастрюлек – последние дни Луиза Ивановна вела хозяйство экономически.

– Я перловку не стану есть! – крикнул в коридор Артемий Иванович, распоров шашкой портьеру. – Ты нам мяса давай. И водку неси!

Из гостиной с визгом выскочил Полкан, спавший на диване в кабинете академика, и стал прыгать, пытаясь лизнуть Фаберовского в лицо.

– Отстань, псина! – Поляк прошел в гостиную и в изнеможении плюхнулся на диван.

– А что, Степан, не заказать ли мне для этой сабли ножны у Фокина? – спросил Артемий Иванович, подкидывая вверх концом шашки галошу академика и пытаясь разрубить ее в воздухе. – А для Полкана ошейник с шипами.

– Добже, – сказал Фаберовский и закинул ноги на валик дивана. – И намордник для пана Артемия.

– Себе намордник купи! – обиделся Артемий Иванович и, уйдя в столовую, захлопнул за собой дверь. Оттуда донесся свист шашки, рассекавшей воздух, и стыдливо приглушенные хрипы «Ура!».

«Подрядились мы только корреспондентов бразильского посла выследить, а сами ногой на осиное гнездо наступили, – думал поляк, удобнее пристраиваясь на диване. Руки его, исцарапанные, в ссадинах и синяках, трястись перестали, зато навалилась совершенная слабость. – Похоже, пора нам свою шкуру спасать. Только не на что пока. Ждать же, пока пан Артемий приданое за женой получит – так заговорщики нас за это время застрелят или шашками порубают.»

Он прислушался к звукам за дверью столовой. Вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик. Дзинь.

– Ой! Луиза, иди скорее керосин подотри. – Артемий Иванович выглянул из столовой. – Откуда, откуда… Лампа на столе почему-то лопнула.

– Пан Артемий, отдай шашку мне, – приподнявшись на локте, велел поляк.

Виновато хлюпая носом, Артемий Иванович отдал шашку, вонявшую керосином. Это была обычная пехотная офицерская шашка с аннинским знаком под эфесом, надписью «За храбрость» и клюквенного цвета темляком.

– К генералу Черевину нам надо в Гатчину ехать, – сказал Фаберовский, закладывая шашку за спинку дивана.

– Это еще зачем? – спросил Артемий Иванович. – Помнишь, как он сердился, когда мы его благодарить приехали, что он нас из Якутска вытащил? Как он нас обратно не законопатил.

– Тогда ты в следующий раз на крышу пойдешь. А я чаи буду гонять да из окна на тебя смотреть.

– А если меня зарубят, к примеру, саблей? – возмутился Артемий Иванович. – Что я вдове оставлю?

– Потому нам и надо к Черевину ехать. Дурново нас защищать не станет. Пан Артемий сам видел в Полюстрово, как он о своих агентах печется. А если этого мало, так вон спустись на нищенку посмотри.

– Не хочу, она воняет. А если Черевин нас не примет?

– Примет. Этот заговор угрожает жизни Государя, так что он как начальник императорской охраны обязан нас принять. И потом, он сам говорил, что очень ценит нас даже, несмотря на фиаско в Египте.

– Ну, хорошо. А саблю ты мне отдашь?

– Отдам, когда из Гатчины вернемся. Только придется с утра на Шпалерную за шубой заезжать, а то меня в этом тулупе дальше вокзала не пустят.

28 декабря 1892 года, понедельник

Поезд в Гатчину отходил с Варшавского вокзала в половине одиннадцатого, и чтобы не опоздать, Артемий Иванович с поляком заранее вышли из дому. Полагая, что в Гатчине им придется провести много времени, прежде чем будут улажены все формальности и дворцовое ведомство дозволит им встретиться с генералом Черевиным, Артемий Иванович позаботился о еде, и они заехали на Шпалерную. Кроме того, надо было вернуть обратно тулуп и забрать шубу поляка.

– Господи, Артемий Иванович! Ваше благородие! – встретило их возгласами семейство кухмистера. – Как вы вчера? Рассказывайте же!

– А чего тут рассказывать! – сказал Артемий Иванович. – Обычные будни верных царевых слуг. Заговорщики набросились на его высокоблагородие, вы сами видели, как он вылез на крышу и дрался с ними как лев. Я с Лукичом бросился к нему на помощь, отнял у одного из мерзавцев саблю – я вам завтра ее покажу, сегодня с собой брать ее неудобно, – и загнал их в квартиру, где они заперлись.

– Они оттуда только в полночь решились выползти да по казармам разбежались, – сказала Агриппина Ивановна. – У нас все в журнале прописано. Я вас видела, как вы с подъезду вышли. Пальто нараспашку, шашка в руках и грудь вся окровавлена!

– Да нет же, маменька, – сказала Василиса, – то Артемий Иваныч варенье вишневое на себя опрокинул, когда его высокоблагородие на крышу вылезло.

– Что же вы к нам-то не зашли? – спросил Петр Емельянович.

– Да уж какое там зайти! – сказал Артемий Иванович. – Сейчас же на телеграф поехали, Его Величеству телеграмму отбивать. Вот сегодня нам велено к нему в Гатчину прибыть.

– Генерал Черевин просил посетить его для обсуждения мер против заговорщиков, – вставил Фаберовский.

– Ох ты, Господи, такая дорога длинная! – всплеснула руками Агриппина Ивановна. – Там ведь еще и не накормят, наверное. Мужчины вечно в своих делах покушать забывают! Петр Емельянович, надо бы Артемия Иваныча с их высокоблагородием снабдить на дорожку…

– Да уж понятно, – крякнул Петр Емельянович и достал из буфета особый дорожный термический судок. Этот судок кухмистер привез из Парижа со Всемирной выставки три года назад и очень гордился им. Он был выполнен в виде мельхиорового цилиндра, в который вкладывались четыре мельхиоровых же миски с различными блюдами, а сверху плотно закрывался крышкой с особым замком. Сам судок вставлялся в войлочный кожух, в свою очередь покрытый сверху чехлом из стеганного на вате голубого шелка с кожаным ремнем, чтобы удобно было носить его через плечо, словно саблю. С этим судком кухмистер спустился вниз в кухмистерскую и, вернувшись, собственноручно повесил его на шею своему будущему зятю.

– Свадьбу-то когда назначим, Артемий Иванович? – Петр Емельянович поправил у него на шее ремешок от судка. – Надо бы поскорее. Не могу дождаться, когда смогу вас сыном своим назвать.

– Да хоть завтра! – легкомысленно сказал Артемий Иванович.

– Вот и ладненько, вот и ладненько! – потер руки кухмистер. – Завтра-то не выйдет, а вот сразу после крещения и сыграем. Я по календарю проверил, восьмого числа можно. Пока надо приглашения напечатать, да документ о говении надо представить от вашего духовного отца, справочку-с.

– Чего-с? – переспросил Артемий Иванович растеряно. – Ах, это… Да я уж лет десять у исповеди не был.

– Да как же… Такой чин охраны, и не говеет… Такое и в голову прийти не могло…

– У нас в ведомстве болтать не принято, даже на духу. У нас этого на дух не переносят. А вот как заговорщики попа подкупят да все тайны государственные вызнают…

– Так ведь без справки венчаться не дозволят!

– И сколько ж мне говеть надо?

– Две недели положено. – Кухмистер почесал в затылке. – Но есть у меня поп знакомый в Святого Пантелеймона, отец Николай… Там и венчаться будем. Я вам записочку напишу, он дня на три согласится. Только вы ему не говорите, что вы из царской охраны, а то он пуглив, да и стар уже.

– Да что ж ты, Петр Емельянович, словно клещ в Артемия Иваныча вцепился! Неси икону, благослови молодых, как положено! Василиска, тащи водки!

– А кого вы в шаферы изволите выбрать? – спросил Петр Емельянович, вынимая икону из киота.

– И не знаю даже… – Артемий Иванович оглянулся на поляка. Тот пожал плечами. – Может, Лукича пригласим?

– Лукич ногами слаб, с венцом в церкви не выстоит, – возразил поляк. – Его лучше в посаженные отцы.

– Ох, еще и этих дармоедов нужно… – пробормотал Артемий Иванович.

– Я думал, ваше высокоблагородие будет посаженным отцом, – сказал Петр Емельянович.

– Упаси Господь! – отмахнулся Фаберовский. – Не допускается. В нашем ведомстве. Ничего, найдем.

– Ну, Глаша, иди к Артемию Иванычу. Благословляем мы с матерью вас, плодитесь и размножайтесь, как говорится, и наполняйте собой землю.

Кухмистер коснулся иконой чела Артемия Ивановича, затем своей дочери, и в тот же миг в стороне взвыла в голос и зарыдала злыми слезами Василиса. Засияла Глафира. Агриппина Ивановна прослезилась, и Петр Емельянович пустил скупую слезу. Фаберовский заметил, что Артемий Иванович переменился в лице, и какая-то забота омрачает его благословленный лоб.

Петр Емельянович поднес им водки, и поляк сказал, беря рюмку:

– Все это хорошо, пан кухмистер, да только нам с паном Артемием на поезд надо. Извольте распорядиться наши шубы принести.

* * *

Они приехали на вокзал, когда был уже дан первый звонок, пассажиры были допущены на дебаркадер и успели рассесться по вагонам. Отдав два с полтиной и получив в кассе желтые билеты во 2-й класс, Фаберовский с Владимировым бросились искать свободные места. Им повезло. Одно из отделений было почти пустое – в нем сидели только два человека: мужчина в мундире акцизного ведомства и дама в кроличьей шубке.

В поезде было хорошо натоплено, и поляк позволил себе распахнуть шубу. Артемий Иванович сел на обтянутый тиком диван, поставил судок в ногах и принялся греть ладонями озябшие щеки.

– Меня однажды летом везли из Гатчины с расстройством желудка на казенных дрожках из дворцового госпиталя. Тоже еще то приключение было.

– А для чего это вдруг с дворцового госпиталя?

– Дело в том, что вскоре после злодейского убийства Государя Александра Николаевича я выследил в Петербурге одного подозрительного астраханского дворянчика. Он прибыл с делегацией губернского дворянства выражать соболезнования, и стал развозить в узелке по всему городу жестянки с бомбами. А потом до того обнаглел, что поехал прямо в Гатчину к новому царю. Я проследил его досюда, до вокзала, и послал в Гатчину телеграмму: «Злоумышленник выехал поездом таким-то и бомба при нем», а сам с еще одним агентом, снабженный от железнодорожных жандармов свистком и инструкцией, сел в поезд. Нам выслали подмогу, и за несколько верст до Гатчины навстречу поезду выставили целый отряд вооруженных солдат – врассыпную по засадам схватить злоумышленника в случае, если бы он вздумал выскочить на ходу из поезда. Однако дворянинчик спокойно доехал до Гатчины. Видим: взял он извозчика и велит ехать ко дворцу. Тут мы засвистели, приготовленные городовые сбежались, извозчика окружили и препроводили этого дворянина в дворцовую караульню!

– А желудок-то чего расстроился? – спросил Фаберовский. – Со страху, что ли?

– Нет, просто в жестянке икра оказалась. Этот астраханский дворянин ее знакомым в подарок развозил и с собою в Гатчину взял на закуску. Нам потом ее отдали, было подозрение, что она отравлена. Мы ее вдвоем с агентом прямо там на вокзале в буфете и приговорили под водочку с превеликим нашим удовольствием. И так мы с ним под эту икру ужрались, что начальство решило, будто икра и вправду отравлена была.

– Пану Артемию следует эту историю кухмистеру рассказать. То-то он удивится, что через черную икру, которую у себя в заведении лучшим посетителям подает, чуть будущего зятя не лишился!

– Тебе бы все издеваться, Степан! Они же меня иконой благословили, мать их растак!

– Да пану Артемию-то что? Не первая, чай, невеста обманута. Вот, скажем, в Якутске жена невенчанная имеется…

– Знаешь, Степан… Когда тебя иконой – это совсем другое… Я тебе 50 рублей дам, отдашь Асеньке, как будешь в Якутске.

Был дан второй звонок. По проходу между диванами к их отделению подбежал, тяжело дыша, пристав Сеньчуков с двумя чемоданами и, увидев два свободных места, спросил:

– Здесь не занято?

– Садимся здесь, Вера, – выдохнула Марья Ивановна, подбежавшая с дочерью к отделению вслед за сыном. – Я же говорила, Иван, надо было еще утром городового в город за извозчиком послать! Ведь чтобы Ольгу отправить к ее папаше, ты городового послал, а чтобы матери родной услужить – так нет! Хорошо, Федосей Иванович через реку на тройке перевез, дай Бог ему здоровья. Чуть не опоздали!

Фаберовский увидел, как Артемий Иванович переменился в лице и тут же скоропостижно уснул, склонив голову на грудь и упрятав лицо в поднятый телячий воротник пальто. Он больно ткнул Артемия Ивановича в бок, зная, что тот ни за что сейчас не проснется. Подполковник с интересом ожидал реакции спящего. Однако реакции не последовало. По проходу прошел кондуктор и попросил провожающих покинуть вагон. Попрощавшись с мамашей и сестрой, Сеньчуков быстро вышел обратно на дебаркадер.

Был дан третий звонок к отправлению, раздался свисток обер-кондуктора, и поезд тронулся, медленно выползая из-под шатра вокзала под открытое небо. Пристав достал портсигар и закурил, взглядом провожая плывущие мимо вагоны. Встреча в вагоне с отпущенным третьего дня арестантом сильно взволновало его. То, что бывший арестант так откровенно показал свое нежелание общаться с приставом, было вполне объяснимо. А вот второй пассажир в отделении, который без сомнения знал этого арестанта-француза, был ярко выраженным заезжим польским жуликом – типичным мошенником или шулером.

«Что, если эта встреча не была случайной? Этот арестант явно был связан с темными делами братца, возможно, тот проигрался или они чем-то его шантажируют, и теперь они решили воздействовать через матушку, чтобы получить с него свои деньги… Дрянь паршивая, всю жизнь был таким! Откуда только они узнали, что матушка с Верой поедут именно на этом поезде? Следили за участком? Или француз имеет среди моих городовых какого-нибудь осведомителя? Нефедьев? Макаров? Вряд ли… Тогда кто? И что теперь делать?»

Еще раз взглянув на исчезающий вдали в снежной пыли хвост поезда с красным флажком на тормозной площадке, он решительно направился к жандарму.

– Любезный, проводи меня к вам в канцелярию.

Жандармы с пониманием отнеслись к просьбе их коллеги из полиции и тотчас телеграфировали на станцию Гатчина требование задержать двух пассажиров, следующих в вагоне 2-го класса поезда № 11, согласно сообщаемым приметам. Дежурный офицер позволил приставу воспользоваться телефоном и позвонить брату в Штаб гвардейского корпуса.

Капитан Сеньчуков сидел в адъютантской боком на стуле и тупо глядел на стопку годовых рапортов из гвардейских частей, лежащих перед ним на столе. Стены кругом были увешаны табелями на востребование денежного и вещевого довольствия. Но ему было не до них. После вчерашнего у него болело все – и голова, и седалище. Седалище – от наказания, которому его подвергли, а голова – от мрачных мыслей.

Долгов у капитана Сеньчукова была тьма, а поступлений – кот наплакал. Жалования он получал 441 рубль, да столовых 420 рублей. Перед лагерем еще выдавали вторые фуражеля – около 150 рублей. Итого, выходило всего около тысячи рублей, при казенной квартире. Он едва сводил концы с концами, из-за чего завтраки у него в семье вообще заведены не были, с утра только чай, часа в четыре после службы обед да вечером чай с холодными остатками обеда. Он безумно завидовал Березовскому, заработавшему на печати мишеней для всей гвардии, и сам старался изобрести что-нибудь этакое денежное. Венцом его творческой мысли была оперативная шифровальная машина, состоявшая из двух пишущих машинок с перемешанными литерами. На одной печаталась отправляемая шифровка, представлявшаяся постороннему какой-то абракадаброй, а на второй получатель перепечатывал эту абракадабру и на выходе получал осмысленный текст. Но эта идея не вызвала ни у кого энтузиазма.

В комнату, насвистывая танец маленьких лебедей, вошел высокий худой генерал с длинными седыми бакенбардами – начальник штаба Гвардейского корпуса Скугаревский. Совсем недавно капитан Сеньчуков благодаря генералу слегка улучшил свое финансовое положение. «Вы, капитан, совсем дошли до ручки, – сказал тогда Скугаревский. – Намедни мыло из умывальни сперли, да в экспедиционном отделении моток бечевки пропал, и все на вас указывают». «Да вы не подумайте плохого, я бечевкой две кровати-«сороконожки» связал», – ответил ему тогда капитан. «Тем более, – сказал генерал. – Сперва «сороконожки», потом на конке начнете ездить, а потом станете денщика просить обеды из казарм приносить. Это мы знаем. У нас в офицерском флигеле и так уже ни одного таракана не осталось, все в казармы на кухню сбежали и там живут. Сходили бы вы, капитан Сеньчуков, на Гороховую, к полковнику Секеринскому в Охранное отделение. Говорят, у них вакансия образовалась, осведомителя в нашем штабе. Так я заинтересован, чтобы человек приличный был». Капитан тогда пошел, и полковник Секеринский действительно добавил к его жалованию целых сорок рублей.

– Вы что-то плохо выглядите сегодня, голубчик, – отвлек его от мыслей Скугаревский. – На вашей должности нельзя болеть. Уж продержитесь до Нового Года. Вот годовой отчет сдадим, тогда и отдохнете.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – вздрогнул Сеньчуков и пододвинул к себе счеты.

Он машинально сдвинул одну костяшку счет – денег у него был всего рубль.

– Не отвлекайтесь, капитан, – опять напомнил о своем существовании начальник штаба. – Вы знаете, мне некем вас заменить.

И Скугаревский вновь засвистел.

– Что бы ни говорили, Чайковский все-таки дивный композитор, – сказал он, подходя к двери из адъютантской.

– Не знаю, – протянул капитан и осторожно потрогал шов штанов сзади.

Тут в комнату вошел дежурный офицер и, спросив разрешения у Скугаревского, доложил капитану Сеньчукову, что его ждут из железнодорожного жандармского управления у аппарата внизу.

– Я смотрю, ваша служба у пана Секеринского движется, – ехидно сказал генерал, глядя, как капитан Сеньчуков несется вниз по лестнице.

– Александр, что ты такое натворил, что даже матушке нет покоя от твоих мазуриков?! – услышал капитан Сеньчуков в трубке голос брата, спустившись в канцелярию к аппарату.

– Я не понимаю тебя, Иван… – встревожился он. – Какие мазурики?

– Только что я посадил мать с Верой в вагон на единственно свободные места, и в том же отделении сидел тот самый француз, которого ты в Рождество велел арестовать и который якобы украл у тебя письмо! А с ним ехал еще один субъект…

– Высокий, в шубе и в очках? – воскликнул капитан.

– Да, он самый.

– Так они ехали в Гатчину?! А бомбы при них были?

– Ты псих, Александр, какие бомбы?! Разве для того, чтобы шантажировать тебя украденным у тебя письмом, нужны бомбы?

– У них было что-нибудь в руках? Саквояж? Жестянка какая-нибудь? Шляпная коробка?

– Хм… Да, что-то стояло у француза в ногах… Вроде небольшой баклаги, в которых чухонки молоко развозят…

– Вот! А ты его отпустил! Если с Государем что-то случится, вся кровь его падет на тебя! – Капитан Сеньчуков бросил рожок с наушником и побежал в гардероб за шинелью. Влезая на ходу в рукава, он выскочил из Штаба на Дворцовую площадь и, взрывая снег сапогами, понесся на набережную к великому князю.

* * *

– Так что ты мне хотела сказать? – спросила генерал-майорша у Веры, едва только поезд отошел от дебаркадера.

– Представляешь, что мне Настасья перед самым отъездом рассказала? – сказала та. – Арестант-то рождественский, свиное рыло, знаете кто, маменька? Тот самый учитель рисования, из-за которого папенька пострадал!

– Положим, папенька твой, Царство ему Небесное, пострадал не из-за учителя, пострадал он из-за своего… Тот самый?! Да неужто жив?! – генеральша перекрестилась. Артемий Иванович еще сильнее втянул голову в телячий воротник и натянул шарф чуть не до глаз.

– Жив, маменька, жив! – сказала Вера.

– Вот она, старая личина! Только какая же беда новая от него идет?

– А хвост у него, маменька, был?

– Да, тьфу, какой же у него хвост, коли он тот учитель! Вера, достань-ка мне из саквояжа фляжку.

– Маменька, а не будет вам? И так уже!

– Молчи! Молчи, дурочка! Подбирается он к нам! Отомстить, наверное, хочет. Ой, голова кружится! Фляжку скорее давай.

Генерал-майорша прильнула к поданной фляжке, и в воздухе расплылся запах коньяка. Артемий Иванович воспользовался тем, что она отвлеклась, и выполз в проход. Не разгибаясь и не оглядываясь, он быстро засеменил в конец вагона. Фаберовский последовал за ним. Здесь, на тормозе, Артемий Иванович объяснил поляку, кем был этот полицейский, и кто их попутчицы.

– Угораздило же их сесть прямо к нам! – крякнул поляк. – И что делать, когда все вагоны набиты… Придется пану Артемию дальше сеней в вагон не проходить. Час перетерпишь. Захочешь погреться – прячься в уборную. А я пойду на место, может, они что между собой интересное скажут.

Фаберовский вернулся обратно и сел на свой диван. Где-то за Александровской генерал-майорша опустошила свою фляжку и обратилась к поляку, сочтя его персону достойной для беседы.

– Вы в Гатчину ко двору представляться, или по личным делам?

– По коммерческим. Летом будем форелевый завод открывать, да еще у обывателей будем скупать капусту, морковь, картофель и малину.

– Так, может, и у меня купите? Прошедший год отменный урожай малины был.

– Купим, пани, только позже.

– Так вам, наверное, летом и жилье в Гатчине понадобится? Я могу квартиру уступить по сходной цене. Дачу-то нынче дорого у нас в Гатчине снимать.

– Это, наверное, было бы неплохо, пани.

– Вы один проживать будете, или вы семейный?

– Семейный.

– И дети есть?

– А то ж! Восемь душ. И ручная обезьяна на тормозах едет.

– Замерзнет же!

– Она привычная. Японская.

– Ее можно посмотреть? – заинтересовалась Вера.

– Ей Богу, не стоит, пани.

– Ваша обезьяна с хвостом?

– Нет. У них в Япониях все без хвостов.

– Понимаю, – кивнула головой генеральша. – Некоторые обезьяны очень похожи на чертей. Те, которые с хвостами, сущие дьяволы. А без хвостов тоже хороши… Хрю-хрю!

– Матушка не в себе, – ответила Вера на недоумевающий взгляд поляка. – У нас случилось неожиданное явление, страшный призрак из прошлого. Один негодяй двадцать лет назад преследовал нашу семью, посадил нашего папеньку в тюремный замок, и только потом справедливость восторжествовала и его выпустили. Все мерзавцы и прохиндеи тогда ополчились на нас. Один адвокат Сморкалов чего стоил!

– Этот Сморкалов сына моего младшего, Сергея, совратил, по судейской части идти соблазнил! – зло сказала Марья Ивановна. – Мне Сергей тогда сказал: «Видите, маменька, кто настоящую власть в жизни имеет? Папенька вон сколько лет полицмейстером служил, а адвокат его несколькими правильно сказанными словами в тюрьму засадил!» Они терзают мои внутренности!

– Черти?

– Дети! С этими детьми одно горе. Взять, к примеру, моих. Дочка так и осталась старой девой. Молчи, Вера, разве я не права? Старший хорошую карьеру делал, войсковым старшиной для особых поручений при наказном атамане Забайкальского казачьего войска в Чите, да пострадал от собственного прямодушия: пользовался без огляду, вот и погорел при ревизии, когда губернатора, атамана наказного, в Красноярск перевели. Дело губернатор замял, но пришлось в полицию перевестись, в Одессу. А ведь был бы сейчас генералом! Если бы вы знали, сколько трудов мне стоило добиться его перевода в Петербург! Если бы не его превосходительство, Петр Николаевич Дурново, который еще моего мужа покойного знал, так бы до сих пор в Одессе помощником полицмейстера и сидел. О младшем своем, Сергее, слова хорошего не скажу. До того его фуражка меня злит – не поверите, но я даже малины в саду видеть не могу! Погодите еще, родную мать засудит! Мы с отцом больше всего на среднего надеялись, он в гвардейский полк вышел, на войне каким героем себя показал! Батальонный командир его до сих пор вспоминает: очнулся он после ранения в госпитале, и первым делом спрашивает: «Седло мое цело? Семьдесят рублей плочено!» И на подушки откинулся. Потом Его Высочество Сергей Александрович заметил Александра на красносельских сборах и покровительство стал оказывать, капитаном сперва сделал, а потом и адъютантом при штабе Гвардейского корпуса пристроил. Когда Его Высочество в Москву губернатором назначили, сын тоже с ним туда адъютантом рассчитывал отбыть, да только отговорились, будто Их Высочество своих товарищей по полку берет, а Александру здоровье может не позволить службу при их особе исполнять. Я у генерала Скугаревского интересовалась, а он, жердь длинная, только кхекает загадочно… Сколько я сил на них положила, а они, как муж у меня помер, ни разу ко мне не приезжали! Уж сколько лет прошло…

Дама в кроличьей шубке, сидевшая рядом с генерал-майоршей и всю дорогу заинтересованно разглядывавшая щеголевато одетого господина с помаженными волосами в отделении по другую сторону прохода, внезапно истерически выкрикнула «Пожар!» Щеголь подскочил на месте и с криком «Горит, горит!» бросился на тормоза. Генеральша испуганно перекрестилась. Публика повыскакивала из своих отделений в коридор. Прибежал кондуктор, но дело тут же разъяснилось – за окном слева по ходу поезда в утренней темноте горел огромный сенной сарай. В конце концов, из уборной примчался Артемий Иванович, на ходу подтягивая штаны, и заголосил: «Степан! Пожар! Спасай судок!»

– Черт! Черт! Это он! – вскричала вдруг старуха, поднимаясь с дивана и простирая перст в сторону Артемия Ивановича.

Тот замер и побледнел.

– Ирод! Змей! – Генеральша схватилась за сердце и повалилась назад, как сноп соломы. Ее ноги в галошах дернулись и вытянулись в проходе между диванами.

– Матушка! Марья Ивановна! – заверещала Вера. – Померла, сердешная!

Публика вновь вывалила в проход и столпилась по обе стороны отделения, вытягивая шеи в надежде увидеть, что там происходит. Некоторые крестились, дама, кричавшая десять минут назад «Пожар», тихонечко завыла. Фаберовский наклонился над генеральшей, взял ее за руку и пощупал пульс на запястье.

– Жива! – вынес он вердикт. – Есть тут врач? Кондуктор, надо сообщить, чтобы подали к поезду карету скорой помощи.

* * *

Врача не оказалось, зато в соседнем вагоне ехал ветеринарный фельдшер кирасирского полка. Он предположил, что с генеральшей случился апоплексический удар, и по привычке предложил спустить подкопытную кровь. Подвывавшая дама заявила, что старухе в вагонном окне явился из горящего сарая дьявол, и ее надо срочно опрыскать святой водой. Тут же явился пузырек со святой водой. Когда вода не помогла, владелец пузырька, пожилой чиновник акцизного ведомства, долго извинялся, что вода не свежая и должно быть ослабела, так как святили ее еще на прошлое Водосвятие. Старухе также совали под нос нашатырь, подожженное перо из собственной ее шляпки, мазали за ушами коньяком и рисовали на лбу крест лампадным маслом, экспроприированным по совету поляка у щеголя. Так в хлопотах пассажиры и проделали оставшийся до Гатчины путь.

В Гатчине на платформе поезд уже ожидали жандармы, предупрежденные приставом из Петербурга. Двое из них еще издалека приметили желто-золотистый вагон 2-го класса, и когда состав заскрипел тормозами, один из них привычно вскочил на площадку и, придерживаясь рукою в белой перчатке за поручни, вывесился по ту сторону вагона, чтобы убедиться, что никто не выйдет из поезда незамеченным.

– Карету скорой помощи! Скорее, господа жандармы! – Первым выскочил на платформу чиновник акцизного ведомства. – Там женщина помирает!

За ним стали появляться и другие пассажиры, единодушно призывая на помощь жандармов и требуя карету. Это несколько сбило жандармов с толку. Затем появилась заплаканная Вера с судком Артемия Ивановича, которую утешал кирасирский ветеринар.

– Господин жандарм, там моя мать! – Она обратилась к жандармскому ротмистру как к старшему из присутствовавших по званию.

– Они застрелили ее? – спросил тот.

– Ох, я ничего не знаю! – всхлипнула Вера.

– Я видела, это был дьявол! – сказала дама, кричавшая в поезде «пожар». – Он появился прямо в окне, как раз мы только проехали Александровскую.

– А сами они где?

– Да вот же их несут!

На тормозную площадку первым появился Артемий Иванович, у которого из-под мышек торчали ноги генеральши в галошах. Фаберовский нес ее за плечи, то и дело коленом поправляя у нее на голове капор, который все время норовил свалиться. Неуклюже развернувшись на площадке, они шагнули на дебаркадер.

– Ну, принимайте же! – крикнул жандармам Артемий Иванович. – Тяжело же держать!

– А ну, голубчики, руки вверх! – крикнул ротмистр, доставая из кобуры револьвер. Он сразу узнал двух мазуриков по словесному описанию, телефонированному из Петербурга.

Артемий Иванович, а за ним и поляк послушно подняли руки, и генеральша мешком шлепнулась о перрон.

– Палачи! – крикнул кто-то из пассажиров. – Убийцы!

Жандармы, как один, повернули в сторону кричавшего головы.

– Да поднимите вы бабку! – рявкнул ротмистр, а сам двинулся сквозь толпу, чтобы арестовать горлопана.

– Ну, желаем выздоровления вашей матушке, – сказал Артемий Иванович и взял у Веры судок. – Давай-ка, Степан, в буфет поскорее! Отсидимся там. Неровен час, жандармы сдуру стрелять начнут, бумажек не спрашивая.

И они с Фаберовским поспешили укрыться в буфете. За сегодняшний день они были первыми посетителями. Буфетчик, в длинном белом фартуке и черном пиджаке, с постным лицом проверял на запах блюда, стоявшие на прилавке. Те, запах которых вызывал у него сомнения, посыпались им перцем из ящичка, который он выдвигал из-под низа большой мельницы.

– Вот тут я единственный раз в жизни икрою блевал, – сказал Владимиров, обводя рукою кругом. – А не пропустить ли нам малым делом? Буфетчик, нам с этим господином водочки. Ну, я и перепугался, Степан. Думал, это нас арестовывать будут. А у них тут в Гатчине весело – смотри, как жандармы по платформе носятся, будто потеряли что. Видать, тот горлопан сбежал. Ан нет, споймали. Вон двоих ведут. Один в шубе, вполне приличный господин. А вон еще одного в шубе поймали, а рядом с ним другого, поплоше. Может, тут у них в шубах не дозволено ходить теперь? Ты, Степан, покуда из буфета не выходи. А вон и генеральшу понесли к карете. Ну, наконец-то. Вишь, как ее здесь любят. Кирасир для сопровождения прислали. Ох, опять уронили. Да где ж тут здоровье сохранишь при таком отношении? Человеколюбивей надо быть с государевыми подданными!

На станцию действительно прибыл полуэскадрон кирасир, которые бестолково и хаотично скакали по привокзальной площади, пугая извозчичьих лошадей, мирно дремавших справа от вокзала. Сквозь буфетное окно Артемий Иванович с Фаберовским наблюдали за их странными экзерцициями, размышляя вслух, что бы это могло значить.

– Ну, да нас это не касается! – подытожил их беседу Артемий Иванович. – Давай еще по одной дернем, и на морозец. Времени уже полдень, а нам еще в Дворцовое управление, пропуск к Черевину получать.

Они взяли в буфете еще по стопочке, выпили, крякнули, и вышли на улицу.

– Вот они! – крикнул жандармский ротмистр. – В буфете прятались! Держи их!

Он выхватил револьвер, пальнул в воздух и побежал к воображаемым злоумышленникам. Еще двое жандармов присоединились к нему.

– Кажется, все-таки это по нашу душу, пан Артемий, – неуверенно сказал Фаберовский.

– Может, побежим? – спросил Артемий Иванович.

– Лучше сдаться. У нас же открытые листы.

Однако затем произошло совершенно неожиданное. Услышав выстрел жандармского офицера, кирасиры сперва сбились в кучу, потом командовавший ими корнет с жидкими усиками подал команду «Шашки вон!» и «Марш-марш!!!», сверкнули клинки, и дюжина лошадей понеслась по площади.

– Мама! – промолвил Артемий Иванович и побежал налево, туда, где виднелись деревенские избы и ограда Приоратского парка. Шагов через двадцать, несмотря на тяжелую шубу, поляк обогнал его.

– Если добежим до парка, может быть, спасемся, – крикнул он на бегу.

– Руби их! – услышали они за спиной. – Не дай им в Загвоздки уйти!

Артемий Иванович обернулся. Кирасиры неслись плотной массой, пена падала у лошадей с удил, безумные лица всадников кривились в оскале. Ноги у Владимирова внезапно стали ватными, от страха он не мог сделать больше ни шагу. Скакавший впереди корнет промчался мимо Артемия Ивановича, настиг Фаберовского и рубанул шашкой по спине. Поляк кулем завалился в снег, вылезший в прореху соболиный мех окрасился кровью.

– А-а-а! – закричал в отчаянии Артемий Иванович и взмахнул судком. Наполненная свиными котлетами, жареной картошкой с каперсами, пикулями и спаржей мельхиоровая посудина описала в воздухе полукруг и смертельный удар, направленный кирасиром в голову Артемия Ивановича, не состоялся. Шашка глухо звякнула и улетела в сугроб. Последнее, что запомнилось ему, прежде чем он впал в безумие, было растерянное простецкое лицо кирасира, внезапно оказавшегося без оружия.

– Лягай! – завопил Артемий Иванович, размахивая судком. – Здесь бомба! Сейчас е…! Всех положу! Лягай, кому говорят! Все, бросаю!

Артемий Иванович зажмурил глаза, ожидая удара шашкой, но его не последовало. Он открыл глаза и увидел, что все кирасиры как один спешились и лежат плашмя, уткнувшись рожами в снег. Не переставая вращать над головой судком, он оглянулся и с облегчением увидел, что поляк стоит на четвереньках и ищет в снегу очки. Чуть дальше был виден корнет, мчавшийся среди домов Большой Загвоздки. Доскакав до последней избы, он сиганул с лошади прямо через забор и исчез. Раздался бешеный лай собаки.

Артемий Иванович подбежал к Фаберовскому и помог ему встать.

– Ну, как ты, Степан? – со слезами в голосе спросил он.

– Не вем, не вем… – бормотал поляк, обводя вокруг безумным взглядом.

– Бежим скорее, пока эти не прочухали, – сказал Артемий Иванович, поднял из снега очки, надел их поляку на нос и потащил его к парку.

Кирасиры быстро поняли, что пока взрыва не будет, вскочили на ноги, а затем и вернулись в седла. Артемий Иванович вновь принялся вращать над головой свой судок, но это было и не очень нужно. Кирасиры нагнали беглецов, однако приближаться ближе, чем на пять шагов не решались, хотя и размахивали воинственно шашками. Постепенно крики и вопли Артемия Ивановича оказывали на них все меньше влияния. Двое особенно отважных проехали вперед и преградили им путь в Большие Загвоздки.

– Все, взрываю! – бессильно сказал Артемий Иванович и сел на снег. Рядом плюхнулся Фаберовский.

– Рубай, рубай их! – раздался со стороны Загвоздок боевой клич, и к ним помчался корнет с воздетой над головой шашкой.

Поляк забормотал что-то по-латыни, Артемию Ивановичу тоже пришла на ум мысль помолиться, и он с криком «И хлеб наш насущный даждь нам днесь!» сдернул крышку с судка. Кирасиры, уже готовые зарубить затравленных беглецов, осадили коней назад, а лошадь корнета, только что мчавшегося, словно один из всадников Апокалипсиса, шарахнулась в сторону. Из ворот парка с гиканьем выскочили четверо казаков с пиками наперевес во главе с бородатым урядником.

Артемий Иванович и поляк хорошо знали этого урядника: звали его Стопроценко и был он одним из самых довереннейших лиц генерала Черевина в Собственном конвое. Стопроценко тоже узнал их и велел казакам окружить обоих и оттеснить кирасир от греха подальше. Артемий Иванович закрыл крышку судка и загреб рукавицей снег – ему страшно хотелось хоть чем-нибудь смочить пересохшее от страха горло. Кирасиры ярили своих коней, корнет страшно ругался и размахивал шашкой, прибывшие, наконец, к месту событий жандармы тоже не добавляли спокойствия, тем более, что ротмистр то и дело стрелял в воздух, пока в барабане револьвера не кончились патроны, но Стопроценко был неуступчив и страшен молчаливой уверенностью в своих казаках.

Из парка выехали крытые черные дворцовые сани с двуглавым орлом на стеклах фонарей, остановились напротив беснующихся кирасир и жандармов, из них вылезли два человека в штатском, подхватили корчившегося на снегу Фаберовского и оттащили в экипаж. Затем последовала очередь Артемия Ивановича с судком. Штатские уселись на запятках и сани в сопровождении конвойных казаков укатили в парк, оставив кирасиров и жандармов в недоумении и растерянности. В парке сани остановились.

Похожий на старого ворона свитский генерал, сидевший в санях, приоткрыл дверцу и велел Стопроценко, тотчас подъехавшему ближе:

– Отконвоируй этих молодцев в казарму. А то, видать, кирасиров сегодня на подвиги тянет, как бы Загвоздку не спалили. Я сейчас тоже подъеду.

– Степан, да очнись же! – затормошил Фаберовского Артемий Иванович. – Мы спасены! Это – генерал Черевин.

– Какого черта вы здесь делаете? – раздраженно спросил Черевин.

– Как перед Истинным: спаситель вы наш! – Артемий Иванович от избытка чувств бросился целовать руки генерала, потом в экстазе укусил его в плечо и запечатлел благодарственный поцелуй на сизом генеральском носу.

– Господи, да что же вы меня, как левретка какая, обслюнявили!

Черевин вытер нос изъятым из-за обшлага шинели платком.

– Что с ним?

Генерал помог Артемию Ивановичу перевалить сидевшего без чувств на полу саней поляка животом на сидение. Шуба его была рассажена от ворота до пояса, но кровь уже запеклась, замерзла и перестала течь.

– Его счастье, что в гвардии холодного оружия не точат, – сказал Черевин. – Рана ерундовая, но надо в госпиталь, как бы гангрены не было. Останетесь с ним в госпитале, а я казаков для охраны пришлю. Потом я за вами заеду. А что это у вас за предмет?

– Еда-с, ваше превосходительство. Кушанье. Не извольте побрезговать. – Артемий Иванович открыл судок и достал оттуда верхнюю миску со свиными отбивными. Миской ниже картошка перемешалась со спаржей и соусом, так что выглядела очень неаппетитно, а вот отбивные генерал одобрил, в мгновения ока лишив Артемия Ивановича с Фаберовским обеда.

Поляк был отвезен в Дворцовый госпиталь, где ему наложили швы, перебинтовали и уложили на свободную койку в приемном покое. Тут же в приемном покое лежала и генерал-майорша Сеньчукова, лишившаяся языка и частично парализованная, но, как уверял Артемия Ивановича фельдшер с клизмой, вполне еще полная жизненных соков.

– Вот ведь, Степан, – сказал Артемий Иванович. – Никто нашего подвига с тобой не оценит. Тебя вот едва до смерти не зарубили, а я, подобно Самсону с его ослиной челюстью, полвзвода гвардейских кирасир судком с котлетами уложил! Надо было саблю с собой взять, уж тогда бы ни один живым не ушел!

Черевин приехал в госпиталь только через час. Артемий Иванович помог Фаберовскому сесть в сани, и они в сопровождении Стопроценко и его казаков поехали в сторону дворца.

– Так скажите мне, чего вас сюда принесло? – спросил Черевин.

– А мы к вам с важными сведениями ехали, – сказал Артемий Иванович и подробно объяснил все, что с ними произошло со времени их первой встречи с Дурново.

– Хм… Значит, говорите, заговор…

– Да-с, ваше превосходительство. Так прямо при Фаберовском и сказали: «На этот раз мы Его Величество Александра Александровича покараем!»

– Интересная история получается. Вы ко мне ехали, а вас хотели изрубить… Нет, не просто задержать, а изрубить. Насмерть! Такой приказ был отдан кирасирам.

– Да чем же мы этим кирасирам не угодили?! – воскликнул Артемий Иванович.

– Личное распоряжение великого князя Владимира Александровича генералу Боборыкину – любым способом не дать вам добраться до дворца. Я еще выясню, причем тут жандармы… Видимо, ни при чем, так как это они сообщили мне, что вас упустили, несмотря на просьбу из Петербурга задержать для выяснения личности, и о том, что за вами на вокзал прибыл целый отряд кирасир. Похоже, что Дурново действительно на что-то такое наткнулся. Только зачем он бразильца сюда приплел? Ну, да мы с этим разберемся. Сейчас я отвезу вас на Балтийский вокзал, оттуда и езжайте в город. Стопроценко вас посадит. А завтра я сам в Питер приеду, и вы ко мне явитесь, изложив все на бумаге. Дом мой на Сергиевской, где австрийское посольство. А потом установим наблюдение за капитаном.

29 декабря 1892 года, вторник

С утра, получив у Луизы починенную ею на живую нитку шубу, герои великого гатчинского переполоха отправились к Черевину. Большую часть дома 10 по Сергиевской, – трехэтажного особняка пышной архитектуры, с колоннами, завитушками и длинным балконом на втором этаже, – занимало австрийское посольство. Сам же генерал, когда вырывался из Гатчины, ютился в полуподвальной квартире первого этажа, окна которой располагались на довольно редкой для Петербурга высоте – подоконником на уровне пояса. Изнутри во всех окнах стояли заборы из бутылок от портвейна.

Им открыл дверь пожилой денщик, достал из своей каморки метлу и бесцеремонно обмахнул с них снег с головы до ног. Низкие сводчатые потолки и подвальная сырость придавали квартире вид крепостных казематов. По общей неустроенности и разношерстной мебели было видно, что живут здесь наездами, время от времени. Денщик снял с поляка шубу и повесил на вешалку, обыскал сперва Фаберовского, а затем и Артемия Ивановича, и провел их в комнату, служившую Черевину гостиной. Вся меблировка состояла из большого казенного кожаного дивана с брошенной на него шинелью, и одинокого круглого стола, рядом с которым стоял желтый кожаный сундук с обитыми железом углами. До прихода посетителей денщик как раз был занят тем, что доставал из него мундиры и вешал на распялках в шкаф.

– Кто там, Карп? – раздался из спальни голос Черевина.

– Видать по всему – те двое, которых ваше превосходительство дожидаетесь, – сказал Карп, возвращаясь к сундуку.

– Давай их сюда, пока Секеринский не пришел. Всю ночь я над вашим делом думал. Ум за разум заходит. Даже не пил ничего специально. Ничего не понимаю. Распоряжение великого князя убить вас было, тут ничего не попишешь. Но зачем? Бомбы у вас не было, да и быть не могло, котлеты были не отравленными… Кстати, у вас больше не осталось? – Он кивнул на пустой судок в руке Артемия Ивановича.

– Ваше превосходительство, осчастливьте приказать за котлетами! Мигом слетаю! – воскликнул тот. – Два шага от вас на Шпалерной. Кухмистерская Петра Владимирова. Мой будущий тесть…

– У нас мало времени, – сказал Черевин. – С минуту на минуту явится Пинхус, вы останетесь здесь и будете делать вид, что вас здесь нет.

– Кто-с? – переспросил Артемий Иванович.

– Полковник Секеринский, начальник Отделения по охранению общественной безопасности. Пинхусом его в жандармском корпусе прозвали за происхождение из крещеных жиденят. Хочу, чтобы он мне кое-что разузнал, но во все я его посвящать не буду. Союзников-то в таком деле найти почти невозможно, за сумасшедшего сочтут…

Звонок в дверь прервал его. Полковник Секеринский прибыл с большим объемистым портфелем, и генерал удалился в гостиную, задернув за собой портьеры. Сквозь щель между ними можно было видеть, как Секеринский сел на диван и стал докладывать о положении дел в городе и о текущих дознаниях, перелистывая на столе бумаги в толстой папке. Все это время Черевин беспокойно ходил по комнате, потом наклонился над полковником и спросил:

– А о покушениях на жизнь Государя никто не замышляет?

Снисходительная улыбка мелькнула на губах полковника, презиравшего старого и вечно пьяного солдафона.

– Как обычно, – сказал он. – Надворный советник Стельмах прислал с Пряжки ежегодное требование для безопасности снять на время праздников все церковные колокола, дверные колокольцы и поддужные бубенцы… Вот утверждение о том, что наш посол в Швеции намеревается перевезти из Упсалы в Петербург заговоренный скелет дьяка Катошихина для тайного изведения императорской семьи… Чертежи паровой блиндированной кареты для Их Величеств с кирпичными стенами … Заговор водолазов из Гвардейского флотского экипажа – это на водосвятие… А это, позвольте, что? «Из верхней палаты»? «На днях в Гребном канале была не по сезону рано выловлена гигантская корюшка двух саженей длиной и весом восемьдесят пудов с железными лужеными губами, которая была выращена нигилистами в Дании и тайно перевезена на английском пароходе в Гельсингфорс…» Тьфу, это тоже с Пряжки! Вот еще два письма из Бурашовской колонии: адская машина в виде царского самовара и поднятие в воздух Аничкового дворца при помощи воздушных шаров. Это Тверское земство вообще красное, давно пора их разогнать. Письмо из Цюриха от некоего Раздьяконова, который утверждает, что его соседи варят в подвале динамит, но если ему презентуют 250 рублей, он готов запереть их в подвале с поличным и сдать полиции… А вот анонимное письмо о том, что двое злоумышленников, скрываясь под фамилиями Фаберовский и Владимиров, выселили академика Кобелевского из его квартиры на четвертом этаже в доме на Конюшенной, с целью сделать оттуда подкоп под Мойкой и Министерством иностранных дел прямо к подножию Александровской колонны, с тем, чтобы обрушить ее прямо на балкон Зимнего дворца. Я как воспитанник Корпуса топографов без всякой рулетки скажу – не достанет. Да, собственно, вот, пожалуй, и весь мой список злоумышлений на жизнь Государя.

– Мой список несколько не совпадает с вашим, господин полковник, причем в части, не имеющий отношения к известиям из психиатрических лечебниц.

Улыбочка на лице Секеринского мгновенно сменилась некоторой растерянностью.

– Вам что-нибудь известно о произошедшем вчера на Варшавском вокзале в Гатчино после прибытия десятичасового поезда?

– Положительно ничего, ваше превосходительство.

– Так узнайте! Вчера чуть не убили двух петербургских обывателей, прибывших ко мне с важнейшим сообщением. Кстати, у вас есть свои люди в Гвардейском штабе?

– Есть один, капитан Сеньчуков, получает сорок рублей в год. Пишет доносы на своего тестя, служившего прежде в интендантском ведомстве, да о том, что начальник штаба Скугаревский ворует казенное мыло из клозетов. А сам, между прочим, тот еще тип – у меня на Гороховой мыло себе домой пытался утащить, да его за руку мой чиновник для поручений Аполлон Соколов поймал. Тоже на мыло нацелился – я только что специально новый кусок положил (кокосовое, с глицерином), а тут соперник-с. Невозможный народец, мыло приходится на четыре куска резать – иначе все прут.

– С Богом, с Богом, – махнул рукой Черевин. – Ступайте, полковник. И как узнаете что – сразу же с докладом ко мне.

Генерал вернулся в кабинет и велел Карпу подать чаю с лимоном ему и гостям.

– Хитрая рожа этот Пинхус, специально идиотом прикинулся, чтобы его не взгрели, – сказал он. – Проспал вчерашние события, а теперь крутится. Я помню, через полгода после назначения в Охранное начальником уехал он в Ново-Ладожский уезд к приятелю, а тут его неожиданно хватились. Стали над ним в сферах тучи сгущаться, так он как-то пронюхал об этом своим большим носом, и тут же в жандармское управление поступает телеграмма: поймали на станции Волхов двух злоумышленников, мужчину и женщину, с 16 пудами динамита. Генерал Оржевский, Дурново и товарищ прокурора в четыре утра экстренным поездом сей же час выезжают на место, а Пинхус уже там распоряжается. Дескать, раньше всех поспел. Правда, злоумышленники не злоумышленниками оказались, да и динамита никакого не было. Но Пинхусу благодарность, тем более, что на станции уже закуска была приготовлена. А вы тоже хороши! За что академика из квартиры выгнали?

– Так он прямо над послом живет! – сказал Артемий Иванович. – Мы уже и с посольским переводчиком знакомство завели.

– Ах, ловкачи! – покачал головой Черевин. – Этот ваш бразилец – самое непонятное во всей вашей истории. Ну, какое отношение может иметь он к заговорщикам, если даже таковые существуют? Он в Петербурге-то с восемьдесят восьмого года, пересидел здесь свою революцию, через три дня вновь представляться Государю будет. А?

– Может, он своими бразильскими алмазами революцию финансирует? – предположил Артемий Иванович. – У них у самих теперь республика, императора своего под зад ногой, извините-с.

– Чушь все это, – сказал генерал. – Он никогда ни о чем, кроме баб, не помышлял, я его знаю. Я вот другое подумал. Вы завели знакомство с переводчиком. Что вы можете о нем мне сказать?

– Очень подозрительная личность, ваше превосходительство.

– Кстати, капитан Сеньчуков, который у Пинхуса мыло ворует, не тот ли, за которым вы следите?

– По всему видать – тот, – ответил Фаберовский.

– Уж не на роль ли Клеточникова определили его заговорщики в Охрану? – задумчиво произнес Черевин. – И с бразильцем связан… Нельзя доверяться сейчас Секеринскому, если у него в Отделении шпионы могут быть. Карп, сообрази нам перекусить чего-нибудь… Нет, я не хочу кашку, я же вчера не пил ничего – я думал! Ты что утром от Варгунина принес? Ветчину с зеленым горошком? Ну, так мечи на стол. Кстати, господа, вы сны толковать умеете? А то мне сегодня сон странный приснился: разговариваю я с Государем об изменении нашего черевинского фамильного герба. Государь мне и говорит: «Давайте, говорит, Черевин, мы вам по белому полю змия зеленого пустим, святым Георгием пронзаемого». К чему бы это?

– К чинам, – не задумываясь, ответил поляк.

– К милости царской! – расцвел Артемий Иванович.

– А чем пронзает: пикой или как в прошлый раз – штопором? – встрял Карп. – Если со штопором, то известно, к чему.

– К чему же?

– Опять чертей с госпожой Федосеевой по углам ловить будете.

– А ведь правда твоя: в прошлый раз и штопор у Георгия в руках был, и поле на гербе уже белое было!

Пока денщик расставлял на столе тарелки и выкладывал на них горошек, Черевин рассматривал стоявшую на комоде фотографию в овальной рамке, на которой был изображен на фоне снежной крепости сам он в казакине, царь в тулупе, младший сын его Михаил, и Карп с деревянной лопатой.

– Надо бы портрет этого переводчика раздобыть, я б его в Париж французам отправил на опознание, – сказал генерал, отведя взгляд от Государя.

– А если у него нету портрета? – спросил Фаберовский. – Из конспирации?

– Тогда надо сделать. Уж извернитесь как угодно. Только силу не применяйте, – предупредил он, заметив движение Артемия Ивановича. – Вдруг он настоящий. Что-то мне говорит, что этот ваш переводчик только прикрывается послом и его попугаями для своих темных делишек.

– И с одним из посетителей сборища на Шпалерной по фамилии Депари, он, возможно, связан, – сказал поляк. – По крайней мере, он утверждал, что продает попугайские перья какому-то Депари.

– А мне так кажется, что Лабурда мог распропагандировать посла, – сказал Артемий Иванович. – Он может его в руках держать, и вертеть им как хочет. Захочет – велит Государя убить прямо на приеме! А захочет – не велит.

Последний аргумент угнетающе подействовал на генерала. Он задумался. Карп тем временем закончил свои приготовления.

– Завтрак у нас на рысях, молиться не будем, – сказал Черевин, жестом пригласив гостей за стол.

– Вы знаете, что еще заставляет меня серьезно относиться к вашим бредням? То, что по утверждениям австрийского посла, – генерал ткнул вилкой в потолок, – именно во французском посольстве на Сретение во время приема должно быть покушение. А дом Балашовой как раз стена в стену с французами.

– Матка боска! – Фаберовский хлопнул себя ладонью по лбу. – Так вот к чему эти провода могут быть, которые у Варакуты из стены торчали!

– Какие провода? – побледнел Черевин.

– Электрические. Выведены тайком в буфет.

– Тогда можно отдавать приказ об аресте.

– Но до приема в посольстве на другом конце проводов не появится бомбы! Если сейчас арестовать Варакуту, бомба может появиться в другом месте, на конце совсем других проводов, о которых мы ничего не знаем и можем ничего не узнать.

– Возможно, вы и правы… И дамочку надо вашу пощупать основательно. Сегодня же велю Секеринскому направить запрос в Одессу, может, когда к дознаниям она привлекалась, или о приставе и его брате что-нибудь интересное сообщат. Думаю, к утру ответ получим. Да и про историю с жандармами Секеринский уже все разузнает. Так что до завтра вы мне не нужны. Можете идти. Стоп!

Фаберовский с Артемием Ивановичем, отставившие в стороны тарелки и готовые подняться из-за стола, замерли на месте.

– Нельзя вам в таком виде на улицу. Выследят ненароком вчерашние покусители да убьют. Мне потом никаких концов не сыскать будет. Карп, грей воду, сейчас брить их будем!

Отношение Департамента полиции в Одесское жандармское управление от 29 декабря 1892 г. № 3925

По встретившейся надобности Департамент полиции имеет честь просить ваше высокородие сообщить подробные сведения о деятельности, сношениях и политической благонадежности мещанки Ольги Иосифовны Сеньчуковой (урожденной Минус) за время ее проживания в Одессе до отбытия в С.Петербург.

Вице-директор Сабуров

* * *

Петербургское сыскное отделение находилось в здании Казанской части, на Офицерской, прямо в створе Прачечного переулка, и занимало половину второго этажа. Прошло уже два года, как великий Путилин вышел в отставку и его сменил Вощинин, но лица в отделении были все те же. Тот же помощник теперь готовил новому начальнику бумаги, те же чиновники для поручений листали дела за своими столами, и даже агенты, слушавшие указание одного из этих чиновников, титулярного советника Жеребцова, сохранились еще со времен Путилина.

– А ты, Василий, – распекал Жеребцов одного из агентов, одетого плотником, – чтоб взял на этот раз бумажку и все, что ты там на чердаке накарябал, переписал! Ты бы еще на крышке нужника писал! Да не забудь со стенки соскрести, олух ты Царя Небесного!

– А вот и ваш бывший начальник прибыл, Аполлон Александрович, – сказал до того молчавший Вощинин, стоявший рядом со столом Жеребцова и смотревший в окно.

Жеребцов приподнялся со стула и тоже взглянул в окно, чтобы увидеть отъезжающего извозчика.

– Ну, уж идите, встречайте, – сказал Вощинин. – Вижу, рады.

Аполлон Александрович кивнул и поспешил навстречу Путилину, оставив агентов стоять у стола.

– Вот ведь вор, клейма ставить не на чем, в отставке третий год, а эти все каждому его приезду рады… – проворчал Вощинин и с неожиданной яростью набросился на агентов: – Ну, что встали?! Распоряжения получили? Так пошли вон!

– Куда это твои молодцы, Аполлон Александрович, так шуганули? – раздался голос Путилина.

– Да в дом Балашовой на Шпалерную поехали, ваше превосходительство, – отвечал Жеребцов. – Квартирку одну проверить.

– Да помню я эту квартирку. Нехорошая была квартирка. Кстати, правда ли, что когда великого князя назначили генерал-губернатором в Москву, Обрескова хотели определить из камергеров в камер-фрейлины при Его Высочестве? Я в «Придворном календаре» смотрел, его там в камергерах нету больше.

– По крайней мере, пристав Лисаневич так утверждал. Его тетка все-таки замужем за министром двора…

Путилин многозначительно кхекнул, потом сказал, заметив Вощинина:

– Ну, Аполлон Александрович, мне с начальником твоим переговорить надо. Уделишь мне минутку внимания, Платон Сергеевич?

– Охотно, ваше превосходительство, – кивнул Вощинин и пригласил Путилина к себе в кабинет.

Для приличия порасспросив о делах по службе, Путилин изложил дело, ради которого он пришел:

– Знавал я в свое время семью петергофского полицмейстера Сеньчукова. Вдова его подверглась преследованию двух мошенников, в результате чего она лежит в беспамятстве в придворном госпитале в Гатчине.

– Что же, родных не имеется, чтобы заявление в полицию сделать?

– Почему же, родные имеются. А старший сын в полиции приставом служит. Он-то ко мне и обратился. Только дело это такое щекотливое…

Путилин понизил голос, в котором зазвучали покровительственно-слащавые нотки:

– Хотелось бы решить это дело домашним способом, не давая официального хода.

– И в чем же щекотливость этого дела? – спросил Вощинин.

– Пристав подозревает, что в это дело как-то замешан его родной брат, служащий в гвардии. И вообще, дело очень странное. Мне так и не смогли объяснить, отчего злодеи выбрали своею целью вдову. Капиталов у нее не имеется, стало быть, тут возможна тайна, которой эти злоумышленники владеют. Я помню дело госпожи Амалии Пищер, муж служил в Первом Петербургском обществе взаимного кредита кассиром, и связался, как потом выяснилось, с фальшивомонетчиками. Через него они разменяли фальшивых денег на 30 тысяч, но доли своей получить не успели, потому, как Пищер ихний помер от тифа. Было это аккурат на святки семьдесят пятого года. Вдова ничего про дела мужа не знала, и ее тогда оставили в покое. Через несколько лет она сама пришла ко мне – сыскное тогда было еще на Большой Морской, – и просила оградить ее от мазуриков, которые стали преследовать ее. Приставил я к ней Пугиловича, тот выяснил, что последнее время госпожа Пищер стала жить не по-вдовьи, тогда-то эти мазурики и объявились. И персоны мы их установили: были то известные польские фальшивомонетчики, которые наши билеты казначейские в Лондоне изготовляли. В этом случае все было ясно. Они решили, что вдова нашла спрятанные 30 тысяч, и хотели их у нее отобрать. А в нашем случае все не так, следят они за ней долго, а зачем – непонятно. Куда она должна их привести? К кому? Опосля Александра Захаровича шесть медных пуговиц осталось! Вдову Сеньчукову не спросишь, пока в беспамятстве. Надо бы дочь расспросить, но я стар уже, по такому морозу в Гатчину ехать. Эти же мазурики следили и за средним ее сыном, тем самым, что в гвардии служит. Он-то и заметил слежку, и даже смог одного из злоумышленников схватить в участке у брата, в Полюстрово. Арест-то был незаконным, в бумаги его не занесли, поэтому пристав его отпустил. Один из этих мазуриков, судя по всему, типичнейший варшавский гастролер, зато второй, которого арестовали, фантастический субъект. Задурил им голову, выдав себя за француза, а пока сидел в холодной, как-то ухитрился узнать, на каком поезде через два дня вдова поедет в Гатчину! Да еще вдобавок оба дожидались вдову с дочерью, уже сидя в вагоне! Что произошло затем в поезде, неизвестно. Пристав просит все это без излишней огласки узнать, и может быть, приставить к ней в Гатчине агентов. За благодарностью дело не станет.

* * *

С утра наблюдение за домом Балашовой было скучным донельзя. Дом напротив стоял безмолвным, никто интересный, с точки зрения Глафиры и Василисы, не входил и не выходил оттуда. Но кухмистер так не считал. После обеда у него неожиданно выдалось свободное время, сперва он мешал дочерям, предлагая записывать ворон, ходивших по крыше, но потом заметил, что его черная кухарка принесла к нему в кухмистерскую корзину с чистыми скатертями, а обратно вышла с большим бумажным пакетом, из которого торчало свиное копыто. Потом он приметил полового из столбовской кухмистерской с лишаем во всю щеку, который шмыгнул в дверь балашовского дома и появился оттуда с корзиной, полной скатертей. Кровь ударила кухмистеру в голову, и он кинулся сломя голову на другую сторону улицы, не надев даже шапку.

– Ты что же, подлая! – заорал он на перепуганную кухарку. – Мои скатерти в обжорку Столбову продаешь!

– Смилуйся, барин! Дочка им стирает! На чердаке и твои скатерти висят, и его. Можешь сам поглядеть.

– Где мои скатерти висят, его онучам не место. Пойдем, покажешь!

Кухмистер с кухаркой пошли наверх, и у лестницы на чердак столкнулись с плотником, спускавшимся сверху. Через плечо у него был плотницкий ящик с инструментами, за поясом топор. Кухмистеру он сразу показался подозрительным, Петр Емельянович даже в ящик незаметно заглянул, пропуская мимо себя – не унес ли тот парочку его скатертей. Плотник нарочито почтительно снял шапку и скоро проследовал вниз. Убедившись, что скатерти все на месте и висят в лучшем месте, кухмистер возвратился домой, предварительно пообещав наказать кухарку, если она еще упрет что-нибудь с кухни без спросу.

– Василиска, ты плотника видала, который в дом Балашовой сейчас заходил? – спросил он у дочери, сидевшей у окна, подперев голову кулаком.

– Вот, мы его даже в тетрадку записали, – ответила за сестру Глафира. – Едва вы, папенька, отсюда с эдакими непечатными выражениями убежали, он с товарищем к дому пришел, и товарищ этот что-то ему тут на рельсах рассказывал, руками махал, на окна варакутинские указывал… А потом пошел дворнику зубы заговаривать, пока второй незаметно в дверь – шасть. Он до сих пор там. А этот второй так с дворником и разговаривает.

– Так он не выходил?

Кухмистер глянул в окно и увидел рядом с дворником другого плотника.

– Пиши, пиши, Глашка, – сказал он. – Это жениху твоему очень интересно может быть. Плотник-то он не настоящий. Нешто у меня на кухне ржавые ножи могут быть. А у него струмент в ящике ржою покрыт…

– А что, Артемий Иваныч сейчас придет? – оживилась Глафира.

– Обещался судок вернуть, – ответил Петр Емельянович. – К тому же я приглашения напечатал, пора уже рассылать, а еще генерал на свадьбу не выбран. Может, их превосходительство кого пригласят…

– Ты бы, Петр Емельянович, не торопил бы так, неприлично. Я вот заметила, как их превосходительство головой покачивает неодобрительно.

– Знаем мы, чего они головой качают, – самодовольно ответил кухмистер. – Тут все на мази. Только ты, Ивановна, языком-то не шевели, не испорть все. Нам все поскорее надо, чтоб не прознали, а то козню какую-нибудь непременно учинят, в газеты опять гадость какую про нас пропечатают… Да и служба у Артемия Иваныча вон какая опасная. Помнишь, как позавчера нигилисты само его превосходительство чуть у нас на глазах не убили? Артемию Ивановичу до назначенной даты еще девять дней прожить надо – тьфу, тьфу, чтоб не сглазить… – Петр Емельянович перекрестился. – Лучше поспешить, уж лучше вдовой быть, чем в девках. Да и пенсию ей назначат, поди, немалую.

– Я не хочу вдовой! – начала подвывать Глафира.

– Потом моя очередь замуж будет! – торжествующе сказала Василиса.

– Цыц, дуры! Вон, они уже на извощике приехали! Бритые! Глашка, вся рожа в варенье! Ивановна, дай ей по лбу, чего она глаза вылупила!

Кухмистер поплевал на руки, пригладил пробор перед зеркалом и поспешил в переднюю открывать дверь, на ходу влезая в рукава сюртука.

– Что с вами, ваше превосходительство? – послышался его удивленный голос.

– Заговорщики опять пытались зарубить, – ответил поляк.

– Кабы не ваш судок, папаша, быть бы его превосходительству покойничком, тут к бабке не ходи. Примите свое имущество, пострадавшее за царя и Отечество. – Артемий Иванович протянул будущему тестю судок с рассеченным шелковым чехлом, в прорехе которого поблескивал помятый мельхиоровый бок.

– Что же это, никак саблей вам шубу-то прорубили? – сказал Лукич, поднявшийся наверх, чтобы помочь важным господам снять верхнюю одежду и доложить о сегодняшних наблюдениях. – Али топором? Вон, кровищи-то сколько за подкладку натекло.

– Не такая большая ценность – жизнь его превосходительства по сравнению с августейшей жизнью нашего Государя, – сказал, обидевшись, Артемий Иванович. Все жалели поляка, а его, живого героя, словно не замечали! А кухмистер даже поморщился, забирая из рук будущего зятя покалеченный судок!

– Проходите же скорее к столу, уж все готово! – суетливо сказала Агриппина Ивановна. – Водочки откушать? Или вам по болезненности нельзя?

– Можно, – сказал поляк.

– До завтрева нам генерал Черевин велел персонально от вас за домом понаблюдать.

– Через что же это вы, Артемий Иванович, солидности мужской на лице лишились? – со скрытой издевкой спросила Василиса. – Раньше-то вы положительней были…

– Молчи, дура! – окрысился на дочь кухмистер. – Не встревай, коли Бог ума не дал. Вот его превосходительству бакенбарды даже больше бороды идут, вылитый император австрийский!

– А что у нас в доме напротив? – перевел разговор поляк.

– Крутились около балашовского дома плотников двое подозрительных, – за дочерей ответил кухмистер. – Я к кухарке ходил, прописать ей ижицы малую толику, – копыто свиное без спросу стащила, анафема, – и встретил одного спускающимся с чердака. Инструмент у него ржавый в ящике, так что никакой он и не плотник.

– А второй дворника отвлекал в это время! – встряла Глафира.

– Известное дело, – подал из прихожей голос Лукич. – Один отвлекает, а второй в это время по чердакам шарит. Мазурики! Я этого второго уж видал разок прежде, он в ту субботу целый день у Балашихи в доме пробыл. А этот, который в дом пошел, так из него и не вышел. Где-то сидит. Должно быть, ночи дожидается. Чего украдет, а утром его подельник опять дворника отвлечет – вот он с краденым и смоется.

– А у сапожника на чердаке опять нечисть выла, – доложила Василиса.

– Черт с нею, с нечистью. Надо бы этого плотника поймать. – Поляк встал, поморщившись от боли в спине, и кивнул Артемию Ивановичу. – Пошли.

Они ушли, но очень скоро вернулись.

– Уехал уже ваш плотник, – сказал поляк. – На нашем извощике. Пока вы тут в прихожей нас встречали. Пожалуй, надо выпить!

– Что ж только выпить? – забеспокоилась Агриппина Ивановна. – У нас и закуска готова! А какое жаркое у Петра Емельяновича получилось!

– Опишите-ка нам этих плотников, – сказал Фаберовский, когда они плотно пообедали и изрядно выпили.

– Они промеж себя похожие, – сказала Агриппина Ивановна, с умилением глядя на своего будущего зятя, отставившего в сторону тарелку с обглоданными костями и вытиравшего жирные пальцы о салфетку.

– Точно так, – согласился кухмистер и тоже взглянул на Артемия Ивановича. – Как пара рябчиков.

– Хоть одного тогда опишите, – попросил поляк.

– Брюнет, – сказала Василиса. – Но неинтересный. И борода дикая.

– Понятно, – удовлетворенно рыгнул Артемий Иванович. – А вы что скажете, папаша?

– Чернявый – это точно. А мордой, точно, осетр. Но не то, чтобы белуга, а стерлядкой, скорее, только с бородой.

– Стерлядка с бородой – это же Пушкин, только наголо бритый! – воскликнул Артемий Иванович. – Агриппина Ивановна, несите-ка нам стерлядку, портрет будем делать. Да водочки побольше, в графинчике уже кончилась. А что ж вы, папаша, портрет свой не закажете?

Артемий Иванович откинулся на спинку дивана и оглядел стены, на которых были одни фотографии и ни единого портрета. Принятая пища давила на грудобрюшную преграду, словно говорила: я здесь пока полежу, доколь внизу место не освободится.

– Да дорого выходит, дорогой Артемий Иванович. Обратился я было к Бруням, так они такую цену заломили – впору самому за кисть браться!

– А хотите, папаша, я лично ваш портрет напишу? А что, я могу! Моей работы портреты Государя даже в Якутске известны!

– Пан Артемий! – забеспокоился Фаберовский, видя, как шлея медленно сползает под хвост Артемию Ивановичу.

– А что? – приосанился тот. – И генерала Черевина я портрет напишу! Мы его вообще на свадьбу пригласим!

– Вы, папаша, только приглашение ему солидное изготовьте, – сказал Фаберовский кухмистеру.

– На ловца и зверь бежит! – Петр Емельянович вскочил, подбежал к бюро и суетливо стал рыться в его ящиках. – Погодите, погодите, – бормотал он. – У меня на такой случай особые приглашения отпечатаны…

– Да чего вы там роетесь, как в сору, – прикрикнул на него поляк. – Несите все сюда.

Смущаясь и краснея, кухмистер выложил перед Фаберовским тонкую стопочку приглашений, отпечатанных на муаровой с золотым обрезом бумаге и золотыми же буквами.

– Ваше превосходительство, имеем честь… – прочитал начало поляк.

– Это приглашение – вам, – угодливо согнулся кухмистер. – А следующее – как раз генералу Черевину сойдет.

– А это что за «Ваше сиятельство»?

– Изволите видеть, это я… Я же думал: а вдруг вы соблаговолите какого-нибудь приятеля своего пригласить…

– Папаша, сей же час несите холст! – объявил Артемий Иванович. – И стерлядку с бородой. А если не хотите ваш портрет – я буду с мамаши голой античную Афродиту в раковине рисовать.

– Да что же вы такое говорите, Артемий Иванович, – зарделась хозяйка. – Срамно как-то, да мне уже не по годам… С жены своей нарисуете, когда в баню пойдете.

– И холста у нас нету-с, – льстиво улыбаясь, заюлил кухмистер.

– Пан Артемий, пойдем до улицы, проветришься, – одернул Артемия Ивановича поляк. – Заодно и приглашение генералу Черевину доставим.

– Ты думаешь, я пьян? – шмыгнул носом Артемий Иванович и вытер его о плечо хозяйки. – Я, брат Степан, в Академию Художеств вступить намерен! Подам прошение Его Высочеству. А чего не пойти? Академик живописи – третьего класса чин, тайный советник, 6 тысяч в год и квартира с дровами при Академии…

– Пальто пану Артемию! – требовательно крикнул Фаберовский.

– Только вы уж упросите генерала к нам на свадьбу, сделайте милость, – попросил кухмистер. – Генералы – народ занятый, важный. А уж так хотелось бы…

– Упросим, – пообещал поляк. – Вы бы только нам портвейну для этого одолжили пару бутылок, уж очень до него генерал охоч…

Как не было Петру Емельяновичу жаль дорогого портвейна, ради присутствия генерала Черевина на свадьбе он был готов и не на такое.

– Зря ты так, Степан, – сказал Артемий Иванович, когда они вышли из квартиры на лестницу. – Из меня вышел бы великий художник, если бы я не был столь предан Государю и не клал свой живот ежедневно на его алтарь.

Артемий Иванович брюхом своротил цветочный горшок, стоявший в нише на лестнице, и тот разлетелся на куски.

– Вот так всегда бывает, – сказал Артемий Иванович. – Стоишь в сторонке, цветешь на радость людям, несешь в их зачерствелые сердца аромат духовности, а тебя раз – брюхом, и растопчут.

Он наступил на черепок и тот хрустнул под его галошей. Артемий Иванович поднял ногу, озадаченно осмотрел ее, и пошел вниз, держась за стенку.

– Я вот что, Степан, думаю. Нас, цветков, надо охранять. От всяких брюх. Ты не смейся! Я вот что решил, Степан. Брошу я тебя к едреной матери. С твоими женами, тещами и дитями. Довольно я на тебя ишачил, захребетник! Женюсь и пойду в художники. Я Его Высочество великого князя Владимира Александровича как облупленного знаю. Я ему на свадьбу в семьдесят четвертом адрес писал. Он меня враз в Академию пропишет, стоит только напомнить. Я ему так и скажу: «Ваше Высочество! Главное в наше время, когда втаптываются в грязь…» – Артемий Иванович оглянулся на растоптанный горшок. – «Когда втаптываются в грязь священные для любого русского человека понятия самодержавия, православия и народности, а основы потрясаются до самых устоев!» – Артемий Иванович схватился за перила и потряс их. – «В это время все усилия наши должны быть направлены на пристойное кормление, унавоживание и возлияние охранительных тенденций в живописи и искусстве. Я лично готов послужить примером в этих возлияниях и возглавить особую «Батально-охранительную мастерскую», существование которой давно назрело и перезрело…»

– Эк пана Артемия развезло, – крякнул Фаберовский.

– Это ж когда мне везло? Что ты чушь то городишь? Никогда мне не везло. Верно, Лукич?

– Точно так, ваше благородие!

– Кстати, Лукич, как плотник-то выглядел? – спросил поляк.

– Мастью – измайловец, а по росту – второй роты правофланговый.

– Прощай, благородный старик. Один ты в этом мире открываешь мне двери надежды… – Артемий Иванович облобызал швейцара и вывалил на улицу, потеряв галошу.

– Галошу надень! – окликнул его поляк.

– Я ему о высоких материях. А он мне о низменном сворачивает! – Артемий Иванович бросил на снег поданную галошу и поддал ее так, что она перелетела через рельсы конки, едва не долетев до дома Балашовой. – Я, Ваше Высочество, уже и две картины задумал: «Арест пропагандиста исправником Жапушку» и «Городовой Неглистный доставляет пьяного мастерового в IV участок Рождественской части». В этих картинах все будет взято прямо из жизни, просто как у передвижников, но не так, как у передвижников, а отнюдь наоборот, без тенденций и направлений. А то что ж такое! Генерал-майор Ярошенко рисует нигилистов, и еще гордится этим! И вполне серьезно полагает себя порядочным человеком на генеральской пенсии!

– Что-то в меня сомнения закрались, Агриппина Ивановна, – сказал кухмистер, глядя через окно сверху на то, как поляк пытается надеть шапку Артемию Ивановичу на голову, а тот мотает головой и сбрасывает ее наземь. – Разве дельному человеку может взбрести в голову заниматься художествами, будь он хоть трижды пьян? Василиска, Глашка, одевайтесь! За ними пойдете. Поглядите, куда женишок со своим начальником отправятся. Если не врут – то на Сергиевскую, рядом с варгунинской обжоркой, в австрийский дом, а если нет – то далеко не ходите, обратно возвращайтесь. Агриппина Ивановна, щеки им с носами жирком гусиным натри. Обморозят, не дай Бог, так уж и Артемий Иваныч не захотят взять.

– Да я у Лукича спрашивала уже, он говорит: натуральные господа.

– Цыц, баба, тащи жир, я сам их сейчас наштукатурю!

Когда обряженные в шубы и густо намазанные жиром, Василиса с Глафирой вышли из подъезда на Шпалерную, темные силуэты дорогих гостей качались уже на углу с Гагаринской, напротив свечной лавки Варгунина. У самых казарм роты дворцовых гренадер Артемий Иванович упал. В одной калоше, без шапки, он то и дело падал в сугробы, откуда неизменно был изымаем поляком.

– Что женишок-то, фальшивый? А, Глашка? Окажется художником, будешь патреты свои голышмя представлять, – с затаенной завистью уколола Василиса сестру.

– А у тебя и такого-то нету. А хоть бы и голышом. Давеча, мы когда с мамашей в баню ходили, – Глафира указала рукой на другую сторону Шпалерной, – одна дворянка про меня сказала: этакой фигуры за всю жисть не видала. А потом по-французски заговорила, чтобы меня в смущение, видать, не вводить. Гро, говорит, дондон. Вот так!

– Артемий Иваныч твой уже и с четверенек не встает, так на карачках на Сергиевскую и завернул.

– А у тебя и такого-то нету. А хоть бы и на четвереньках. Зато на Сергиевскую, как батюшка и говорил. Прямиком к генералу. Многим ли позволено к генералам на четвереньках ходить!

– Ох, и женишка ж ты себе нашла, Глашка! Вот его сейчас заарестуют! У австрийского посольства тумбу облевал!

– А у тебя и такого-то нету. А хоть бы и облевал. Городовой вон под козырек взял и прочь припустил. А жандарм, глядика-сь, поднимает его да от снега отряхивает!

– Повезло ж тебе, Глашка, зараза! У, змея подколодная! – застонала Василиса, до боли в суставах сжимая кулачки.

Тем временем Артемий Иванович, отряхнутый и прислоненный к стенке, завершил свою нескончаемую речь к великому князю Владимиру так:

– И потому, Ваше Высочество, вы, как брат Государя, командир гвардии и президент Академии Художеств, должны мне как академику живописи шесть тысяч жалования и еще столько же на обзаведение бдительно-охранительной мастерской на первый случай. И дров с квартирою. И кистей с красками побольше, потому как Репин сказал, что у меня, как у гения, их очень много уходит.

– Пан жандарм, – обратился Фаберовский. – Подержите пана Артемия, чтоб не упал, пока я зайду до их превосходительства.

Но едва он сделал шаг в сторону крыльца, как дверь черевинской квартиры с треском распахнулась и из нее выскочила наспех одетая женщина в шубке, а следом, пьяный, без шинели, в накинутой синей конвойной черкеске поверх нательной рубахи, сам генерал Черевин.

– Вон! – завизжал Черевин, топая сапогами. – Может, его еще царем сделать?! Да кто он такой! Выкрест, буфетчик на вокзале в Гатчине! Да я его выпороть велю!

– Не губи, Петюша, он же мне денег заплатил! – всхлипнула женщина, трясясь то ли от холода, то ли от страха.

– Что?! И сколько же?! Желаю знать, за сколько же мне было дозволено вас отыметь? За тысячу! – Черевин хлопнул себя по колену. – А-а-а! Да таких как ты на Литейном за эти деньги двенадцать дюжин на неделю купить можно! Мне это называется по-благородству! По-человечеству! А меня, оказывается, имеют! Это ты меня имеешь! Мужу твоему скажу, чтоб больше ноги твоей здесь не было!

Но дама не желала уходить, все еще надеясь, что генерал остынет и позовет ее обратно.

– Это кто? – спросил у жандарма Артемий Иванович, удобнее устраиваясь у того щекой на погоне.

– Госпожа Федосеева, Елена Ивановна, – доложил жандарм.

Черевин наклонился и поднял большой слежалый кусок снега. Но тот упал, не долетев до Федосеевой нескольких шагов.

– А, вас-то мне Бог и послал в трудную минуту! – воскликнул генерал, увидев поляка с Артемием Ивановичем. – Побейте эту суку камнями, как где-то там сказано. За тыщу рублей сына лавочника – офицером в гвардию! Мне Варгунин за своего оболтуса три тыщи дал – солдатом!

Артемий Иванович отцепился от жандарма и швырнул кусок льда в Федосееву. Он не попал, но заставил ее отступить на шаг.

– Ату ее, ату! – закричал Черевин, в восторге хлопая ладонями по коленям.

И кинул еще кусок снега. Фаберовский тоже присоединился к Черевину. Минуты три никто из них не мог попасть в цель, пока наконец Артемий Иванович не изловчился и не засветил ледышкой Федосеевой в лоб. Она всхлипнула и побежала.

– Гоните ее, гоните, – сказал Черевин, тяжело дыша. – Гоните ее до самого Литейного! А я уже стар стал для этого. Пойду, прилягу. Жандарм, отведи меня домой. А вы потом возвращайтесь, я вам по чарочке поднесу.

Жандарм бережно приобнял Черевина под руки и повел его в дом.

– Не побежим за ней, – сказал Фаберовский, глядя, как быстро улепетывает г-жа Федосеева.

– И правильно, – сказал Артемий Иванович. – Давай лучше эту карету забросаем. Ишь, какие стеклы вставили!

От брошенной ледышки стекло разлетелось вдребезги. Карета свернула к запертым воротам посольства, и в уже разбитое окно тут же полетела вторая ледышка.

– Бомба! – весело крикнул Артемий Иванович.

Дверца кареты распахнулась и из нее метнулась высокая плотная фигура в генеральской шинели. Внутри кареты кто-то забился в истерике и страшно завыл в голос. Старый лакей в малиновой ливрее, стоявший на запятках, неуклюже сполз со своего седалища и кинулся на Артемия Ивановича, заметив, что тот опять чем-то замахнулся. Фаберовский инстинктивно выхватил из кармана шубы бутылку портвейна и, держа ее, как булаву, за горлышко, огрел лакея по голове. Тот мешком упал на снег, и вокруг головы его расплылась темная винная лужа. В это время с козел на Артемия Ивановича самоотверженно прыгнул кучер, но неудобная одежда и отсутствие необходимой сноровки сыграли с прыгуном злую шутку: он промахнулся и треснулся головой оземь.

– Дай мне, Степан, я тоже кого-нибудь убью! – Артемий Иванович выдернул из кармана у Фаберовского вторую бутылку и замахнулся на кучера, который что-то мычал и пытался встать, путаясь в полах своего несуразного одеяния. Но тут он заметил, что человек в генеральской шинели залез на четвереньках под карету за заднее колесо и оттуда с безумным ужасом в глазах наблюдал за разворачивавшимся действием.

– Ваше Высочество! Владимир Александрович! – узнал человека Артемий Иванович. – Вас-то мне и надо!

И, опустив бутылку и радостно улыбаясь, шагнул к великому князю. Фаберовского прошиб холодный пот, весь хмель разом выветрился из его головы. Сейчас набежит какая-нибудь охрана, и голов им не сносить!

Он обхватил вырывавшегося Артемия Ивановича и поволок его по направлению к Гагаринской. Но тут из дверей Черевина выскочил Карп, и затянул поляка с Владимировым в квартиру. Дверь за ними тут же захлопнулась.

– Прячьтесь сюда за занавеску, сейчас жандарма выпущу, – зашептал Карп, прислушиваясь к поднявшемуся на улице крику.

Жандарм вышел, и Карп запер за ним дверь.

– Что же теперь будет? – спросил Фаберовский.

– Спустятся из посольства Его Высочеству ворота открывать, и окажут им помощь.

– А с нами?

– Не боись! Бог не выдаст, свинья не съест. Здесь вас никто искать не будет. А жандарм вас не видел. Его превосходительство уже уснули-с, а как завтра пробудятся, я расскажу. Они оченно довольны будут. Они и сами того давно хотели. «Запустить бы, – говорят, – в него бутылкой, отвадить бы к австриякам ездить.» Меня все соблазняли. Я-то не могу, по-старости. Попадусь, говорю. А они говорят: «Нет – попадаться нельзя!» Сына-то ему тоже просить неловко, тот в форме.

30 декабря 1892 года, среда

– Ну что, господа, проспались? – спросил Карп, вытаскивая на коврике из-под стола уснувшего прямо на полу Артемия Ивановича. – Генерал Черевин уже желает с вами разговаривать.

– Мне плохо, – плаксиво пожаловался Артемий Иванович, не вставая с коврика и не разнимая глаз.

– Карп мне все рассказал, – сообщил Черевин, входя в гостиную. – Ну вы, господа, и учинили!

– А что мы такое набезобразничали? – спросил Фаберовский, садясь на диване. – Смутно припоминаю какую-то карету, чуть не с гербами на фонарях…

– Она самая, с гербами, – кивнул генерал. – Час назад только увезли ее со двора. Стекольщик из дворца великого князя приезжал, стекла вставлял.

– Великого князя?! – вскочил на ноги поляк, и даже Артемий Иванович на своем коврике потряс головой.

– Да-с, – радостно подтвердил Черевин. – Такой переполох вышел! Вы ему в карете стекла побили. Карп говорит, его высочество у австрияков часов до четырех отсиживался, самого глухого времени дожидался, чтоб его никто не мог увидеть. Из дворца была вызвана новая карета, а из кавалергардского полка – дежурный взвод. Первый полувзвод с каретой, куда были помещены пострадавшие кучер с лакеем, и доставленный из казарм Павловского полка доктор Фовелин отправился затем прямо во дворец, а сам великий князь с женой, судя по тому, что мне сын из полка телефонировал, еще долго колесили по городу на карете австрийского посла, сопровождаемые вторым полувзводом кавалергардов, чтобы сбить заговорщиков со следа.

– И что с нами теперь будет? – мрачно спросил Фаберовский.

– Даже и не знаю, – весело сказал Черевин. – А кто стекло-то расшиб?

Поляк кивнул на скрючившегося на полу Артемия Ивановича.

– Расцеловал бы, да только больно от него перегаром разит. Тогда награжу его орденом Белого Орла. Карп, неси сюда ленту, орден и все, что положено!

Карп пожал плечами и невозмутимо доставил в гостиную синюю ленту и деревянную коробку, в которой лежал крест Белого Орла.

– Встань хоть, – пнул он носком сапога Артемия Ивановича. – Его превосходительство орден тебе жалуют.

Артемий Иванович с трудом поднялся, стараясь не трясти больной головой. Черевин надел на него через голову орденскую ленту и сунул в руки коробку с орденским знаком. Лицо награжденного изобразило болезненную восторженность, но сказать ничего он не решился, так как в горле стоял кисло-сладкий ком.

– Ладно уж, молчи, – понимающе махнул рукой Черевин. – Знаю, благодарственные чувства переполняют твою грудь. Я и сам этот орден Белого Орла через белую горячку заслужил.

Артемий Иванович энергично кивнул и побежал в сортир.

– Вот что, любезный, я передумал, – сказал ему генерал, когда он вернулся. – Снимай орден обратно. Все-таки меня им сам Государь наградил. Не хочешь ли вместо ордена выпить?

Не успев снять ленты с плеча, Артемий Иванович опять устремился из гостиной.

– А нельзя ли, ваше превосходительство… – начал он, вновь возвратившись. – Нет, нет, я больше пить не могу! Нельзя ли мне орденок на час – к невесте забежать? И чуть не забыл, ваше превосходительство! Мы же к вам приглашение на свадьбу несли! Только куда-то затерялось… – Артемий Иванович беспомощно похлопал себя по карманам.

– Вот ваше приглашение, – сказал Карп, протягивая ему помятую картонку. – Вы его на месте преступления оставили. Хорошо его кавалергарды в снег затоптали, так я его первым поутру нашел.

– Ну да, – шмыгнул носом Артемий Иванович. – Это я когда бутылку у Фаберовского из кармана доставал, видать обронил… А ведь хотел его высочество угостить…

– Он так и понял, что ты его бутылкой хотел угостить, – сказал Черевин. – Еле под каретой за колесом от тебя схоронился.

Артемий Иванович перекрестился. Смутные воспоминания стали проясняться в его голове, от этого голова его закружилась, и он опустился на коврик.

– Карп, чаю нам с господами приготовь, да с лимоном.

В кабинете раздался звонок телефона, и Карп, отложив в сторону лимон, поспешил приложить раструб наушника.

– Ваше превосходительство, – раздался его голос. – Гатчина на проводе.

Черевин чертыхнулся и засеменил в кабинет.

– Да, Ваше Величество, – закричал он в телефон. – Скоро выезжаю. Да, я тоже соскучился.

Пинком ноги Черевин захлопнул дверь, но поскольку глухой генерал орал, его слова были слышны даже через закрытую дверь.

– С Балтийского, конечно. Не знаю… Ах да, знаю! Ничего не случилось. Железнодорожным жандармам на Варшавской дороге что-то привиделось на станции, они принялись палить в воздух, тут разъезд кирасир подоспел и взялся рубить пассажиров на площади. Да не пьян я! И не шучу. Кирасирскому корнету в Больших Загвоздках собаки штаны порвали, какие уж тут шутки. Вот обыватели и боятся теперь через Варшавскую ездить. Хорошо я вовремя прибыл, а то бы и гвардейскую артиллерию вызвали. Да, разберусь. Да, успокою. В рот не возьму до приезда, Ваше Величество, вы меня знаете. Нет, орден Белого Орла никому не вручал. Да когда это было! Сейчас же еду, Карп уже за санями пошел.

Черевин нажал звонок отбоя.

– Его Величество очень обеспокоен тем, что гатчинские обыватели на Варшавскую станцию боятся ходить, и в город с Балтийской ездят, – сказал он. – Ему как раз из дворца хорошо видать. Карп, от Секеринского известий никаких нету?

– Есть, жандарм привез, пока вы почивали.

Черевин вскрыл конверт и достал рапорт, написанный мелким секеринским почерком с почти неразличимой подписью.

– Пишет наш дорогой Пинхус, что вчера вечером оба его агента, смотревшие за вокзалом в Гатчино на Варшавской дороге, были арестованы ротмистром Мендюком, так как один из них был в шубе. И что поезда по Варшавской линии ходят теперь пустые. Об этом уже даже Государь знает.

Черевин бросил конверт на стол.

– Мне надо ехать в Гатчину, а мне очень интересен дом на Дмитровском. Что это за гнездо нигилистическое такое, что даже силу открытого листа отрицает? Неужто вся прислуга в нем, даже дворники, распропагандированы? Вы бы, господин Фаберовский, последили бы за этим домом до завтра, пока я из Гатчины не вернусь. Очень может быть, что туда приезжают и уезжают такие лица, что нам все сразу станет ясно.

* * *

Щека великого князя Владимира Александровича была подвязана черной повязкой, из-под которой торчала смоченная каким-то коричневым составом хлопчатая бумага, что придавало его лицу страдальческий вид. От вчерашних переживаний у него опять выскочила экзема, и разучивавшая русский язык жена на своем полунемецком-полурусском наречии называла его теперь ехидно «лепрозором» и «проказником».

– Ты бросиль меня в карети, а сам бежаль! – жестко выговаривала он великому князю.

– Я не бросал тебя, Минни! Разве ж я мог знать, что ты не сможешь выскочить через открытую дверь!

– Я пыталась скочить через другую дверь. Я не могла найти ручку! Я же никогда сама не открываль карет!

– Это все ты виновата! «Будешь царом, будешь царом»! Вот я еще тебе не царь, а бомбы в меня уже кидают!

Явился дворецкий и доложил, что все вызванные собрались в Дубовой зале.

– Прикажете закуску подавать?

– Какая, к черту, закуска! Ничего в горло не лезет, как под Мечкой.

– Я не думаль, Вольдемар, что ты трус!

– Я не трус, Минни! Вот, я за дело при Мечке Георгия получил! – Он ткнул себе пальцем ниже кадыка, где висел георгиевский крест 3 степени. – А однажды, когда брат был еще цесаревичем, ехали мы с ним и свитой в шарабане из Царского в лагерь. И тут молния ударила в куст. Гром, грохот, лошади на дыбы! Куст дымится! Адъютант мой под лавку готов был залезть. А я даже не шелохнулся.

– Если ты такой храбрец, почему ты не разглядел заговорщиков? Ты же слышал имя одного из них?

Владимир покраснел. Он действительно не разглядел лиц нападавших, потому что, сидя за колесом, закрыл голову руками и горячо молился.

– Хватит, Минни! Хватит твоих игр! И все эти сложные твои планы к черту! Меня пытались убить, а это уже не шутки! Сейчас главное – охранить меня!

Дворецкий распахнул перед ним дверь и великий князь вошел в гостиную, полную гвардейских офицеров. Все разом встали, загромыхав стульями.

– Здравствуйте, господа! Садитесь. Я собрал вас так спешно потому, что дело более не терпит отлагательств. Вчера вечером на меня было совершено покушение.

– Ах!

– Ох!

– Не может быть!

– Так корнет Черевин, значит, нам не сбрехал!

– Что значит «не сбрехал», Шереметев? – спросил князь. – Вы, кавалергарды, как бабы! Обо всем готовы трепать!

– Так Черевин сказал, что его ночью со взводом к дому отца вызвали, Ваше Высочество домой конвоировать, – стал оправдываться штаб-ротмистр Шереметев, служивший у великого князя в адъютантах.

– Хватит об этом, – оборвал великий князь. – Я прошу вас, господа, не выносить за пределы этого дворца то, о чем мы сейчас будем здесь говорить. События развиваются стремительнее, чем мы могли предположить. Капитан Сеньчуков, доложите, пожалуйста.

– После известного всем присутствующим совещания я заметил, что за мной была установлена слежка двумя подозрительными субъектами в штатском. Один из них сперва совершил неудачное покушение на меня на Большой Конюшенной. В первый день Рождества после службы в полку и визитов эти же двое преследовали меня до самого дома моего брата в Полюстрово, где собралась на праздник вся наша семья. Одного из них, – того самого, который на меня покушался, – я задержал и обыскал. Он выдавал себя за французского подданного, но имел при себе портсигар, подаренный ему ссыльными в Якутске. На следующий день эти же двое подсели в поезд, которым моя матушка с сестрою возвращались в Гатчину. Это заметил брат и телефонировал мне, сообщив, что у них имеется подозрительный предмет, а я, в свою очередь, спешно известил Его Высочество.

– Я телефонировал в Гатчину генералу Боборыкину и велел выслать на вокзал полувзвод кирасир, что и было исполнено. Однако, как мне доложили, заговорщики наперед были арестованы конвойными.

Великий князь на минуту умолк. Он решил не рассказывать о том, что сперва он телефонировал брату, но тот принимал в это время министров, и потому пришлось обратиться непосредственно к Боборыкину. Вечером он опять телефонировал брату, и тот сказал, что Черевин доложил и о кирасирах и о жандармах. Великий князь прямо спросил: «Пойманы ли террористы?» «Господь с тобой, какие террористы! – ответил царь. – Не было никаких террористов. Ты, Владимир, только обывателей напугал зря. Надо было Черевину телефонировать или хотя бы Ширинкину, они лучше знают, что в таких случаях делать, чем ты.»

– Шереметев, вы доставили мне того корнета, как я просил?

– Так точно, Ваше Высочество, вот он. Корнет Борхвардт кирасирского Ее Величества полка.

– Борхвардт, доложите, как было дело.

Великий князь присел на край стола.

Хромая, молодой кирасирский корнет, жертва собачьей злобы в деревне Загвоздки, вышел вперед, и сказал, заливаясь краской.

– Мы их атаковали и порубили. Но они бросили в нас бомбу, и ничего не вышло. – На глаза корнета навернулись злые слезы. – Убью, если встречу!

– Один раз вы их, корнэт, уже встретили, – подал голос с задних рядов конногвардейский штаб-ротмистр Пистолькорс. – Спортсмэн!

– Господа, господа! – возвысил голос великий князь.

– Да нам этого собакой драного кирасира слушать не интересно, Ваше Высочество, – сказал конногвардеец. – Приказа не выполнил, бомбы испугался, солдат своих бросил! А потом всем рассказывал, что штаны о какую-то загвоздку порвал. У нашего Пургольда брат поручиком у них в полку служит, он сказал, что вышибут его из полка.

Корнет вдруг заплакал.

– Перестаньте! Вы же офицер! – рявкнул на него Владимир Александрович.

– Пусть лучше расскажет, как злоумышленники выглядели! – крикнул штаб-ротмистр.

– Успокойтесь, Пистолькорс, – сказал великий князь. – Сейчас он нам расскажет.

– Один был высокий, в шубе и в очках. А второй поплоше одет, с бомбой. И оба в бороде.

– Это те же двое, что следили за вами, Сеньчуков?

– Да, Ваше Высочество.

– А на меня покушались такие же двое, только без бород… Что это может значить, господа?

– Конспирируются, – сказал Пистолькорс. – Сбрили бороды, чтобы поближе подойти.

– Как не тяжело мне пришлось этой ночью, но кое-что я сумел узнать лично, – сказал великий князь. – Высокого злоумышленника в очках зовут Степан.

– Я, Ваше Высочество, не хотел говорить, чтобы не огорчать вас, однако теперь должен сказать, – сказал Сеньчуков. – Накануне истории в Гатчине я встретил этих двух и проследил их до Шпалерной, до здания французского консульства. Они заметили меня и длинный, – как раз этот Степан, – напал на меня. К счастью, самому мне удалось отбиться, но задержать их не вышло.

Явился дворецкий и объявил, что протоиерей Свиноредский просит срочно принять его. Великий князь велел привести батюшку и тот, оттолкнув дворецкого, ворвался в зал.

– Отче, что с вами? – Владимир Александрович всплеснул руками. – На вас же лица нету!

– Хвала Господу, вы живы, Ваше Высочество! – вскрикнул отец Серафим. – Не ввергли вас злодеи в темницу!

– Какую темницу, святый отче? – изумился великий князь.

В гостиной повисла напряженная тишина. Отец Серафим оглядел притихших офицеров и сказал:

– Мне сегодня после заутрени прихожане такого наговорили! Будто этой ночью посылали гвардейцев вас арестовать и в Петропавловскую крепость заточить, а вы будто бы их обманули и в карете австрийского посла сбежали по Нарвской дороге в Ревель. Вас на Обводном видали в карете.

– Господа, да вы что, в самом деле! – сказал великий князь, увидев вытянувшиеся лица офицеров. – Успокойтесь! Это же бабьи сплетни! Нам пора прекратить заниматься ерундой. Вчера заговорщики совершили злоумышление на жизнь представителя августейшего семейства, то есть меня. Время действовать!

– Действительно! – поддакнул Пистолькорс. – Хватит ерундой заниматься. Стыдно сказать, кирасиры не смогли зарубить двух штатских безоружных мазуриков! Спортсмэны! Ваше Высочество, у меня есть преданные офицеры, которые смогут все быстро сделать. Не нужно только им мешать.

– Вы предлагаете ворваться во время приема во французское посольство и зарубить всех подозрительных?

– Поручик Пургольд хорошо знаком со французским военным агентом Муленом через его вторую жену, урожденную Шмакову, – сказал Пистолькорс. – Вы можете поручить ему дело с французским посольством. Если злодеи хотят взорвать вас и Его Величество во время приема, он, может быть, сможет через Мулена осмотреть помещения под столовой.

– Ваше Высочество, – вдруг вскочил капитан Сеньчуков. – У нас в Семеновском служит подпоручик Иелита фон-Вольский, брат его командовал караулом финляндцев во время взрыва в Зимнем дворце… Как звали злоумышленника, который динамит под столовую заложил?

– Батышков, кажется… Степан. Вы правы, капитан, это он! Его же тогда так и не нашли!

Зловещее напряжение разлилось по Дубовому залу, некоторые украдкой посматривали себе под ноги на паркет.

– У меня дома в сундуке есть фотографическая карточка этого Степана, – сказал отец Серафим. – Их превосходительство Константин Петрович Победоносцев тогда одиннадцать тысяч этих карточек по всем приходам для опознания разослал.

– В жизнь мою не забуду этого ужаса, – сказал великий князь. – Раздался вдруг страшный гул, пол под ногами заходил, и в тот же миг везде потух газ. Мы все бросились в желтую столовую: окна там все перелопались, стены потрескались, люстры почти все были затушены, и все покрыто густым слоем пыли и известки. Я тогда еще подумал: «Боже, раки а ля борделез! Все пропало! Где же мы будем обедать и что нам подадут?» С большого двора, из темноты доносились страшные крики и мы с братом побежали на главный караул. Еле с ним добрались: свет везде потух, и от дыма было трудно дышать. Вся большая караульня была взорвана, и все провалилось более чем на сажень, и в этой груде кирпичей, известки, плит и громадных глыб сводов и стен лежало вповалку более полусотни финляндцев, большей частью израненных, покрытых слоем пыли и кровью! Пожалуй, отправлю-ка я графу Монтебелло своих столяров, – добавил он. – Французы жадные, они задарма возьмут. А мои пусть присмотрят, глядишь, и вызнают, кто у террористов агентом в посольстве.

– Ваше Высочество, – сказал полковник Оболенский, дотоле молча сидевший в стороне. – А не лучше ли будет доложить-таки Его Величеству о случившемся вчера покушении на вас?

– Не думаю, князь, – ответил Владимир Александрович. – Брат отдаст все в руки этого пьяницы, генерала Черевина. А генералу Черевину многое доверялось еще при моем батюшке, покойном Государе, когда генерал Собственным конвоем командовал. Он был последним, кто осматривал столовую в Зимнем дворце перед тем, как она взорвалась. Да сегодняшний случай был прямо под его окнами, и вы думаете, он проснулся? Даже в австрийском посольстве уже смеются над ним.

– Тогда, Ваше Высочество, я бы посоветовал вам изменить для начала кое-что в своем распорядке, – сказал Оболенский.

– Это что же?

– Во-первых, вы не должны более сидеть у окна и любоваться видом набережной. Во-вторых, вы больше не должны по ночам ходить в обходы по гвардейским полкам.

Собравшиеся одобрительно загудели.

– Приятно видеть такое единодушие в гвардии, – сказал великий князь.

– И, в-третьих, днем вас должна сопровождать охрана из доверенных лиц. – Полковник обвел рукой сидевших в зале. – Кроме того, вы должны временно отказаться от любых приглашений и приемов, сославшись на болезнь.

Полковник Оболенский потрогал себя за щеку в том месте, где у великого князя чернел пластырь.

– Что это, Ваше Высочество, у вас, не чирей ли? – обратил внимание на болячку отец Серафим. – У меня есть верное средство от чирьев. Сам у жены с крупа свел.

– Это какое же? – живо спросил великий князь.

– Молитва особая, – я вам ее спишу, – да свежее коровье дерьмо приложить.

– А конское не сойдет? У нас в гвардии конского – навалом.

– Нет, непременно надо коровье-с, да особым образом в церкви отмоленное. Я вам привезу.

– Вы бы, отец Серафим, не лезли бы со своими снадобьями пока, – оборвал священника Оболенский. – Речь идет о жизни Его Высочества.

– Бог не допустит, – уверенно сказал отец Серафим.

– Прекрасно, – сказал Владимир Александрович. – Однако на Бога надейся, а сам, как говорится, не плошай. Мы прервали Пистолькорса, пускай продолжит про своих храбрых офицеров.

– Я думаю, что мы соберем пять-шесть верных офицеров, найдем злоумышленников и убьем их, – сказал Пистолькорс.

– А трупы вы спрячете на чердаке казарм? – сказал великий князь. – Как год назад… Мерси!

– Тогда мы можем создать особую troupe mobile, которая всегда будет наготове неподалеку. И как только представится непосредственная угроза Вашему Высочеству, она тотчас выскочит и изрубит их, как это должен был сделать вот этот кирасирский недоросль со своими кирасирами.

– Где бы вы прятались и откуда бы вы выскочили вчера, когда напали на его высочество? – спросил Оболенский.

– Мы бы скакали за каретой!

– У Его Высочества вся гвардия может скакать за каретой, кроме разве конвойных казаков! Мы наряд за каретой с пушкой посылать можем! Нам нужна панельная стража из людей незаметных, невоенных, которые могут и в трактире разговор подслушать, и на улице незаметно его высочество охранить. Капитан Сеньчуков, вы единственный из нас здесь пехотный офицер, что вы можете предложить?

– Я могу обучить панельную стражу строевым приемам, и даже ружейным приемам каким-нибудь обучу. Но где ее набрать – ума не приложу! – ответил Сеньчуков.

– Нашли беду! – всплеснул толстыми руками отец Серафим. – Да я вам сколько хошь людей верных представлю. Как минимум сотню через три дня выставлю. У нас на Охтинской прядильной мануфактуре народу тьма, а работы не то чтобы много. Времени светлого рабочего по зиме мало, и доходы у них упали. Многие с удовольствием к нам пойдут.

– Они же нам очень дорого выйдут! – сказал Сеньчуков.

– Ничего и не дорого. По 30 копеек в день и харчи, да еще одежу теплую на время стражи. Тыщи полторы на всех в месяц.

– Охрана из прядильщиков? – с сомнением спросил великий князь. – Как-то…

– Вы бы, Ваше Высочество, поглядели бы на них льду, на кулачных боях. Один наш присучальщик трех литейщиков с Александровского завода укладывает! И с соглядатаями задержек не будет. Работают прядильщики семьями, так мы к этому промыслу их баб с детями пристроим. Ни один из злодеев не заподозрит наших людей. А охранять они вас, Ваше Высочество, будут люто. Зубами порвут, и сабель не понадобится.

– И как же прикажете их называть, отче? – спросил Владимир Александрович.

– Белой сотней, Ваше Высочество, ибо Царь наш Белый…

– И горячка тоже белая, – жалобно проблеял корнет.

– Как ваша фамилия, вьюноша? – строго спросил священник.

– Корнет Митя Борхвардт.

– Из немцев, что ли? Травить ваше племя надо, как крыс… Это вы революцию жидам выдумали…

– Я же нет… я не выдумывал… – жалобно сказал Борхвардт. – Я дежурным по полку был первый раз. Как вдруг революция, бомбы, жиды, собаки!

– Ваше Высочество! – сказал отец Серафим. – А что, если заговорщики вас отравить надумали? Вы бы этого немца пищу бы пробовать пристроили. Может, для этого сгодится…

– Да-да, Ваше Высочество, – поддержал батюшку Пистолькорс. – Самое дело для таких спортсмэнов!

Из правого глаза корнета Борхвардта выкатилась крупная слеза.

– Ну что вы, корнет, будьте мужчиной! – сказало его высочество. – Вопрос с моей охраной, как я понимаю, решен, и я могу спокойно положиться в этом деле на капитана Сеньчукова с отцом Серафимом. Господ офицеров прошу проследовать в столовую, а вы, корнет, идите на кухню и отведайте блюд, для нас предназначенных. Пойдемте с нами, батюшка, благословите трапезу.

– Сейчас, Ваше Высочество, только с капитаном Сеньчуковым переговорю. Вы что-то хотели мне сказать, капитан? Вы очень пристально на меня смотрели.

– Им в день и по пятнадцати копеек хватит! – выпалил капитан.

– Прядильщики – тоже люди, если рассуждать по-христиански, и на сорок пять копеек с ихним удовольствием проживут.

– А я тогда у вас поставку полушубков отберу на себя!

– Это еще почему!?

– Обмундирование дружинников уже на мою военную часть относится. Мне же отвечать, как они на улицах перед Его Высочеством выглядеть будут.

– Ну, хорошо, я думаю, что на благо нашего общего дела мы с вами должны иметь душевное согласие и христианское единомыслие. С одного рыла по 15 копеек в день каждому из нас будет, только, чур с полушубками я тоже буду в доле. А как же вы намерены это провести? Через интендантство? Через тестя вашего, ворюгу?

– Я еще не знаю.

– Главное, чтобы не перехватил никто. А то вон князь Оболенский выпишет их для двора Его Высочества, и останемся мы с вами с носом…

* * *

Ни на какой Дмитровский поляк с Артемием Ивановичем не поехали, сил на это не было никаких совершенно. Покинув квартиру Черевина и взяв извозчика, они заехали в оружейный магазин «Макс Фидлер» на Невском, где за шестьдесят рублей купили два английских «веблея», две коробки патронов и пристреляли их в тире здесь же в оружейном депо. Затем они прибыли на Конюшенную, где дали Луизе красненькую на провизию, а сами завалились спать, что и делали до обеда. Луизина стряпня – перловый суп и картофельный салат, – была пресной после кухмистерских вакханалий, и сразу после трапезы поляк отправился отдыхать дальше – у него все еще болела спина и было очень себя жалко, а Артемий Иванович заперся в кабинете академика и занялся опытами. Он перебрал содержимое ящичков красного дерева с латунными замочками, в которых Кобелевский хранил свою коллекцию препаратов, потом безжалостно вывалил на стол предметные стеклышки безумно дорогого цейсовского стекла, склеенные канадским оптическим бальзамом, разодрал их и соскреб с них всю разноцветную сколизь и чушь, прилепив на одно из них гуммиарабиком дохлого таракана, найденного на полу. Затем он извлек из высокого деревянного футляра микроскоп и положил стеклышко на столик под объектив. Однако в окуляре микроскопа было темно и ничего не видно.

– Что за черт! – рассержено сказал Артемий Иванович, вынул из микроскопа окуляр и пошел с ним к поляку. – Степан, ты у нас в университетах обучался, объясни, что с этой штуковиной произошло? Смотрю через него в окно, свет видать, а вставлю обратно в микроскоп – ни видать ни зги!

Фаберовский оторвал голову от подушки и посмотрел мутным взором на Владимирова.

– Не разоряй академика, пан Артемий, этот микроскоп стоит нашей поездки в Якутск.

– Я уже над ним поработал, – гордо сказал Артемий Иванович. – Теперь за него дальше Луги не уедешь. Ящик дороже стоит.

– Дай окуляр сюда!

Артемий Иванович пожал плечами и протянул окуляр Фаберовскому.

– А через что я на таракана смотреть буду? В кулак? Я уже и тетрадь завел для записи моих научных открытий.

Рука поляка с окуляром на мгновение застыла в воздухе, потом он резко сел на кровати.

– Я совсем забыл про Авдотью! – сказал он. – Давай-ка зайдем к ней. Может, она чего про бразильца видела. Заодно я ей вместо обещанной подзорной трубы этот окуляр вручу. Для подогрева служебного рвения.

Они оделись, вышли на улицу и быстро перебежали Конюшенную, настороженно озираясь вокруг. Открыл им брат Авдотьи, представившийся конюшенным офицером отделения русской упряжи коллежским секретарем Петушковым.

– Так это правда, что ей пенсию назначат? – спросил он, бессмысленно выпячивая нижнюю губу.

– Назначат, – уверенно подтвердил Фаберовский. – Где Авдотья Петровна?

– На своем посту, – сказал Петушков, пропуская их в квартиру. – На шкафу-с.

И услужливо открыл господам дверь в комнату сестры.

– Кто там, Володенька? – спросила со шкафа Авдотья.

– Начальство твое прибыло-с, – ответил брат. – С ревизией.

– Ох, батюшки, я сейчас спущусь.

Сверху на Фаберовского и Артемия Ивановича посыпались полуобъеденные пряники и конфетные обертки. Затем стал выдвигаться внушительная авдотьина корма, обтянутая шерстяной заплатанной юбкой.

– Сидите, сидите там, Авдотья Петровна, – поспешно сказал Артемий Иванович.

– Что бразилец? – спросил поляк.

– Уехавши только что, четверти часа не прошло, – сказала Авдотья и продемонстрировала огромные кондукторские часы черного металла. – А его прислужник, долговязый такой, с усами, что птиц ему все время носит, тотчас в кондитерскую отправился, и посейчас там. А вот что дома делается – не видать, пока свет не зажгут.

– Видим мы, Авдотья, что не манкируешь ты своими обязанностями, – торжественно сказал Артемий Иванович. – Потому решил его превосходительство наградить тебя особой зрительной трубой.

– Правда?!

– Вот тебе крест!

– Да, это так, – подтвердил Фаберовский. – В дополнение к твоей эмеритуре.

– Вот видишь, как тебе повезло! – сказал Петушков и благоговейно принял у Артемия Ивановича окуляр от микроскопа, чтобы передать сестре. – Тут буквами иностранными написано: «Карл Цейс, Йена». Не меньше пятидесяти рублей стоит. Я тебе когда еще говорил – займись делом! Что попросту на шкафу матрас протирать… А тут тебе эмеритура, и труба подзорная… А у нас пенсию вон сколько выслуживать надо!

– Ну как? – спросил поляк, когда Авдотья взяла у брата окуляр и приставила к глазу.

– Ух, как видать! – сказала она и перевернула окуляр другим концом. – А так даже еще лучше!

– Премного благодарствуем, – сказал Петушков.

– Ну, раз видать – то виждь. Мы еще придем, – сказал Артемий Иванович, и они покинули квартиру Петушковых.

– Чего она там увидела? – недоуменно спросил поляк, когда они вышли на улицу.

– Сам не пойму. Я и с одной стороны смотрел, и с другой – ничего не видать, муть одна. Но может у ней со зрением плохо? Я в твои очки тоже ни черта не вижу, а ты вон как сыч в шубе – наскрозь видишь.

* * *

Уже два дня генерал-майорша Сеньчукова лежала в гатчинском Придворном госпитале в беспамятстве, и все это время дочь ее Вера ни на шаг не отходила от матери. Накануне вечером положение ее было столь опасным, что доктор Надеждин посоветовал пригласить священника. Тот явился со всей справой и запасными дарами, но больной полегчало, и с соборованием решили повременить. Однако Мария Ивановна все еще не разговаривала, хотя ее стеклянный взгляд иногда уже приобретал вполне осмысленное выражение.

После обеда в госпиталь прибыл пожилой чиновник, представившийся титулярным советником Аполлоном Александровичем Жеребцовым из сыскного. Он с разрешения дежурного врача прошел вместе с Верой в палату, убедился, что вдова полицмейстера ни к каким разговорам неспособна, просмотрел скорбный лист, висевший в изножье кровати, и предложил Вере Александровне побеседовать где-нибудь наедине. Вера, которая смертельно устала за двое суток, проведенных в больнице, ухватилась за это предложение, и они пошли пешком к ней на Бульварную.

Принадлежавший еще недавно генерал-майорше дом был обычным пригородным двухэтажным строением, с мезонином и балкончиком с резными балясинами, с зелеными воротами и дощатым забором, с кустами малины, укрытыми сейчас почти до верхушек снегом, и крыльцом, украшенным затейливыми витыми столбиками, которые, однако, все были ощипаны на лучины для самовара.

– Мне бы, Вера Александровна, чайку бы, намерзся, пока с Балтийской станции до госпиталя пешком шел, – сказал Жеребцов, когда они сняли пальто в сенях и прошли в гостиную.

– Да, Аполлон Александрович, нынче не советуют на Варшавскую ездить, говорят, там какие-то лихие люди лютуют, на днях весь наш кирасирский полк подняли на подмогу жандармам, чтобы их унять.

– У вас тут курить можно?

– Нет, матушка не дозволяет курить в доме.

– Ладно, попозже на веранду выйду. Вы мне вот что скажите, Вера Александровна: вы кого-нибудь из этих двоих мазуриков знаете? – спросил Жеребцов, когда его усадили за стол.

– Одного знаю.

– Да что вы! – дернулся чиновник. – Расскажите-ка мне поподробнее.

– Это было почти двадцать лет назад, когда батюшка служил полицмейстером в Петергофе. Учитель рисования в тамошнем городском училище обрюхатил нашу прислугу, Настасью Нестерову, и оклеветал в этом батюшку. Фамилия его была Владимиров, звали Артемием Ивановичем. Вот он и ехал с нами в поезде. Я бы его не узнала, так его признала сама Настасья.

– Она у вас до сих пор служит? – изумился Жеребцов.

– Какое там! Она у брата в участке в Полюстрово кухаркой, а сын ейный делопроизводителем там же. Этот Владимиров у них в участке на Рождество вдруг арестантом объявился.

– Пострадал ли тогда за свою клевету г-н Владимиров?

– Нет, не пострадал, время-то какое тогда было – на нас все адвокаты набросились. Едва батюшку не засудили. Этот Владимиров пролез к фрейлине Шебеко, снимавшей дачу как раз забор в забор с частью, а вы сами знаете, чья она подруга тогда была.

Жеребцов покраснел. Ему было неудобно, что малознакомая порядочная барышня упоминает вслух о любовнице покойного Государя Императора княжне Долгорукой.

– В общем, еле отбились, – продолжала, как ни в чем не бывало, Вера. – Батюшка у нас человек добрый был, благородный, Настасью за городового выдал, чтобы грех ее с учителем покрыть, и учителя не стал преследовать, он до самой батюшкиной отставки продолжал в училище служить. Потом он куда-то исчез, и что было с ним дальше – неизвестно.

– А было ли у вашего отца богатство?

– Да какое ж у нас богатство! Пожиток всех у нас на одну подводу едва набралось. Мы же в Петергофе служили – там не попользуешься. Там тебе решето крыжовника поднесут, а тебя за это на следующий день сквозь это же решето и просят. Нам еще ничего, повезло, а вот при Государе Николае Павловиче совсем тяжко было. До батюшки полицмейстером полковник Волков был, так он когда помер, после него три дочери-сироты остались совсем без средств, и когда б Государь им не назначил по полторы сотни рублей пенсии, идти бы им на панель. Аполлон Александрович, давайте выпьем за здоровье матушки? Самовар-то ставить надо.

– С удовольствием.

Пока Вера готовила на стол, Жеребцов расспросил ее об обстоятельствах появления г-на Владимирова в Полюстровском участке, выходе его на свободу, о его сообщнике и о произошедшем в поезде. Выпив водки, Вера вдруг разрыдалась.

– Ну что вы, Вера Александровна, Бог даст, и матушка ваша поправится, и злодея вашего в Сибирь отправим. – Жеребцов погладил ее по голове.

Она схватила его за руку и уставилась на него покрасневшими мокрыми от слез глазами.

– Я, должно быть, ошиблась во сне, Аполлон Александрович, не межевого ведомства он был… – зашептала она горячо. – Может у него и звезд не было… Все такое смутное было… Но я уверена, что там вы были…

– Где я был? – не понял Жеребцов.

– В зеркале. Послушайте, Аполлон Александрович, матушке вчера священника вызывали, боюсь, призовет ее господь. А она мне 10 тысяч оставила. Так что партия я не плохая… Возьмите меня замуж!

– Да как это… – смутился Жеребцов и отобрал у Веры свою руку. – Да я же некоторым образом… Это же положено обдумывать как-то…

– Да вы возьмите меня, а потом подумаете! – Вера попыталась его обнять.

– Нет, я… позвольте, я перекурю сперва… – Жеребцов вскочил и опрометью бросился за дверь.

«Она не в себе, я не могу воспользоваться ее состоянием, – бормотал он про себя, доставая портсигар. – Хотя, черт возьми… Разве она не видела, что у меня кольцо?»

Он задумчиво снял его и положил рядом с папиросами в портсигар. Когда он вернулся, Вера, уронив голову на руки, сложенные на столе, уже крепко спала.

* * *

После обеда Артемий Иванович собрался наконец ехать в церковь договариваться о говении. Церковь Св. Великомученика Пантелеймона находилась неподалеку от Цепного моста, на углу Пантелеймоновской и Соляного переулка, здесь служил знакомый кухмистера священник отец Николай Дроздов. Было морозно, ветерок лениво крутил на улицах падающий снег. Артемий Иванович выбрался из санок и мимо дрожавших от холода нищих вошел в храм. После столпотворений на рождественские праздники церковь была практически пуста, только у ктиторского ящика стояло несколько человек и горели свечи. Слева от входа какая-то старушка в полной темноте клала поклоны. Артемий Иванович подошел к ящику, купил у дьякона пятикопеечную свечку – поставить папеньке своему за упокой, – и спросил, где ему найти отца Николая. Священник оказался сухоньким старичком, раздражительно ответившим «Именем Господним», когда Артемий Иванович подошел к нему под благословение.

– Мне, батюшка, очень жениться надобно, просто позарез, – сказал Артемий Иванович. – Видите, как у меня сквозь штаны колом выпирает? Это шестизарядный револьвер, называется – прости, Господи, в доме Твоем, – «веблей». Потому как я агент царской охраны.

– А револьверт вам зачем?

– Да это, если вы, батюшка, будете артачиться, я вас пристрелю. А вам после пролития крови придется потом престол в другом месте освящать.

– Да неужто ради брака священного можно душу христианскую загубить! Я ж и не отказываюсь, мы венчаем у нас церкви, если представлены справка о говении, метрическое свидетельство, и благословение родителей имеется. Нынче времена такие – жених девку сговорит тайно, а потом отлызнет в сторону. Родителям через то поношение, а священнику от благочинного за то – по шеям!

– Да я и не собираюсь отлынивать! Мне справку о говении к восьмому числу надо, а я на духу двадцать лет не был.

– Как же это можно двадцать лет без исповеди?

– Некогда мне было, я Государя денно и нощно берег. Один раз в начале марта двенадцать лет назад на три дня отпуск взял, и вот что вышло…

Отец Николай перекрестился.

– А что вышло-то? – спросил он.

– Вы второго марта что празднуете?

– Восшествие Государя на престол.

– А накануне что было?

– Преподобной мученицы Евдокии. Так на ком же вы жениться собрались, сын мой? – поспешил отвлечь грозного посетителя отец Николай.

– На Глафире Петровне, дочери Петра Емельяновича Владимирова, содержателя кухмистерской на Шпалерной.

– Знаем мы Петра Емельяновича, – сказал отец Николай. – И в церковь через неделю заглядывает, и в даянии не усерден. А вы, стало быть, на его дочери женитесь? Преглупейшая девица. Только как же быть, вы же с ней в близком родстве?

Тут у Артемия Ивановича померк свет в глазах.

– Как это в родстве? Я еще не женился! Мне еще для этого говеть надо!

– Так ведь Петр Емельянович мне даже справку показывал летом, что вы его близкий родственник.

– Ну, вот что я вам скажу, батюшка. Мы люди государственные, нам на глупости размениваться времени нету. Вы дадите мне справку о говении? Иначе сообщу благочинному, что вы до сих пор о смерти прежнего Государя не знаете.

– У нас практика выдачи справок за деньги не приветствуется. Мы же не в пригородном Храме каком-нибудь парголовском.

– А вы без денег…

– Как это без денег?!

– Ну, вы и анафема, батюшка! – возмутился Артемий Иванович и достал револьвер.

Неизвестно, чем бы закончился сей спор, когда бы из темноты храма не возник Фаберовский и не сказал, забирая оружие у Артемия Ивановича:

– Я, святой отец, хочу перекреститься из католичества в православие.

– А ты что, Степан, здесь делаешь? – удивился Артемий Иванович.

– Пана Артемия забрать. Ездил я на Дмитровский, да только зря на морозе проторчал. Фонари зажгли, а в квартире так никого не появилось – нет там никого. Дворник из дома напротив сказал, что дом очень странный, от него не выставляют дежурных вовсе и ни с кем дружбы не водят.

Священник заглянул за бобровый воротник поляку, увидел там орденок и важно сказал Артемию Ивановичу:

– Дело обращения в православие его превосходительства – первостепенное! Приходите завтра.

– Да он шутит, это же мой начальник, – сказал Артемий Иванович. – Он вообще англиканин.

– Все равно не дам разрешения! – обиделся поп.

– Ежели вы, ваше преподобие, меня не уважите, я в католичество подамся, – угрожающе произнес Артемий Иванович. – И вы же будете меня потом ходить увещевать. А у нас в семье тому страшный пример был. Дядя мой Поросятьев влюбился в одну француженку и по требованию ее родителя решил отпасть от православия. Два месяца его поп из Покрова на Жабьей Лавице увещевал. Платил ему Поросятьев первый месяц по 10 рублей, а потом поп стал ходить с попадьей и становым приставом. Дядя зажадничал, поп взялся увещевать его всерьез, и пришлось Поросятьеву свести счеты с жизнью. И так у него это неуклюже получилось, что неясно было – то ли самоубийством смерть его признать, то ли несчастным случаем. Его даже похоронили посередке, под церковной оградой.

– Ну, хорошо, – сказал отец Николай. – Венчаться-то где намерены?

– У вас, батюшка, у вас. И детишек у вас, Бог даст, крестить будем.

– Я дам вам справку о говении в Рождественский пост. Задним числом. Но вы будете три дня поститься, посещать все службы и отправлять все молитвы!

31 декабря 1892 года, четверг

Новоназначенный посол Германской империи генерал фон Вердер вручил свои верительные грамоты и отправился по настоянию Черевина из Гатчины с Балтийской станции в половине третьего. Убедившись, что он благополучно отбыл, Черевин вернулся во дворец и направился с докладом в кабинет Государя.

Здесь царил полный бедлам. Рабочий стол был завален бумагами, здесь же стоял любимый стеклянный кофейник царя, который слуги еще не упаковали в коробку. Двери были раскрыты настежь и по полу сильно дуло. Сам царь, снявший парадный мундир и сапоги, стоял растерянно посреди комнаты в шелковом шлафроке и мягких, шитых белым крестиком красных туфлях, которые младшая дочь подарила ему на Рождество.

Пропустив в двери камердинера, несшего Александру Александровичу другие сапоги и мундир, Черевин вошел в кабинет.

– Вы бы, Вельцин, пока мы в тронном зале с Вердером комедь с вручением верительных грамот ломали, могли бы уже все приготовить, – проворчал на камердинера царь.

Император был разозлен, что ради протокола ему пришлось облачаться в царские регалии, хотя генерал Вердер был совершенно обрусевшим и прикормленным при русском дворе за почти полтора десятка лет в Петербурге в качестве военного атташе, а затем представителя германского императора.

– Корона вам идет, Ваше Величество, – сказал Черевин.

– Я знаю, Черевин, – обернулся Александр. – Вердер уехал?

– Да, я проводил его и распорядился подать к дебаркадеру ваш поезд.

Четверо слуг протащили из детской через кабинет тяжеленный сундук, окованный железом.

– У меня имеются сведения, Ваше Величество, – начал Черевин, – что в Петербурге на вас готовится покушение.

– Что, опять?!

– Да, Ваше Величество. Но на этот раз, возможно, в нем замешана гвардия.

– Братец?

– Не знаю, Ваше Величество, я еще не располагаю достаточными сведениями. Те же сведения, что у меня имеются, настолько разноречивы и странны, что я не рискую пока делать какие-то выводы. Однако умоляю вас быть с Его Высочеством осторожнее.

– Вот и добряк Вердер говорил о покушении. Этот дурак Вильгельм просил его меня уведомить. А Государыне все неймется – ей, видите ли, хочется развлечься. Вот и развлечется, когда мои кишки будет в кучу сметать.

В кабинет впрыгнул длинноухий заяц, скользивший по паркету и громко царапавший его когтями. За ним вбежали десятилетняя девочка и мальчишка года на четыре постарше ее. Они принялись носиться за зайцем, стараясь поймать его. Лежавшая под письменным столом Государя большая овчарка вскочила, когда заяц попытался заскочить к ней, и долго потом с ворчанием устраивалась на прежнем месте.

– Да и Государыню с детьми не пожалеют, – добавил Черевин. – Простите, Ваше Величество.

– Чего уж там, – махнул рукой царь и вдруг, наклонившись, быстрым движением ухватил зайца за уши. – Но если я узнаю, что это мой братец, то я ему собственными руками башку…

– Папа, это же наш заяц! – взвизгнула девочка.

Царь озадаченно посмотрел на зайца, которого сейчас едва не лишил жизни, и поставил его на пол. На крик великой княжны в кабинет вступила императрица в сопровождении эфиопа в шитой золотом черной куртке, красных шароварах и тюрбане. Увидев детей, гоняющихся за зайцем, и мужа в халате и домашних туфлях, царица недовольно поджала губы и ледяным тоном спросила у девочки:

– Где миссис Франклин?

– Нана у себя в спальне, – ответила та.

– Доминик, скажи миссис Франклин, чтобы забрала детей, – велела Государыня эфиопу. – Александр, ты уже готов? Почему ты до сих пор не одет?

– Не понимаю, куда торопиться? – огрызнулся тот. – Вердер же сказал, что в Петербурге нас намерены укокошить этой зимой…

– Вилли может и не такое выдумать, лишь бы испортить нам праздники… – сказала Мария Федоровна. – Мы не можем больше откладывать отъезд, ты мне обещал сразу после Рождества, а какой сегодня день? Кроме того, завтра у твоего брата день рождения.

– Алексей еще в Румынии. Завтра он только в Берлине будет.

– Но завтра у тебя прием дипломатического корпуса! – воскликнула императрица.

– Да едем мы, едем, – скорчил мину Александр Александрович. – Черевин вот доложил, что поезд готов уже на станции. А когда нас взрывать будут, Черевин?

– Точно неизвестно, но предположительно на балу у французского посла в начале февраля…

– Генерал, это вы специально придумываете все про балы! – зло бросила Мария Федоровна Черевину.

– Как вам угодно, Ваше Величество… – покорно склонил тот трясущуюся голову. – Но я не могу исключить, что покушение не произойдет завтра, когда вы поедете в Зимний, на прием дипломатического корпуса. Мало вероятно, что кто-нибудь решится именно в этот момент произвести покушение, но я отдал распоряжения Ширинкину усилить охрану, чтобы исключить всякую подобную возможность.

– Интересно, не поэтому ли Алексей задержался у Вильгельма? Прежде он собирался проводить день своего рождения в Петербурге. А Владимир всегда с Алексеем были заодно… Что же мне завтра делать?

– Урядник Стопроценко из конвоя предложил казаков переодеть и на приеме их через одного с дипломатами поставить.

– Вы, генерал, уже и с утра пьете! – сказала Мария Федоровна.

– Вот ей же ей, не пил! – перекрестился Черевин.

– А ну-ка, дыхните! – велел император генералу. – Не пил он, Минни… Только как же это, Черевин, выйдет: смеху на всю Европу!

– Никто не заметит, Ваше Величество!

– Да вы бы еще атаманцев с их рябыми рожами переодели!

– Поляков из дворцовой охраны переоденем. Ширинкину так даже легче вас охранять будет, если во время беседы с дипломатами его агенты будут рядом с вами в Георгиевском зале.

– «Натуралистов» выдать за дипломатов?

– А что тут такого? Никто их не знает. Сейчас в лидвалевскую мастерскую пошлем, чтобы к завтрашнему утру было готово десять – нет, пятнадцать мундиров. Можно еще напоить всех представляющихся перед приемом, чтобы их на приеме поддерживало по два человека…

– Да вы сами пьяны, как попугай! – воскликнула императрица. – Вас самого надо поддерживать! Опять началось! Вам, Черевин, одни воды пора уже пить! «Что»! «Что»! Кто этим летом, когда мы в Ливадию ехали, хотел Государю и детям особый железный штюк под платье на спине пришить на случай обрушения крыши вагона?! А если ты, Александр, вместе с Черевиным завтра все это устроите, и выставитесь на позор всему миру, то клянусь, я заставлю тебя танцевать и на Николаевском, и на Концертном, и на Эрмитажном, и на Аничковских балах. И ты будешь танцевать все время, и попробуй только удалиться к себе в кабинет к картам! И вальсы будешь танцевать, и мазурки, и котильон!

– Знаете, Черевин, пусть уж лучше меня убьют. А вы сегодня вечером, как в Аничков переедем, заходите ко мне в кабинет, мы что-нибудь придумаем…

* * *

На этот раз поездка на Шпалерную не обещала Артемию Ивановичу никаких удовольствий. Фаберовский строго-настрого запретил ему заходить к кухмистеру – весь город знал, что сегодня Государь выезжает из Гатчины на зимний сезон в Петербург, и потому начальник царской охраны и главный его помощник не могли без дела шататься по будущим родственникам. Артемию Ивановичу надлежало съездить в трактир на углу с Гагаринской, где, по словам Лукича, обедали мастеровые из посольства, и попытаться выяснить, не производится ли там каких-нибудь подозрительных действий. Сам Фаберовский по настоянию Луизы отправился на перевязку в лазарет Лютеранской церкви на Малой Конюшенной.

Эзелев трактир был чистым, солидным заведением, с музыкальной машиной, мягкими диванами и бильярдом. Прямо от входа Артемий Иванович оглядел залу, высмотрел стол, за которым степенно закусывали сразу четверо хорошо одетых мастеровых, и подсев, сказал:

– С праздничком, господа. Год пакостный был, но холеру мы все-таки скрутили. Бог даст – на следующий год минует нас эта напасть.

– А вы что же – из фельдшеров? – спросил плешивый мастеровой, сидевший немного наособь.

– Дезинфектор я. До сих пор карболкой воняю.

– Это точно, – согласился плешивый. – Несет от тебя – не приведи Бог. А чем же ты, господин хороший, сейчас занимаешься, коли холера ушла?

– Да вот, сижу без работы. Намедни в доме Балашовой нужник взбунтовался, мы его с напарником усмиряли – вот и вся работа за месяц. Как раз ходил с управляющего деньги получать, вот решил приговорить баночку. Эй, услужающий! Пару чая мне, скляночку и бутылку пива на запивку. А как у вас, православные?

– Работа-то у нас есть, грех жаловаться, Бухман нас по просьбе великого князя французам отрядил, – сказал плешивый. – Сейчас как раз в белой зале ложу для оркестра строим. Красота будет – чисто райские кущи!

– Так ты тут в посольстве работаешь, что ли?

– Да мы все там работаем. Егорыч вон маляром, Максимыч медником, а я столярничаю. А это, виноват, не знаю, кто будет, не из наших.

– Сапожник я здешний, Коврижкин. Горе мы тут запиваем. Такая напасть на нас наскочила, что не приведи Бог! Про беса во дворе дома княгини Гагариной слыхали? Так это мой бес и есть. Пошел я поутру сюда в женское патриотическое общество туфлю чиненую относить, так этот дух нечистый на бабу мою опять напал, когда она за бельем на чердак залезла! Ведь говорил же: не ходи туда, так нет, как медом ей там намазано! И такой на этот раз неистовый был, сорочку ей порвал и даже крест нательный ей изжевал. Насилу отбилась, без задних ног пришла. Сейчас спит, так я мигом сюда.

– Подумаешь – нечистый дух! – воскликнул плешивый столяр. – У меня у самого жена вроде нечистого духа. Вот послушай: собирались мы эти святки в деревню к моей родне, так не поехали. О тот год одолжились мы 30 рублями у двоюродного свояка, сейчас отдавать нужно, а она, вишь, к Рождеству «фонарь волшебный» купила. Так она у меня швея, но без работы, делать ей нечего, картинок вместо семечек накупила и днями негров в Ниле глазеет. Тьфу, срамота одна! А керосину фонарь этот жрет за раз – как мы за месяц. А тут целую коробку аглицких картинок купила. Это, говорит, представление пьесы «Омлет Мудацкий».

– Вот бесстыжая рожа! – сказал сапожник. – Ремнем ее учить надо!

– Да я у казаков даже плеточку просил – поучить, а мне один ихний чернобородый говорит: «Ты, мужик, приводи свою бабу к нам на недельку. Как шелковая станет.» А ты свою чем учишь?

– Когда как: когда словесно, а когда и ручно. Не молотком же ее лупить. Дашь раза – и душа вон. А сейчас еще это бес навязался. Мало того, что бабу изводит, вся аж иссохла, так еще и все грибы на чердаке объел.

– А моя не сохнет, – сказал плешивый. – Такую жопу отъела, что на юбку ей теперь на полтора аршина ткани больше уходит!

– Да это ж разве жопа! – вмешался Артемий Иванович. – Мне батюшка нанимал в отрочестве учительницу французского, вот у нее жопа была – так это жопа. Батюшка однажды даже сказал ей: «У вас, мамзель Сесиль, не постерьёр, а просто алтарь Отечества какой-то! На такой алтарь молиться нужно».

Все сидевшие за столом машинально перекрестились.

– Мой дядя Поросятьев, овдовев, во француженку эту влюбился без памяти, да только пришлось ему на этот алтарь свой живот положить, через любовь свою жизни лишиться.

Все снова перекрестились.

– Видал я в посольстве француженок – ничего в них такого капитального нету, – сказал плешивый. – Не задницы, а гузки куриные, с кулачок.

– А такого чернявого, с усиками, вы в посольстве не видали? – спросил у него сапожник.

– Да там, мил человек, почти все посольство с усиками! – ответил тот.

– Так вот я ему на Успение каблук прибил, по сю пору денег получить не могу. Вы, когда его встретите, скажите, что он Коврижкину пятиалтынный должен.

– А там, в посольстве работники какие временно не нужны? – спросил Артемий Иванович.

– А что ты можешь, кроме как товар карболкой портить? – спросил столяр.

Артемий Иванович раскрыл было рот, но тут на его плечо опустилась тяжелая волосатая лапа трактирщика.

– Ты вот что, который ежели дезинфектор – ступай за мной!

Двое половых подхватили Артемия Ивановича под руки и поволокли вслед за хозяином, который направился в сени, на ходу поддергивая повыше рукава. Спустя три минуты половые вернулись, торжественно неся на руках Артемия Ивановича, и бережно посадили его на прежнее место. Трактирщик, растерянно пряча от любопытных взглядов побагровевшее лицо, распорядился прислать ему и всей честной компании за счет заведения чего пожелают.

– Я все могу, – как ни в чем не бывая продолжил разговор Артемий Иванович.

– Ты что ему сказал? – подивился плешивый. – Меня один раз так выкинули отсюда, что я кубарем до самой набережной кувыркался.

– Сказал ему, что я сейчас без работы, – махнул рукой Артемий Иванович. – Так работки-то какой не найдется в посольстве?

– Ну, не знаю… – развел руками плешивый. – Разве чернорабочим к Варакуте. Он сейчас вот под гостиными трубомедницкие работы завершил, теперь грот с фонтаном будет внизу у парадной лестницы делать. Да еще электричество взялся проводить. Электротехников да медников он с завода гоняет, а чтобы трубы там подтащить, мусор вынести – такие работники вроде ему нужны. Приходи второго, я тебя с ним познакомлю.

– Хорошо, приду. Давай что ли дерябнем по баночке за знакомство, – предложил Артемий Иванович. – За хозяйский счет и уксус сладок, а тут водка.

– Нет, пить не буду, ибо животом скорбен, – отказался столяр.

– Ну, тогда бывай. – Артемий Иванович хлопнул стакан и закусил ржавой селедкой. – Может, еще свидимся.

ЗАПРОС

в адресный стол из сыскн. отд.

Владимиров, Артемий Иванов, купеческий сын.

За нач. отд. Жеребцов

30 декабря 1892 года.

СПРАВКА

адресного стола

Владимиров, Артемий Иванов, купеческий сын, проживает по адресу дом № 2 по Мещанской улице, 2 участка Казанской части.

Начальник адрес. стола Гейбель

31 декабря 1892 года

* * *

2 участок Казанской части, к которому принадлежала Мещанская улица, располагался в доме на углу Столярного переулка и Екатерининского канала, в дальней его от Канавы половине. Заведовал участком пристав Лисаневич, служивший последние полгода притчей во языцех для всего Петербурга.

– Мне бы хотелось узнать вот что, Дмитрий Алексеевич. – Жеребцов положил перед приставом ответ из адресного стола. – Вы можете дать мне справку: с какого времени этот господин числится у вас в участке?

– Надо у Медзвецкого спросить, – сказал пристав, зябко передергивая плечами. – Максим Афанасьевич, посмотрите-ка Владимирова Артемия Иванова по Мещанской, дом наследников Нижебрюхова! Я туда жену вашего начальника, Вощинина, неделю назад водил. С какого числа явлен?

Из комнаты, где сидел письмоводитель, раздался грохот падающих ящиков, и спустя минуту появился седой коллежский асессор с толстым регистратором в трясущихся руках.

– Старый, а выгнать жалко, – с любовью сказал пристав.

– Вот, извольте-с. – Письмоводитель раскрыл книгу и ткнул кривым узловатым пальцем в одну из записей. – Паспорт явлен 22 июня. Я этот паспорт помню, он выдан в Якутске. Случай не частый. С ним одновременно был явлен еще один якутский паспорт, по тому же адресу.

– Ну-ка, ну-ка! – подскочил к нему Жеребцов. – Кто таков?

– Фаберовский Степан Фелицианович.

– Поляк?

– Надо полагать – калмык, – хихикнул Лисаневич.

– Похоже, это действительно наши, – сказал Жеребцов. – Кто бы мог подумать, что они в адресном столе под своими фамилиями окажутся. Странно все это… Вот вы, Дмитрий Алексеевич, видали когда-нибудь мазуриков и мошенников, которые под собственным именем в столице проживают?

– Да хотя бы Лейзера Хотимского взять, бывшего моего свояка. Первейший жулик. Надул французов и с их деньгами умотал в Петербург, поселился у меня в участке в меблированных комнатах как коломенский мещанин, да только под своей фамилией. Французы по осени жаловаться приехали, градоначальник его через адресный стол нашел, я его по-бывшему, по-родственному на цугундер взял, и отправили его на радость министру финансов этапным порядком обратно в черту оседлости…

– Что ж, будем арестовывать. Господин пристав, мне потребуются двое городовых и околоточный.

– Этих – сколько угодно-с, – сказал пристав. – А сам я с вами не пойду. Я от министра финансов причитающееся мне за жену только что получил, потому желаю жить долго и в полном здравии. И в свое удовольствие. Господин Колчак, извольте отрядить с господином Жеребцовым затребованных людей. И сами сходите, вы жену ихнего начальника, Вощинина, туда водили, так что дорогу знаете. Я деньги хочу в уединении пока посчитать.

Штабс-капитан Колчак был словоохотлив и завистлив, всю дорогу до Мещанской он не уставая тарахтел.

– Несправедливо устроен этот мир! Я за женой взял пятьсот рублей, в аккурат все на свадьбу и потратили. Теперь ее даже за двадцать рублей никому не пристроишь. А Лисаневичу все впрок! И тетка у него в замужестве за министром двора, и жену свою господину Витте за двадцать тысяч продал. Потому что она жидовка, на них всегда спрос есть, хоть в борделе, хоть в высшем обществе. Вот хотя бы взять случай с тем приставом, что во втором участке Рождественской части прежде служил…

– Все, пришли, – оборвал его Жеребцов. – Василий, поди, узнай у дворника: на месте ли жильцы.

Агент ушел и вскоре вернулся с докладом, что жильцы отсутствуют уже четыре дня.

– Арест пока отменяется, можете идти, – сказал Жеребцов штабс-капитану. – Будем засаду оставлять. Василий, пошли.

Колчак с городовыми отбыли в участок, а Жеребцов пригласил управляющего и вместе с ним, двумя своими агентами и дворником поднялся на четвертый этаж. Управляющий открыл дверь номера, снимаемого подозреваемыми, и Жеребцов вошел внутрь. Это была довольно приличная комната чулком, пропахшая карболкой, с двумя ржавыми железными кроватями, на которых были брошены умеренно замасленные и плоские как доски полосатые тюфяки, набитые соломой. На столе у окна стояла керосиновая лампа с закопченным стеклом, стопка старых газет и две немытых оловянных миски. На гвозде, вбитом у дверей, соединявших эту комнату с соседней, висело длинное серое суконное пальто.

– Татарин рублей пять за такое даст, – сказал Жеребцов, проверив карманы, в которых ничего не оказалось.

– Чемодан будем вскрывать? – спросил Василий.

– Да надо бы.

– Странные они какие. Вон у печки онучи сушатся, никогда не видал прежде онучей из кашемировой ткани.

– Кто-то идет, ваше благородие, – доложил дворник.

– Все в комнату! – велел Жеребцов. – Василий, закрой дверь.

В комнате наступила тишина, слышно было только, как мыши шуршат под полом, да всхлипывает простуженным носом управляющий. В коридоре раздались шаги и замерли у двери. Человек осторожно постучался и приоткрыл дверь. В тот же миг оба агента наскочили на него и повалили на пол.

– Это ваш жилец? – спросил Жеребцов у управляющего.

– Нет, впервые вижу, – ответил дворник на вопросительный взгляд управляющего.

– Ты кто таков? – Жеребцов поднял пришедшего с пола.

– Приказчик купца Прорвина, из галантерейной лавки на Английском.

– И чего тебе здесь надо?

– Вот-с, подношения к празднику от хозяина велено доставить. – Приказчик раскрыл бумагу: в нем был отрез хорошего сукна на брюки.

– Ничего не понимаю, – сказал Жеребцов. – Ты по какому адресу шел? Может, ошибся?

– Да не первый раз хожу. Господин дезинфектор обещали в январе не прыскать.

– Так холера ведь кончилась!

– Никак нет-с. У нас в Коломне до сих пор-с. Когда бы не господин Фаберовский, половина народу бы перемерла.

Приказчик перекрестился.

– Действительно, вот и гидропульт, – сказал Василий, заметив под столом медный цилиндр с большой цифрой «62», выведенной красной масляной краской. – Поэтому и карболкой пахнет.

– Так говорите: у вас в Коломне все еще холера? – хмыкнул Жеребцов. – Ну что ж, ступай. Скажи хозяину, что передал благополучно. Надо будет после праздника в Санитарную комиссию запрос сделать об обоих дезинфекторах.

Приказчик, почесывая в затылке, ушел, и вместо него немедленно явился другой, на этот раз с сахарной головой и коробкой чая.

– У вас тоже холера? – спросил Жеребцов.

– Да по всей Коломне холера!

– С чего вы взяли?

– Это всем известно. Мой хозяин еле господина дезинфектора уговорил в ноябре попрыскать. Тоже говорил: «Нет холеры, кончилась!» А как с благодарностью подошли, тут и выяснилось, что ничего и не кончилась. Специально скрывают, чтобы летом потом больше цену содрать! Летом-то от карболки вонища – не приведи Бог, никто и в лавку не войдет, а сейчас вроде и ничего, терпеть можно. Да и слух пошел – у кого в лавке воняет, там холеры точно нету.

– Бу! – сказал Василий. – Летом дезинфекторы брали, чтобы не прыскать, а эти зимой берут, чтобы прыскать! Ну, народ!

– Ставь свой сахар и иди! – махнул рукой Жеребцов. – Будем ставить засаду. Так что ты, Василий, я вижу, с голоду здесь не помрешь. Соседняя комната свободна?

– Выселим, – сказал управляющий. – Там двое студентов, мне уже за месяц задолжали. Прямо сейчас и выселим.

– И протопите, – сказал Василий. – Задубеешь там в нетопленном.

– Эта дверь открывается? – Жеребцов подергал за ручку двери, ведущую в комнату студентов.

– Никак нет-с, отродясь не открывали. Там и замок уже заржавел, наверное.

– Надо смазать. И ключ отдать Василию. Ты, Василий, если что, дашь знать Лисаневичу через дворника, я пристава предупрежу. А вы, сударыня, из какой лавки?

– Он так молод, ваше превосходительство, – всхлипнула дама, заглянувшая в этот момент в комнату.

– Кто вы такая? Что вам здесь надо? Ставьте свои подношения на стол и ступайте, нам некогда.

– Как?! Подношения?! Я так и знала, что здесь нельзя без подношений! И сколько же нужно господину директору Департамента полиции?

– Что?!

– Мне сказали, что здесь можно найти господина директора… – залепетала дама.

– Кто вам сказал такую чушь?

– Меня сначала направили в Полюстровский участок, но оттуда выгнали, а один человек вошел в мое положение и сказал этот адрес…

– Обратитесь непосредственно в Департамент. Фонтанка, 16, напротив цирка Чинезелли. Что вы бегаете по всяким сомнительным местам? Я даже, кажется, догадываюсь, кто ваш доброжелатель. Они, Василий, еще и шутники…

* * *

Приказчики, доставившие из «Медведя» коробки с ужином, выложили все на стол, получили деньги и удалились. Наступал новогодний вечер, который обещал уставшим и измаявшимся обитателям квартиры академика Кобелевского тихий, почти семейный отдых. Луиза выложила на тарелку маленькие остендские устрицы, подала лимон, жареную свинину и две бутылки красного кавказского вина, купленные в магазине Измирова.

В квартире было тихо, потрескивало в печи догорающее полено, и на кухне позвякивала посудой Луиза. Пока она готовила на стол, Фаберовский дремал с газетой в кресле перед камином, Полкан свернулся калачом у его ног, а Артемий Иванович продолжил свои научные изыскания. Он сел за давно задуманный труд «Краткий путь к процветанию человечества» и успел даже написать слова: «Для того, чтобы…», как вдруг пронзительно звякнул дверной звонок, и Полкан, оглушительно залаяв, сорвался в коридор. Человечество так и не узнало, как ему достичь процветания.

– Там к академику господин Минус с дочерью, – сообщила Луиза, вернувшись в гостиную.

– Это какой еще Минус? – спросил недовольно Артемий Иванович, оторванный так некстати от своего фундаментального труда. – Банкир, что ли?

– Это один такой знакомый академика по Одессе, уксусник.

– И что им надо? – спросил поляк, вставая из кресла.

– Хотят поздравить академика.

– Мы же просили тебя говорить, что академика нету! – сказал Артемий Иванович.

– Но они принесли подарки! Заяц mit Becken – не знаю как по-русски сказать эти музыкальные тарелки. К тому же это очень упрямый иудей, и он не уйдет без ответного подарка.

– Ну, тогда зови, – сказал Артемий Иванович. – Сам напросился.

Господин Минус оказался седым одесским евреем, одетым в очень приличное пальто и такую же шапку. В руках он держал большого зайца в цилиндре и синем бархатном пиджаке. Заяц непрерывно стучал в медные тарелки, и в спине его медленно вращался бронзовый заводной ключ. Позади Минуса стояла дама с опущенной густой вуалью, предохранявшей нежную кожу лица от превращения на морозе в грубую свинячью шкуру.

– Академика дома нет, можете оставить подарки тут, – сказал Фаберовский.

– Вы?! – изумленно воскликнула дама и шагнула вперед, приподнимая вуаль. – Но что вы здесь делаете?!

– Я тоже удивлен видеть тут пани Сеньчукову, – настороженно сказал поляк.

– Так вы знаете мою дочь? – спросил Минус.

– Имею такое счастье.

– Но все-таки, что вы делаете в квартире академика? И где сам академик? И что вы делали с моим деверем на крыше дома у французского консульства четвертого дня?

– В свою очередь хотел полюбопытствовать: откуда вы знаете академика?

– Академик Кобелевский – большой друг нашей семьи еще с Одессы, – сказал папаша Минус. – Когда он с Киева переехал на Молдаванку и купил там дом с садом, мы часто бывали у него в гостях. Все шестнадцать лет, что он прожил у нас, я поставлял ему самые необходимые препараты для его научных занятий.

– Он что, пиявок мариновал, что ли? – изумился Артемий Иванович.

– Ну что вы, я поставлял ему из своей аптеки чистейший спирт и формалин.

– Может быть, вы разделите с нами нашу скромную трапезу? – Фаберовский опасливо посмотрел на стучащего в тарелки зайца.

– Только устриц мы на всех не покупали, – предупредил Артемий Иванович, с ужасом поглядывая на зайца. – И с вашим присоединением к нам трапеза станет еще более скромной.

Старый еврей поставил игрушку на огромный пыльный чемодан, и под грохот тарелок заяц, трясясь, поехал по желтой коже с ярлыками гостиниц. Зацепившись за ремень, заяц соскользнул с чемодана, уткнулся мордой в пол и затих. Фаберовский оттер рукавом взмокший от волнения лоб.

– Пан Артемий, помогите гостям раздеться. Луиза Ивановна, накройте еще два прибора.

– Однако с кем имею честь? – спросил Минус.

– Граф Лелива де Спальский, неординарный профессор Кембриджского университета, бактериолог. Проживаю в России под именем Стефана Фаберовского. А это мой ассистент, прежде работавший заграницей у академика Кобелевского и у профессора Циона.

Фаберовский помог даме снять лисью ротонду, пока Артемий Иванович вытряхал Минуса из его пальто, и пригласил гостей проследовать в столовую. В то время как Луиза ставила еще два прибора, поляк с Артемием Ивановичем молча, не спрашивая ни о чем друг друга, отнесли зайца на кухню и разделали его топором.

– Фу, – сказал Артемий Иванович, ставя топор и утирая пот. – Не бомба. Одни пружинки. А ты говорил, что ключом часовой механизм заводится!

– А что я должен был думать? Как они вообще выяснили, что мы живем здесь? Как только я с ней в «Пассаже» познакомился – нас все время пытаются убить!

– А пригласил их зачем? Шли бы себе!

– Хотел посмотреть, как они с этим зайцем останутся, если в нем бомба сокрыта. Я же его и на кухню понес, только когда завод кончился.

– Возьми-ка ты лучше револьвер, Степан! Я чего-то бояться стал. Вдруг они какое оружие под одеждой прячут, а заяц так – для отвода глаз.

По пути обратно в столовую поляк заглянул в спальню, и теперь, когда револьвер приятно холодил живот, чувствовал себя уже увереннее. Артемий Иванович, опасливо относившийся к огнестрельному оружию, сжимал в руке медную кочергу.

– Видите ли, мадам, – сказал Фаберовский, когда они сели за стол. – Когда я говорил вам, что я англичанин, я не солгал, но не имел тогда возможности сказать всю правду. Дело в том, что русское императорское правительство пригласило меня сюда в Россию для борьбы со страшным вибрионом, поражающим мозг человека и вызывающим приступы паранойи. В периоды обострения больному кажется, что его преследуют шпионы, он подозревает всех окружающих в каких-то дьявольских кознях и пугается даже собственной тени.

– Я, как бывший владелец аптеки, полагал, что такого рода заболевания более по части психиатрии, – важно сказал Минус.

– Разумеется, если речь идет об обычном душевном заболевании. Здесь же мы имеем дело с эпидемической болезнью, характер которой недавно был выяснен в клинике Пастера в Париже. Особая опасность ее состоит в том, что в России она с ужасающей быстротой стала распространяться среди закрытых сообществ, таких как гвардия и духовенство, и почти не затрагивает обычных людей. Очаги ее были выявлены в Семеновском полку, в Штабе гвардейского корпуса и среди некоторых офицеров полиции…

– Так вот почему жандармы все сплошь…! – вскричал было Минус, но осекся и приложил палец к губам.

– Скажите, граф, а среди православных священников эта болезнь не может распространиться?

– Вы можете спокойно ходить на исповедь, заразе подвержены только монашествующие особы.

– А я вот теперь уже и боюсь ходить на исповедь, потому как подозреваю, что и среди белого духовенства появились больные.

– Подозреваете? – обернулся к ней Артемий Иванович, и задетая ногой кочерга, приставленная к ножке стула, с грохотом упала.

– Что это? – дернулась Сеньчукова.

– Ничего-с. Обычная кочерга. А вы сами, случаем, не заразились?

– Какой ужас! Вы так думаете?

– Все может быть, – трагическим тоном сказал Фаберовский. – А что привело вас к подозрениям относительно распространения болезни среди священников? Они стали задавать вам на исповеди неприличные вопросы?

– Если бы! Мой деверь внезапно заимел какие-то странные дела со священником Полюстровской церкви.

– Расскажите-ка поподробнее, – заинтересовался поляк и подвинулся к ней ближе. – Неужели эпидемия расширяется?

– Мне кажется, что расширяется. Вчера я осталась у отца в гостях, и ко мне по делу заехал деверь. С ним был как раз отец Серафим, я его хорошо знаю, он к мужу в участок на каждый праздник христославить приходит. Остался отец Серафим в передней, мы с деверем переговорили, и я их проводила, и дверь стала на лестницу закрывать, как слышу: отец Серафим деверю и говорит: «А не боитесь ли вы, Александр Александрович, что брат ваш пристав жене своей о нашем деле все разболтает, а она и донесет? У ней же в голове ветер свищет!» Этакая свинья! А я ему третьего дня на церковь рубль пожертвовала! И это когда я вам, как мне кажется, двадцать рублей должна?

– Фрумочка?! – дернулся Минус и обратился к Фаберовскому дрожащим голосом: – Скажите, граф, а излечима ли эта болезнь, если уже произошло несчастье?

– Я с Луи Пастером изготовил вакцину, позволяющую остановить развитие болезни…

– Путем впрыскивания ее в зад, – добавил Артемий Иванович.

– … а также добиться регрессии и последующего полного излечения, если вовремя произведена прививка. Так, один парижский полицейский стал воображать, что все на улицах называют его коровой, и после курса в 50 уколов полностью излечился, вышел в отставку и теперь благополучно проживает в собственных палатах в Шарантоне. Русское правительство очень не хочет огласки этого скорбного положения в императорской гвардии, и потому миссия моя строго секретна и состоит в том, чтобы в индивидуальном порядке производить вакцинацию, не привлекая к ней внимание. Когда вы видели меня на Шпалерной, я как раз пытался в собрании господ офицеров, среди которых был и капитан Сеньчуков, уговорить их дозволить мне попытаться их излечить, но их воспаленный мозг не поддался моим внушениям, они разбили мои ампулы с вакциной по 54 франка за ампулу, а меня попытались убить!

– Это просто не верится!

– А что же академик? – спросила Сеньчукова.

– Я думаю, вы уже и сами догадались, увидев весь этот разгром, который он у себя учинил. – Фаберовский показал рукой на гору фотографических карточек в углу гостиной, выдернутых Артемием Ивановичем из рамок. – Пытаясь исследовать неизвестный ему вибрион, он пал жертвой этой же болезни. Мы привили его и отправили на излечение в семью.

– Не сомневаюсь, что Татьяна Кирилловна выходит его, – сказал Минус. – А эта болезнь не лечится уксусом?

– Папа, как тебе не стыдно! – воскликнула приставша.

– Но должен вас предупредить: мы облечены широчайшими полномочиями, – Фаберовский продемонстрировал отцу с дочерью свой открытый лист, – и вправе требовать от вас полнейшего молчания обо всем, что я вам рассказал.

– Конечно, господин профессор, – закивал Минус. – Мы будем молчаливы как камбалы. Скажите, а каким способом передается эта болезнь?

– Заражение происходит путем прикосновения, – пояснил поляк, – обычно при нахождении в тесном строю во время разводов и караулов. Затем заразные начала проникают сквозь кожу и переносятся по организму венами и лимфатическими сосудами.

– Послушай, Фрума, – сказал вдруг озабочено Минус. – Ты недавно ездила со своим деверем на извозчике, совсем как в тесном строю, и я с тобой тоже ехал на извозчике. Ты могла заразиться этим опасным вибрионом, я так думаю. И я тоже мог. Скажите, граф, а мы с дочерью можем рассчитывать на профилактическое прививание, ведь мы же будем переносчиками болезни? Я заплачу вам за прививку. 108 франков – это сколько будет на рубли?

– Сорок восемь рублей шестьдесят копеек, – подсказала Сеньчукова отцу. – Мне кажется, что вибрион поразил уже и некоторых высших должностных лиц империи.

– А нельзя ли как-нибудь подешевле?

– Папа!

– К сожалению, по контракту с господином Пастером мы не можем продавать вакцину менее чем за 54 франка, – сказал Фаберовский.

– Ну, хорошо, однако вы сделаете нам с Фрумой вакцинацию?

– Сделаем. Побудьте пока тут, а мы с ассистентом приготовим шприцы и раствор.

Поляк с Артемием Ивановичем удалились в кабинет к академику и заперли за собой дверь.

– Ты что им наговорил?! – зашипел Артемий Иванович сдавленным голосом.

– Я видел у академика шприц, – сказал Фаберовский. – Возьми вон ту металлическую коробку на полке.

Артемий Иванович открыл коробку и достал оттуда большой шприц с кольцами для указательного и среднего пальцев.

– Поставь самую большую иглу для острастки, чтобы больше неповадно было ходить сюда. Что бы сюда налить? Это что такое синее в большой колбе?

– Написано: «Метиленовый синий».

– Набирай!

– И то верно, – сказал Артемий Иванович. – Хотел нас на сорок рублей надуть!

– Ты слышал, что она сказала про капитана?

– Я даже видел этого попа, когда в участке сидел!

– Выходит, что этот поп в ихнем заговоре, заодно с капитаном и приставом. А Сеньчуковой они, похоже, не доверяют и используют в темную.

– Слушай, Степан, давай послезавтра, как проспимся, в Полюстрово съездим и попа этого за бороденку подержим. Легонько так, чтобы ничего не заподозрил. Завтра Васильев день, так еще и свининкой, может, успеем разжиться. Там, в Полюстрово такие свиньи водятся, я у пристава одного свина в хлеву видал! Просто царь среди свиней! Этакого царя бы заколоть да окорочок ему подкоптить на огоньке!

– Ну, ты сейчас договоришься! Пойдем лучше.

– Господин Минус, – обратился поляк к уксуснику, открыв дверь и кабинета. – Прошу прилечь на диван. Сейчас мой ассистент сделает вам вакцинацию.

Артемий Иванович зловеще улыбнулся, выдавив из шприца на конец иглы синюю капельку.

– Это будет больно? – спросила Сеньчукова, побледнев.

– Ну что вы, пани! – поляк вышел в гостиную и закрыл дверь за вошедшим туда Минусом поплотнее. – Укол совсем не болезнен, а мой ассистент знает свое дело.

Квартира академика огласилась сперва боевым кличем Артемия Ивановича, а затем ревом уксусника.

– Отец!

Приставша в волнении вскочила, но поляк мягко усадил ее обратно на диван.

Минус вышел с перекошенным от боли лицом, держась за правую ягодицу.

– Теперь я понимаю, почему господа офицеры чуть не убили вас! – сказал он, силясь улыбнуться, и примостился левым боком на стуле. – Теперь ты, Фрумочка. Крепись, это ужасно больно.

– Граф, не могли бы вы сделать укол? – волнуясь, сказала Сеньчукова и встала с дивана. – Я стесняюсь вашего ассистента.

Она бросила сквозь открытую дверь кабинета взгляд на Артемия Ивановича, который деловито вытер окровавленную иглу о какую-то грязную тряпку и снова набрал полный шприц синей жидкости. Ей стало худо, и она опустилась на диван.

– Хорошо, я сам проведу вам вакцинацию, – сказал Фаберовский.

В дверь опять позвонили.

Артемий Иванович с поляком настороженно переглянулись.

– Герр Лабурда с подарком, – доложила Луиза. – Вам обоим персонально.

– Принять! – распорядился Артемий Иванович.

Переводчик был уже видимо пьян, глаза его блестели, нос покраснел, а в руках у него была бутылка.

– Господин посол шлет всем своим соседям по бутылке рому с наилучшими пожеланиями! – объявил он и поставил бутыль на стол.

– Луиза Ивановна, принесите, пожалуйста, сюда в гостиную рюмки из столовой, – попросил Фаберовский. – Пан Артемий, налейте всем рому, давайте выпьем за здоровье бразильского посла господина Луица Феррейру де Абреу!

Ром был превосходен.

– А вот меня таким ромом не поят! – с пьяной обидой сказал Лабурда. – Отличный ром, до революции еще сделанный. Сейчас такого уже не найдешь.

– Скажите, пан Лабурда, – сказал Фаберовский. – А у вас нету портрета господина посла? Как будет приятно на старости лет хвастать своим внукам, что ты пил ром, подаренный таким великим человеком. И вашу карточку приятно было бы иметь.

– Да, у нас уже коллекция неплохая. – Артемий Иванович сходил в кабинет и продемонстрировал Лабурде изготовленную им самим фотографию царя с дарственной надписью.

– Была одна карточка у посла, да только отправил он ее в письме одной личности… – Лабурда искоса поглядел на Сеньчукову и ее отца. – Уж как я его уговаривал это не делать! Но он упрям, как мул! Да-да, синьора, не смотрите на меня так. Ведь это вы вокруг моего посла околачиваетесь, проходу ему не даете!

– Да как вы сметете такое говорить про мою дочь! – возмутился Минус.

– Через нее да капитана этого хозяин мой совсем чокнулся!

– Похоже, что от академика заразился весь дом, – шепнула Сеньчукова на ухо Фаберовскому. – Вот и этот господин страдает манией, и сам посол, по его словам, уже заболел… Надо тоже сделать ему вакцинацию.

– Господин Лабурда, – сказала она уже громко, обращаясь к переводчику, – к великому сожалению, в этом доме все заражено параноидальными вибрионами, и эти господа, действующие по поручению правительства…

– Фрумочка, ты дура! – подскочил и тут же, охнув, сел обратно Минус. – Нам же запретили об этом рассказывать! Хочешь в Сибирь?

– Пусть расскажет, – позволил поляк.

– Эти господа уполномочены совершенно секретно произвести вакцинацию среди жильцов.

– По четвертному за ампулу, – встрял Артемий Иванович. – От самого Пастера укольчики. Да ты не жмоться, Игнатий, все лучше, чем потом на Пряжке сидеть.

– Пятьдесят уколов! – простонал вдруг Минус. – За такую-то боль еще две с половиной тысячи!

– Почему пятьдесят?! – не понял Артемий Иванович. – Ах да! Некоторым и по сто приходится делать! Чем раньше приступаем к лечению болезни, тем меньше необходимо делать уколов. А вам еще повезло: иным приходится в Париж на каждую процедуру к Пастеру ездить. Ну же, Лабурда, соглашайтесь! В противном случае мы обязаны будем известить больницу Николая Чудотворца, списки зараженных будут публиковаться в газетах, и им будут делать эту прививку насильно, не блюдя никакой личной тайны.

Лабурда покорно встал и проследовал в кабинет. Он молча вытерпел дикую боль, только выдавил сквозь зубы «Точно пиранья за зад схватила», и тотчас ушел.

– Не забудь: ты нам четвертной должен! – крикнул вслед ему Артемий Иванович, выбежав на лестницу. – И свой портрет на память!

Ром и безмолвие Лабурды на процедуре благотворно подействовали на Сеньчукову. Прививка уже не так страшила ее, она положила одурманенную голову на плечо Фаберовскому и томно прошептала: «Мне тоже надо поскорее сделать прививку. Мне кажется, что вы хотите меня соблазнить…»

Встрепенувшись, она вскочила, затащила поляка в кабинет и закрыла от любопытных глаз дверь.

– Куда мне ложиться, вот сюда? – спросила она у Фаберовского.

– Сюда, – буркнул он и, повернувшись к Сеньчуковой, взял шприц. Несмотря на выпитый ром, ему было стыдно вкалывать всякую дрянь этой женщине.

Ему почему-то вспомнилась жена во время их свадебного путешествия в Египет, и он решительно выпустил из шприца треть синей жидкости в пустую кювету. Приставша на диване шуршала юбками, а он боялся повернуться к ней, тупо глядя на шприц в правой руке.

– А вот эти розовые панталоны с кружевами я покупала в Париже в магазине Лурье на бульваре Капуцинов. Правда, они мне идут?

Шприц опорожнился еще на треть.

– Хозяин магазина сказал, что с такой прекрасной фигурой, как у меня, я могла бы блистать в парижском свете… Да вы совсем не смотрите на меня!

– Сейчас посмотрю. – Поляк выпустил остатки жидкости из шприца и повернулся. Приставша лежала животом на диване, выставив зад из многочисленных кружев. Фаберовскому стало жаль дырявить эту нежную кожу такой большой иглой, и он заменил ее на самую тонкую из имевшихся в железной коробке.

– Только вы отвлекайте меня как-нибудь, – попросила Сеньчукова и добавила кокетливо: – Я не привыкла, чтобы с моей попкой обращались столь безжалостно.

– Я уже заметил, пани, что вы едете не по тем рельсам. Вы в данный момент находитесь у доктора, а не у любовника, вот так-с.

– Ай-яй-яй-яй-яй! – взвизгнула вдруг приставша.

– Да погодите верещать! – прикрикнул на нее Фаберовский. – Я еще даже подойти к вам не успел.

– Я предпочла бы, чтобы вы были моим любовником, а не врачом, – сказала Сеньчукова, всхлипнув. – Но все равно отвлекайте и утешайте меня. Ай-яй-яй!

– Пани Сеньчукова, если вы не успокоитесь, я немедленно позову своего ассистента. Он вас отвлечет.

Сеньчукова обернулась и при взгляде на шприц опять всхлипнула.

– Зовите! – сказала она обречено. – Только поставьте ширму, чтобы он меня не видел.

Фаберовский загородил приставшу ширмой и вышел в гостиную.

– А что вы там так долго делали с моей дочерью? – подозрительно спросил Минус. – Она, между прочим, замужем за полицейским приставом!

– Не беспокойтесь, папаша, лекарство скоро подействует, и вас больше не будут волновать такие глупости. Пан Артемий, пройдемте со мной, мне нужна помощь.

– Я тут папаше Минусу рецепт старинный рассказал, как с болями в заду бороться, – сообщил Артемий Иванович, проследовав за поляком в кабинет. – Прописал ему теплые ванны, спиртовые компрессы и питательные клистиры. А тебе я на что понадобился?

– Отвлекать будешь пани приставшу. Я зайду за ширму, и как махну рукой сверху, начини ей что-нибудь петь, или спроси о чем-нибудь. Я ей тотчас укол сделаю.

– Я ей и без заговоров бы укол сделал, – пожал плечами Артемий Иванович. – Чего так церемониться! Но если тебе так охота, то отвлеку.

Фаберовский зашел за ширму к Сеньчуковой и поднес пустой шприц к ягодице. Приставша тяжело задышала и стала поскуливать.

– Я готов, доктор, – известил Артемий Иванович.

Поляк поднял руку и дал отмашку. Раздался нечеловеческий, жуткий грохот, более всего похожий на столкновение лоб в лоб на полной скорости двух паровозов. В тот же миг Сеньчукова взвизгнула, опрокинула ширму вместе с Артемием Ивановичем и бросилась прочь из кабинета, унося в заду соскочившую со шприца иглу.

– Ноги нашей больше в этом доме не будет! – крикнул Минус.

– Иголку-то казенную верни! – крикнул Артемий Иванович, выбираясь из-под ширмы с двумя медными тарелками, отнятыми у порубленного механического зайца.

– Но папа, мне совсем не было больно!

– Вот ваша игла, проходимцы!

– Как? – переспросил у Артемия Ивановича Фаберовский, в ушах которого все еще звенело.

– Вот ведь отродье! Мало того, что мы на ее папашу вакцину драгоценную потратили, так она еще и иглу от шприца пыталась прихватить! А ты чего рот раззявил, Степан, видишь же: у тебя в шприце иглы нету!

1 января 1893 года, пятница

Фаберовский с Артемием Ивановичем уже почти закончили поглощать гороховый суп, приготовленный на обед Луизой, когда их посетил Лабурда. Он заметно прихрамывал, был возбужден и косноязычен.

– Моему послу требуется такой же укол, как и мне, – заявил переводчик. – Он вернулся только что с дипломатического приема в Зимнем дворце, где представлялся царю, и утверждает, что во все время пребывания там за ним постоянно следили. И что половина дипломатов были вовсе не дипломаты, а сотрудники тайной полиции, что ему шагу невозможно было ступить, чтобы они не проследовали за ним.

– Ну что ж, добже, – сказал Лабурде поляк. – Будет послу вакцинация. Но только мы не можем разглашать иностранному дипломату государственную тайну, поэтому должны будем выдать себя за борцов с холерою.

– Да хоть чумою, лишь бы удалось укол сделать! – горячечно воскликнул Лабурда и поспешил обратно к бразильцу, опасаясь, что тот заметит его отсутствие и заподозрит чего-нибудь.

– Луиза Ивановна, у академика имеется фотографический аппарат? – спросил Фаберовский, как только переводчик отбыл.

– Да, академик имеет такой аппарат, – сообщила Луиза. – Академик фотографировал свой червяк в микроскоп.

– Ну, микроскопа уже, считай, нет, – весело сказал Артемий Иванович. – Так что и фотоаппарат ему теперь без надобности. Ты, Степан, с фотографическими аппаратами умеешь обращаться, приделай его как-нибудь к треноге. Мы с Лабурды такую фотографическую карточку сделаем, хоть в окне ателье выставляй. А я, покуда, как человек художественной склонности, кое-что нам для солидности изготовлю.

– Эх, а зайца-то мы вчера топором уделали! – Он взял медные тарелки и горестно вздохнул. – Самим себе пора вакцинацию делать.

Спустя час у стеклянных сеней посольской квартиры остановилась необычная процессия: впереди стоял высокий господин в очках и в черном картонном цилиндре, испускавшем сильный запах казеиновых чернил. Он держал фотоаппарат на треноге, а позади него торжественно лупил друг о друга медными тарелками еще один господин также в картонном цилиндре. Оба щеголяли большими шелковыми розетками спереди на платье, в центре которых красовалась желтая капля.

Вышедший им навстречу камердинер от изумления безропотно пропустил их в квартиру. Там в коридоре их уже ждал сам бразилец и Игнатий Лабурда.

– Господин посол! – торжественно начал Фаберовский. – От имени и по поручению находящегося под высочайшим покровительством общества по борьбе с холерой «Капля карболки» мы собираем деньги на помощь пострадавшим и одновременно производим бесплатную вакцинацию в свете грядущей этим летом новой эпидемии.

Поляк кивнул Артемию Ивановичу и тот изо всех сил ударил в тарелки.

– Мы уполномочены объявить, что литографированный портрет всего персонала того посольства, которое пожертвует самую большую сумму, будет помещен в роскошном подарочном издании общества, один экземпляр которого уже в марте будет преподнесен Его Величеству Государю императору. Так, например, английский посол сэр Роберт Мориер пожертвовал 20 фунтов (Артемий Иванович ударил в тарелки), а французский посол граф Монтебелло – 400 франков (вновь грянули тарелки).

– Синьор посол говорит, что у него нет сейчас денег! – перевел экспрессивную речь посла Лабурда.

– Вот тебе раз! – воскликнул Артемий Иванович. – Что мы ему: бесплатно делать вакцинацию будем? Нам меньше чем за 54 франка нельзя, Пастер не одобрит. И ты еще нам четвертной должен, не забыл?

– Синьор посол говорит, что он пожертвует алмаз, который стоит больше чем дали французский и английский послы, – невозмутимо перевел Лабурда и добавил уже от себя: – От бисовы дети! Дел на четвертной, а получат алмаз!

– Передайте господину послу, что именно бразильская миссия будет увековечена в издании, – сказал поляк, и Артемий Иванович троекратно бухнул в тарелки. – А теперь спроси господина посла, может ли он предоставить нам уже готовые портреты своей миссии или мы сейчас сделаем снимок прямо на месте.

– Господин посол говорит, что общий фотографический снимок персонала миссии он сейчас принесет, но хочет, чтобы его поместили в журнале отдельно, потому что на общем снимке он в сюртуке, а хочет быть преподнесенным русскому императору в парадном мундире. Он сейчас его оденет.

– И пусть алмаз не забудет! – напомнил Артемий Иванович.

Пока Феррейра де Абреу переодевался, Лабурда провел их в кабинет посла, где Фаберовский установил треногу с фотографическим фотоаппаратом и приготовил магниевую вспышку, а Артемий Иванович заправил шприц и положил его на стол.

– Интересно, где он хранит свою переписку? – спросил Фаберовский, воспользовавшись тем, что Лабурда вышел.

Мест, где бы поверенный в делах мог хранить переписку, было не так уж много: несгораемый шкаф да ящики стола. Все горизонтальные поверхности в кабинете, включая широкие подоконники, были заставлены тарелками со студнем.

– Сгрести бы все, что у него в ящиках есть, в мешок – и драпу! – мечтательно сказал Фаберовский.

– Драпу! Драпу! – передразнил поляка Артемий Иванович. – Нам еще брульянт не принесли!

Но тут явился Феррейра, весь расшитый золотом и увешанный перуанскими и аргентинскими орденами – своих Бразильская республика еще не выдумала, – в двууголке с пером и со шпагой на боку.

– Не дать ни взять – факельщик на похоронах! – восхищенно всплеснул руками Артемий Иванович и быстро спрятал данную ему карточку со всеми членами бразильской миссии.

Вслед за карточкой бразилец вручил Фаберовскому небольшой бриллиант в замшевом мешочке и встал на указанное место. Пыхнул магний, поляк удовлетворенно вылез из-под черного покрывала, и Артемий Иванович взялся за шприц.

– Господин посол просит извинить его, – сказал Лабурда. – Сейчас у него назначена короткая встреча, побудьте пока здесь, он вернется к вам для вакцинации, как только закончит дела.

Феррейра де Абреу поклонился и вышел.

– Ох, не нравится мне этот капитан! – сказал Лабурда.

– Какой еще капитан? – спросил Артемий Иванович.

– Капитан Сеньчуков. Вот ему бы сделать прививку! Чисто сумасшедший! Я пойду переводить, а вы специально через замочную скважину послушайте, что он будет нести!

– Штаб Гвардейского корпуса оплатил Пастеру вакцинацию всей гвардии, так что ему прививку в полку делать будут, – поспешно сказал Фаберовский.

Лабурда развел руками и вышел в гостиную.

– Смотри, вон несгораемый шкаф, – шепнул поляк. – Наверняка там он все и хранит. И ключ в дверце торчит. Я пока там пошарю, а ты подслушивай, о чем капитан с бразильцем говорить будут.

Фаберовский быстро выдвинул один за другим все ящики стола и тотчас задвинул их обратно.

– Ничего интересного нет. Два револьвера, какие-то склянки и несколько газет. Ну как, капитан еще не пришел?

– Кажись, пришел.

Артемий Иванович прислушался.

– Говорит, что завтра вечером должен ехать в церковь в Полюстрово, и думает, что проведет там большую часть дня. А вот в воскресенье в Мариинском театре будет бенефис балетмейстера Иванова, в нынешнем балетном сезоне это будет лучший спектакль. Там, вероятно, будет присутствовать Государь, будет много дипломатов, и капитан думает, что бразилец не будет бросаться в глаза. Там-то они все и устроят.

– Холера ясная! – воскликнул Фаберовский, который едва успел повернуть ключ в дверце несгораемого шкафа.

– Тссс-с! Он, кажется, уходит! – Артемий Иванович отскочил от дверей.

Вошел Лабурда и внимательно посмотрел на поляка, с невинным видом стоявшего у несгораемого шкафа.

– Мы прокалили иглу на свечке, чтобы не занести, не дай Боже, господину послу какой-нибудь инфекции, – сказал Артемий Иванович и демонстративно вытер иглу шприца о штаны. – Так что мы готовы.

– Сейчас я позову синьора посла, – сказал Лабурда.

Петербург, почтовое отделение на Б. Конюшенной улице

До востребования предъявителю руб. билета № 266735

Донесение № 1 (первое)

31 декабря 1892 г.

Полюстровский участок

Милостивый государь

Во первых сроках сего донесения имею честь напомнить Вам об обещании Вашем вызволить меня из сего треклятого места. Во вторых строках сего донесения осмелюсь напомнить Вам, чтобы не было между нами потом невзаимонепонимания, что Вы мне должны один (Один) рубль, так как подбирается бедность к запасу кредитных билетов, и вы мне отдайте обратно мой рубль. И в третьих строках спешу донести Вам необычайной важности сведения, добытые мною по известному Вам вопросу сегодня утром в Сретенской церкви на Варваринской улице, чтобы вы их поелику возможно срочнее доставили Его Превосходительству Директору Департамента Полиции Петру Николаевичу Дурново. Возложено было на меня приставом поручение явиться в эту церковь с новогодними дарами дьякону Верзилову, самому священнику и его супруге, а также детям его, суть поповнам и поповичам. И что меня обидело – со строгим наказом конфект из кулька не жрать, как будто я когда жрал. А коробку «Сампьючай» носил и в ведро в сенях уронил, так я коробку представлял, а что конфеты не все – ихняя же собака и пожрала с обертками, а я собак боюсь. А коли бы я пожрал, так обертки бы остались мне во уличение. И вот в таких оскорблениях проистекают мои лучшие три года жизни. Походатайствуйте и заберите меня отсюда. Что же до обещанных сведений, то о них речь впереди, а именно ниже. Перед самым началом литургии, куда и я зашел погреться, в церковь прибыл капитан Сеньчуков и уединился со священником в приделе за купелью, где они о чем-то с заговорщицким видом перешептывались. Я подошел под благословение, и оставался затем невдалеке. Сперва они спорили о каких-то деньгах и подрядах, а засим капитан Сеньчуков объявил отцу Серафиму Свиноредскому, что Его Высочество – а какие именно Высочество сказано не было, – соизволил временно нарядить капитана Сеньчукова в свое полное распоряжение, отрядив на это время для исполнения должности старшего адъютанта Гвардейского корпуса капитана Редигера из Семеновского полка, каковой, по его словам, «чухонский остолоп» уже имел опыт служения в старших адъютантах. Капитан также изъяснил, что великий князь желает иметь хотя бы один составленный и хоть как-то натасканный отряд уже к Водосвятию, так что надо создать не позже второго января для Доброхотной лиги две группы: одну из отбывших службу, для формирования какой-то панельной охраны, и отряд из кулачного элементу для воинских диверсий и эскапад. Они говорили еще про баб и детишек, чтобы следить за царем, куда он поедет, но тут я не понял, к чему тут они. Отец Серафим согласился представить оба отряда второго числа, и капитан пообещал приехать на смотр и провести первое учение с экзерцициями. Отец Серафим взялся доставить каждому к означенным маневрам гирьку на тросике и окованную железом палку, а капитан еще сулил, что выпросит отцу Серафиму из конторы Двора револьвер как начальствующей особе с достаточным количеством амуниции, а именно два патрона, чтобы застрелиться, коли с одного разу не попадет. А больше они ни о чем не говорили, потому что отец Серафим осерчал на капитана и выгнал меня из церкви.

Ваш покорный слуга, и т. д.

Лекок (Нефедьев для первого раза, если не догадались).

2 января 1892 года, суббота

Морозы и туманы последних праздничных дел сильно подорвали заработок извозчиков, поэтому, когда Артемий Иванович с Фаберовским предложили первому же встретившемуся по выходу из почты ваньке отправиться в Полюстрово, тот мигом согласился, хотя в другое время мог бы и заартачится – седока на обратный путь в Полюстрово не найдешь.

Странная история о священнике Свиноредском, изложенная в письме Нефедьева, настолько их взволновала, что они бросили все свои планы и отправились на правый берег Невы, хотя после вчерашнего вечера они были склонны посвятить себя другим, более доходным, занятиям. Каким? Да все тем же, прививочным. Не успела еще обсохнуть игла, породившая на левой ягодице бразильского поверенного громадный синяк, как у дверей их квартиры появился посыльной от балерины Мариинского императорского театра Никитиной, которая просила навестить ее дома на Екатерингофском и тоже сделать ей прививку, как госпоже Сеньчуковой. К Никитиной они съездили, хотя в банке академика метиленовый синий кончился, и пришлось развести медного купоросу. Прямо от Никитиной их отвезли в карете к Софье Павловне, жене полицмейстера Мариинского театра Лаппа-Страженецкого, затем к бухгалтеру Санкт-Петербургской театральной конторы, затем еще по восьми адресам, и закончилось все у одного из врачей дирекции Императорских театров, который умолял их продать ему порции вакцин, чтобы он мог сделать вакцинацию корифейкам, состоявшим в любовницах у некоторых высокопоставленных лиц.

С утра все повторилось, они извели на уколы два ведра медного купоросу, сломали четыре иглы и разбили шприц, когда член комитета о службе чинов гражданского ведомства попытался выпрыгнуть в окно от дикой боли. На этом их практика прекратилась. Она, конечно, продолжилась бы и закончилась бы, без сомнения, Сибирью, когда бы Артемию Ивановичу не вздумалось, устав от помешивания в ведре купоросу, прогуляться по Конюшенной и заглянуть заодно на почту.

По дороге, уже на Лафонской площади, выяснилось, что Артемий Иванович отдал за доплатное письмо из Полюстрово тот самый рубль, который служил паролем для получения писем от Нефедьева. Последовала сцена со взаимными упреками, и теперь поляк и Владимиров ехали молча, уткнув нос в поднятые воротники, и не разговаривали.

«Как я устал! – думал Фаберовский, уставившись в усыпанные снежной перхотью плечи извозчика. – И в Англии, и во Франции, и в Венеции, и в Египте, и в Сибири – пять лет я как вздрюченный живу с этим пердольцем, ожидая каждую минуту, что он еще выкинет! Я больше не могу! Я хочу человеческого общества. Эти вечные его эпохальные трактаты из двух строчек, на которые он изводит всю бумагу, эти ужасные экуменические картины: «Священник Митавского драгунского полка благословляет порку петроковского ксендза поляками-прихожанами». Разве его можно назвать человеческим обществом? Уж какие убогие политические были в Якутске, но разве хоть кого-нибудь из них заклевал до полусмерти дятел! «Ах, Степан, я думал, что в дупле мед, потому что пчелы зимой спят!»

Фаберовский зло ткнул локтем Артемия Ивановича в бок.

«О, еще и пихается! – подумал в ответ Артемий Иванович и тоже пихнул поляка в бок. – Может, мне ему еще все место уступить, самому на запятках ехать? Пять лет на моей шее! Свету белого не видать из-за его претензий. Шубу вот ему выдали! Сидит себе, нос в бобра уткнул и в ус не дует. Все ему! И шубу ему, и орден ему! А мне телячий воротник за все труды мои и три копейки на чай. Не жмотничал бы, дал бы мне денег, я бы рубль и не менял! Разве я бы его поменял, кабы не крайность? Да я бы и не вспомнил о нем. А Нефедьев тоже жмот, мог бы и пятерку дать. Ведь я его спас… Потом спасу от прозябания в участке.»

– Стой! Стой! Заворачивай! – закричал вдруг Фаберовский и замолотил кулаком по спине извозчика.

– Что такое?! – высунул нос из воротника Артемий Иванович.

– Да вот же наш долгогривый нам навстречу проехал, о котором Нефедьев писал!

– Действительно, он, – сказал Артемий Иванович, оглядываясь на проехавшие мимо сани и узнав в сидевшем в них попе в подбитой лисьим мехом зимней рясе и фиолетовой скуфейке на меху священника, которого он видел в участке. – Извощик! Дуй за этими санями.

И Артемий Иванович тоже треснул извозчика промеж лопаток – не давать же поляку все время командовать, в самом деле!

Целью отца Серафима в городе оказалась фотография Пазетти на углу Конюшенной и Невского, где он скромно встал в очередь: капельмейстер жандармского дивизиона пожелал сняться со своей женой в честь годовщины их свадьбы, потом прихрамывающая на левую ногу артистка, которой вчера они, кажется, делали укол, фотографировалось с каким-то молодым человеком, годящимся ей в сыновья, в связи с переводом последнего в Москву. Когда очередь дошла до протоиерея Свиноредского, стоявшие сзади Артемий Иванович и Фаберовский превратились в слух. Отец Серафим пожелал сделать к обеду 500 карточек с фотографии какого-то бородатого мужлана – то ли юродивого, то ли святого. Священник благословил приказчика, принявшего у него заказ, пригласил его посетить службу в его храме в Полюстрово, и тотчас отбыл на извозчике прочь. Фаберовский продемонстрировал приказчику открытый лист и велел срочно отпечатать пару штук тех карточек, которые заказал полюстровский поп.

– Куда теперь? – спросил Артемий Иванович. – Обратно в Полюстрово? Дома-то нас наверняка посыльные от больных дожидаются, ведро купоросу пропадет.

– К Черевину сейчас поедем. И письмо это треклятое, и капитан сегодня вечером как раз в церковь в Полюстрово собирается, а тут этот поп еще 500 фотокарточек заказывает.

– Да нам-то какое дело до этих карточек! Может, юродивый какой полюстровский, на целебных водах тронувшийся… У нас же больные деньги уже приготовили!

– Отвезем карточку Черевину, пусть лучше у него голова болит. А там можно и по больным.

Генерал Черевин действительно был очень удивлен привезенной фотографии.

– Это же Батышков! – воскликнул он, рассматривая карточку. – Как бишь его… Степан Халтурин. Государственный преступник. Это он устроил взрыв в Зимнем дворце. Его повесили через год. Я его даже помню, он покойному Государю ящик стола чинил. Хороший был мастер, его даже австрийский посол к себе выписывал карету чинить. Только зачем попу 500 фотокарточек Халтурина?

– Вот и нам стало подозрительно, – сказал Артемий Иванович. – Сегодня капитан Сеньчуков к этому попу как раз едет, уж не за карточками ли? Может у заговорщиков этот злодей на карточке завроде мученика святого состоит? И каждый из их банды будет этот образ в решающий час у сердца носить.

– Пятьсот человек! – охнул Черевин. – Отправляйтесь-ка вы оба в Полюстрово, разузнайте там, что да где, а если удастся за капитаном проследить, то и вовсе будет хорошо. Только он вас узнает сразу. Как-то вам надо замаскироваться… Лошадью умеете править?

– Подумаешь лошадь! Тьфу! – сплюнул Артемий Иванович. – Да я в Египте на страусе верхом ездил.

– Вот и хорошо. Поезжайте сей же час на ближайший извощичий двор и сторгуйте там полную закладку с лошадью на сутки без работника. Тебе, – Черевин ткнул пальцем в Артемия Ивановича, – подыщите извощичью справу, а тебя бы я женщиной одел, прикроешься вуалью, может и пронесет.

Артемий Иванович расхохотался.

– Степана – бабой? Каланча в вуали!

– Молчать, дурак! – прикрикнул Черевин. – Делайте, что велено!

– А еще мы выяснили, что в воскресенье на бенефисе Иванова в Мариинском театре, на котором собирается присутствовать Государь, заговорщики и собираются все устроить, – сказал Артемий Иванович. – Я собственными ушами слышал, как капитан Сеньчуков сказал об этом бразильцу.

– Хорошо, я попробую отговорить сегодня Государя от посещения этого бенефиса. Когда вернетесь, решим, что делать дальше.

* * *

Вернувшись на Конюшенную, Фаберовский с Артемием Ивановичем первым делом навестили дворничиху и попросили ее одолжить им бабий зипун да платок, чтобы облачиться для секретной надобности бабой. Зипун свой отдать дворничиха пожалела, сославшись на то обилие в нем насекомых.

– Он, ваше высокоблагородие, – сказала она, – по ночам от этих тварей аж рукавами шевелит, самой страшно. Вынесешь на мороз к яме – обратно ползет. Вот вам крест, не брешу. Вот у нищенки спросите. Да у нее в сундуке, может, и найдется что по вашей части. Нам, когда мы ее в больницу отправили, скарб ее достался, может, вы возьмете? Мы думали продать, да листа боязно.

Сундук нищенки, отданный утром слесарем, оказался настоящим сокровищем. Там был и капор с плотной зеленой вуалью, и теплая вязаная шаль, и мешок проросшего лука-порея, три сгнивших картофелины, книжка «Спертый дух, или Украденное привидение», круглые очки с синими стеклами, увеличительное стекло с медной ручкой, набор отмычек, выкованных из плотницких гвоздей, баночка с хлороформом, пузырек, на котором была наклеена бумажка с черепом и костями и надписью «Ядъ», пилка для перепиливания решеток, черная бархатная полумаска и даже накладная борода.

Борода была определена Артемию Ивановичу, а капор и шаль – Фаберовскому. Только у Луизы пришлось одолжить керосиновую лампу, да теплый платок и муфту – женских перчаток на лапы Фаберовского подыскать не удалось.

Отобедав гороховым супом, они отправились со всем этим барахлом на Волынкин двор близ бань, где кроме двух каретных заведений располагался легковой извоз Юдина. Хозяин Трофим Астафьевич, неграмотный и заплывший жиром мужик, вылез на двор и грубо спросил у Артемия Ивановича:

– Ты из каких?

– Из департаментских! – озлился Артемий Иванович, позволявший «тыкать» только генералу Черевину и Фаберовскому, да еще царю, который, впрочем, ни разу себе такой грубости не позволил. В нос жирной туше была тыкнута бумажка, от которой в дрожь бросало и не таких. И Юдин, хоть и был безграмотный, значение ее сразу понял.

– Чего изволите-с?

– Закладку мне на сутки, да всю извозчичью справу!

– А платить вы будете-с, или как?

– А ты как думаешь! Департамент полиции с тобой рассчитается, если в кутузку раньше не попадешь.

– А этому господину тоже закладку? – спросил хозяин извоза, обратив внимание на стоявшего молча позади Артемия Ивановича поляка.

– Он у меня в санях поедет, – сказал Артемий Иванович. – Так что, чтоб санки чистые были, да полость подлиннее!

– Я свою принесу-с, самую лучшую-с… – заюлил Юдин. – И волан-с самый лучший, зайцем по обшлагам обшитый. Я сам в нем прежде зимою ездил.

Минут через десять выкатили на двор сани, впрягли в них мохнатую рыжую лошадку, а хозяин принес армяк, ватную безрукавку, валенки и рукавицы.

– Я вам сейчас помогу, вашбродие, волан-то нацепить, – сказал он и помог Артемию Ивановичу одеть безрукавку прямо поверх пальто, после чего натянул сверху отделанный вылезшим зайцем синий суконный армяк. Затем Трофим Астафьевич поднял полы безрукавки Артемию Ивановичу на грудь и ловко прижал их армяком.

– Для дородности, – пояснил он.

От саней долетел до них обрывок разговора двух конюхов:

– Откуда болван – с охранного или с сыскного?

– Кажись, с охранного. С сыскного сами умеют завернуться.

Юдин застегнул армяк на пуговицы где-то подмышками Артемия Ивановича, дважды обмотал вокруг него свитый в жгут кушак, нахлобучил на голову круглую меховую шапку и помог взобраться на козлы.

– Правую полу вокруг себя оберните и в обтяжку под жопу-с положите. Да дайте же, я вам помогу! Вожжи под себя заправьте, а теперь садитесь.

Трофим Астафьевич подоткнул под Артемия Ивановича плохо обернутые полы армяка и вручил ему кнут, который велел вставить за голенище валенка.

– Нечего гоготать, Степан! – недовольно сказал Артемий Иванович, опасаясь шевельнуться. – Лучше бороду мне нацепи.

Фаберовский завязал бороду веревочками на макушке Артемия Ивановича, вернул шапку ему на голову и забрался в сани. Под злые шутки конюхов и тяжкие вздохи Юдина они выехали со двора на Конюшенную и медленно поплелись в сторону Невского. Погода сегодня не благоприятствовала извозчичьему промыслу. Темнело, в воздухе висел морозный туман, в котором дорогу указывали только мутные пятна фонарей.

– Нам бы в таком тумане санки не разломать, – сказал поляк. – А то и хозяину за убыток придется платить, и полиция будет в претензии за ротозейство.

– С полицией мы как-нибудь разберемся, – сквозь зубы сказал Артемий Иванович. – А вот со столбами да тумбами…

Однако он очень быстро освоился, и когда они доехали до Невского, довольно уверенно повернул налево. Дорога до Пальменбахской заняла час. У берега Артемий Иванович сказал «тпру!» и лошадь послушно встала. Он сдернул бороду и вытер рукавом струившийся из под шапки, не смотря на мороз, пот. Видимость на Неве была еще хуже, чем в городе: можно было различить уходящие куда-то круто вниз во мглу обледенелые доски спуска аршина на два-три – и все! Противоположного берега не было видно вовсе, было только слышно, как на льду на зимней дороге перекликаются извозчики, опасаясь столкнуться.

Фаберовский с Артемием Ивановичем выбрались из санок и спустились на лед, ведя лошадь в поводу. Здесь поляк зажег фонарь и пошел в трех шагах впереди саней, высматривая колею.

– Иго-го, залетные! – кричал то и дело Артемий Иванович, чтобы какой другой извозчик на него в темноте не наехал. Еще час они потратили на то, чтобы добрести до Ириновского вокзала на правом берегу и взобраться наверх. На углу с Большой Охтинской дорогой они подобрали какого-то мальчугана с Охтинской мануфактуры, который вызывался проводить их до Сретенской церкви.

– А вы что, тоже на собрание к отцу Серафиму? – спросил мальчишка, кутаясь в отцовский зипун. – Так они там уже давно все, меня вот в «Акрополь» за водкой послали.

– Мы тоже, – сказал Фаберовский. – Давай, извозчик, шевели море палкой!

– Погоняй, погоняй! – поддакнул мальчишка и больно ткнул Артемия Ивановича в спину горлышком бутылки.

– Много ли народу сегодня у отца Серафима собралось? – спросил поляк.

– Да почитай все наши, и охвицер с городу учить приехамши. Вот здесь стойте, я слезу. Мне к мамке надо, а вам вон к церкви, где факела горят, и на двор.

В конце улицы, на которой они остановились, действительно рдели в тумане несколько факелов. Артемий Иванович подъехал поближе. Воткнутые в снег на высоких шестах факелы освещали ворота во двор, надпись на которых гласила: «Церковный дом Сретенской церкви». За высоким забором по всему периметру двора тоже горели факелы, освещавшие, судя по доносившимся крикам, какое-то странное действо.

– Это царь! – кричал подозрительно знакомый голос. – Нападай, бей царя! Теперь вы вступаете. Набегай! Налетай! Охаживай кольем-то! Вдарил, отошел – дай другому. Так! Молодец!

– Господи Иисусе! – сказал Артемий Иванович и перекрестился. – Чему они такому там учатся!

– Я подойду поближе, попробую в щелку поглядеть, – сказал Фаберовский и полез через сугроб к забору.

Он приник к щели между досками и увидел несколько человек, мочаливших кистенями и залитыми свинцом палками набитое соломой чучело. Где-то близко за забором мужской голос говорил:

– Если все получится, матушка, переведут меня в Свято-Владимирский собор, и будет там уже не «Бавария», а спиртовой завод.

– Все, отец Серафим, – раздался все тот же знакомый командный голос. – На сегодня хватит. Поехали в участок насчет полушубков для дружины, там уже братец дожидается, я его предупредил.

– Ну, матушка, я поехал, – сказал священник. – Когда вернусь – не знаю, Иван Александрович хозяин хлебосольный. Гришка, выводи сани!

Фаберовский бросился от забора обратно к лошади.

– Цепляй бороду, – шепнул он и плюхнулся сзади в санки. Выдернув из мешка в ногах капор с вуалью, он напялил его на голову, наскоро повязал сверху платок и набросил на плечи шаль.

Церковные ворота со скрипом распахнулись, поляк едва успел полулечь в санях и запахнуть полость, чтобы скрыть мужскую шубу и отсутствие юбки. Из ворот выехали роскошные сани с настоящим кучером на козлах и устремились в темноту. Рядом с кучером сидел дьякон Верзилов, а сзади, оживленно беседуя, сидели капитан Сеньчуков и Свиноредский.

– Ваш атаман-то малый не дурак, ваше преподобие, – говорил Сеньчуков. – Я бы сам такую штуку не выдумал.

– Не дурак-то не дурак, да только все равно боязно и непонятно, – отвечал ему Свиноредский. – И брат ваш будет недоволен. Это ж ему надо объяснять, почему вдруг у него в участке столько Иванов-не-помнящих-родства разом объявилось, что он по несколько человек каждый день в пересыльную тюрьму присылает!

Когда сани Свиноредского растворились в морозном тумане, Артемий Иванович тронул поводья, и они поехали следом. Фаберовский взвел курок револьвера и засунул руку с оружием в муфту.

– Как-нибудь объяснит, – доносился спереди голос капитана. – Зато какой барыш, какая экономия! Вы только представьте! У нас с вами сотня ткачей. Если покупать каждому полушубок, мы потратим на каждый, скажем рублей восемнадцать, итого тысячу восемьсот! Столько нам Их Высочество и выделит. Беспаспортным же, высылаемым в Шлиссельбургский уезд, полагается полушубок и обувь бесплатно! Ткачи наши за казенный счет туда сходят да быстренько обратно. И будет у нас и дружинники обуты-одеты, и в карманах по восьмиста рублей.

– Это почему это по восьмиста?! А еще двести куда делись?! Уж не хотите ли вы, ваше благородие, эти денюжки себе оставить?!

– Да вы ладану обкурились, ваше преподобие! Брату-то тоже надо что-то отслюнявить!

– И то правда, – согласился отец Серафим. – Это и по-христиански, и по-Божески… А вот малиновые кушаки, и иконки Святаго Владимира в пересыльной не выдают, мы с попадьей об этом позаботимся, но надо и наши расходы учесть! Так что не по восемьсот, а мне лично восемьсот пятьдесят, а вам на полсотни меньше…

– Да вы, батюшка, жила! Хуже моего тестя!

– Да-с… На том и живем. Тесть ваш тоже крещеный человек!

Обогнув парк, санки одни за другими выехали на Большеохтинскую дорогу к участку, около которого горели три керосиновых фонаря. Артемий Иванович на стал подъезжать близко, остановившись поодаль в темноте. По протоптанной вдоль дороги тропинке шествовала из «Акрополя» целая комедия подростков с Охтинской мануфактуры и окрестностей, изображавшая царя Максимилиана и его непокорного сына Адольфа. Впереди шествовал сам царь Максимилиан, высокого роста юноша, с бородой из пакли, в картонной короне, при картонных же орденах и деревянном мече на боку. За ним мальчишка, изображавший его сына Адольфа, в короне и тоже при орденах, только кавалерии поменьше. Чуть дальше еще один, толстый и высокий, с длинными накладными усами и бородой, в картонных латах и шлеме, со щитом, с пикой из длинной палки и с деревянной саблей, должный играть Анику-воина. Следом топала веселая толпа «солдат», «придворных» и других персонажей, уже заработавшая в «Акрополе» на выпивку и воспользовавшаяся этим приработком.

У дверей участка ряженые остановились и заколотились в дверь. Навстречу вышел сам пристав. Поняв, что суровый подполковник не намерен приглашать их внутрь, комедианты начали свое представление прямо тут же, встав полукругом вокруг крыльца. В центр вышел мальчишка, в котором Артемий Иванович с поляком узнали своего попутчика. На нем был старый латанный военный сюртук поверх все того же отцовского зипуна, деревянная шашка, колпак с вороньим пером, две картонные медали на груди и погоны.

Взявши под козырек своего странного головного убора, мальчишка обвел глазами стоявших и обратился к приставу:

Здравствуйте, все почтенные господа,

Вот и я пришел сюда!

Извините меня в том,

Что я в платье худом, —

Обыкновенно по два, но бывает и больше.

У меня дома есть парадный мундир,

На котором пятнадцать дыр

И пятьдесят две заплатки.

Капитан вылез из саней, задетый упоминаниями о мундире с заплатками, и затрещинами проложил себе сквозь ряженых дорогу. Отец Серафим поспешил следом.

– Мы к тебе, Иван, по делу, – сказал приставу капитан. – Разговор серьезный есть. У тебя Иваны-не-помнящие-родства часто бывают?

– Ну я, например, Иван, – сказал подполковник. – И какой ты мне родственник – понятия не имею. Ну что, ты поехала?

Пристав обернулся к жене, вышедшей из двери.

– Поехала.

– Вон, какая-то дама в извозчике сидит, может, она тебя с собой в город возьмет…

Сеньчукова помахала дочке, смотревшей на нее из окна, и проследовала по тропинке в снегу прямо к саням Артемия Ивановича.

– Сударыня, вы, случайно, не в город? – спросила она у Фаберовского. – Не согласитесь ли вы меня подвезти? В этих местах, да еще вечером извощиков не сыщешь…

Не дожидаясь ответа, она примостилась на сидение рядом с поляком.

– Вот, – сказала Сеньчукова, демонстрируя документ в коленкоровом переплете. – Паспорт, дозволяющий повсеместное в Российской империи жительство. И никаких «при муже»! А вы, сударыня, замужем?

– Замужем, – сказал Фаберовский, пытаясь исказить голос и сделать его хоть сколько-нибудь похожим на женский, но это не помогло.

– Граф! – воскликнула приставша, узнав его, и сдернула с головы его платок и капор с вуалью. – Но что вы здесь делаете?! Я знаю, что вы преследуете меня, но почему?

– Я влюблен, пани, – кхекнул в кулак поляк, и Артемий Иванович сдавленно хрюкнул на козлах.

– Шпион! – крикнул вдруг с крыльца капитан и указал пальцем на Фаберовского. – Задержите его!

– Трогай! – стукнул кулаком в спину Артемию Ивановичу Фаберовский.

Лошадь сдернула санки с места и неторопливо затрусила прочь от участка. Капитан бросился следом, но оступился с тропинки и по колено провалился в снег, набрав его полное голенище. Отец Серафим схватил за ухо мальчика в колпаке и, указывая вслед уезжавшему извозчику, велел догнать и проследить до самого конца, за что пообещал двугривенный. Мальчишка бросил на снег колпак, деревянную шашку и, срывая на ходу «ордена» и «погоны», помчался за санками.

Он их догнал, и в темноте на Неве несколько раз пытался пристроиться сзади, встав на концы полозьев, но каждый раз вовремя замечался поляком и летел кубарем на лед, получив от Фаберовского по уху. Сеньчукова отчаянно лупила Артемия Ивановича кулаками по спине, требуя ехать быстрее, но сколько тот не хлестал лошадь вожжой, быстрее она не шла. Одно время им показалось, что назойливый мальчишка отстал: сколько они не оглядывались, но разглядеть его в темноте не могли. Приставша успокоилась.

– Вы знаете, граф, – сказала она. – У моего отца сзади образовалось большое синее пятно. Признаюсь вам, он сказал мне, что вы не настоящие доктора, потому что у меня нет никаких пятен.

– Но в этом нет ничего удивительного, пани. Ваш отец уже поражен вибрионом, и во всем ему уже видятся чьи-то происки. А ваш организм более сильный, и благодаря вовремя сделанной прививке совсем не подвергся заражению.

Донесение Одесского губернского жандармского управления в департамент полиции от 2 января 1893 г. № 1311

Вследствие предписания департамента полиции от 29 декабря, за № 3925, имею честь донести, что Ольга Иосифовна Сеньчукова ни к каким дознаниям не привлекалась и ни в чем предосудительном замечена не была, но напротив, приняв святое крещение в Спасо-Преображенском соборе г. Одессы, подверглась преследованиям и поношениям со стороны еврейской общины. Отец же Ольги Иосифовны Сеньчуковой, урожденной Минус, бывший аптекарь мещанин г. Одесса Иосиф Мордухов Минус, как выяснилось негласным наблюдением, летом 1884 г. вел деятельное сношение с проживавшим нелегально в Одессе Иваном Кашинцевым, а также вел знакомство с известными Департаменту полиции врачом еврейской больницы д-ром Барской; Василием Ив. Сухомлиным, женою его Анной Гальпериной-Сухомлиной, бывшим учителем гимназии Павлом Мавроганом, окончившей гимназию Розой Лаидес, студентами Яковом Барским, Фогелем, Самуилом и Яковом Фельдманом, Дорфманом и Семеном Гальпериным.

В сентябре того же года был арестован за продажу азотной кислоты и ядовитых веществ из помещения своей аптеки лицам, причастным к покушению на начальника Жандармского управления г. Одесса полковника Катанского 8 августа 1884 г., но был освобожден по ходатайству помощника одесского полицмейстера надворного советника Ивана Александровича Сеньчукова.

После же октября 1887 года упомянутый Иосиф Минус выехал в С. Петербург, причем до этого время Минус в чем-либо предосудительном более замечен не был.

Полковник Безсонов

3 января 1893 года, воскресенье

– Вся спина болит из-за этой дуры! – ворчал утром Артемий Иванович, проснувшись. – Сплошной синяк! А ты еще пожалел ее! Я бы ей такой укол сделал – до Пасхи бы не встала! «Давай, ее до дому довезем!» Ее надо было еще на Неве ссадить. «Ах! Ах! Я теперь паспорт получила, могу даже с вами в Англию уехать!» Тьфу! Так ее в Англию и взяли! А в Якутск она не хочет?

– Мальчишка мне не нравится, – оборвал его причитания Фаберовский. – Вчера, как пан Артемий меня на углу Конюшенной ссадил, он опять откуда-то сбоку вылез. Я уж и на Малую Конюшенную ходил, и на Мойку, а он как клещ впился, ну никак не отвязаться. Пришлось к Авдотье с ее братом идти, отсиживаться.

– А, так вот ты куда пропал! А то я приезжаю, а Луиза мне и говорит: «Его превосходительство еще не приходило». Так я, тебя не дождавшись, и уснул. Больше я в извозчики не пойду. Я по извозчичьим дворам мотаюсь, а он у чиновников Конюшенного ведомства с их сестрами кофеи распивает!

– Ты, случаем, не помнишь, мы ни к кому сегодня с уколами не едем?

– Не помню. Меньше кофея надо пить, – сказал Артемий Иванович. – У нас всего один шприц остался, да и тот с трещиной. Может, иглу для него поточить?

– Возьми у Луизы оселок, – хмуро согласился поляк. Ему не давала покоя вчерашняя встреча с Сеньчуковой и последовавшая за этим слежка со стороны посланного капитаном мальчишки. Он подошел к окну и глянул на улицу. Ничего подозрительного здесь не происходило. Проехало несколько опухших от ночного кутежа офицеров на рысаках из «Медведя», вышла Авдотья с братом и пошла в церковь на Мойке к литургии. Затем подъехали санки, из которых выбрался чин дворцовой полиции в шинели и мерлушковой шапке с донцем цвета морской волны.

«Интересно, это к нам или к послу?» – подумал поляк.

Звонок в дверь спустя положенное для подъема по лестнице время показал, что чин направлялся в квартиру академика.

– Здесь проживает профессор граф Лелива де Спальский? – спросил полицейский, когда Фаберовский открыл ему дверь.

– Да, к вашим услугам. – Поляк почтительно склонил голову.

– Извольте собрать все препараты и инструментарий, который вы используете, и вместе со своим ассистентом следуйте за мной.

– Но позвольте, по какому праву? Куда вы нас собираетесь везти?

– Не извольте прекословить, – посоветовал полицейский. – Для вашей же пользы вам лучше следовать указаниям.

Полицейский позволит Фаберовскому пройти в гостиную одеться и собраться.

– Да, попали как кур в ощип… – протянул Артемий Иванович. – Недаром мне ночью немецкая колбаса с тмином снилась. Как ты думаешь, может, ему листы показать?

– Повременим допоки, – сказал поляк. – Но с собой возьмем.

Они сложили в саквояж новый шприц с иглами, бутыль с небесно-лазоревым купоросом, гигроскопическую вату и бинт, и вышли на улицу. Полицейский ждал их в санях. Он услужливо уступил им место, а сам встал сзади.

Их довезли до Мойки и вдоль нее повезли к Фонтанке. При подъезде к Цепному мосту Артемий Иванович испуганно сказал:

– В Департамент везут. Петр Николаевич пронюхал…

– Петр Александрович, – мрачно сказал у них за спиной полицейский.

– А то мы не знаем, как директора Департамента зовут! – воскликнул Артемий Иванович.

К их удивлению, в департамент они не поехали, а свернули на Моховую.

– Кажется, я догадался. кто такой Петр Александрович, – сказал поляк.

– Сейчас нам покажут, – согласился Артемий Иванович. – Пропишут нам прививок по первое число…

Санки остановились у дома австрийского посольства, прямо напротив дверей Черевина.

– Извольте господа, вас ждут, – сказал полицейский офицер.

Фаберовский с Артемием Ивановичем вылезли и толкнули знакомую дверь. Их встретил Карп, вытаращивший глаза.

– Проходите в гостиную, посидите там. Их превосходительство в кабинет, он занят, профессора с ассистентом дожидаются.

Карп принял шубу и пальто, поставил у стойки для сабель их галоши, и поляк в сопровождении Артемия Ивановича торжественно зашли в гостиную, неся в руках шкатулку со шприцем и бутыль купороса.

– Что делать будем? – спросил Артемий Иванович, ставя бутыль рядом с диваном. – Выпорет же!

– Я б тоже выпорол, – согласился Фаберовский.

– Ну, так иди, объясняйся! Ты же Лелива де Спальский!

Поляк оставил шкатулку Владимирову и вступил в кабинет. Он был перегорожен китайской ширмой, скрывая от случайных взоров диван.

– Заходите за ширму, профессор, – раздался из-за нее голос Черевина. – Не хочу, чтобы меня через окно с голой жопой видели. Вы уж простите, что я вас к себе так тайно вызвал, но мне, как начальнику царской охраны, никак нельзя болеть паранойей, у нас в охране и без вибрионов эта болезнь естественным образом, всем течением жизни, обостряется. А мне кажется, что сейчас она у меня обострилась до крайности.

Фаберовский осторожно заглянул поверх ширмы. Черевин лежал в одном белом парадном бешмете с галунами на воротнике и в спущенных шароварах, обнажавших тощий зад и синие жилистые ноги. Генерал побаивался и нервно ерзал на диване.

– Ваше превосходительство, – Фаберовский кашлянул в кулак.

Черевин мгновенно подскочил, прихватив шаровары, и стал быстро их натягивать. Лицо его налилось кровью, а фиолетовый длинный нос стал пунцово-красным.

– Где профессор?

– Дело в том, что никакого профессора не существует, ваше превосходительство… – начал поляк, все еще глядя поверх ширмы. – Граф Лелива де Спальский – это я.

– Так, в Аничков сегодня профессор не поедет… – Черевин почесал потылицу. – Ну-ка, вон в гостиную! Карп, иди к телефону, вели, чтоб меня соединили с дворцовой канцелярией.

Поляк с Артемием Ивановичем вышли в гостиную, мимо них в кабинет к генералу прошел Карп, изумленно качая головой, и дверь за ним с треском захлопнулась.

– А ведь могли медаль «За полезное» от самого Государя получить, – вздохнул Артемий Иванович. – Или какую другую кавалерию посерьезней.

– Сейчас Черевин Государю доложит, и мы такую кавалерию получим! Орден Синей Дупы с палками и розгами, и с девизом «Боль и польза», – нервно съерничал Фаберовский.

– Это как же вас угораздило до такого додуматься?! – спросил Черевин, окончив разговаривать по телефону.

– Это был повод, чтобы проникнуть в квартиру посла и при необходимости снять фотографический портрет с бразильского переводчика.

– Снять портрет! И с какого места вы собирались снимать портрет?

– С лица. Но мы его не снимали. Посол нам готовый фотографический снимок всей миссии вынес. Ваш посыльный так быстро нас увез, что мы не успели взять его с собой.

– Карп, скажи тому, в санках, что в Аничков мы не едем, а он пусть едет туда, где взял этих двух, и заберет там групповой портрет бразильской миссии.

– Пусть скажет Луизе Ивановне, она знает, где, – добавил Артемий Иванович.

– Так значит это благодаря вам половина города с синими жопами ходит?

– Так точно, ваше превосходительство.

– И что же за чудодейственную вакцину вы колете?

– Сейчас купорос колем, – сказал Артемий Иванович. – Та дрянь, что у академика нашли, кончилась.

Черевин всплеснул руками.

– Так что, значит, и эпидемии никакой нету?

– Да какая уж тут эпидемия, – открестился поляк.

– А вы знаете, что вам за мошенничество полагается тюремный замок сроком до двух лет? Слава Гачковского спать не дает? Хорошо, я вовремя оглянулся, сейчас бы тоже с купоросной задницей ходил бы!

– Ну что вы, ваше превосходительство, мы бы не посмели!

– То-то! Не посмели бы… И прекратить это!

– Да мы уже вчера прекратили. Так замучились, что сил нет. Сегодня к вам собрались было с докладом, да тут ваш посыльный прилетел, заставил взять инструмент и к вам повез.

– И что же вы хотели мне доложить? – облегченно спросил Черевин, которому уже захотелось поскорее сменить тему.

– Вчера вечером мы по приказу вашего превосходительства обрядились извощиком и дамой у него в седоках, и отправились в Полюстрово к Сретенской церкви, куда должен был приехать капитан Сеньчуков. Внутрь церковного двора нам пробраться не удалось, но от местного мальчишки мы узнали, что там собрались все заговорщики для военных экзерциций и обучению нападать на Государя, каковое обучение производилось капитаном Сеньчуковым.

– Чего?! – воскликнул Черевин. – Да вы сами своего вибриона сверх меры объелись!

– Вибриона не существует, а вот заговор существует точно, – сказал Артемий Иванович. – Мы видели сквозь щель в заборе, как по командам «Нападай, бей царя!» заговорщики с неукротимой яростью бросались на чучело, устроенное во дворе, и с ненавистью избивали его кольями и кистенями, несмотря на царские регалии.

– Царские регалии были в процессии у участка, – поправил Фаберовский.

– Ай, – отмахнулся Артемий Иванович. – Они тоже были заговорщики, не зря же поп за нами из этой ряженой царской свиты мальчишку послал следить. А священник, отец Серафим именем, надеется после успешного переворота получить место настоятеля Свято-Владимирского собора и открыть в нем спиртовой завод, как это уже он сделал при полюстровской церкви, открыв завод «Бавария».

– А кто эти люди? – спросил Черевин. – Ведь это же, как я понял, не гвардия.

– По виду – самые подонки общества. Мало того, заговорщики хотят собрать в Полюстрово со всей губернии беспашпортных бродяг и учинить из них нечто казачьего войска во главе с атаманом, обрядив их в казенные полушубки с помощью пристава Полюстровского участка.

– А вы не врете, господа? – осторожно спросил Черевин, подавленный услышанным. – Я с ваших росказней уже в собственном рассудке сомневаться стал, даже вот профессора вызвать решился. То, что вы говорите, как-то не укладывается в голове.

– Вот истинный крест! – Артемий Иванович перекрестился. – Своими глазами видели!

– У меня тоже сведения не радостные, – сказал генерал. – Полковник Секеринский выяснил, что ваш капитан Варакута с Патронного завода был связан с мартовским покушением 1887 года, но не привлекался по недостатку улик. И что самое интересное, на процессе Шевырев хвастал, что всегда знал маршрут, которым поедет Государь. Я еще тогда предположил, что эти сведения Шевырев мог получать от великого князя Владимира Александровича. Но никаких прямых связей у Шевырева с великим князем быть не могло, зато Варакута, тогда еще поручик, в то время делал какие-то работы у Его Высочества во дворце и жил в соседней с Шевыревым квартире на Надеждинской. Так что его связь с ремонтными работами во французском посольстве, которые проводит контора двора Его Высочества, кажется очень подозрительной.

– И эти провода, торчащие из общей стены его квартиры и консульства… – сказал Фаберовский.

– Получен также ответ на запрос в Одессу о жене пристава Сеньчукова. Оказывается, ее отец, Иосиф Минус, будучи хозяином аптеки на Канатной, продавал азотную кислоту народовольцам, за что подвергся аресту жандармским полковником Катаниным. И только вмешательство его будущего зятя, помощника одесского полицмейстера Сеньчукова, позволило ему остаться безнаказанным. Вот так, господа.

* * *

– И что же вы теперь намерены делать? – спросил Черевин, когда Карп поставил на стол кофейник и генерал пригласил их испить кофею. – Какие у вас планы по нашей служебной части до вечера?

– Мне, ваше превосходительство, в церковь надо заехать, справку о говении забрать, – сказал Артемий Иванович. – Свадьба же у меня через пять дней.

– Это съезди, это хорошо, – сказал Черевин и вздохнул мечтательно: – Эх, давно я на купеческих свадьбах не гулял!

За окном раздался грохот пушечного залпа, затем другой и третий, вторя им, зазвонили колокола в церквях. Залпы следовали один за другим, казалось, что город подвергся артиллерийской бомбардировке.

– Господи, помилуй! – вскочил Артемий Иванович, расплескав кофе из чашки. – Началось!

– Сиди уж! – сказал Черевин. – Еще пока не началось. Очередного Константиновича крестят. А вот сегодня вечером мы должны быть наготове. Вчера я, благодаря вашим сведениям, отговорил Государя от поездки в театр. Но об этом никто не знает. Поэтому, если на сегодняшний день что-то намечено, заговорщики там соберутся. Так что действовать будем так: езжайте за своими справками – оно, отговев, и помирать легче, ежели что, – попрощайтесь с невестой, а к семи подъезжайте к Мариинскому театру. В комнате полицмейстера вас будет ждать начальник дворцовой полиции полковник Ширинкин. Он проведет вас в театр, а также познакомит с вами чинов охранной стражи и жандармов. Оружие вы купили?

– Есть у нас револьверы, – сообщил Артемий Иванович. – Только они дома остались. Нас же к вам чуть не из постелей приволокли.

– Господину Фаберовскому будет устроено место в литерной ложе «С» по правую сторону на галерее у кулис. Господин Владимиров будет сидеть на балконе прямо над императорской ложей за орлом. Хотя Государя не будет, все положенные случаю чины охраны и жандармского корпуса будут находиться на своих местах, чтобы злоумышленники могли думать, будто Его Величество намерен приехать ко второму действию. При выходе злоумышленников из театра они будут подвергнуты обыску и допросу. На всякий случай я распорядился усилить конвой в Аничковом дворце, а также установить наблюдение за Морским гвардейским экипажем на случай, если Алексей Александрович тоже состоит в заговоре, а также за всеми гвардейскими частями в городе, подчиняющимся Владимиру Александровичу. Вашей задачей будет высмотреть до первого антракта всех известных вам подозрительных лиц, буде они объявятся в театре. Но главное, заговорщики должны заметить, что на месте обычных охранников сидите вы – люди, которые выслеживают их и знают их в лицо. Стало быть, они поймут, что мы собираемся их опередить, и попытаются опередить нас. Им будет чрезвычайно важно избавиться от вас до того, как вы сможете указать их, и их повяжут. На их месте я бы попытался во время представления заколоть вас в ложе. Верно, Карп? В случае чего кричите жандарма, они будут ходить по коридору. Если к концу первого действия вы будете живы, полковник Ширинкин и я будем ждать вашего доклада, и до этого момента ни один человек не покинет театр.

– Ваше превосходительство, прибыл подпоручик Ерофеев с фотографическим потретом, – доложил Карп.

– Ерофеев, ты чего так долго? – спросил Черевин сурово, когда подпоручик вошел и положил на стол фотографию бразильской миссии.

– Я, ваше превосходительство, как мог, торопился. Вот, Луиза Ивановна просила передать эту фотографическую карточку и сказать им, что замуж за господина Шульца они больше не желают.

– Что это значит? – не понял Черевин.

– Да так, ваше превосходительство, – махнул рукой Артемий Иванович. – Не обращайте внимания. Мы потом разберемся, чего этот стервец с нашей Луизкой сделал.

– Перешлю этих бразильцев в Департамент Зволянскому, чтобы тот экстренным образом отправил с карточкой чиновника в Париж к начальнику Заграничной агентуры. А теперь катитесь за своей справкой, мне вздремнуть перед сегодняшним вечером надо.

Карп помог Фаберовскому и Артемию Ивановичу облачиться и они по морозу пешком отправились по Моховой в церковь Св. Пантелеймона.

– Батюшка, говенная справка готова? – спросил Артемий Иванович у отца Николая.

– Готова, сын мой, готова, – сказал священник, – хотя ты меня и обманул, обещал три дня подряд ходить, говеть, а ни разу не пришел.

Отец Николай позвал дьякона и тот принес ему справку. Фаберовский, скрепя сердце, отдал священнику красненькую, и они отправились к кухмистеру.

Лукич встретил их рассказом о новых проделках беса.

– Пока вас не было, ваше благородие, тут у нас такая бесовщина творилась! Пойдемте, покажу.

Он отвел их в дальний двор, где у глухой задней дворовой стены стоял крохотный двухэтажный флигель с кое-как приставленной выбитой дверью и большими, углем начертанными, крестами на стенах.

– Послали мы вчера утром в Полюстрово за отцом Серафимом, говорят, он бесов горазд изгонять. Прибыл он днем, всех нас собрал здесь. Самого Коврижкина на тот момент не было, дверь заперта, а на чердаке воет пуще прежнего. Мы жене его снизу кричим: «Пусти нас, мы тебе поможем». Слышим, она наверху в голос орет: «Ой, батюшки! Ой, батюшки! Мочи моей больше нету!», и нечистый что-то по-своему, по-нечистому, выкрикивает. Отец Серафим косяки святой водой окропил, чтобы бес не выскочил, стали мы двери ломать, тут нечистый как в окно сиганет, летит в одних кальсонах, завязками полощет, весь в черной шерсти. Вот об это место хлопнулся, вскочил с четверенек, через двор – и на улицу. Искали мы чертеняку, но его и след простыл. Похоже, что он теперь в том самом доме у Балашовой живет. Он там всю ночь подвывал. Только пусть Балашова сама с ним разбирается, больно уж отец Серафим за изгнание дерет.

– Ишь ты! – сказал Артемий Иванович. – Это что же выходит-то, Степан? Вчера утром мы отца Серафима на Невском в фотографическом ателье видали, где он фотографические карточки государственного преступника заказывал, днем он тут у вас бесов гонял, а вечером в Полюстрово заговорщиков у себя собирал…

– Обкладывают нас, – сказал Фаберовский. – Ты вот что, Лукич, если полюстровский поп еще тут объявится, или что про него прознаешь – тотчас нам сообщай.

– Потому как он, похоже, главнейший заговорщик, – добавил Артемий Иванович.

– Эдак и в самом деле сегодня в театре могут поубивать, – пробормотал поляк, когда они пошли по лестнице наверх к кухмистеру. – Только ты, пан Артемий, родственничков своих будущих не пугай, а то не пустят тебя на бенефис, и отправит Черевин нас обратно в Якутск за пренебрежение долгом.

Появление их в квартире кухмистера со справкой о говении вызвало бурный восторг. Петр Емельянович побежал в столовую подать водочки для сугреву, Глафира с визгом повисла у жениха на шее, чуть не сломав ее своим весом. Агриппина Ивановна отправила покрывшуюся от зависти красными пятнами Василису распоряжаться на кухню, а сама, утирая слезы умиления, сказала Фаберовскому:

– Вы, ваше превосходительство, и не представляете, какая это радость: выдать дочку замуж!

– А вот и водочка! – появился с графином на подносе кухмистер. – Ну, выпьем давайте за то, что последнее препятствие на пути к счастливому союзу между нашими капиталами устранено, еще пять дней, и торговый дом «Владимиров и Владимиров» станет реальностью… Кстати, ваше превосходительство, вы не спрашивали еще о буфете на Гатчинском вокзале?

– Не до того было, Петр Емельянович, – сказал поляк. – Не до того. Вот сегодня воскресный вечер, так мы с Артемием Ивановичем заместо отдыха на службу в театр должны идти. Бенефис г-на Иванова.

– Как жаль, а я хотел предложить вам остаться и отметить сегодняшнее счастливое обстоятельство.

Агриппина Ивановна всплеснула руками.

– Петр Емельянович, уж сколько мы в столицах живем, а до сих пор с тобою в театре не бывали. Дочка вот у тебя замуж выходит, а тоже только в масленичных балаганах бывала. Уж ради праздника такого сводил бы. На зятя бы при службе посмотрели.

– Может, не стоит? – засомневался Артемий Иванович.

– Да и барышники втридорога сегодня будут драть, – подхватил Петр Емельянович. – Бенефис.

Но объединенный напор жены и дочки сломил его сопротивление, и он махнул рукой.

– Эх, ладно! Глашка, скажи Василиске, что вечером едем в театр.

* * *

Сытые и довольные, возвратились от кухмистера Фаберовский и Артемий Иванович на извозчике на Конюшенную. Уже стемнело, но света теперь не было и на остальных этажах.

– Швейцара до сих пор нету, на свете экономят, – заворчал Артемий Иванович, шаркая калошами по лестничному ковру. – Чертовы колбасники!

Сверху заливисто залаял Полкан.

– Пану Артемию не показалось, что за нами кто-то вошел? – спросил Фаберовский, когда они прошли квартиру бразильской миссии.

– Может тебе, Степан, прививку сделать? – спросил ехидно Артемий Иванович, останавливаясь у полукруглого подоконника, чтобы передохнуть. – От параноидального вибриона?

– А это кто у нас на лестнице стоит, а? – Поляк указал наверх, на темную фигуру, стоявшую у входа в сени их квартиры.

– Чимпандзе какое-то гигантское, – испуганно сказал Артемий Иванович и попятился.

Судя по топоту ног, снизу явно поднимались еще двое или трое человек.

– Похоже, что нам конец, – сказал Фаберовский. – Надо было сообразить, чего Полкан лает. На нас он не лает.

Чимпандзе сделал шаг вперед и со свистом стал раскручивать гирьку на веревочке.

– Что будем делать, Степан?

Поляк схватил стоящий на подоконнике горшок с аспидистрой и метнул его в чимпандзе. Он никогда в жизни не кидался горшками, но опасность пробудила в нем, видимо, первобытную ловкость, и аспидистра угодила противнику прямо в рожу. В свою очередь чимпандзе, многоопытный уличный боец, никогда в жизни не получал в морду домашними растениями. Горшок раскололся о чугунную голову и отбросил его на стеклянную перегородку. Вся стена сеней лопнула и с нечеловеческим грохотом обвалилась, разлетаясь мелкими стеклянными брызгами.

Следуя примеру Фаберовского, Артемий Иванович метнул вниз в темноту лестницы один за другим оставшиеся горшки и добился какого-то успеха. Внизу раздалась брань и кто-то жалобно застонал.

– Ага, суки! – в истерике закричал Артемий Иванович и принялся выламывать латунный прут, прижимавший ковер. Общими усилиями его удалось согнуть и выдернуть буквально за миг до того, как очухавшееся чимпандзе с ревом набросилось на них, нанося беспорядочные удары своей гирькой. Земля из горшка попала ему в глаза, он щурился и ревел, а удары его не достигали цели, приходясь то на подставляемый Фаберовским прут, то на перила, то на мраморный подоконник высокого лестничного окна, на который вспрыгнул безоружный Артемий Иванович. Забыв и про одышку, и про жениховскую солидность, будущий зять-стотысячник хрипло визжал, когда поляку удавалось отбить очередной раз прутом кистень, и, прыгая за спиной Фаберовского по подоконнику, пытался в прыжке достать через голову поляка врага кулаком. Снизу раздался посвист гирек – устрашенный горшковой бомбардировкой неприятель очухался и перешел в наступление.

– Что здесь происходит? – Луиза приоткрыла дверь, чтобы посмотреть, что за шум на площадке, но Полкан вырвался на лестницу, метнулся вниз и прыгнул на спину чимпандзе. Собачьи клыки впились тому в загривок, и он с воем повалился на пол.

– Луиза, револьвер! – заорал поляк, всучил прут Артемию Ивановичу и в два прыжка преодолел лестницу. Получив в руки оружие, Артемий Иванович тут же принялся гвоздить прутом темную массу, что рычала и выла у его ног. Вряд ли Артемий Иванович остался бы в живых, но пока те двое внизу мялись, не решаясь подняться наверх на подмогу своему товарищу, поляк успел выскочить обратно с револьвером, и прямо от дверей квартиры выпустил в них весь барабан. Под оглушительный грохот выстрелов пули шаркали по стенам, одна разбила стекло, площадку заволокло пороховым дымом, а когда он рассеялся, был слышен только топот сбегающих по лестнице врагов.

Луиза вынесла керосиновую лампу, Фаберовский оттащил Полкана, а Артемий Иванович приставил прут к горлу врага.

– Ты кто? – спросил поляк у чимпандзе, вглядываясь в его окровавленное лицо при колышущемся от ветра пламени.

– Митенька, – ответил чимпандзе и с ужасом взглянул на рычавшего и вырывавшегося из рук Фаберовского Полкана.

– Кто тебя подослал, Митенька?

– Отец Серафим.

– А на кого это отец Серафим у себя в Полюстрово такую сволочь как ты натаскивает? Что за банду сколотил?

– Дружина у него, – сказал Митенька, сплевывая кровь. – Свято-Владимирская лига.

Фаберовский даже присвистнул.

– А что у вас капитан Сеньчуков в это лиге делает? – спросил Артемий Иванович.

– Охрану панельную обучает, отец Серафим сказал, что его сам великий князь назначил.

– Ну вот что, Митенька, – сказал поляк, сунув дружиннику под нос еще пахнувший пороховой гарью ствол револьвера. – Сиди-ка ты тут и не вздумай бежать – пристрелю. Мы тебя сейчас отвезем кое-куда, может, и театра не понадобится.

Фаберовский передал Артемию Ивановичу Полкана, которого тот увел в квартиру, и как только за ними прикрылась дверь, Митенька вскочил, оттолкнул поляка и прыжками понесся вниз. В темноте бессильно щелкнул курок разряженного револьвера, Фаберовский выругался и бросился в погоню.

У квартиры бразильца пришлось сбросить сковывавшую движения тяжелую шубу, тут сверху раздался крик «Стой, стой, мерзавец!», за которым последовали выстрелы, и поляку пришлось броситься ниц, чтобы вслепую пускаемые Артемием Ивановичем пули не задели его. Когда они вдвоем достигли, наконец, первого этажа и выскочили на улицу, Митеньки уже и след простыл.

* * *

К восьми часам вечера театр был полон. По указанию Ширинкина Фаберовский получил у полицмейстера Лаппы-Страженецкого бинокль, в сопровождении капельдинера поднялся на пятый этаж и прошел направо в самый конец коридора, где была дверь в литерную ложу с бронзовой латинской буквой на дверях. Открыв замок выданным ему ключом с деревянной биркой на кольце, он вошел внутрь и сел у полукруглого барьера. В ложе было четыре обитых голубым бархатом стула, восемь пустых бутылок из-под пива и одна целая с надетым на нее стаканом. Весь барьер изнутри был изрезан надписями «Ширинкин – сука», «Долой поляков из охранной стражи», «Через два дежурства в отставку!!!!!!» и «Выпил оставленное сам – другому бутылку купи». На полу валялся моток бечевки, а в углу стоял странный предмет, похожий на инструмент дантиста, только увеличенный в десять раз: зеркало размером с большую сковородку, прикрепленное к длинному, словно косовище, древку. При помощи него охрана, видимо, осматривала труднодоступные места. На ближней к сцене стенке на железной скобе был укреплен ящик красного дерева с передней стенкой из матового стекла. Как объяснил Ширинкин, это устройство следовало использовать для передачи экстренных сообщений агентам, находящимся в зале, которые обязаны были тут же донести содержание сообщения начальству. Сежду стеклом и лампой в специальную щель вставлялась сдвижная рамка, в которую закреплялись буквы на прозрачном стекле. Касса со стеклами занимала добротный чемодан черной кожи с медным ярлычком: «Императорская стража Инв. № 1881»

Фаберовский открыл бутылку, брезгливо протер платком стакан, выложил на уже пропитанный ружейным маслом бархат стула свой заряженный револьвер со взведенным курком, и взялся за бинокль. Если бы не звон в ушах от сегодняшней стрельбы да угроза гибели от рук убийц, то приятнее занятия, чем сидеть в пустой ложе со стаканом пива и биноклем и свысока разглядывать сидящих внизу, и придумать-то было невозможно. Вот внизу сидит какой-то генерал от инфантерии, заложив ногу за ногу так, что виден красный лампас на его шароварах и начищенный носок сапога. Прекрасно видно, что его расшитый широким золотым галуном воротник основательно потерт, а на его лысой макушке шевелится неприлично розовый младенческий пушок. Сидящая рядом генеральша тоже сверкает лысиной, но боже, у них у всех лысины! Вот генерал внушительно кашлянул, и впереди сидевшая дама раздраженно обтерла обнаженную шею и плечи кружевным платком. Но никого, похожего на тех, кого он видел на чердаке на Шпалерной. Напротив, в великокняжеской ложе бельэтажа – бородатый толстяк, весь увешанный звездами и с чалмой на голове, с пышной свитой, толкавшейся у него за спиной. Вероятно, это и был бухарский эмир, о котором писали газеты. А вот два престарелых генерала-балетомана в первом ряду, статский и морской, что-то обсуждают. Моряк стоит у барьера оркестровой ямы, то и дело раскланиваясь с кем-либо из знакомых, и тычет пальцем в сторону кого-то, сидящего в директорской ложи внизу, а статский недоверчиво качает головой и неприятно усмехается в бороду, зажав ее в кулаке. В ложе на третьем ярусе приставша Сеньчукова беседует с папашей Минусом, в бельэтаже восседает Дурново с семейством, а вот и Феррейра де Абреу идет по центральному проходу. В оркестре музыканты настраивают инструменты, а капельмейстер ходит между ними и озабоченно заглядывает под стулья, словно обронил что-то. Сверху было отлично слышно, как он ругается. Так, а вот появился и капитан Сеньчуков, сидит в партере, задрав голову, и шарит взглядом по балконам, отчего похож на кота, гадящего на одеяло. Что-то сегодня, все-таки, случится.

Капельмейстер нашел, наконец, свою палочку под стулом контрабаса, вернулся на место и взмахнул ею. Под торжественные звуки оркестра на сцену вывалил кордебалет, перед которым шествовали два танцовщика, несшие на большом серебряном блюде высокий жбан с крышкой, резной ручкой и рыльцем. Процессия направилась к директорской ложе. Самого бенефицианта Фаберовский видеть не мог, поскольку его наблюдательное место располагалось прямо над самой директорской ложей, но ему было зато хорошо видно блюдо в стиле рококо, все в чеканных завитках, и русские петушки на жбане, соседствовавшие с поздравлением балетмейстеру, выведенным славянской вязью.

– Ой, Леонид, – раздался за стенкой на галерее девичий голос. – А где же госпожа Никитина?

– Мне капельдинер в гардеробе сказал, что с ней что-то вчера случилось, – ответил тот, кого барышня назвала Леонидом. – Она внезапно заболела, и будет смотреть балет из директорской ложи. Говорят, она сильно хромала на правую ногу, когда приехала сегодня в театр. Наверное, подвернула. Жалко, она так выворотно танцевала. Вот и в афишке зачеркнута. Вместо нее будет Кшесинская-вторая.

– Если будет Кшесинская, то наверняка цесаревич приедет, – сказал еще один мужской голос с сильным еврейским акцентом.

– Соломон, цесаревич нас не очень волнует, – мрачно сказал Леонид. – Нам важно: приедет ли царь?

Фаберовский насторожился, отложил бинокль и приник ухом к перегородке.

– Мне кажется, что царь все-таки не приедет, – сказала барышня. – Смотрите, над великокняжеской ложей никого нет.

– Это еще ни о чем не говорит, – сказал Леонид. – А здесь в ложе может кто-нибудь и сидеть. Видели, сколько жандармов сегодня в театре?

– Может быть они из-за бухарского эмира тут?

– Не смешите меня, Варенька. Кому он нужен, ваш бухарский эмир?

– Мне страшно, Леонид. Как вы думаете, мы сегодня попадем?

– Конечно, попадем, Варенька, – сказал Соломон.

– Попасть – дело нехитрое, – пробасил Леонид. – Хитро потом жандармам не попасться. Соломон, ключ от ложи у вас?

– У меня.

– Как свет гасят – идем.

Похоже, что эти трое и будут его убивать. Фаберовский взял сковородник и просунул его под латунную ручку двери. До решающего момента оставалось еще несколько минут. По сцене протопали за кулисы артисты, вручавшие бенефицианту жбан. Поляк лихорадочно оглядел зал в поисках Артемия Ивановича и сразу же увидел его не на положенном месте между двух коронованных птичьих голов, а в почти пустой ложе в третьем ярусе. У барьера сидела Агриппина Ивановна, безотрывно глядела блестящими неподвижными глазами на хрустальную люстру и ломала в руках веер. Рядом с ней сидели обе ее дочки и муж, которые почему-то смотрели не в зал, а назад, вглубь ложи. Там стоял Артемий Иванович и, изображая сегодняшнее побоище, размахивал револьвером. Василиса оглянулась на поляка, увидела, что он смотрит на них в бинокль, и сообщила об этом семейству, тыкая пальцем в его сторону. Фаберовский увидел, как кухмистер и Глафира тоже обернулись, а Артемий Иванович помахал ему ручкой.

«Уже пьян, холера, – подумал поляк. – От него помощи ждать не приходится».

Оркестр заиграл увертюру, и люстра стала медленно гаснуть. Вспыхнули огни рампы, осветив главный занавес с написанными на нем толстыми купидонами, удерживающими перевитую розами тяжелую картинную раму. Посреди рамы был изображен античный храм со статуей Аполлона, стоявшего в позе Барклая де-Толли у Казанского собора и приветливо махавшего зрителям пухлой розовой ручкой.

Фаберовский взял в руку револьвер и стал у двери. «Надо ключ в замок вставить», – подумал он, но сделать уже ничего не успел. Он увидел, как из скважины вылезла латунная головка ключа, повернулась, и раздался роковой щелчок замка. Дверь дернули. Поляк придержал рукой сковородник. Дернули сильнее. Сковородник опять помешал двери открыться.

– Не открывается, – раздался взволнованный голос Леонида. – Что же делать?

– Назад! Жандарм идет! – предупредил голос Вареньки, и тут же хлопнула дверь на галерее.

Фаберовский выдернул из ручки сковородник и выскочил вместе с ним в коридор. Навстречу ему действительно шествовал жандарм. Стараясь не шуметь, поляк бросился ему навстречу, делая пассы.

– За угол! За угол!

Недоумевающий жандарм подчинился.

– Сейчас трое пытались вломиться ко мне в ложу. Мы должны их арестовать. Они наверняка повторят сейчас свою попытку, тут-то мы их и накроем.

– Дозвольте за подмогой? – спросил жандарм. – Вдвоем можем не справиться. Вдруг как стрельбу поднимут.

Жандарм сбегал в левое крыло коридора и вернулся вдвоем с еще одним унтер-офицером. Фаберовский тем временем положил сковородник на полу так, чтобы ему был виден конец коридора, примыкавший к его ложе. Прошло минут пять, прежде чем дверь с галереи открылась и оттуда высунулась голова барышни. Убедившись, что жандармов нет, она рискнула выйти, а за нею гуськом еще двое. Поковырявшись ключом в замке, они отперли ложу и скрылись в ней.

– Попались мышки в мышеловку! – Фаберовский выскочил из-за угла и жандармы, топоча сапожищами, понеслись следом. Места для настоящей схватки в ложе не было, поэтому дальнейшее больше напоминало кучу-малу, в которой кто-то повизгивал, кряхтел и громким шепотом матерился. Наконец, злоумышленники были скручены и выволочены на свет в коридор.

– Ты куда сапог дел? – спросил один из жандармов у товарища, который, сопя и отдуваясь, выбирал волосы Вареньки из аксельбантов.

– Может, в партер улетел? – спросил тот, оглядывая ногу в одном полосатом носке домашней вязки в длинной ниткой на конце. – У, скотина! – Жандарм со злостью заехал в ухо Соломону.

– Вот ваш сапог, – Фаберовский закончил привязывать Вареньку бечевкой к стулу и выкинул сапог в коридор. – Отведите этих двух к Ширинкину, а я барышню тут допрошу – мне место свое не велено покидать.

– Мы мигом обернемся, – пообещал жандарм. – Одна нога там, другая здесь.

– Смотрите, опять сапоги не потеряйте. – Фаберовский прикрыл дверь в коридор и выглянул в зал. Декорация на сцене изображала гостиную председателя Зильберхауза.

– Степан, ну как ты там? – на весь зал, перекрывая музыку, раздался знакомый голос. – А мы тут уже в буфет сходили.

В партере зашикали, даже дежурный жандармский офицер в последнем ряду привстал со своего кресла в попытке рассмотреть, кто это сказал. По залу опять разнесся глас Артемия Ивановича:

– Степан, а кого это ты к себе в ложу привел? Там у тебя темно, мне не видно.

– Да заткнись же, пан Артемий! – крикнул ему в ответ Фаберовский.

– О! Расшипелись как змеи! – Артемий Иванович после битвы на Конюшенной был в ударе. – Уж и поговорить не дадут!

Фаберовский шелкнул рычажком выключателя и зажег лампу в буквенно-оптическом телеграфе и, порывшись в чемодане с кассой, составил слово «АРЕСТОВАЛ». После демонстрации неведомому агенту слова «ПОДОЗРЕВАЕМЫХ» в зале замелькали фонарики, и сразу человек восемь сорвалось со своих мест и бросилось к выходу. Среди них поляк с удивлением усмотрел и обоих генералов-балетоманов. Из великокняжеской ложи бельэтажа зааплодировал бухарский эмир. Встретившись с Фаберовским взглядом, эмир усмехнулся в черную бороду и, отцепив с груди большую звезду, покачал ею в воздухе, зажав между двумя пальцами. Поляк поклонился, прижав руку к груди, и обернулся к барышне.

Варенька сидела ни жива ни мертва, прикрученная бечевкой к стулу, и пучила глаза от удивления. Рот ее был заткнут белой нитяной жандармской перчаткой.

– Что, курва драная, убить меня захотела? – заорал на нее трясущимся от бешенства голосом Фаберовский. – Не на таких напала! Это кто там сказал внизу: «Потише»?

Он перегнулся через барьер.

В оркестре возникло замешательство, музыка расстроилась, и стало слышно, как на сцене переминается Дроссельмейер, пытаясь попасть в изменившийся ритм. В ложу постучали, и в приоткрытую дверь сунулся жандарм.

– Вот, ваше благородие, вы инструментик свой в коридоре забыли. – Он поставил в угол сковородник с зеркалом. – Ну что, отвести барышню к полковнику Ширинкину?

– Нет, я сам ее допрошу.

– Тогда позвольте-с у барышни перчатку забрать. Нам без нее не положено-с. Взамен могу платок предложить. – Жандарм порылся в кармане шаровар и достал скатанный в плотный шар засморканный носовой платок.

– Не надо! – просипела Варенька, с ужасом скосив на это орудие пытки глаза. – Я буду молчать.

– Вы будете говорить! – рявкнул на нее поляк и знаком велел жандарму убраться. – Кто вы такая?

– Варвара Алексеевна Мартынова, – пролепетала Варенька.

– Где вы проживали до ареста?

– На 8-й линии, в доме Мизулиной.

– Кто те двое, что были с вами?

– Соломон Варшавчик, слушатель Военно-медицинской академии, и Леонид Аксентьев, студент Технологического института.

– Как вы связаны со Свято-Владимирской лигой?

– Никак, – всхлипнула Варенька. – И руки у меня затекли.

– Привыкайте к кандалам. Учтите, вы зря запираетесь. Из этих двоих сейчас все вынут, и они же на вас все и свалят.

Поляка немного отпустило, и он присел на стул.

– Сколько вас еще здесь в театре?

– Мы втроем были, и еще Ксения Соловейчик и Ольга Храневич с Григорием Устрицыным, хозяином теплой портомойни у Морского корпуса. У них места на галерке на той стороне.

– Кто такой Митенька, который покушался на нас сегодня на Конюшенной? Кто его сообщники?

– Я не знаю никакого Митеньку… Мы не собирались ни на кого покушаться… Мы хотели из ложи балет посмотреть!

– Врешь, курва, – снова стал закипать поляк. – Я сам слышал, как ты с этими двумя следили за тем, приедет царь или нет. Молчать там, внизу!

Фаберовский схватил сковородник и опустил его за барьер.

– Ты, плешь в бакендбардах! Еще раз подашь голос, я спущусь вниз – и ты у меня по этапу загремишь!

Вытянув сковородник наверх в ложу, поляк поймал испуганный взгляд Вареньки.

– Изобретение жандармского ротмистра Целибатова, – сказал Фаберовский. – Для осмотра женского полу на предмет хранения адских машин и револьверов под юбками без снятия оных. Я последний раз спрашиваю: кто такой Митенька?!

Варенька вдруг разрыдалась, затряслась вместе со стулом.

– Мы иногда сюда забираемся, когда здесь охранников нету. А их никогда не бывает, если Его Величество в театр не приезжает. У Соломона ключ от его комнаты как раз подходит. Мы уже раза три отсюда балет смотрели. А вы на нас набросились, как на злодеев каких. Прошлый раз нас охранник просто вытурил, когда мы думали, что его не будет. Соломон ему пиво из буфета принес, и все. Господин жандарм, отпустите меня домой…

Было ясно, что все это – чистая правда. Фаберовский растерянно оглядел темный зал. Бухарский эмир помахал ему платочком, а Артемий Иванович сидел в свой ложе, спиной к сцене, и чокался стаканом с кухмистером. Там царило полное семейное согласие. На сцене Щелкунчик ломал себе зубы об очередной орех.

«Сейчас сдохнет!» – подумал Фаберовский, глядя на его выверты, и стал лихорадочно искать в зале Сеньчукова. Кресло в партере, где он сидел полчаса назад, было пусто, и только измятая афишка белела на голубом бархате сидения. «Уж не отправился ли он по мою душу? Или по душу пана Артемия?»

– И надо же было вам именно сегодня полезть сюда в ложу! – сказал Фаберовский, подходя к всхлипывавшей барышне и развязывая веревки. – Хотите пива? Только у меня стакан один.

– Хочу, – ответила Варенька, разминая затекшие кисти. – А у вас много пива осталось?

– Да тут на донышке. Выпейте, и идите отсюда поскорее, пока сюда настоящие убийцы не полезли. Только у меня к вам просьба будет. – Фаберовский достал блокнот, вырвал из него лист и написал Артемию Ивановичу записку с предупреждением о Сеньчукове. – Спуститесь в третий ярус в ложу № 7, передайте вот эту записку. Может быть она спасет жизнь одному… хорошему человеку, – очень неискренне завершил фразу поляк. – А потом топайте домой лучше.

Варенька выпила пиво, промакнула глаза платком, оправила платье перед зеркалом на сковороднике и, взяв записку, удалилась. Фаберовский закрыл за ней дверь и снова просунул сковородник в ручку. Однако едва он успел сесть на стул и взять в руки бинокль, как в дверь стали ломиться.

– Кто? – вскочил поляк и направил револьвер на дверь.

– Это я, вашбродие, – раздался из коридора голос жандарма. – Девицу вашу словил. Бежала по коридору. Отпирается, говорит, будто это вы ее отпустили.

– Я отпустил.

Фаберовский вынул сковородник и вышел в коридор.

Жандарм крепко держал Вареньку за плечо.

– Так ее из театра все равно не выпустят, не велено никого выпускать. Вы уж, барышня, извините, служба.

– Ты вот что, любезный, – сказал поляк жандарму. – Пусть Варвара Алексеевна спустится в третий ярус, передаст записку. А потом сюда возвращается. А ты смотри в оба. Увидишь адъютанта гвардейского в чине капитана – задержи, он из заговорщиков. Но смотри, при нем оружие наверняка.

Вернувшись к наблюдению, поляк убедился, что кресло Сеньчукова было по-прежнему пусто. Фаберовский направил бинокль на ложу Артемия Ивановича. Дочери кухмистера как завороженные глядели на сцену, Агриппина Ивановна также неотрывно и жалобно гипнотизировала люстру, кухмистер восторженно дирижировал пустой бутылкой, а сам Артемий Иванович, уже порядочно набравшийся, водил вслед за нею глазами. Внезапно он встал и, покачиваясь и хватаясь руками за невесту, тещу и тестя, вывалился в аванложу. Стало ясно, что Варенька добралась благополучно. Некоторое время обитатели ложи № 7 с беспокойством поглядывали на задернутую портьеру, потом Артемий Иванович вернулся со стаканом в руке и плюхнулся на свое место. Варенька появилась минуты через три, еще более растрепанная и красная.

– Я больше туда не пойду! – решительно сказала она. – Пусть меня лучше здесь убьют ваши убийцы. Это же просто чудовище! Разве можно приличным девицам делать такие ужасные предложения, да еще, когда видишь ее в первый раз!

– Что он вам такого страшного предложил?

– Он предложил мне выпить целый стакан наливки.

– И вы?

– Пришлось. Он провозгласил тост за Государя и пригрозил отдать жандармам, как он сказал, «на поругание».

– Это вам повезло, что я здесь в ложе сегодня сижу, а не он, – сказал поляк.

Резкий хлопок в великокняжеской ложе раздался сквозь музыку. Фаберовский подскочил к барьеру и навел на ложу бинокль.

– Да вы не волнуйтесь, это на сцене часовой из пушки стрелял, – сказала Варенька.

Бухарский эмир склонился через барьер в тщетной попытке заглянуть в великокняжескую ложу под ним. Портьеры, отгораживавшие собственно ложу от салона, раздвинулись, и показался великий князь Владимир Александрович с бокалом шампанского в руке. Следом вошел его брат Алексей в адмиральской форме, тоже с бокалом.

– Ты знаешь, Владимир, – сказал Алексей, садясь в кресло у барьера. – Позавчера в Потсдаме Вилли еще раз подтвердил мне, что заговор действительно существует, и может быть осуществлен в ближайший месяц.

– Ты говоришь это мне?! Покушения уже начались! И их цель не только брат, но и мы с тобой! Неделю назад на меня было совершено нападение, когда я приехал в Волкенштейну, и это чудо, что я до сих пор жив. Ты думаешь, почему в нашем фойе сидит столько офицеров? Это моя охрана, я теперь без нее ни шагу. И на улице меня теперь незримо охраняют.

– Так это твои чучела в малиновых кушаках по всем углам толпами стоят?!

– Мои!

– Брат, мне кажется, что ты нездоров. Я слышал, что последние дни в Петербурге свирепствует какая-то странная эпидемия, хотя мой врач отрицает это.

– Твой врач просто не хочет тебя волновать. Это действительно так. Мне пришлось потратить пятьсот рублей только на вакцинацию моей ближайшей охраны. А Марии Павловне сделали такой болезненный укол, что она сегодня даже не захотела ехать со мной в театр.

– Что-то шампанское сегодня горчит, – сказал Алексей Александрович.

– Боже, не пей! Я совсем забыл. Эй, позовите ко мне корнета Борхвардта, да скорее!

Тотчас был приведен бледный от волнения корнет Борхвардт, которому было велено испить из той бутылки, что стояла открытая на столе в салоне. Спустя несколько секунд корнет схватился за рот и выбежал в фойе.

– Да он же травит! – Алексей Александрович с опаской посмотрел на свой бокал. – Натурально травит! Так получается, что оно отравлено?

– А я тебе о чем говорю?! У меня этот Борхвардт всю пищу и напитки с Рождества пробует, и уже третий день его рвет почти от всего, что ему дают. Я третий день уже езжу к Вердеру обедать, а ты представляешь, чем там кормят. Уже начинают поговаривать, что я против альянса за союз с Германией. Хоть сайки в лавке покупай!

– Не понимаю, что тут у вас творитcя! Куда смотрит охрана!

– Куда смотрит?! Да в мою карету бросали бомбами прямо под окнами этого конвойного глухаря, а он даже не проснулся! Мы можем охранить себя только сами. Я вот что тебе скажу: заказывай синие кушаки, отбирай офицеров себе из Морского гвардейского экипажа, да с завода Берда панельную охрану.

– Я лучше водолазов отберу, – сказал Алексей.

– Ты водолазов направь дно под Иорданью проверить, а то, говорят, изобрели какую-то механическую рыбу, которая может лед мгновенно пропилить или бомбу подводную подложить. Заговорщики на все готовы, я знаю, что руководит ими тот самый Степан Батышков, который при батюшке в Зимнем дворце взрыв устроил.

– Лучше бы я в Берлине остался, – угнетенно сказал Алексей Александрович. – Разве можно чувствовать себя в безопасности, когда от охраны толку, что от этих зайчиков барабанщиков и пряничных солдатиков.

И великий князь безвольно махнул жирной рукой в сторону сцены, где серые мыши пожирали войско Щелкунчика. Появился Мышиный король, приветствуемый своими подданными, а Щелкунчик призвал к оружию свою старую гвардию из оловянных солдатиков. Алексей Александрович больше не мог смотреть представление. Подавленно и молча посидев с минутку, он встал и сказал брату:

– Послушай, а ведь и в ложу могут сверху бомбу бросить. Пойдем лучше в салон. Матильда все равно только во втором акте танцевать будет.

И оба великих князя удалились из ложи. Фаберовский отложил бинокль и обернулся к барышне.

– Шли бы вы, Варенька, обратно к себе на галерку, – сказал он, наклоняясь над кассой. – Добром сегодня не кончится. Мне будет неприятно, если, вдобавок к вашим сегодняшним неприятностям, вас еще и пристрелят. На том свете мне и одному нескучно будет.

– А я останусь с вами. Мне прекрасно виден отсюда балет. И мышей, и солдатиков. А вы знаете, что на них не хватило учеников балетной школы и на каждый спектакль доставляют воспитанников Финляндского полка? Соломон говорит, что директор императорских театров сам костюмы для них рисовал.

– Пакостник ваш Соломон, – сказал Фаберовский. – Подавайте мне тогда по очереди буквы из этой кассы: «БУДЬТЕ ГОТОВЫ ОНИ ВСЕ ЗДЕСЬ»

– Кто они?

– Убийцы. Давайте быстрее.

Внизу опять зажглись потайные фонари, и началась беготня.

– Ну что ж, теперь остается только ждать, – сказал Фаберовский. – Когда там антракт?

– Видите, зала превращается в еловый лес зимой. Сейчас будет вальс снежных хлопьев, и первое действие закончится.

Условный стук на мотив «Боже, царя храни» известил о прибытии чинов охраны. Вынув сковородник, Фаберовский впустил двух охранников в штатском.

– Полковник Ширинкин просил срочно сообщить, на каких местах сидят злоумышленники и сколько их.

– По крайней мере, двое. Один находится в великокняжеской ложе, а второй, капитан Сеньчуков, до начала спектакля сидел в партере, но сейчас покинул свое место.

Охранник включил аппарат и, лихо набирая слова, протелеграфировал что-то в зал.

– Полковник велел вам до антракта оставаться здесь, а потом – на доклад к Черевину. Мы посадим своих людей в соседнюю ложу и на галерку, и дополнительно выставим жандармов в коридоре. А дверь не закрывайте, лучше приоткройте ее гостеприимно.

– Дзенькую, – зло сказал поляк. – Может, мне еще мишень на спине нарисовать?

– Это необязательно, – сказал охранник и вместе с коллегой покинул ложу.

– Ну вот, – облегченно вздохнул Фаберовский. – До антракта мы почти в безопасности.

На сцену, громко топоча, выбежали пять дюжин молоденьких танцовщиц, одетых в белые туники, усеянные комьями пуха. Сверху они казались толстыми и коротконогими, были хорошо видны картонные обручи с торчащими во все стороны лучами, также обклеенные пухом. В руках у каждой был ледяной жезл с пучком распушенных перьев, долженствующих издалека изображать снежный вихрь.

Заиграл вальс, и откуда-то сверху, из-за драпировки, комьями посыпался на сцену пух. Несколько пушинок сквозняком занесло к Фаберовскому в ложу, а одна даже прилипла ему на потный нос. Юные танцовщицы хаотически кружились по сцене, то образуя какие-то фигуры, выглядевшие сверху как кучки, звездочки и тут же рассыпавшиеся хороводики, то вдруг выстраивались в несколько линий, которые сходились и пересекались между собой. Затем снежинки внезапно сошлись все вместе, составив рождественский крест. Из-за кулис донесся ломающийся детский бас воспитанника-финляндца: «Ох, ядрить твою, сапоги порвал! Миша, дай бечевочки!»

– А у вас рыльце в пушку, – улыбнулась Варенька, сняла перчатку и двумя пальчиками дотронулась до пушинки на носу у поляка. За сценой зазвенел хор ангельски чистых детских голосов.

– Степан, ты в антракте в буфет пойдешь?

Поляк вздрогнул, Варенька отдернула руку, а крест на сцене рассыпался на отдельные снежинки. Фаберовский в ярости схватился за револьвер, но Варенька схватила его за руку.

– Не надо его убивать, пожалуйста! Он же просто пьян.

* * *

Когда захлопали двери лож и публика помчалась по променуару в буфет, Черевин, просидевший все первое отделение в буфете, отодвинул от себя тарелку с красной квашеной капустой, допил водку, встал и отправился на третий ярус, где в ложе № 7, по донесениям агентов, находился один из его сотрудников. Он вошел в аванложу и услышал, как кухмистер Владимиров с жаром объясняет своему будущему зятю:

– Я вам скажу, Артемий Иванович, буфет здесь, конечно, на широкую ногу поставлен, слов нет. Но опять же, опытный глаз видит: семга подвялена, потому что с утра нарезана, котлеты из рябчика хороши без меры, но подогреты. В подогретой котлете вкус масла всегда дух дичи перебивает. А вот груша, к примеру: цена ей рубль, а на ней пятнышко! Потому как с пятницы лежала в вазе, а не в ящике в пробковой крошке. Михайлова Евдокия Михайловна здесь заправляет, конечно, что бабе в понятие! Но в Гатчино вокзал царский, а такие страсти творятся! Я летом ездил, присматривался. Буфетчик, анафема, буттербротов на немецкий манер понаделал на неделю вперед, а при мне прилавок открыл, мух согнал и водой изо рта прыскал. Только ливерных пирогов да конской колбасы не хватает. Серебряные блюда под мясо не подогревает, скотина. Ну, конечно, не Варгунин, но форели нету. В Гатчино, а форели нету. Потому что с ней возиться надо, она всегда свежая должна быть. Вы уж похлопочите перед генералом Черевиным, тут такое дело золотое. У меня б все порционно было, из Петербурга бы обедать ездили. Самому Государю незазорно было бы зайти.

– Господин Владимиров, – окликнул Артемия Ивановича Черевин. – Не могли бы вы уделить мне пару минут?

– Слушаю, ваше превосходительство!

Артемий Иванович выскочил в аванложу и прикрыл за собой дверь в залы.

– Ты что здесь делаешь, скотина?! Где ты должен сидеть?!

– Мы со Степаном… Черепушки в коронах… Свободы нет… Простору не хватает для зрения… Со всею любовью к Фамилии – ни хрена не видать… Ваше превосходительство, как пред Истинным! Степан все видит! А я ничего не вижу. Залил зенки бесстыжие, – завершил свою речь Артемий Иванович, ясным идиотическим взором лаская генерала. – А еще нас со Степаном убить пытались. На лестнице поджидали. Двоих мы цветочными горшками закидали, а третий. самый опасный, был нами побежден, схвачен и покусан собакой. Уж мы по нему палили из револьверов, как только сами живы остались! Так пули рикошетом от стен и сверкали. Уж если на нас жаловаться будут, вы за нас заступитесь.

Черевин присел на узкий диванчик.

– Можно? – В дверь заглянул Фаберовский. Он оставил Вареньку дожидаться его в буфете, а сам по наводке полковника Ширинкина отправился на доклад к Черевину. – В театре находится капитан Сеньчуков в ложе второго яруса по правой стороне, жена пристава Сеньчукова со своим отцом в третьем ярусе там же, и бразильский посланник в партере. Кроме того, я видел, как в великокняжеской ложе Его Высочество лично угощало шампанским того кирасирского офицера, который пытался убить нас в Гатчине.

– Корнета Борхвардта, который пытался вас зарубить, личным приказом великого князя прикомандировали к его особе, – сказал Черевин. – Так еще и шампанским его поят. А кто на вас покушался сегодня перед театром? Или эта пьяная скотина наврала?

– Не наврала, – протянул Артемий Иванович, покачиваясь.

– Покушались. Видимо, та банда, про которую мы вам рассказывали. Из Свято-Владимирской лиги. Которую в Полюстровской церкви у отца Серафима учат на царя нападать. Поп и послал нас убить. Помните, я рассказывал Вашему превосходительству, как за нами мальчишка от самого участка следил? Видать, выследил.

– Похоже, что сюда все змеиное гнездо собралось, – сказал Черевин.

– И не говорите, ваше превосходительство, – вмешался Артемий Иванович. – Шипят. И не заткнуть же…

– Сами заткнитесь лучше, пока по уху не схлопотали. Лаппа-Сардженецкий доложил, что в великокняжеском фойе все стулья заняты гвардейскими офицерами, которые почему-то сидят там, а не в партере или ложах, а какой-то камердинер привез тюк, в котором жандармом при входных дверях были усмотрены револьверы. А еще стало известно, что великие князья прибыли не только в сопровождении охраны из гвардейских офицеров, но и на всех улицах, прилегающих к театру, собралась, я думаю, та самая Свято-Владимирская лига: с десяток деревенских саней с какой-то сволочью в малиновых кушаках и с офицером при каждых санях. Я вызвал со Шпалерной конвойцев, подъесаула Киреева с 3-й терской сотней. Надеюсь, что они прибудут ранее следующего антракта. Тогда мы эту банду поарестуем да сволочем в Литовский замок, там уж мы все разузнаем. Одно меня тревожит, что сейчас приедет цесаревич смотреть на па-де-де в конце действия, и скажет дядьям, что Государя не будет. Владимир Александрович может успеть приказать им рассредоточиться до прибытия конвоя.

– А нельзя, – поинтересовался Артемий Иванович, закрывая ухо руками, – раз уж конвой прибудет, попросить их взять штурмом одно местечко? Тут, по соседству?

– Уж не на Николая ли Ивановича Королькова вы в обиде? – спросил Черевин, впервые за весь вечер улыбнувшись. – Полно, его уже и в городе нету, он все билеты распродал, да к себе на Поклонную гору поехал.

– Как я вас люблю, ваше превосходительство, – качнулся к генералу Артемий Иванович, так что тот испуганно вскочил с диванчика. – Это я пьяный, или всем так хорошо?

– Это тебе хорошо! – снова разозлился Черевин. – А кругом всем плохо, потому, что они не могут позволить себе даже рюмочку пропустить! Убирайся с глаз моих!

– А мне чего делать? – спросил Фаберовский.

– Идите к себе наверх, да смотрите в оба, может, еще что усмотрите. Охрану я вам оставлю на всякий случай, но Борхвардта явно теперь не на вас натравливают. Я буду в буфете в бельэтаже.

– Степан, дай денег, – высунулся из-за портьеры Артемий Иванович, когда Черевин ушел. – Последние за ложу отдал. Попросил полицмейстера, скотину, билеты достать, так божится, что нету. Отправил меня к какому-то Королькову. Сидит вот такая харя на втором этаже, отдельный кабинет, самовар… Она тут, в «Угличе», за каналом в Литовском рынке засела… «Вы знаете, говорит, господин хороший, что продаю я билеты по особо возвышенным ценам». Как назвал мне это возвышенную цену, так я и сел. Показал ей лист. А оно мне отвечает: «У нас-де дело коммерческое, мы политикой не занимаемся. Пусть ваше начальство в кассе билет оставляет». Пришлось мне в его жирную харю револьвером тыкать. Только так он цену и сбавил.

– Ты мне сейчас глаз револьвером выбьешь!

– И все равно в два раза дороже вышло.

– Не дам я тебе денег.

– Тогда пошли вместе в буфет. Мне надоело с ним про привокзальный буфет разговаривать. А она, дура, думает, что люстра может на публику упасть.

И Артемий Иванович повис на Фаберовском. Поляк пожал плечами, и они вывалились в променуар. Из ложи, где должна была сидеть Сеньчукова с папашей-уксусником, вышел Дурново.

– Вы сами подписали себе приговор, – сказал он, и из ложи дрожащий голос Сеньчуковой ответил:

– Как вам будет угодно, ваше превосходительство.

Фаберовский увидел, как лицо Петра Николаевича перекосилось со злобы, он сильнее распахнул дверь, чтобы хлопнуть ею на весь театр, но подошедший к ложе Феррейра де Абреу величественно подал ему монету, приняв за капельдинера, и вошел внутрь.

* * *

В буфете было много народу, но публика сторонилась столика, за которым восседали Фаберовский с Варенькой и Артемий Иванович. Многие предпочитали стоять, держа в руках бутерброд, чем приближаться к ним ближе чем на сажень.

– Ты, Степан, мне настроение портишь! – на весь буфет выкривал Артемий Иванович, глядя на хмурую физиономию поляка. – Ты мне жизнь портишь! Господа, он портит мне жизнь! Подойдите сюда и взгляните на него!

Публика отступила от столика еще на шаг, а все гвардейские офицеры и крупные чины исчезли из буфета, словно бы их там никогда и не было. Артемий Иванович встал, держась за спинку стула.

– Своими постными харями вы все мне тут жизнь портите!

– Это мы сейчас узнаем-с, кто кому жизнь портит, – сказал кто-то в толпе срывающимся от злости голосом. – Господа жандармы, вот сюда пожалуйте-с.

Жандармы растолкали публику и, увидев Артемия Ивановича, стушевались на секунду, а затем стали внимательно и строго рассматривать публику.

– Пойдем, что ли? – сказал один из жандармов видом посмирнее.

– Еще чего! – ответил второй. – Видел, как Ерофеев и Пантелеев двоих сволокли. В приказ точно попадут. А мы с тобой чем хуже?

Жандарм приосанился и гаркнул:

– Кто тут нас зазря вызывал?!

Никто не ответил. Только Артемий Иванович произнес в тишине, качнувшись к жандарму:

– А давай, любезный, мы их всех в кутузку сволокем. До единого!

Фаберовский понял, что пора вмешиватья. Надо было срочно отвлечь чем-то Артемия Ивановича, и поляк не придумал ничего лучше, как предложить пану Артемию показать почтенной публике, как лягушка икру мечет. Ему припомнился румын с дрессированной обезьяной на ярмарке в Петрокове.

– Пан Артемий, – позвал поляк. – Покажи лучше…

Уж как лягушка икру мечет, Артемий Иванович знал. Поэтому изображенная им картина – надутые щеки и красная от натуги рожа – вызвала бурю восторга.

– Пусть пан Артемий покажет, как бабы в бане парятся!

– Как чухонец дымоход чистит!

– Как профессор прививки от дурости делает!

Артемий Иванович растерялся. Хохот в публике смолк, только Варенька никак не могла остановиться, рыдая от смеха в платок.

– У меня и шприца нету, господа, и купорос не разведен…

– Тогда покажите, как немец часы заводит! – опять попросил кто-то и публика залилась смехом.

– Как г-н Андреев на балалайке играет!

– Как кайзер Бисмарка прогоняет!

– Как г-жа Никитина с прививкой фею Драже пляшет!

– Как мужик с медведем из-за улея дерутся.

Последняя просьба была неразумной и потому последней – под взрывы гогота Артемий Иванович со словами «медведь победил, улей мой» надел просившему ведерко для шампанского на голову. Довольные жандармы тут же поволокли пострадавшего к Ширинкину. Приутихшая публика начала покидать буфет, когда из променуара появился штаб-ротмистр Асфендиаров, состоявший при бухарском эмире переводчиком.

– Его светлость бухарский эмир Мир-Сеид Абдул-Ахад Богодур-хан милостиво жалует этому господину золотой орден Восходящей звезды 3-й степени! – объявил он и положил перед Фаберовским коробочку, скромно оклеенную коричневым дерматином. Публика разразилась аплодисментами.

Артемий Иванович начал было кланяться, но тут его пьяный мозг пронзила ужасная мысль: хлопают не ему, хлопают поляку, которому вручили бухарскую звезду! Он посмотрел на Фаберовского налившимися кровью глазами и сжал кулаки. Но тут прозвенел звонок на второе действие и Фаберовский с Варенькой покинули буфет и отправились к себе на галерку, сопровождаемые капельдинером с ведерком и впихнутыми в него тремя бутылками шампанского. Артемий Иванович всхлипнул от обиды и побрел к себе в ложу.

– Какой уморительный ваш Артемий Иванович, – сказала Варенька Фаберовскому, когда они отошли от буфета на достаточное расстояние. – Словно в цирке побывала.

– Вы бы, Варенька, его в Египте видели, – вздохнул поляк. – У меня вон с тех пор пряди седые в волосах. Боюсь, что это представление еще не окончено.

На лестничной площадке у входа на галерею они встретили Соломона. Застенчиво переминаясь с ноги на ногу, тот сперва предупредительно кашлянул, а потом прямо схватил Фаберовского за рукав и попытался оттащить его к окошку. Поляк брезгливо отстранился.

– Ваше благородие, вы уж простите меня, я ведь тоже в некотором роде агент… внештатный … – краснея, сказал Соломон и искоса поглядел на Вареньку. – Полковник Ширинкин велел сообщить вам… Я у нас в академии… Я полковнику Секеринскому… Я не то, чтобы по службе, конечно, но по зову сердца. Неоднократно писал-с. Полковник разрешил нам поглядеть представление.

– Вас с Леонидом пытали? – спросила Варенька.

– Нет-с, Варвара Алексеевна, господа жандармы были очень учтивы и всего лишь милосердно наложили штраф.

– На вас наложили штраф, а вы наложили в штаны, – Варенька засмеялась и взяла Фаберовского под руку. – Вас назвали большим пакостником, Соломон. Не могу не согласиться. Но нам до вас дела нету, мы идем в ложу, дальше цирк смотреть.

Несмотря на присутствие в коридоре жандармов и еще нескольких агентов в штатском, Фаберовский все равно подпер дверь ложи верным сковородником – так оно надежнее будет.

– А вы давно знакомы с Артемием Ивановичем? – спросила Варенька, когда поляк сел рядом с ней.

– Мне кажется, что всю жизнь. По крайней мере, те счастливые времена, когда его не было рядом, я уже почти забыл. – Поляк поставил на чемодан с кассой бокалы и ведерко с шампанским.

– Непохоже, чтобы вы всю жизнь служили в охране и сидели в пыльных ложах с этими сковородниками. Я вас прежде никогда здесь не видела.

– А я здесь первый раз, – сказал Фаберовский.

Он бесшумно откупорил шампанское и разлил по бокалам.

– Если бы не чрезвычайная ситуация, меня бы сюда не пригласили, – поляк протянул Вареньке бокал. – Вы же сами видели, что сегодня везде творится.

– А что творится? Почему никого из театра не выпускают?

– Государственный переворот творится. В любой момент может вспыхнуть на улицах стрельба. Но я не могу вам всего рассказать. Хоть я и являюсь одним из самых осведомленных людей, но и мне неизвестны все детали происходящего. Давайте лучше выпьем за вас, Варенька. Я не могу быть уверен, что сам доживу хотя бы до завтрашнего дня – за последнюю неделю меня трижды пытались убить, – но мне хотелось бы верить, что какие бы потрясения не случились, они вас не коснутся.

– А вы боитесь умереть?

– А чего я, по-вашему, дверь сковородником запирал?! Конечно, боюсь.

– А вот Соломон мне говорил, что он ничего не боится. А Леонид говорит, что страх побеждается разумом, но лучше не доводить дело до страха, а просто избегать всяких опасностей. Что-то вашего Артемия Ивановича не слыхать больше. – Варенька отставила бокал и положила локти и подбородок на барьер. – Он такой забавный…

– Действительно, – согласился Фаберовский и прислушался.

Из ложи Артемия Ивановича явственно доносился возмущенный и пьяный голос кухмистера:

– Кто же это рыбу в раковинах вместе с пирожными сервирует!

Фаберовский взглянул на сцену. Фантастические декорации изображали дворец Конфетенбурга, где сама фея Драже, принц Коклюш в костюме из золотой парчи и их сладкие подданные – карамель, ячменный сахар, фисташки, птифуры, нуга, драже и бриоши, – все они радостно встречали Клару и Принца-Щелкунчика, прибывших на колеснице из раковины, запряженной дельфинами.

– Да вы, папенька, на их рыла посмотрите! – воскликнул кто-то из кухмистерских дочерей. – Это не рыба, это морская свинья!

– Но кто же птифуры на тарелку навалом кладет, как орехи!

– Спит что ли? – вслух спросил Фаберовский. – Дай-то Бог… Варенька, вам еще налить?

– Наливайте. Какое отличное шампанское, никогда такого не пила. Я шампанское вообще один раз только пила, Леонид неделю назад угостил. Я тогда так набралась, что ничего не помню.

Под императорской ложей скрипнула входная дверь и знакомая фигура, покачиваясь, двинулась по проходу к сцене.

– Холера ясная, я думал, он дремлет на диване у себя в аванложе! – воскликнул Фаберовский, хватаясь за бинокль. – Что сейчас будет!

В ложах третьего яруса встретили появление Артемия Ивановича бурными овациями. Хватаясь за оголенные плечи дам и генеральские эполеты, он медленно, но упрямо продвигался к какой-то, одному ему ведомой цели. Сзади, в проходе появился жандарм, который явно не знал, что ему делать. Он подкрадывался к Артемию Ивановичу так, как подкрадываются к сбежавшей курице – растопырив руки в белоснежных перчатках. Дойдя до оркестровой ямы, Артемий Иванович взобрался на барьер и обратился к бухарскому эмиру, приложив руки к груди:

– Ваше восточное сиятельство! Халва-Малва-Халат-Малат-Казанское-Мыло! Артемий Диванович Владимиров приветствует в нашей столице! Вас! Иванович то есть. Извольте и мне звезду за все мои благодеяния! Дадите?

Не утихавшие аплодисменты на третьем ярусе привлекли внимание великих князей, которые решили, что на сцену вышла Кшесинская. С ними появился и приехавший наследник-цесаревич.

– Степан! – возгласил Артемий Иванович, увидев их, и на этот раз ни один сидевший рядом генерал не решился шикнуть. – Они там все в ложе! Ваше Высочество, Владимир Александрович, вы-то мне и нужны! Мы же с вами тогда ночью не договорили! Не помните что ли? Ну, мы вам еще все стекла в карете перебили? Не помните?!

Жандарм, наконец, решился обхватить Артемия Ивановича за ноги и сдернуть с барьера.

– Степан, они схватили меня! – заверещал Артемий Иванович, отчаянно брыкаясь. – Сделай же что-нибудь!

– Варенька, простите меня ради Бога, я сейчас вернусь. – Фаберовский торопливо налил себе и барышне шампанского, залпом выпил бокал и бросился вон из ложи.

В это время в салоне и в фойе великокняжеской ложи творилась суматоха.

– Это они, они! – говорил Владимир Александрович брату, нервно сжимая кулаки. – Ты слышал, он кричал Степану Батюшкову, чтобы тот сделал с нами что-нибудь. Кто-нибудь видел, где находился этот Степан? А где Сеньчуков, он его в лицо знает?

– Ваше Высочество, капитан Сеньчуков дежурит у бокового входа из бельэтажа в партер, – доложил Пургольд.

– Живо его сюда! – приказал великий князь. – А вы, Пургольд, велите подать к подъезду сани, мы сейчас же уезжаем. Мы не можем рисковать жизнью наследника-цесаревича. Оболенский, немедленно отправляйтесь к полицмейстеру и велите привести сюда этого арестованного.

– А как же Малечка? – растерянно спросил цесаревич Николай.

– Да черт ли в ней, в твоей Малечке! Привезут ее к нам, как оттанцует. Мы должны сейчас же уехать, пока сообщники не оправились и не бросили в нас бомбу.

– Бомбу?!

– Бомбу, бомбу! – передразнил цесаревича Алексей.

– Вы звали, Ваше Высочество? – явился капитан Сеньчуков.

– Вы узнали этого злодея? – спросил Владимир Александрович.

– Так точно, Ваше Высочество. Это один из двух заговорщиков, которые все время следили за мной.

– Оставайтесь в театре и разыщите его сообщника, вы единственный, кто хорошо знает его в лицо. А как разыщите – убейте без сожаления.

– Сани поданы, – доложил Пургольд.

– Господа, мы все покидаем театр. Пургольд, возьмите узел с револьверами и раздайте их господам офицерам прямо на выходе. Никто не расходится, в нынешних чрезвычайных обстоятельствах мы должны немедленно решить, как нам быть дальше. Что вы так быстро, Оболенский? Как бежал?!

– Ваше Высочество, там, в фойе лежит мертвый жандарм, а злоумышленника нету. Генерал Черевин сказал, что сообщит нам обо всем позже.

* * *

Фаберовский слетел вниз и увидел лежавшего в беспамятстве на кушетке в фойе бельэтажа Артемия Ивановича. Рядом стоял красный как рак Черевин и нервно тряс головой.

– Что случилось?! – спросил поляк у генерал.

– Этот ваш только что поднялся снизу, сказал, что жандармского капитана кондрашка хватил, и завалился тут на диван, тварь пьяная. А вы куда его приперли! – Он набросился на двух жандармов, принесших наверх труп своего начальника.

– Да мы смотрим, их благородие в коридоре лежат. – Жандармы положили труп на пол, после чего старший развел руками. – Думаем, надо вам показать как по службе следовает.

– Да сейчас же звонок будет, публика на антракт в буфет повалит! Где Лаппа?!

Полицмейстер театра, которого кто-то успел известить о смерти жандарма, уже спешил по коридору. Из ложи вышел Петр Николаевич Дурново и с интересом стал наблюдать за происходящим.

– Ваше превосходительство, – забормотал полицмейстер, встав перед Черевиным. – Нету у меня здесь, в театре, покойницкой.

– Да хоть на квартиру к себе отнеси!

– Да как же в квартиру-то! У меня жена второй день после прививки не встает! Может, под лестницу, в чулан лучше?

– Да снесите, куда хотите! Только чтобы здесь его не было! Ваше превосходительство, Петр Николаевич, – Черевин повернулся к Дурново, – вы бы прошли в ложу.

– Помилуйте, Петр Александрович, я все-таки директор Департамента полиции! Я же вижу, что тут что-то произошло!

– Да вот, жандарм вывел из зала пьяного, и умер. Всего-то и делов. Эй, господин хороший, – Черевин махнул рукой Фаберовскому. – Позовите какого-нибудь капельдинера и отнесите поскорее это тельце в его ложу.

– Не надо капельдинера, – вдруг сказал Дурново. – Я сам помогу отнести этого господина в ложу.

– Да вы, Петр Николаевич, не сдюжите, размером господин этот не мал, да и бесчувственен.

– Ничего-ничего, я на клипере «Гайдамак» когда служил – и не такое таскал!

– Наслышаны, наслышаны… Вся Сибирская флотилия год снять клипер с мели не могла. «Раз мичману Дурново по пузо, значит человеку по колено!» Ну, хотите – тащите!

– Берите его за шкирку, я ноги от него понесу, – велел Дурново Фаберовскому, недовольно оглядываясь на Черевина.

Они подняли с кушетки Артемия Ивановича и потащили его по лестнице вверх.

– Что вы здесь делаете?! – зло спросил Дурново, отдуваясь, на первой площадке лестнице, и бросил ноги Артемия Ивановича. Фаберовский тоже опустил свою половину груза на пол.

– Следим, как было указано.

– Я же вам велел не следить за ней!

– За кем? – сделал удивленное лицо поляк. – Мы за капитаном с бразильцем следим.

– А-а, – протянул Дурново. – Вижу. А откуда Черевин знает, что г-на Владимирова в ложу надо нести?

– Так у него из кармана билет торчал, – соврал Фаберовский. – Ну, ваше превосходительство, понесли скорее. Сейчас звонок будет.

Они взяли Артемия Ивановича и снова пустились в путь.

– Вы это вот что, – через каждый вдох, выдавливая по слову, сказал Дурново. – Вы мне переписку бразильца крадите уже, а? Вот, шестого на Водосвятие он в Зимнем будет, а вы ее выкрадите.

Фаберовский с директором Департамента полиции мелкой рысью доскакали до ложи, где сидело семейство кухмистера, и Дурново постучал каблуком в дверь. Открыла им Агриппина Ивановна. Тут раздался звонок, Петр Николаевич бросил ноги Артемия Ивановича и устремился прочь из ложи.

– Что это за сановник был, ваше превосходительство? – спросила Агриппина Ивановна, помогая Фаберовскому уложить Артемия Ивановича на диван в аванложе.

– А! Директор Департамента полиции! – отмахнулся поляк, лупя Артемия Ивановича по щекам.

В зале неправильно интерпретировали звуки, доносившиеся из ложи № 7, неуверенно захлопали и закричали «Браво!» От этих криков Артемий Иванович открыл глаза и попытался раскланяться, не вставая с дивана. Фаберовский не заметил этого и продолжал одаривать Артемия Ивановича по обеим ланитам.

– Что, Василиска, съела? – громко зашептала за портьерой Глафира. – Фальшивый, фальшивый! Да где ты такого жениха сыщешь, чтобы его самый главный полицейский генерал с начальником царской охраны пьяного в императорском театре в ложу приносили!

– Зато я девица честная, а не какая-нибудь рижская…

– Цыц, Василиска, выпорю! – рявкнул кухмистер. – Может, Артемию Ивановичу дать соли нюхнуть?

– Дайте мне лучше ведерко из-под шампанского, – велел Фаберовский.

Он принял из рук кухмистера мельхиоровое ведерко с ледяной водой, вынул оттуда самый большой осклизлый кусок льда и запихнул его Артемию Ивановичу за шиворот.

– Требую отдать мне Бухарскую звезду! – сказал тот, поеживаясь с закрытыми глазами.

Фаберовский поставил рядом с кушеткой ведерко и повернул Артемия Ивановича на бок.

– Держите его за плечи, – велел он кухмистеру, а сам взял Артемия Ивановича за волосы, окунул лицом в ледяную воду и держал так, пока тот не стал пускать пузыри.

– Ты что, Степан, совсем сдурел? – Артемий Иванович вырвался из рук поляка и схватил пустую бутылку за горлышко. – Отойди от меня, псих ненормальный, а то я тебя ударю.

– Ну вот, очухался, – Фаберовский устало сел рядом на кушетку.

– Ах, Артемий Иванович, когда вы шли по проходу, я так боялась, так боялась! – запричитала жена кухмистера, входя в аванложу.

– Чего же вы боялись, пани Агриппина? – спросил поляк, вытирая мокрые руки салфеткой.

– Что на него паникадило это огромное упадет. Они так громко кричали, что даже через музыку было слышно.

– Вытри рожу, пан Артемий, – сказал Фаберовский.

Артемий Иванович обтерся салфеткой и, поджав обидчиво губы, вышел в ложу к невесте. В голове у него гудело и стреляло, в глазах двоилось и кружилось. Он скользнул мутным взглядом по балконам и галереям, придерживаясь за стулья, чтобы не качаться, и наискосок в ложе ярусом ниже, прямо под уксусником и его дочерью, заметил капитана Сеньчукова. Сеньчуков тоже заметил Артемия Ивановича, судорожным и лихородочным движением поднял револьвер и направил его в сторону ложи кухмистера. Артемий Иванович инстинктивно качнулся за невесту и спрятался там, встав боком.

– Ах, какой вы проказник! – сказала Глафира кокетливо.

Кухмистер поманил к себе из ложи Василису и закрыл за ней дверь в ложу, подмигнув поляку.

– Дело молодое-с, не будем мешать.

– Они же там на публике! – зарделась Агриппина Ивановна.

Из ложи донеслись какие-то подозрительные скрипы, пыхтение Артемия Ивановича и полный страсти его голос сказал:

– Да стойте же прямо, Глафира Петровна! Делайте вид, что ничего не происходит.

– Да как же я могу делать вид, что ничего не происходит, – отвечала Глафира, – когда вы ко мне так прижались и трясетесь, как в лихорадке.

Кухмистер переглянулся с женой.

– Так-то оно крепче будет, – сказал он жене. – Скоро и внуки, с Божьей помощью, пойдут.

– Да вы белены объелись! – вскочил Фаберовский. – Какие, к черту, внуки!

Он бросился к ложе, распахнул дверь и услышал, как за портьерой Артемий Иванович сказал:

– Фу, ну, вот и все. Экая у вас корпулентность приятная и обширная. Пойдемте к родителям.

Фаберовский отодвинул портьеру и столкнулся с Артемием Ивановичем.

– Что происходит? – спросил он.

– Там в ложе капитан Сеньчуков, – зашептал Артемий Иванович поляку, цепляясь ему за лацканы сюртука. – Хотел меня застрелить. Он и сейчас там в ложе. Но вот тот генерал пришел. Вишь, какая оглобля. На полголовы тебя выше. И говорит так сердито: «Что вы делаете в моей ложе, капитан?».

Поляк отцепил Артемия Ивановича, быстро вышел в ложу и взглянул в указанном направлении. Сеньчуков стоял спиной к залу, держа руку с револьвером за спиной.

– Хотел вам урезать наградные, но теперь совсем не дам, – сказал капитану генерал сердито. – Что у вас с правой рукой? Отсохла? Держать руку за спиной в присутствии командира никакими уставами не предусмотрено.

Капитан положил револьвер на барьер и осторожно вытянул правую руку вдоль туловища.

– Вы решили распространить ваше сотрудничество с охранным отделением и на меня?! Убирайтесь отсюда! Вы меня слышите?!

Капитан неловко оглянулся, чтобы бросить взгляд в ложу кухмистера, револьвер соскользнул с барьера и упал в партер. Капитан опрометью бросился вон.

Фаберовский вернулся в аванложу.

– Ваше дочка – такое сокровище, – говорил Артемий Иванович кухмистеру, сидя на диване. – Только я совсем обессилел после всего этого. Мне бы вздремнуть после всех этих страстей. Вот после таких мгновений и понимаешь, как хороша жизнь, а, Глафира Петровна?

Та засмущалась и пошла красными пятнами.

– Должно быть, я Его Высочество смутил. С моей стороны было, конечно, бестактно. Бестактно напоминать ему при всех о том, что произошло между нами той ночью. Но я ведь только хотел сказать ему, что уже и первый сюжет для нашей мастерской готов. – Артемий Иванович обернулся к Фаберовскому. – Я решил, Степан, с твоей барышни охранительный жизнеутверждающий портрет написать. «Курсистка на виселице во дворе Шлиссельбургской крепости». Слушай, а мне звезду Бухарскую дали? Я что-то не помню.

– Не дали тебе ничего! Сказали, что пьяным мордам не дают, – огрызнулся Фаберовский.

Куда направился капитан Сеньчуков, когда генерал выставил его из ложи? Может быть сюда? И есть ли при нем еще какое-нибудь оружие? Не обращая внимания на семейство кухмистера, поляк достал из кармана штанов револьвер и заткнул его за пояс. Потом приоткрыл дверь в коридор променуара и выглянул наружу. Капитана Сеньчукова среди гуляющей публики не было. Зато его сразу заметила Варенька.

– Я вас не дождалась, решила сама прийти, – объявила она ему, сияя. В руках у нее была початая бутылка шампанского и пустой бокал. Фаберовский закрыл за собой дверь ложи и отнял у нее бутылку.

– Варенька, и давно вы так бродите по театру с бутылкой?

– Как вы ушли. Мне стало скучно. Я сперва с жандармами выпила, а потом вас пошла искать.

– Что, и жандармы пили?!

– Нет, я одна пила. Им на службе не положено. Можно, я вас поцелую?

– Не стоит. Идите в ложу. Только что пытались убить пана Артемия.

– А вы, граф, оказывается, предпочитаете общество пьяных курсисток?

Фаберовский обернулся. Позади него стояла приставша Сеньчукова под руку с отцом.

– Что такое?! – спросил он, закипая.

– Граф, мне нужно сказать вам пару очень важных слов, – сказала Сеньчукова и, взяв поляка за рукав, решительно повела его за собой. Варенька тотчас схватила Фаберовского за другой рукав.

– Сударыня, куда вы его ведете?! Сегодня это мой кавалер!

– Кто это, граф? – презрительно спросила приставша.

– Вы раздерете сейчас мой единственный гарнитур! – вспылил поляк, выдергивая рукава у соперничающих дам. Едва затянувшаяся рана на спине заныла.

– Велите вашей курсистке, чтобы вернулась на свое место на галерку и дожидалась вас там, – сказала приставша.

Вокруг стал собираться народ.

– Я сейчас приду, – сказал Фаберовский, когда Варенька вознамерилась вновь ухватить его за правую руку, которую он уже положил на рукоять револьвера. Он был готов к тому, что как только он войдет в ложу Сеньчуковой, раздастся выстрел, но ничего не произошло.

– Садитесь, – предложила приставша поляку, указав на диван. – Папаша, идите в коридор, принесите графу воды!

Минус развел руками и покорно покинул ложу.

– Граф, спасите меня! Увезите меня, спрячьте где-нибудь, я готова стать вашей содержанкой, любовницей, кем угодно! Вы единственная моя надежда.

– Право, пани, я как-то смущен. – Поляк пересел подальше от разгоряченной приставши. – Сегодня третье число и на вас насели кредиторы? Объяснитесь.

– Как вы могли подумать! Дело не в деньгах! Я ужасно запуталась, и завтра решится моя судьба.

– Вот и ваша вода, профессор, – сказал папаша Минус, входя в аванложу. – Она стоила мне дороже шампанского. Пока вы будете ее пить, можно вас на одно слово? Фрумочка, теперь ты посиди здесь.

Уксусник взял Фаберовского за рукав и увлек за собой в ложу.

– Простите, профессор, я забыл, под каким именем вы блюдете свое инкогнито. Вы сделали мне вакцинацию за двадцать пять рублей. – Минус слащаво улыбнулся. – Я вполне вас понимаю, и даже в какой-то мере восхищаюсь тем, что вы пожалели мою дочь. Но умоляю вас, что можно сделать, чтобы оно прошло? Оно сильно боли, т и я хромаю, кроме того, этот ужасный синий цвет.

– Я могу сделать вам инъекцию белого цвета поверх синего, – поляк взглянул вниз в партер. – Будет не так заметно.

Внизу между рядами партера ползал на четвереньках, заглядывая под кресла и поднимая дамские подолы, капитан Сеньчуков. Возмущенные дамы били его веерами по голове и спине, а их мужья грозили дуэлью и жалобами полковому начальству. Было слышно, как капитан жалостливо оправдывался:

– Сорок рублей револьвер, помилуйте!

– Она запуталась, спасите ее! – услышал Фаберовский вдруг голос уксусника. – Дурново сгноит ее в Якутске! Я догадался, вы можете все.

Раздался первый звонок.

– Мне пора, – Фаберовский освободил рукав из пальцев Минуса и направился из ложи.

– Вы сможете приехать за мной в семь часов завтра к флигелям Штаба гвардейского корпуса по Миллионной? – вскочила с дивана приставша.

Поляк кивнул.

– Я буду вас там ждать.

Фаберовский вышел в коридор.

– Очень странно, что в этой вакцине Пастер применил медный купорос, – говорил стоявший у дверей ложи господин в белом галстуке своему собеседнику. – Обычно это вещество в медицине применяется как противоядие при отравлении цианидами. Должно быть, эта бактерия вырабатывает какие-то особые циановые токсины, поражающие мозг человека и вызывающие параноидальные явления.

Черевин ждал Фаберовского на прежнем месте – в буфете второго этажа. Пробившись сквозь публику, с последним звонком устремившуюся на свои места, поляк сел на стул напротив генерала и сказал:

– Только что прямо в зале капитан Сеньчуков пытался убить пана Владимирова из револьвера.

– Капитан что, прямо к ним в ложу пришел?

– Нет, он стрелял из другой ложи, через зал. Пан Владимиров как раз вышел с невестой в ложу.

– Значит, г-н Владимиров очухался, раз встать смог? Почему же я не слышал выстрела?

– Ему помешал какой-то генерал, вошедший в ложу, где стоял и целился капитан. Это было вон в той ложе, – Фаберовский показал на дверь.

– Эту ложу обычно берет генерал-майор Скугаревский, начальник Сеньчукова. Этот точно ни в каких заговорах не состоит. А где сейчас капитан?

– Он уронил револьвер в партер и ползает теперь там между креслами в поисках.

– Я гляжу, что гвардейский заговор – штука опасная. Впрочем, дураки непредсказуемы и опасны вдвойне.

– Кроме того, госпожа Сеньчукова, жена полюстровского пристава, только что назначила мне встречу завтра в семь вечера. Она просила спасти ее от чего-то, а ее папаша утверждал, что уверен, что мы сможем это сделать, так как он догадался, кто мы, и что они очень боятся ареста и ссылки в Якутск.

– И где же должна состояться встреча?

– У флигелей Штаба корпуса на Миллионной. А там как раз проживает капитан Сеньчуков.

– Видимо, капитану Сеньчукову было поручено избавиться от г-на Владимирова, а г-жа Сеньчукова должна расправиться с вами. Сомневаюсь, чтобы заговорщики полагали заманить вас к капитану домой и убить там. Я думаю, что госпожа Сеньчукова попросит вас сопроводить ее в какое-нибудь заранее условленное место за городом, и даже, быть может, расскажет вам чего-нибудь правдоподобное о заговорщиках и их угрозах ей, чтобы вы поверили. Либо она застрелит вас по пути, либо там, на месте вас прикончат сообщники. Но вы, однако, езжайте с ней. А коли уж г-н Владимиров остался сегодня жив, пусть он едет опять за извощика, если извощик будет не из заговорщиков, она поостережется стрелять в вас по дороге. Опять же вдвоем и помирать не так страшно.

– Дзенькуе, ваше превосходительство.

– Только возьмите на извозчичьем дворе лошадь, а не клячу какую, чтобы г-н Владимиров с вестями ко мне не к утру приперся. Завтра заедете ко мне домой, я сам буду в Аничковом, но вам у Карпа оставлю инструкции.

Снизу прибежал чин охраны в штатском и с волнением в голосе доложил Черевину:

– Великие князья сбежали!

Черевин вскочил и через две ступеньки помчался вниз. Фаберовский побежал следом. В великокняжеском фойе было пусто, и жандармы у подъезда подтвердили, что оба великих князя с цесаревичем в сопровождении значительного числа офицеров гвардии отбыли по Офицерской в сторону Английского проспекта, а за ними и многочисленные сани с подозрительного вида сбродом в малиновых кушаках.

– Дурдом, – сказал Черевин. – На Пряжку, что ли, поехали?

– Не могу знать, – отчеканил жандарм. – К великому князю Алексею Александровичу во дворец, наверное.

– В докторскую книгу и в книгу дежурного ничего не записывать, и пошлите приказ Феоктистову от моего имени, чтобы в газетах не было ни единого слова о происшедшем.

4 января 1893 года, понедельник

– Ваше превосходительство! – В дверь спальни постучала Луиза Ивановна. – К вам околоточный с дворником.

– Я же показывал им уже бумаги, – Фаберовский вытянул под одеялом ноги и уперся ими во что-то тяжелое, лежавшее поверх одеяла. В комнате было еще темно. Он рывком сел. На одеяле брюхом вверх лежал сам спаситель Полкан и следил за поляком из-под полуприкрытых век. Фаберовский откинул одеяло и спустил ноги.

«Все-таки правильно, что я у Вареньки не остался, – подумал он. – Пан Артемий наверняка на Шпалерной дрыхнет, а сейчас насчет вчерашней стрельбы на лестнице надо объясняться, чтобы шум не подняли.»

Поляк слез с кровати, натянул штаны, набросил сюртук и вышел из спальни в коридор, сонно шаркая ботинками. Яркий электрический свет от лампы на стене слепил глаза.

– Луиза, пан Артемий не приезжал? – сказал Фаберовский, прикрывая глаза рукой.

– Нет.

Он кивнул и пошарил по животу. Часы остались в жилетке на спинке стула.

– Который нынче час?

– Девятый.

– Зови сюда околоточного.

Из прихожей появился смущенный околоточный.

– Там ваш подчиненный у Шульца нашалил-с, – сказал он. – Уж вы подойдите, мы его без вас трогать не решаемся.

Фаберовский покорно напялил шубу и шапку и вышел на лестничную площадку. Вчерашнее поле битвы предстало перед ним во всем своем великолепии. Пол был усыпан битым стеклом, местами испачканным кровью. Ледяной ветер врывался в разбитое окно и колыхал почерневшие от мороза листья аспидистр. Ниже площадкой топтались дворник со стекольщиком, молодым русым парнем с бородкой, который вынимал осколки из рамы. На подоконнике рядом с ним благоухал свежей олифой огромный кусок белой, самой дорогой, замазки в промасленной бумаге.

– Будку тоже стеклим? – весело спросил он, увидев Фаберовского.

– Пошути еще у меня! – огрызнулся тот, не расположенный с утра к шуткам.

– Сыскную вызывать будете? – спросил околоточный, скрипя сапогами по осколкам на лестнице и разглядывая изрытые пулями стены.

– Сами, своим ведомством разберемся.

– Тогда можешь все убирать, – велел околоточный дворнику. – А пока с нами пошли. Гирьками орудовали. – Полицейский колупнул ногтем вмятину в штукатурке, и такую же вмятину на полированном дереве перил. – А Веберам клистир надо прописать, что до сих пор швейцара в приличном подъезде нету.

На улице Фаберовский увидел небольшую толпу зевак, стоявшую напротив разбитой витрины в мебельном магазине Шульца. Здесь же торчали сам Шульц и городовой, старавшийся удержать публику на достаточном расстоянии.

– Вот-с. – Околоточный показал Фаберовскому на разбитую витрину. – Он там.

Поляк заглянул внутрь магазина. На самой большой двуспальной кровати лежал огромный ком розовых атласных одеял, похожий на чудовищных размеров нераскрывшийся бутон. Двумя пестиками из бутона торчали ноги Артемия Ивановича.

– Так чего его не вынули? – спросил Фаберовский.

– Господин Шульц опасаются, – пояснил околоточный. – Они уже туда лазили, а господин в одеяле лягаются и Сибирью грозят-с.

– О да, – подтвердил Шульц. – Я опасаюсь.

Поляк поднял голову и взглянул на верхний брус рамы, из которого сверкающим ножом гильотины свисал огромный треугольный осколок стекла.

– Так и будем через окно представление смотреть? Может, вы дверь откроете? И занавес опустите. А почтеннейшую публику – до дупы.

– Расходись! – гаркнул городовой, и зеваки поспешили разбежаться.

Шульц открыл дверь в магазин и впустил поляка и дворника с полицейскими внутрь. Пока хозяин задергивал шторы, Фаберовский с дворником попытались развернуть ком одеял с Артемием Ивановичем в сердцевине. Бутон развернулся, и далеко не райское благоухание заполнило помещение магазина. Прятавшийся внутри шмель за ночь уделал все одеяла.

– Фу! – фыркнул Артемий Иванович и попытался завернуться в одеяла обратно. Новая волна благоухания распространилась вокруг. – Фу! Фу! Фу!

Поляк обернулся к дворнику.

– Позови Луизу, надо этому харю обмыть да почистить слегка, чтобы до бани хотя бы довести.

Подошел Шульц и со страхом взглянул на облеванные одеяла.

– Какие убытки! – прошептал он.

– Кто такой? – строго спросил Артемий Иванович, разлепляя глаза.

– Карл Шульц, владелец этого магазина и мебельной мастерской.

– Так ты и есть тот подлец, что девять лет бесчестил девушку и так на ней и не женился? – Артемий Иванович сел. – Тебя-то я здесь и поджидаю. А то, как вошь верткий, зараз не словишь. Ты готов жениться, сволочь?

– Я еще недостаточно обдумал этот вопрос, – растерянно сказал Шульц.

Наступила тишина.

– Зато у меня было время обдумать. Вопрос решен в твою пользу, радуйся. Зовите Луизу, сейчас и помолвим. И чтоб никаких глупостей насчет того, что она больше не хочет. Только что у тебя так здесь воняет? Боже! Мало того, что у тебя все одеяла заблеваны, так еще и стекло разбито! Я-то никак в толк не мог взять: чего мне так холодно? Значит так: стекло вставить, одеяла выстирать, а Луизу под венец! А мне, Степан, всю ночь кошмары снились, как мы с Петром Емельяновичем в Париже двух пингвиниц в кафешантане подцепили и всю ночь на какой-то льдине тараканили, а они знай посвистывали и воздух портили. А Петр Емельянович какой проказник, оказывается! Я семейство ихнее из театра до дому проводил, там мы с ним еще коньячку за разговорами приговорили, а когда Агриппина Ивановна с дочками спать пошли, он мне про такие места в Париже стал рассказывать, каких я и не знал! Постой, а почему я их из театра провожал? Я что, вчера с ними в театр ходил?

– Ходил.

– Что-то такое припоминаю. А, вот и Луиза! Луиза Ивановна, разрешите представить вам вашего жениха Карла Шульца, немецкой породы. Ишь, засмущалась, нос платочком зажимает. Мы твоего растлителя, Луиза, на чистую воду вывели, теперь можешь выходить за него замуж. Теперь он чист и гол, как сокол. Ведь так, Карлуша?

– Не так. У меня еще осталась мастерская.

– Ну, это дело поправимое. А пока целуйтесь. Скажи ей что-нибудь, что ты стоишь, как пень!

– Луиза Эмиль Карль Амаль, – торжественно начал Шульц. – Я всегда не понималь своего счастья, но теперь я понял его. Я прошу вашей руки у тебя.

– Ах! – всплеснул руками Артемий Иванович. – Ну, чисто голубки.

– Вот что, Луиза, – сказал поляк, которому было недосуг, хотя он уже принюхался. – Раз дело сладилось, оботри своему благодетелю рыло, и я поведу его в баню отмывать.

Директору Департамента полиции П. Н. Дурново

Ваше превосходительство Петр Николаевич.

В воскресенье состоится крестный ход из дворцового собора на Иордань. Священник о. Серафим Свиноредский обратился ко мне с просьбою ходатайствовать о разрешении присутствовать на торжестве освещения воды, организованном его прихожанами. Со своей стороны я не вижу препятствия к этому благому делу, каковых, я надеюсь, и вы не усмотрите.

Душевно уважающий и преданный

К. Победоносцев

4 января 1893 г.

* * *

Взяв в новоотремонтированных Волковских банях, принадлежавших теперь г-же Прясловой, отдельный номер, они провели в нем часа два. Банщик парил Артемия Ивановича до тех пор, пока тот не почувствовал себя трезвым. Фаберовский из-за раны на спине париться не решился, вместо этого он долго и тщательно тер себя жесткой лубяной мочалкой в мыльне. Ему было противно представить, что уже сегодня вечером он может оказаться в морге грязным и в заношенном исподнем.

– Ты, Степан, не усердствуй, – сказал Артемий Иванович, очередной раз входя в мыльню после парной. – А то еще раньше вечера помрешь. У нас в семье такой случай был: дядя мой, Поросятьев, мыл голову в шайке, и захлебнулся, едва откачали.

– Это как это захлебнулся?

– Он, вишь, боялся, что пока моет голову, мыло его уведут, и взял кусок в зубы. В шайке-то мыло выскочило, он пытался поймать его ртом, не вынимая намыленной головы из шайки, так чуть Богу душу и не отдал.

– Не семья, а шоу уродов какое-то, – проворчал Фаберовский, однако больше в тот день голову в шайке не полоскал.

Одежду поляк с Артемием Ивановичем отдали в стирку. Ждать ее обратно пришлось долго, так как платье Артемия Ивановича постирали, отутюжили, но потом понюхали и снова отправили в стирку, за что пришлось доплатить еще копейку. Наконец они вышли на двор, помолодевшие и похорошевшие – краше только в гроб кладут.

– Уф, рай красный! – сказал Артемий Иванович. – Как заново родился. Так, вот это мне нужно.

Он вцепился руками в жестяной лист, прибитый к стене над желтым ледяным наплывом, и стреском отодрал его. На листе было написано: «Останавливаться за нуждою запрещено».

– На что тебе? – спросил поляк.

– На спину подложу. До сих вся спина в синяках.

И ведь врал, сучий потрох – только что Фаберовский видел, что никаких синяков на спине у Артемия Ивановича не было.

– Собираясь утром в драку, облачил в доспехи сраку, – сказал ехидно поляк, направляясь на улицу. – Ну, и где мы будем брать закладку?

– Да вон, у «Медведя» лихача возьмем, какой понравится. Чего нищенствовать! Вон они выстроились.

Вдоль тротуара у входа в ресторан «Медведь» стояла вереница собственных саней и лихачей. Сами лихачи и жирные щекастые кучера важно прохаживались по панели и обсуждали своих господ.

Фаберовский с Владимировым прошлись вдоль ряда, внимательно разглядывая извозчиков и закладки. Один из них особенно понравился Артемию Ивановичу, солидный, в обшитом соболем армяке, в бобровой шапке, опоясанный кожаным поясом с серебряными бляхами, в рукавицах из белой оленьей замши. Однако для верного подхода к неприступному величественному лихачу Артемий Иванович выбрал самого молодого и скромного, явно недавно вступившего в эту касту.

– Послушай, любезный, – дружелюбно обратился к нему Артемий Иванович. – Кто таков вон тот лихач в бобровой шапке?

– Терентий Ухабов, вашество.

– Он кого ждет, или просто стоит?

– У него завсегда своя штучка, он каждый день ее возит с господами офицерами то сюда, то в «Аркадию». Кавалеров марьяжит она – будте нате!

– А ты сам кого-нибудь ждешь?

– Нет-с, в очереди стою.

– Тогда ухабовская «штучка» на сегодня твоя, мы его забираем, – сказал Артемий Иванович. – А если кто поперед тебя полезет, скажешь – я велел ее к тебе посадить.

И он решительно направился к Ухабову и забрался к нему в сани.

– Занят, – сквозь зубы сказал лихач, даже не оборачиваясь.

– Мы тебе освобождение на сегодня выписываем, – сказал поляк, тоже залезая в санки.

Ухабов недоуменно оглянулся.

– Может, господа желают, чтобы я городового кликнул?

– Желают, – нагло сказал Артемий Иванович.

– Иван Силыч, извольте подойти сюда. – Лихач повелительно поманил пальцем заиндевевшего городового. – Надо бы господ ссадить да до участка с ними прогуляться.

– Что вы безобразите, господа? – начал городовой, грозно шевеля обледеневшими усами. – Извольте покинуть экипаж и следовать за мной.

– Да ты хоть знаешь, с кем ты в таком тоне смеешь разговаривать, чучело гороховое?! – повысил голос Артемий Иванович, поправляя зажатую подмышкой жестянку. – На вот, читай, если грамотен.

Открытый лист произвел на городового устрашающее впечатление. Он побагровел и развел руками:

– Терентий Павлович, ничем не могу-с…

– Вот что, Иван Силыч, – сказал Артемий Иванович, выбираясь из санок. – Садись на мое место и доставь-ка господина лихача на Гороховую. А мы следом на одном из этих подъедем.

Городовой покорно полез в сани к Ухабову.

– Господа, не погубите, – вдруг неожиданно плаксивым голосом сказал лихач. – Ежели чего надо, за мной дело не станет.

– Городовой, выметайся, – велел Артемий Иванович. – Иди дальше тумбу изображать.

Городовой сделал под козырек и испарился. Артемий Иванович закурил и вернулся на сидение рядом с поляком.

– Что вы хотите от меня, господа? – спросил лихач.

– А хотим мы от тебя, Терентий Ухабов, – сказал Артемий Иванович, стряхивая пепел в пепельницу, висевшую сзади у лихача на поясе, – закладку твою на сутки, со всею сбруею и твоим лихаческим прибором.

– Куда ехать прикажете? – тяжко вздохнул Ухабов.

– Никуда-с. Мы без тебя обойдемся.

– Как это?! – Ухабов испуганно обернулся. – Вы же не сдюжите!

– И не с такими управлялись! – сказал Артемий Иванович. – Мы с Нижебрюховым-купцом уж столько рысаков загнали – тебе и не снилось!

– Помилуйте, барин! Мне ж без рысака никуда!

– Покатаемся и отдадим, господин лихач. – Поляк похлопал лихача рукоятью трости по плечу.

– Только не окормите и не опоите его, ради Христа! И ежели на галоп собьется – не насилуйте, все равно не сдюжите. Вам-то не все ли едино? Не на бегах.

Ваше превосходительство!

Это письмо попадет к Вам только в случае моей смерти, поэтому прошу Вас не оставить своим отеческим попечением мою вдову, Пенелопу Фаберовскую, урожденную Смит, и детей, прижитых нами в законном браке, а также тещу мою Эстер Смит, которые являются британскими подданными и пребывают в настоящий момент в Якутске, не имея средств выехать оттуда. Покорнейше прошу также Ваше превосходительство не отказать в зависящем распоряжении об отправлении за казенный счет упомянутых выше особ на родину.

Степан Фаберовский

* * *

В середине дня Фаберовский отправился на квартиру к Черевину и получил у Карпа подробное письмо от генерала с сообщением о том, что жандарм, который дежурит вечером на Миллионной у Зимнего, предупрежден, чтобы Артемия Ивановича он от дворца не гонял, а других извозчиков на Миллионную не пускал. Далее следовали подробнейшие и бесполезные указания, что делать, если на них нападут за городом на улице, и что делать, если поведут в дом. Все они начинались словами «Боже упаси» либо «Ни при каких обстоятельствах», и заканчивались утверждением: «Я направлю туда казаков».

С Артемием Ивановичем, пожелавшим «набраться опыту» в качестве лихача, они договорились встретиться у кухмистера, чтобы перекусить напоследок, поэтому поляк от Черевина направился прямиком на Шпалерную. Лукич сообщил, что Артемия Ивановича до сих пор нет, и продемонстрировал у себя в швейцарской «Дневник происшествий», который он продолжал скрупулезно вести. В дневнике было записано, что утром в дом Балашовой явился отец Серафим Свиноредский с двумя подручными и пробыл там десять минут, изгоняя переселившегося туда от сапожника нечистого духа.

– И вот ведь зараза этот дух: только батюшка ушел, как у нас во дворе опять вой начался, – сказал Лукич. – Эта политика понятная: отец Серафим будет теперь этого беса с одной стороны улицы на другую гонять, и со всех поочередно деньги собирать. Только я на него больше денег сдавать не буду. Кто как хочет, а я завтра к Иордани пойду, да два ведра святой воды принесу. Ни один бес не устоит!

– И что, отец Серафим с дьяконом приходил?

– Нет, два каких-то с ним страшненьких приходили, длинноруких, в малиновых кушаках. Может, теперь у них в церкви порядок такой: не с дьяконом, а с какими-нибудь двумя особыми служками ходить?

– Сомневаюсь я. Черная кухарка ваша где, которая в том доме живет?

– Где же ей быть? На кухне, в кухмистерской.

– Позови-ка ее сюда.

Лукич сходил за кухаркой, и та рассказала, стеснительно обтирая грязные лапы о фартук, что она видела утром, как отца Серафима провожал из своей квартиры капитан Варакута, а потом остановил ее в дверях и попросил услужить ему на Сретение: сварить у него на квартире котел картошки, а поутру прибрать за гостями.

– Интересно, когда это он собрался в Сретение на ночь у себя собирать? – задумчиво пробормотал Фаберовский, когда кухарка ушла. – А, Лукич?

– Похоже, на постой немало народу встанет. Взвод наверное. Я ее котел знаю, она в нем скатерти вываривает.

– Швейцар! – затопал кто-то у камина в парадном и захлопал рукавицами по бокам, отряхивая снег. – Лукич, мать твою! Я тут во дворе лошадь с санками поставил, пригляди, чтобы не умыкнули.

– Ваш подчиненный прибыл, – сказал Лукич, и они с поляком вышли из швейцарской. – Прикажете лошади овса задать, Артемий Иванович?

– Ни-ни, ее ни поить, ни кормить нельзя. А то галопом будет ходить. Благородных кровей животное.

– Где был, пан Артемий? – спросил Фаберовский.

– Нравственности и благочестия семейные восстанавливал, – ответил Артемий Иванович, в картинной позе облокачиваясь о каминную полку.

– Это как это? – спросил Фаберовский.

– Оно сперва само вышло, – сказал Артемий Иванович, направляясь вверх по лестнице в квартиру кухмистера. – Встал я на Фонтанке, садится ко мне генерал один в немалых чинах. Весь напомаженный, надушенный, усы торчат – ясное дело, к своей фее намылился. «В «Славянскую гостиницу», голубчик, – говорит. – Да пошевеливай.» Тут меня как черт дернул: «А на Гороховую, 2, не желаете, ваше превосходительство?» «Да ты белены объелся», – кричит. «Белены – не белены, а указ имеется всех неверных мужей в Отделение по охранению общественной безопасности и нравственности доставлять». И бумагу ему под нос. Тут у него все опустилось, усы поникли, и к фее больше не хочет. Ну, на десяти рублях сговорились, я его к дому подвез, и он быстро-быстро к семейному очагу поспешил. Не успел я отъехать, вдруг из того же подъезда другой выскакивает. В чинах не столь существенных, но молод и на рожу смазлив. Шапка с портфелем под мышкой, шинель наискось застегнута. «Скорей, – кричит, – скорей!» Этот десятью рублями не отделался. И пошла машина! Две сотенных насшибал!

– Пан Артемий у нас добытчик, – согласился Фаберовский. – А я перед Черевиным к Лабурде заходил, якобы справиться о самочувствии после прививок. Выяснил, чем бразильцы послезавтра заниматься будут. Сам Лабурда с послом пойдут в Зимний на водосвятие, а камердинер ихний поедет в Биржевой сквер за попугаями вместо Лабурды. Так что если жив буду, в квартиру к бразильцу самое время будет лезть. А если не жив – то у Луизы я бумагу оставил, передашь ее Черевину.

– Это можно.

– Заодно скажешь Черевину, что Свиноредский договорился с Варакутой в ночь, когда в посольстве бал будет, поставить у него своих бандитов в малиновых кушаках, которых он у себя на царское чучело натаскивает.

– Тссс! – сказал Артемий Иванович. – Разве можно на лестнице говорить «царское чучело»! А тебе хоть объяснили, где тебя убивать будут?

– Если бы! Или по дороге на нас нападут, или завезут меня куда-нибудь в укромное место и там прикончат. Вот тебе, пан Артемий, твой револьвер. – Поляк достал из-за пазухи оружие и сунул его Артемию Ивановичу. – Если случится это на дороге, будем вместе отстреливаться, а если завезут куда, то дуй до ближайшей части и телеграфируй Черевину, и пристав пусть туда же команду городовых высылает.

Артемий Иванович покрутил шишку звонка. Было слышно, как открылась внутренняя дверь, и Петр Емельянович раздраженно сказал жене, отпирая замок наружной:

– Да если ничего не сладится, я лучше с тобой разведусь, вину на себя приму, и тебя за него выдам – но он от меня только через венец выйдет. Мне терять нечего.

Увидев перед собой Фаберовского с Артемием Ивановичем, кухмистер осекся и покраснел. Стоявшая позади него с заплаканными глазами Агриппина Ивановна закрыла лицо руками.

– А Глашка с Василиской гулять убрались, на Марсово поле глазеть пошли, как балаганы к Масленице строят, – сказал Петр Емельянович, и было видно, что он врет.

– А вот нам на царской службе на балаганы не поглазеешь, – с сожалением в голосе сказал Артемий Иванович. – То лихачом приходится обряжаться, то в смертельные сражения с нигилистами вступать. Вот эту жестянку поставьте куда-нибудь пока, она мне еще жизнь может спасти в лихой момент. И на все это еще столько сил уходит, что потом так есть хочется…

– Ой, да что же вы в дверях стоите? – Агриппина Ивановна засуетилась, и побежала в столовую накрывать на стол. Артемий Иванович лихорадочно рассупонил лихаческий армяк, скинул его на руки будущему тестю и побежал следом.

– Что тут у вас случилось? – спросил Фаберовский, снимая шубу и вешая ее на крючок.

– Дело в том, что… – замялся кухмистер. – В общем, ничего страшного, но смотря с какой стороны смотреть… Да вы снимайте калоши, снимайте.

Петр Емельянович побагровел и натужным шепотом произнес, приблизив губы к самому уху поляка:

– Сбежала.

– Кто? – в тон ему спросил Фаберовский.

– Глафира. Невеста Артемия Ивановича. Василиска сказала, что с прикащиком из столбовской обжорки. Я к Столбову ходил, а тот говорит, что прикащик отпросился на все Святки и уехал еще в Сочельник. Агриппина Ивановна сразу в слезы: «Убили ее», говорит. Хотела в сыскную сообщать, но я отказал. Вот, выдадим Василиску хотя бы, тогда и сообщим.

– Что-то пан кухмистер запутал меня. Вы вторую дочку тоже умудрились замуж пристроить? И кто же жених?

– Он, – кухмистер показал через плечо на дверь, откуда доносилось лязганье вилок и громкое чавканье. – Ваше превосходительство, прошу дозволения на подмену. Никто не пострадает же! Между ними никакой разницы! Только я да Агриппина Ивановна их различаем.

– Да мне-то все равно, – сказал ошеломленный поляк. – Только раз никакой разницы, дозвольте и мне 5 тысяч вперед. Чтобы без риску. Вам все равно без разницы, а мне спокойнее.

Они прошли к кухмистеру в кабинет, тот достал из несгораемого шкафа и отсчитал пачку сторублевок – ровно пятьдесят штук. Потом они присоединились к Артемию Ивановичу, который не подозревая ничего, с удовольствием уплетал битую телятину в сметане и со спаржею. Обед прошел мрачно и безмолвно. В семь вечера Фаберовский с Артемием поднялись из-за стола, оделись и спустились вниз. Лукич вывел рысака с упряжкой, Артемий Иванович взгромоздился на козлы и, дождавшись, пока Фаберовский угнездится сзади, покатил на Миллионную.

– Вон твоя краля, Степан, – сказал он, когда они остановились напротив офицерских флигелей во дворе штаба Гвардейского корпуса. – У калитки в ограде стоит.

Фаберовский подвинулся, освобождая для приставши место, однако Сеньчукова не подошла к ним, как они ожидали, а призывно стала махать им рукой.

– Не может быть, чтобы меня там убивать стали, – пробормотал поляк.

– Почему же не может? – утешил друга Артемий Иванович. – Полковника Судейкина помнишь? Как его ломами в сортире забили? В сортир не ходи. И деньги от Дурново, может, мне отдашь? Убьют, неровен час, тебя – мне по почте их не пришлют.

– Вернешься на Конюшенную, найдешь их под футляром от микроскопа.

Фаберовский вылез и решительно направился к приставше, а Артемий Иванович тайком перекрестил его спину.

– Ужасно холодно, пойдемте скорее в дом, – сказала приставша и взяла поляка под руку. Они обошли офицерский флигель кругом и по черной лестнице поднялись на четвертый этаж.

– Извините, что не с парадного хода. – Сеньчукова открыла дверь и впустила поляка на кухню. – У хозяев было три ключа, два они забрали с собой, а третий уже давно утерян. Вот здесь можно повесить шубу.

Она зажгла свет, и поляк с интересом огляделся. Около плиты лежало толстое полено, на котором явно кололи щепу на растопку. Топора ни рядом с поленом, ни на кухне вообще не было, хотя на полене остались треугольные следы от лезвия.

– Кому принадлежит эта квартира? – спросил Фаберовский, разыгрывая полную неосведомленность.

– Моему деверю. Он с женой и детьми поехал в Гатчино навестить свою мамашу с сестрой. Со свекровью удар случился, да вроде все обошлось – врачи говорят, что очухается.

– А где же прислуга? У него же наверняка есть денщик?

– Урыленко к сестре отпустили. Пойдемте в прихожую.

Вешалка в прихожей была пуста, обуви, кроме стоптанных валенок в углу, не было. Дверь на парадную лестницу была заперта изнутри на крюк. Фаберовский принюхался, пытаясь определить по запаху, есть ли кто-нибудь еще в квартире кроме него и Сеньчуковой. Но мерзкий одеколон, обильно, на две копейки, вылитый в парикмахерской при бане ему за воротник, перебивал все запахи. Поляк не любил никаких одеколонов, а сейчас он преисполнился к ним лютой ненавистью.

– Раздевайтесь, не стесняйтесь, – нервно тарахтела подполковница, вешая ключ на гвоздик в косяке. – Галоши можно поставить вот сюда.

«Специально трещит, чтобы не слышно было, что там, за дверями», – подумал Фаберовский и незаметно переложил револьвер из шубы в карман сюртука, прежде чем повесить ее на вешалку.

Он уже не сомневался, что где-нибудь в задних комнатах его ждут, однако полагал, что чем дольше он будет изображать полное неведение и отсутствие подозрений, тем больше у него шансов выкрутиться из этой истории. Он снял галоши и вслед за Сеньчуковой прошел в гостиную.

Здесь приятно пахла хвоей стоявшая за раскрытой ширмой нарядная елка. Посреди комнаты был круглый стол, на котором красовались два хрустальных бокала и вазочка с бисквитами. Под столом на полу стыдливо пряталось жестяное ведро со льдом, из которого торчало три бутылки шампанского.

– Надо же, шампанское! – сказал поляк.

– Да какое это шампанское! – пренебрежительно сказала Сеньчукова, пиная ведро ногой. – Это кахетинский розовый «Шипучий кларет» по рупь с полтиной за бутылку.

– А это что? – спросил Фаберовский, показав на ширму, за которой мог скрываться полувзвод стрелков.

– Подарок сослуживцев по полку на производство в капитаны. Полковой художник изобразил на ней Семеновский полк в сражении под Нарвой в 1700 году.

– Вы хорошо осведомлены в полковой истории, – заметил поляк и подошел к неряшливо расписанной коленкоровой ширме, заглянув за нее поверх рамы. Он никого там не обнаружил, только у дальней стены блестел стеклами буфет с посудой да пол был усыпан осыпающейся хвоей – совершенно не потревоженной, с каплями застывшего парафина от свечей. Было ясно, что с Рождества за ширму никто не заходил.

– Неплохая квартирка за казенный счет. С дровами или без дров?

– С дровами.

– И сколько в ней комнат?

– Три. Еще детская и спальная. Прислуги они не держат, а денщик Урыленко, когда дома, на кухне спит.

«Значит, они могут быть в любой из оставшихся двух комнат. Либо дождутся, когда она подпоит меня и откроет им парадную дверь». – Фаберовский бросил беглый взгляд в окно. Во дворе было темно, зато Миллионная ярко освещена электричеством, и поляк мог хорошо разглядеть полосатую будку дворцовой стражи у Эрмитажа и Артемия Ивановича, который возбужденно бегал вокруг саней. В крайнем случае, можно разбить стекло и закричать «Караул!».

– Как поживает пятно на мягком месте вашего отца? – спросил поляк, становясь спиной к окну, так чтобы ему были видны все двери.

– Пятно рассосалось, но он до сих пор прихрамывает, – сказала она, взглянув на часы и прикусив губу. – Ой, давайте выпьем!

Фаберовский подошел к столу, не сводя взгляда с дверей, наклонился и достал бутылку. Хлопнула пробка в потолок, в воздухе запахло сивухой и дрожжами. Сеньчукова брезгливо сморщила нос.

– За четыре с полтиной деверю всучили помои, – сказал она. – Где это он покупал, на Сенной, что ли? Но у Александра в буфете я видела графин с водкой. Вы пьете водку, граф? Мне больше нравится шампанское, но сейчас мне хочется выпить чего-нибудь покрепче.

Пока она ходила за ширму к буфету за водкой, поляк поспешил убрать отвратительно пахнущую бутылку, похоже, действительно купленную за рубль на Сенной.

– А у вас в Англии есть особняк? – спросил Сеньчукова, когда они выкушали водки.

– Еще какой! В три этажа с подвалом и мансардой! А еще участок в 45 акров, семь дворовых флигелей, десять дровяных сараев, коровник и два пруда с лебедями.

– А где сейчас ваша графиня? – Приставша взяла его за руку, до синевы сжимавшую пустую стопку.

– Я бросил ее, – ответил поляк, чувствуя, что неудержимо косеет – с утра он почти ничего не ел, и выпитая водка ударила в голову.

Фаберовский взглянул на маленький, красивый лоб приставши. Та с удивлением покачала головой.

– Да, граф, в этом мы с вами родственные души. Давайте еще выпьем. Скажу вам прямо: я в отчаянном положении. Возьмите меня с собой в Англию! Спрячьте меня, я не хочу гнить в Сибири из-за тридцати серебряников, на которые позарился мой дурак деверь. Конспиратор хренов! Все уже известно Дурново, и только чудо может спасти меня. Умоляю, я готова на все, я готова даже стать младшей женой в вашем гареме, только спасите меня! Я буду чистить ваши пруды и ухаживать за вашими лебедями.

После второй стопки поляк понял, что если тотчас чем-нибудь не закусит, его можно будет брать голыми руками.

– Пфе, пани, – сказал Фаберовский, чувствуя, что язык, равно как и мысли, плохо слушаются его. – За какими лебедями вы собираетесь ухаживать в моем гареме? За прудами у меня есть человек. Специально обученный. Вон он, там, на улице стоит.

Вдруг пронзительная мысль промелькнула у поляка в мозгу – приставша налила ему водки, в которую наверняка что-нибудь подмешано! Потом его можно будет вывести как мертвецки пьяного, отвезти на Черную Речку и бросить где-нибудь там в прорубь. Хорошо бы его повезли туда на Артемии Ивановиче. Но она тоже пила эту водку. Может, ей просто решили пожертвовать, как ненужной разменной фигурой?

– Так как вы решите? – продолжала встревожено щебетать Сеньчукова так, словно на нее водка совершенно не подействовала. – Умоляю вас, одно слово: «Да». Моя судьба в ваших руках!

Фаберовский утвердительно промычал, с отчаянием прислушиваясь к собственному состоянию. Его явно начинало клонить в сон.

– Граф, вы мне покажете, где на глобусе находится Англия? – воскликнула приставша, открыла дверь в детскую и потянула своего гостя за собой. Не в силах сопротивляться, поляк потащился за ней, пытаясь взвести курок револьвера, не вынимая его из кармана сюртука. В детской также никого не было. Здесь стояла кроватка, комод и большой глобус на нем. Фаберовский левой рукой – правой он сжимал револьвер в кармане – ткнул в Англию и поспешил вернуться в гостиную. Здесь он взял из коробки блин шоколада и половину разом запихал в рот. Было противно, сладко, но ему полегчало.

– Ой, что это с вами, граф? – всплеснула руками приставша, выходя из детской. – У вас на губах коричневая пена! Опять Александр в водку какую-то гадость намешал.

– Это шоколад, – сказал Фаберовский, вытирая коричневые пузыри рукавом.

– Миленький мой граф, вы совсем как моя дочка. Та, правда, больше монпансье любит себе в рот набивать. Вот вам салфетка, плюньте. Кто ж после водки шоколад ест! Положите скорее льду в рот, должно помочь.

Поляк наклонился к ведру, взял рукой кусок льда, но выпрямится уже не смог. Он завалился набок, сделал отчаянную попытку встать и сознание его померкло.

* * *

От недостатка воздуха медленно подступало удушье, да еще в горле нестерпимо першило от пыли и запаха скипидара. Фаберовский лежал на спине в кромешном мраке в каком-то узком и высоком ящике, более всего напоминавшем склеп. В ногах у себя он обнаружил сапоги, которые и издавали резкий скипидарный запах, а также саблю в стальных ножнах. Погребенный заживо – кошмар любого современника! Ему предстоит умереть в страшных мучениях, ведь в гроб ему не положили спасительного яда и даже не пробили голову в качестве более дешевой альтернативы! Да еще очки куда-то дели! А ведь были совсем новые!

Поляк подобрал под себя ноги и сел на корточки. Что-то мягко задело его голову. Должно быть летучая мышь. А раз она проникла в склеп, значит, и он может попытаться выбраться отсюда.

Сперва он ощупал стены. Они были деревянные, что несколько смутило его. Для гроба это было великовато, а деревянных склепов ему прежде встречать не приходилось. Но ему удалось найти стык между досок боковой стены, шедший вертикально. Очевидно, это были какие-то двери. Он достал саблю из ножен, поставил ее вертикально вдоль шва и упер ее рукоятью в пол. Потом он взял один из сапогов за носок и стал лупить каблуком по сабле, стараясь вогнать клинок в щель между дверями. Трудился он долго, ему показалось, что не меньше четверти часа, прежде чем что-то тяжелое и острое ударило его по голове, и он опять потерял сознание.

Следующий приход в сознание был еще страшнее. Воздуха почти не осталось, панический ужас сжимал горло. Он ощупал голову, она была вся крови. На коленях у себя он нашел странный металлический предмет в форме полумесяца на цепочке, полукруглое лезвие которого также было испачкано кровью. Он опять схватил сапог и в остервенении заколотил по сабле, все еще торчавшей в зазоре между дверями. Выпустив пар, он уже более хладнокровно ощупал образовавшуюся щель и приник к ней губами. Оттуда явственно потянуло свежим воздухом. Это придало Фаберовскому бодрости, он взял таинственное оружие на цепочке и загнал его каблуком найденного сапога в щель. Теперь и лезвие сабли ему удалось свободно пропихнуть между створками, так что ей стало возможно орудовать как рычагом. Двери видимо поддавались его напору, но как только поляк ослаблял его, возвращались в прежнее положение. Внезапно клинок с громким треском сломался у самой гарды и у него в руках остался только эфес. Тогда он сел лицом к дверям, уперся спиной в стену, а ногами в створки, и со всей силы надавил. Что-то хрустнуло, сворки распахнулись в темноту, и спасительный свежий воздух хлынул в склеп.

Теперь можно было перевести дух. Где-то вдали мерцала узкая полоска света – там, скорее всего, и был выход. Теперь следовало найти какое-нибудь оружие. Сабля была сломана. Лезвие загадочного стального полумесяца было страшно изуродовано, но на крайний случай могло сойти и оно. Однако хотелось найти что-нибудь более подходящее. Фаберовский ощупал место своего заточения руками и наткнулся на длинный предмет, завернутый в какую-то грубую материю. Поляк развернул сверток и обнаружил в нем что-то похожее на изогнутый остро отточенный янычарский ятаган в кожаных ножнах.

Он на цыпочках подкрался к двери, из-под которой снаружи во мрак темницы пробивался свет, и прислушался. Было слышно, как мужской голос на незнакомом языке что-то яростно выкрикивал.

«Ну что ж, или пан, или пропал!» – подумал Фаберовский и толкнул дверь. С издевательским скрипом дверь распахнулась, и он увидел знакомый стол и под ним ведро с тремя бутылками шипучего кларета. Животом на столе прямо лицом к нему лежала приставша Сеньчукова и глядела на него расширяющимися от ужаса глазами. Позади нее застыл соляным столпом с открытым ртом секретарь бразильской миссии д’Абреу.

Визг Сеньчуковой нарушил эту немую и полную драматизма сцену. Она скатилась со стола и опрометью кинулась в коридор. Бразилец тоже не помедлил пуститься наутек. От все еще бродившей в крови водки, усталости и пережитого ужаса Фаберовский стало на мгновение худо, а когда он оказался-таки на площадке черной лестницы, снизу оглушительно хлопнула уличная дверь. Подскочив к грязному окну, поляк увидел, как две бесформенные тени пронеслись по протоптанной в снегу дорожке между накрытых рогожей полевых кухонь и обозных повозок, и скрылись за углом. Фаберовский метнулся обратно в квартиру к окнам, выходившим на Миллионную. Бразилец с Сеньчуковой выбежали через калитку в ограде, плюхнулись на сидение в санках Артемия Ивановича и принялись лупить его кулаками в спину. Дремавший на козлах возница проснулся, поправил на спине жестянку и хлестнул рысака вожжами, но тот стал вдруг медленно заваливаться на бок и рухнул на снег. Фаберовский зажмурился, а когда открыл глаза, Сеньчуковой и д’Абреу уже не было видно, а Артемий Иванович хлестал кнутом околевшего жеребца.

Фаберовский вернулся в квартиру и пошел осматривать свою темницу. Каково было его бешенство, когда, войдя в спальню – поскольку именно из нее он только что так эффектно появился в гостиной – он увидел свой склеп: это был обычный двухстворчатый дубовый платяной шкаф. Он повернул электрический выключатель и зажег люстру. Турецкий ятаган со свистом рассек воздух и обрушился на полированные дверцы шкафа. Во все стороны полетели щепки. Затем наступила очередь мундиров, аккуратно висевших в белых полотняных мешках в шкафу. Следом в воздух взвились перья из вспоротых подушек и матрасов, лоскутьями повис на стене изрубленный турецкий ковер.

Из спальной Фаберовский перешел в гостиную. Одним махом уничтожив хрупкую этажерку и изрубив в капусту семеновцев, шведов и башни Нарвского замка на ширме, он перешел к елке, потом досталось буфету. Последним, что погибло под сталью ятагана, был горшок с геранью на окне. Обессилевший поляк присел на краешек деревянного дивана, воткнул ятаган в доски пола и устремил невидящий взгляд вдаль. Постепенно силы возвращались к нему, и он рассмотрел на спинке явно казенного дивана соскобленные надписи «Варш. Ж.-Д.» и «Оставил память Вронский». У него начался истерический смех, после приступа которого он смог уже действовать вполне осознанно.

Первым делом он проверил наличие открытого листа во внутреннем кармане сюртука. Затем нащупал револьвер, который, как оказалось, все это время находился у него под рукой. Деньги, полученные от кухмистера, тоже были на месте. Он встал и прошел в спальню. Все здесь было усыпано щепой и перьями. Фаберовский бросил в трюмо близорукий взгляд. Из зеркала на него глядела страшная окровавленная рожа с огромным темным пятном вместо рта. Рассеченная голова болела, и кровь все еще текла из раны. Поляк вынул из жестяного ведра с шампанским кусок льда и приложил к темечку. Когда боль немного утихла, он оторвал лоскут простыни и обвязал голову. Затем вымыл в ведре лицо и руки от крови и шоколада. Сдернув промокшую от крови манишку, он бросил ее на пол и, скинув сюртук, избавился от исподней рубахи, тоже пропитанной кровью. Вместо нее он вынужден был надеть женскую сорочку из уцелевшего шкафа с женскими вещами, и прикрыть ее сверху сюртуком, на котором кровяные пятна были не так заметны. Здесь же, в шкафу, он обнаружил свои очки.

Надо было бы поскорее покинуть эту квартиру, но Фаберовский решил напоследок осмотреть ее – вдруг что-нибудь раскроет тайну сегодняшних событий. Прежде всего, он подошел к груде книг, еще полчаса назад гордо стоявших на этажерке. Здесь были том «Военно-конской переписи 1888 года», учебник арифметики Буренина и «Арифметика для начальных и войсковых школ», брошюрки «Как нужно иметь лошадь дома и в работе. Наставление для кучеров, извозчиков, пожарных чинов и всех, кто ходит за лошадью», «Как нужно принимать больно-скорбно-тяжелые положения, жить во время их и всегда, чтобы легче спастись?» и «Как надо играть в карты, чтобы быть всегда в выигрыше в какую бы то ни было игру», а также знакомое издание Санитарной комиссии «Как надо жить, чтоб не заболеть холерой». Имелась также любовно переплетенная в кожу книжка «Формы рапортов, донесений с передовых постов и писем на родину и к знакомым», к сочинению которой хозяин квартиры, судя по титулу, приложил свою руку, и заборная книжка Экономического общества офицеров Гвардейского корпуса с выписанным в ней кредитом на 50 рублей и росписью приобретенных по гуртовым ценам продуктов. В буфете и ящиках комода, равно как и в спальной Фаберовский не нашел ничего интересного. Была шкатулка с наградами, но все эти ордена ничего не говорили об их владельце. Единственное, что привлекло его внимание – была фотография хозяина квартиры с какими-то людьми, снятыми у огромной туши убитой медведицы. Надпись на обороте гласила: «Дорогому Коке от однокашника Бухи». Все остальные фотографии были явно семейные – женщина с двумя детьми в разных сочетаниях и капитан-хозяин.

Групповая фотография была большая, и Фаберовский вышел в прихожую в поисках какого-нибудь мешка. Здесь на вешалке он увидел женскую шубку, собственность приставши Сеньчуковой, и тяжелую волчью доху, принадлежавшую бразильцу. «Бери, бери, чего встал! – сказал у него в голове голос Артемия Ивановича. – Доху мне, а шубу жене подаришь, как в Якутск вернемся».

– Кукиш тебе, а не доху, – вслух ответил Фаберовский и снял оба одеяния с вешалки.

Теперь требовался еще больший мешок, и поляку пришлось воспользоваться наматрасником в детской. Кроме трофейных шуб, он сложил в мешок и свою шубу, а также так и две оставшиеся бутылки шипучего кларета. Потом реквизировал старый денщиковый тулупчик на кухне, кончавшийся на ягодицах на той высоте, где положено делать уколы, и, взвалив мешок на спину, вышел на черную лестницу.

Когда он, пошатываясь, появился с мешком на Миллионной, Артемий Иванович в истерике пинал павшую лошадь и кричал так громко, что крики его отражались в окнах Зимнего дворца:

– Вставай, сволочь! Нам ехать надо!

– Брось ее, бежим! – Фаберовский оттащил Артемия Ивановича от лошади и сильно встряхнул.

Из-под лихаческого армяка вывалилась жестянка.

– Ты выжил?! – закричал Артемий Иванович. – Какое счастье! Я видел, как убийцы выскочили из дома и пытались на мне уехать. Потом они убили лошадь, чтобы я не смог догнать их, и бросились врассыпную. И ты представляешь, двоих я узнал: это была приставша с бразильцем!

Поляк увидел, как из подъезда офицерского флигеля вышел часовой и направился к ним, медленно снимая с плеча берданку. Напротив от дворца из будки вышел жандарм, которому хотя и велено было не гонять лихача с Миллионной, однако на то, что у того должна сдохнуть лошадь и он будет общаться с каким-то подозрительным типом с мешками и окровавленной повязкой на голове, ничего указано не было.

Не дожидаясь неприятных и неизбежных расспросов, Фаберовский подхватил мешок, и они с Артемием Ивановичем припустили через Дворцовую площадь к Певческому мосту через Мойку.

5 января 1893 года, вторник

Капитан Сеньчуков вернулся домой из Гатчины около девяти утра с одним из попутных дальних поездов, так чтобы успеть переодеться, прибрать за гостями, выпить чаю и вовремя явиться на службу. Жена с детьми должна была приехать первым гатчинским поездом. Поднявшись по черной лестнице на четвертый этаж, капитан обнаружил распахнутую настежь дверь. Он зажег спичку и проследовал в прихожую. Одежды на вешалке не было. Все это казалось странным. Нащупав выключатель, капитан повернул его, но света не появилось.

Сеньчуков зажег еще одну спичку и открыл дверь в гостиную. Спичка догорела и обожгла ему пальцы, но он даже не заметил этого. Он чиркал одну спичку за другой и не остановился, пока не перевел весь коробок. Последней спичкой он зажег свечку, хранившуюся у Урыленко на кухне в сундуке.

Было очевидно, что в его квартире ночью бушевала нечистая сила. Весь пол был заляпан кровью и засыпан еловыми лапами, срубленными с рождественской елки. В полу рядом с диваном торчал ятаган. Дверь в спальню была распахнута настежь. Зрелище в спальной было еще страшнее. Вспоротый матрас обнажил непритязательную сущность гвардейской нищеты – две связанные веревкой односпальные походные кровати-сороконожки по 5 рублей 75 копеек каждая. Покрытые кровавой коркой перья устилали весь пол. Здесь же валялась окровавленная мужская рубаха и манишка. В ведре под столом стояла вода темно-красного цвета. Его роскошный дубовый шкаф, доставшийся от батюшки, был изрублен с какой-то безумной яростью.

А в шкафу, в шкафу! На вешалках остались только плечи с погонами да эполетами! Все остальное было искромсано с той же яростью, что и сам шкаф. Его шикарный мундир от Норденштрема за 100 рублей был превращен в совершенные лохмотья. Сеньчуков опустился на колени и стал дрожащими руками перебирать лоскутья, пока не наткнулся вдруг взглядом на свой золотой горжет с золотым ободком и серебряным гербом – металлический нагрудный знак в форме полумесяца, подвешивавшийся при парадной форме за концы на груди возле горла. «Слюнявчик» был смят и покрыт запекшейся кровью. Рядом валялся обломанный по самую рукоять клинок офицерской шашки с изжеванным лезвием.

«Через час вернется жена с детьми. Как я буду объяснять ей произошедшее здесь?»

Капитан вернулся в гостиную и сел на диван. «Интересно, – подумал он. – Где сейчас бразилец? Уж не он ли все это натворил? А, может быть, это на него было нападение? И если сейчас я войду в детскую, я обнаружу его труп? Или труп Ольги?»

В детскую он войти не успел.

– Сюда, ваше высокоблагородие, только осторожно, тут провода кто-то преререзал, поэтому электричество гореть не желает, – послышался голос Урыленко, и в гостиную вслед за денщиком вошел генерал Скугаревский. – Бог мой! Что у вас творится, капитан?

– Я сам ничего не понимаю. Я только что приехал из Гатчины.

Скугаревский подошел к торчавшему из пола ятагану и покачал его носком сапога.

– Просто картина г-на Верещагина выходит какая-то: «Нападение турок на штаб Гвардейского корпуса».

Полковник прошел до дверей спальни и заглянул в шкаф.

– Да-с… Хотел я вас в дежурство на Водосвятие назначить, но с вашим гардеробом и по вашим обстоятельствам впору теперь на паперти милостыню просить. Урыленко, ты полицию вызвал?

– Точно так, ваше превосходительство. Сейчас прибудут.

Полиция не заставила себя долго ждать. Прибывшие состояли из пристава 1 участка Адмиралтейской части, начальника сыскной полиции Вощинина, его помощника Жеребцова и двух городовых.

– Ваше высокоблагородие, дозвольте начать осмотр? – спросил позволения у Скугаревского Вощинин.

– Да-да, начинайте. Если я понадоблюсь, я еще полчаса буду у себя.

* * *

Утро Фаберовский с Артемием Ивановичем встретили в своей старой квартире на Мещанской, которую они сочли более безопасным местом после ночных событий, чем Конюшенную. В квартире академика они только переоделись, взяли деньги, перевязали поляку голову да уложили трофеи аккуратно в чемодан. Луизы дома не было, ее забрал к себе будущий супруг, поэтому Артемий Иванович поцеловал в нос Полкана и взвалил на спину гидропульт, поляк взялся за ручку чемодана, и они поспешно покинули разгромленное жилище Кобелевского.

Конечно, после мягких и теплых постелей на Конюшенной промерзшие плоские тюфяки на дощатых кроватях казались им ледяными склепами. Но, по сравнению со зверствовавшими в эту ночь клопами, даже этот контраст потерял свою силу.

– Только на неделю отлучились – и уже клопов развелось! – не выдержал Фаберовский, которого бил озноб.

У него явно начиналась горячка.

– Они, Степан, завсегда от соседей ползут, – подал голос из-под одеяла Артемий Иванович. – Это студенты их разводят.

– Сволочи интеллигентные! – не выдержав, крикнул поляк, и стукнул кулаком в дверь между комнатами. – Клоповник тут устроили!

Дремавший в соседней комнате агент, сидевший на стуле завернутым в тулуп, вздрогнул и приник ухом к замочной скважине.

– Да нет там сейчас никого, – сказал Артемий Иванович. – Они, наверное, еще с танцулек не пришли.

– Надо нам драпать отсюда. Если нас так хотят убить, то в адресном столе мы как раз по этому адресу прописаны.

– И куда же нам в такой мороз податься? Может, на Шпалерную? Без клопов, не так холодно, и не знает про нее никто.

– Что же они так кусаются?! – Фаберовский яростно почесал бок. – У нас в гидропульте зелье еще осталось, может, траванем заразу?

Артемий Иванович встал с кровати и достал из-под стола медный резервуар.

– Сейчас траванем. Нам же спасибо скажут. Качну-ка прямо в скважину раза два.

Это было последнее, что услышал агент сыскного отделения, прежде чем через замочную скважину прямо ему в ухо ударила густая вонючая струя, лишив его сознания.

– Сомневаюсь, чтоб нам спасибо сказали, – сказал поляк, когда Артемий Иванович поставил пульверизатор обратно под стол и обмотал резиновую кишку вокруг бака. – А на Шпалерную мы не поедем. Там нас в два счета выследят! И у Черевина в окрестностях нас поджидать могут.

– Может, в гостиницу какую?

– В гостинице паспорта надо являть, нас мигом отыщут по нашим паспортам. Потрогай мне лоб.

– Липкий и горячий. А ну-ка…

– Не надо мне нос трогать! Я не Полкан. У нас хина есть?

– Ничего у нас окромя карболки нет. Хочешь карболки? Да у нас и нету ее, я всю ее соседям впрыснул. Так куда едем?

– На Васильевский остров.

– Ба! Это к кому же?

– К той курсистке, с которой я в театре познакомился. У нее нас точно никому в голову не придет искать.

– Ну, ты, Степан, даешь! – хихикнул Артемий Иванович. – Гидропульт-то с собой возьмем?

– Потом заберем, если живы будем. Сходи, пан Артемий, на Вознесенский в аптеку, купи ляпису, хлопчатой бумаги и хлопчатых бинтов отбеленных. И хины не забудь. А я пока соберусь. Придешь, и поедем.

Варенька жила на 8-й линии Васильевского острова в доме на углу с Большим проспектом, и снимала с еще двумя курсистками с Бестужевских курсов квартирку за 20 рублей. Они занимали две комнаты, в одной из которых стояли две кровати, а в другой кровать и диван. Комнату с кроватью и диваном, служившую по вечерам гостиной, занимала любимица хозяйки Ксения Соловейчик, которой та против уговору приносила самовар и отпускала за сходную цену, вдобавок, сахар, булку и лимон. Варенька же и ее сокурсница Анна с физико-математического отделения довольствовались чаем, приготовленным на выданной им хозяйкой спиртовке. Хозяйка не одобряла гостей, а если приглашались знакомые студенты, то была откровенно недовольна. В таких случаях она входила в гостиную и молча стояла в дверях, не откликаясь на приглашения присесть. А после одного случая она просто запретила водить в квартиру гостей.

Случай был такой: образовался у Ксении Соловейчик, учившейся в отличии от своих сожительниц на словесно-историческом факультете, ухажер из Горного института именем Прохор. Ухажер был вечно голоден и потому при всяком удобном случае осуществлял теорию о том, что нужно много есть. Ксения млела от его мундира и пропахших табаком усов, и готова была простить ему даже его многочисленные путешествия по веселым домам, о которых он, не стесняясь, рассказывал в присутствии ее соседок. Как-то раз Прохор притащил маленькую чугунную сковородку, в которой, как он утверждал, товарищи его не то, что колбаски жарят, но даже носки стирают. Готовить Прохор не умел, Ксения также не имела даже начатков кулинарного воспитания, так что из колбасы вышел один лишь чад да угольки на сковородке. На запах горелой колбасы явилась хозяйка и запретила раз и навсегда вообще приводить гостей. Прохор обиделся и поспешил исчезнуть из жизни Ксении, оставив ей на память о себе сковородку и lues venerea.

Когда Фаберовский с Артемием Ивановичем подъехали к дому Вареньки, поляку было уже совсем худо. Артемию Ивановичу пришлось позвать дворника и они отнесли Фаберовского на четвертый этаж.

– Что с ним? – спросила открывшая им дверь Варенька, сразу узнав в больном своего театрального знакомого.

– Раненый он, – сказал Артемий Иванович. – Нам бы пару-тройку дней у вас пересидеть до прихода верных частей из Туркестана. Или хотя бы пока он не оправится.

– Как это пересидеть? Почему вы не поедете в больницу? Не вызовете подмогу?

– Дело в том, барышня, что политическая ситуация такова, что верные слуги Государя вынуждены скрываться, спасая свои жизни от одолевающих врагов.

– Кто же эти враги? – ужаснулась Варенька.

– Враги самодержавия и свободы. Тогда в театре нам удалось предотвратить цареубийство и государственный переворот, но сейчас сила на их стороне.

– Конечно, заносите его. Несите в дальнюю комнату, положите его вон туда, на мою кровать, где шитая бисером подушка.

– Лучше под кровать.

– Но почему?

– Если враги ворвутся, могут сразу и не заметить, пока я с ними сражаться буду.

– Пока вы будете у дверей сражаться с ними, мы с подругами успеем спрятать его под кроватью, если это так действительно необходимо. Кладите, – решительно заявила Варенька. – Надо позвать врача.

– Не надо, – сказал Артемий Иванович, когда они с дворником опустили Фаберовского на только что заправленное покрывало. – Я тут накупил всего, что надо: и бумаги хлопчатой, и вот грушу резиновую. Он, правда, не просил, но мне у Дошуто посоветовали.

– И все-таки надо послать за врачом.

Варенька повернулась к одной из своих подруг, высокой русоволосой девушке с сонными карими глазами, сидевшей на соседней кровати.

– Как ты думаешь, Ольга, можно ли позвать Соломона?

– Ну, если ты попросишь, он приедет.

Ольга перекрестила рот, с трудом удержавшись от зевоты, и поплотнее завернулась в шаль.

– Что это с твоим кавалером приключилось? Ведь это тот мужчина, что тебя вчера из театра провожал? А второй кто? Хозяйка же запретила нам принимать гостей. Ты его знаешь?

– Артемий Иванович Владимиров, попечитель Якутского учебного округа и генерал-губернатор Усть-Илимского улуса, – представился гость. – Два раза по этапу ходил, прежде чем в люди выбился. У меня брошюра даже издана, «К месту службы в кандалах». В Иркутской синодальной типографии.

– А этот твой кавалер длинный на кровати – не тот ли тип из Охраны, о котором ты рассказывала после театра, и который Леонида и Соломона хотел в Третьем отделении пытать? – спросила Ольга.

– Он самый. Ольга, ты можешь привезти Соломона? – спросила Варенька и подруга, кивнув, отправилась в переднюю одеваться.

Подсунув Фаберовскому под голову подушку, Варенька вышла вслед за подругой в переднюю и сунула той деньги на извощика.

– Ты что, его любишь? – спросила Ольга.

Варенька молча кивнула головой.

– А как же Леонид? Да и Соломон к тебе неравнодушен. Ведь ты же видела его один раз в театре и даже не знаешь, как его зовут!

– Привези скорее Соломона, Ольга, – сказала Варенька. – А мне нужно перевязать раненого.

Тем временем Артемий Иванович выставлял аптечные товары на этажерку у кровати, где лежал, закатив глаза, Фаберовский.

– Как его зовут, Артемий Иванович? – спросила Варенька, вернувшись из передней. – Я не помню, представлялся ли он мне в театре.

– Степаном его кличут. А у вас с ним чего? Амур-тужур? Чего это он к вам велел себя везти?

Варенька зарделась и стала торопливо разматывать окровавленный бинт на голове поляка, чтобы не выдать своего смущения.

– Ну право, Артемий Иванович, ну какой амур… Мы же с ним в театре только познакомились. Он у вас такой обходительный.

– Да, бывает, когда выпьет. А у вас пожрать есть чего-нибудь?

– Чайная колбаса вот, булка. Самовар нам хозяйка не дает, чай на спиртовке греем.

– Неужто сыра нету? – Артемий Иванович проследовал в гостиную и заглянул в буфет. – О! Ну и колбаса… Одни хвостики крысиные. Ну, да что делать.

Из ватерклозета вышла невысокая остроносая девица в толстых очках, вытиравшая маленькие красные лапки несвежим полотенцем.

– Варя! У нас мущина! – заверещала она.

– Цыц! – сказал с набитым колбасой ртом Артемий Иванович и закрыл дверцы буфета. – Это на пользу Отечества твоя колбаса пошла, поняла?

– Ксения, нагрейте мне воды, – попросила Варенька, которой кое-как удалось перевязать голову поляку, и дала Фаберовскому принесенного Артемием Ивановичем лекарства. Поляк закашлялся, и изо рта у него снова пошла коричневая пена.

– Где же Соломон?! – вскочила испуганно Варенька, а Ксения побледнела как мел и бросилась вон.

– Да это у него постоянно! – махнул рукой Артемий Иванович, провожая Ксению взглядом. – Вчера у него тоже весь рот коричневый был. От хны не помирают. Она горькая, зато жар как рукой снимет.

– От чего?! – прохрипел поляк, отплевавшись. – Я тебя убью!

– Степан, ты чего? Э, э! Барышня, не давайте ему вставать! Ты же мне сам сказал купить хны! Ну, я не знаю… Да тебе и так пора волосы красить, совсем от такой жизни седой стал. Я лучше пойду, покурю в соседней комнате.

И Артемий Иванович, даже не доглодав хвостик из колбасы, ретировался обратно в гостиную. Едва он сунул в рот папиросу, как в квартиру ворвалась Ксения с хозяйкой квартиры. Хозяйка была толстым и злым существом, вызывавшим ненависть у всех квартирантов в доме, кроме Ксении Соловейчик, которая чувствовала в ней родственную душу.

– Убирайтесь вон! – взвизгнула хозяйка. – Я вызову полицию.

– Мы и есть полиция, – сказал Артемий Иванович и пожевал папиросу. – А ты, собственно, кто?

– Я хозяйка этого дома, потомственная гражданка Елизавета Ивановна Мизулина.

– Давно домом владеете?

– Давно-с, – растерянно ответила г-жа Мизулина, но потом опомнилась и сама перешла в наступление: – Да вы сам-то кто такой, чтобы у меня спрашивать?!

– А вы у дворника поинтересуйтесь, – ответил Артемий Иванович и, наконец, закурил.

– Я поинтересуюсь. И вернусь с околоточным!

Г-жа Мизулина хлопнула дверью и вернулась через полчаса, но только не с околоточным, а с кипящим самоваром. Сзади Ксения на подносе несла теплые еще сайки, вазочку с вареньем и большой кулек со свежими тминными колбасками. Когда приехала Анна с Соломоном, Артемий Иванович уже обожрался и храпел на диване, прямо, как был, в одежде и галошах, а в ногах у него сидела Ксения и, повинуясь отданному перед сном распоряжению, подобострастно обмахивала его «Русской мыслью». Поляк уже немного пришел в себя и Варенька, сидя у его постели, читала ему мятый «Петербургский листок», в который до того была завернута уничтоженная Артемием Ивановичем чайная колбаса:

– … Кшесинская-вторая прекрасно исполнила па-де-де с одной только репетиции, и кордебалет «снежных хлопьев» прелестно станцевал вокруг елового дерева. А вот поведение нашей публики оставляет желать лучшего.

– Ну, кто тут у нас больной? – деловито спросил Соломон, входя в комнату. – А, старый знакомый! Сейчас, ваше превосходительство, мы мигом поставим вас на ноги.

– Не надо его прямо сейчас на ноги, – сонно пробормотал со своего дивана Артемий Иванович. – Он еще слаб. А то встанет, начнет кулаками махать. Не могу же я с больным драться.

– А что у вас со ртом, ваше превосходительство? – спросил Соломон, сменяя Вареньку у постели Фаберовского.

– Эти сволочи меня хной вместо хины напоили, – прохрипел поляк.

Соломон хихикнул.

– Ваше превосходительство, дозвольте мне написать статью в журнале «Врач»: «Интересный случай ошибочного лечения горячки в стадии катарсиса»?

– Я тебе сейчас дозволю… – просипел поляк, гневно вращая воспаленными глазами. – Я тебя в Сибири сгною!

Из «Исповеди дезинфектора»:

13 августа мы вместе с Ф. должны были дезинфицировать дом Софьи Карловны Римской-Корсаковой на Английском проспекте, в котором располагалось испанское посольство. Благородные гранды невозбранно дозволили нам свободно перемещаться по зданию посольства и заливать как нам вздумается своим зловонным, но целебным зельем весь дом. Мы быстро обработали карболкой первый этаж, затем помещения, выходившие на проспект, и постучали в дверь квартиры окнами в садик. Дверь открылась и перед нами соизволил предстать наследник цесаревич собственной персоной с пирожным в руке и кусками заварного крема на усах. «Малечка, тут нас попрыскать пришли», – благосклонно сказало Его Высочество. Едва мы успели склонить свои головы пред красотою его избранницы, юной барышни с большими красивыми глазами и короткими ногами, как с улицы набежало человек десять в одинаковых штатских пальтецах и картузах и со шпорами на сапогах, вероломно заломили нам руки и потащили в участок. «Зарубите себе на носу, – сказали нам тогда в участке пристав. – В таких квартирах никакая холера не заводится!» Подумать только, что еще два года назад жизнь этой Престолонаследующей Бациллы была в моих руках!

* * *

В молодости Иван Дмитриевич Путилин был очень охоч до женского полу, и первый брак его закончился поэтому страшным скандалом. Жена его потребовала развода, и даже взяла вину на себя, не будучи в силах выносить присутствие дома разных девиц под видом явившихся с докладом полицейских агентов. Со временем здоровье его сдало, и он женился во второй раз, на дочери управляющего одной из казенных железных дорог. Папаше очень не хотел видеть свою дочь замужем за потаскуном и к тому же полицейским сыщиком, однако случайно встретившиеся ему при выходе из управления Михрютка с Чекуш и Еремей Вольный Стрелочник с Горячего поля уговорили его дать решительное и бесповоротное согласие и благословить молодых. Последние годы, после ухода в отставку, Иван Дмитриевич сдал совсем. Когда он не разбирал свои бумаги, лелея наполеоновские планы создания общего очерка воровства и мошенничества в Петербурге, он дремал в кресле около печки, и только изредка увольняемые по беременности горничные свидетельствовали о том, что в нем еще сохранилась искра жизни.

Такой случай как раз произошел сегодня утром, когда прислуга Пелагея расплескала самовар и Ольга Семеновна обнаружила у нее наметившийся животик. Никакие оправдания про гороховый суп, запоры и завалы не помогли. Прислуге был поставлен клистир, а когда она была таким образом уличена во лжи, ее немедленно выкинули на лестницу вместе с пожитками.

– Не сдулось – вон!

Поэтому весь день в квартире Ивана Дмитриевича раздавалось хлопанье дверей, гром разбиваемых тарелок и другие нескончаемые бесчинства госпожи Путилиной. На зов его никто не являлся, днем он остался голодным и даже был вынужден сам ходить к буфету за холодной телятиной. Чтобы не слышать шума, производимого разъяренной супругой, Иван Дмитриевич заложил в уши ваты и притворил двери в кабинет, а поскольку в животе урчало от голода, и дремать было невозможно, сел за стол продолжать начатый труд.

Но едва он написал «Поимка вора или грабителя в большинстве случаев до такой степени затруднительна», как двери распахнулись, и госпожа Путилина язвительно бросила:

– Дожили! К нам явился начальник сыскной полиции! Прослышал, наверное, про ваши художества!

– Какой еще начальник?! – изумился Иван Дмитриевич, откладывая перо.

– Марка ваша, бывшая в употреблении. Господин Вощинин осчастливил. Идите, встречайте гостя, а то ведь и пальто сегодня снять некому. А я в церковь пошла, на водокрещение.

И она загремела в коридоре эмалированными кувшинами.

– Заходь, Платон Сергеевич, – вышел в переднюю Путилин. – У нас тут катастрофа домашняя очередная. Ольга Семеновна опять решила, что я прислугу обрюхатил. А я тут совсем нипричем. Если и имел какие намерения, так это, как ты знаешь, не наказуется. Да от намерений пузо не отрастает. Сама где-то нагуляла, а я от этого голодный.

– Не вы один, Иван Дмитрич, несправедливо пострадали, – сказал Вощинин. – Я вот по вашей милости неделю с супругой не разговаривал.

– Это что я к вам тогда в сыскное заезжал?

– Нет-с. Это когда мебель у нас в квартире переставляли, чтобы, как супруга выразились, «Путилиным не воняло», и список один интересный на обоях нашли. Сплошь женские имена с крестиками напротив. Какая-то Палашка Насос, например, Столярный, 8. И все в таком роде.

– Ах, Палашка, Палашка… – покачал головой Путилин. – Большая стерва была… Но ты-то тут причем?

– А вот притом. Почему, например, насупротив Серафимы Ерша крестика не поставлено?

– Да я посмотрел на нее, и, уж на что я человек небрезгливый, признаться, не решился.

– А вот супруга моя самолично в участок к Лисаневичу явилась, потребовала городовых и лично по адресу, строем, на Мещанскую… Хорошо, оказалось, что та Серафима уже лет 15 как в Калинкинской больнице померла.

– Сам виноват, – нюхнув табаку, сказал Путилин. – Вот не поскупился бы, переклеил бы обои, как в мою квартиру въехал, ничего бы и не было. Водочки хочешь?

– Лучше откажусь. И так уж, чтобы супруга не заподозрила, что к вам поехал, сказался, будто в 3 участок Литейной части к приставу Сыхре еду.

– Чтобы Сыхра тебя водочкой не почествовал, да по такому морозу? Сказки! Она тебе не поверит.

– Ну, рюмочку, – согласился Вощинин.

Они сели за стол, и Путилин достал из стола две вместительных чарки и бутылку.

– Ну, а ко мне-то ты чего приехал, Платон Сергеевич? – спросил Иван Дмитриевич, крякнув после водочки. – Не на супругу же свою жаловаться.

– Я к вам по делу пристава Сеньчукова.

– Ну что, сыскал мазуриков?

– Как у вас все легко выходит, Иван Дмитриевич. Аж зависть берет, и, простите, сомнение. Вот скажите мне как на духу: можно ли преступника неизвестного найти?

Путилин ковырнул в табакерке табаку и засунул в ноздрю.

– Я тебе так скажу: не можно. Найти преступника не можно, его можно только поймать. А недурная думка? Богатая думка. Дай-ка запишу. А ты еще тем часом водочки наливай.

– Я вот тоже «Историю почтовых отправлений» писал, пока на ваше место не заступил… А дело-то, по вашей просьбе начатое, неожиданный оборот приняло, Иван Дмитрич. Выяснили мы личности обоих мазуриков, только вот как их поймать или найти – ума не приложу. Один из них, Артемий Владимиров, был с молодых лет знаком с семейством полицмейстера Сеньчукова и как-то обрюхатил прислугу полицмейстера, крестьянку Нестерову – простите великодушно за такое совпадение, Иван Дмитриевич. Чтобы избежать обвинения в растлении, он оклеветал полковника Сеньчукова, и тот даже некоторое время находился под арестом. Жеребцов поднял документы и выяснил кое-что интересное. Владимиров находился в особой близости, возможно, даже в родстве, с кронштадтским купцом Нижебрюховым. Тот с купцом Ясуковичем взял тогда подряд на водопроводные работы в Кронштадте, кроме того, он имел несколько лавок в городе и одну известную на Якорной площади. Разгром его лавки матросами по приказу полицмейстера Головачева вместе с остальными торговыми лавками на площади послужил отдаче под суд полицмейстера, и не в последнюю очередь Нижебрюхов посодействовал тому, что Головачев был сослан в Сибирь. Второй, как вы и предполагали, польский мазурик по имени Степан Фаберовский. Проживали они в столице, по собственным паспортам, выданным законным образом в Якутске. Паспорта подлинные, Мздевецкий из участка Лисаневича их смотрел, когда они прописывались в доме наследников Нижебрюхова.

– Та-а-ак! – приподнялся Путилин. – А вы проверили этих наследников Нижебрюховых?

– Конечно, Иван Дмитриевич. Лично ездил допрашивать. Насколько можно судить из слов управляющего, ни Владимиров, ни Фаберовский не знали, кому принадлежит дом, где они проживали. Сами наследники Нижебрюхова, госпожа Дарья Семеновна Пфлюгер с детьми, тоже не ведали, кто живет в их доме. А когда я сказал об этом госпоже Пфлюгер, она упала в обморок и теперь лежит в нервной горячке. Врачи говорят, что состояние ее тяжелое и весьма скорбное. Муж ее, Франц Пфлюгер, никогда фамилии Владимирова не слышал и объяснить произошедшее с его женой не может. Кстати, в горячке сейчас лежит и капитан Сеньчуков.

– А с этим-то что? Тоже в обморок упал?

– С этим история еще более странная. В квартире капитана прошедшей ночью произошло из ряда вон выходящее событие: он вернулся из Гатчины, где с семейством навещал мать, и обнаружил в доме страшный погром. Было изрублено все и вся, кроме того, в шкафу была кровь, и кровь же смывали с рук в ведре под столом. Мы допросили солдата на дежурстве и жандарма у дворца, они сообщили, что к этому дому действительно приезжал человек, похожий на поляка, а второй стоял под видом лихача и дожидался. Потом они видели, как какой-то человек с перевязанной кровавыми тряпками головой и в тулупе вынес большой мешок, вероятно с трупом. Но у фальшивого лихача пала лошадь, и оба вынуждены были бежать на своих двоих через Дворцовую площадь к Мойке. Их видел швейцар в Министерстве иностранных дел, и по его описанию эти двое – как раз наши жулики. В квартире была найдена сломанная пехотная шашка, а также турецкий ятаган, которым и были произведены все разрушения в квартире. Я допрашивал капитана, но он, похоже, действительно ничего не знает. А теперь еще эта горячка. Доктор Фовелин говорит, что Сеньчуков оправится достаточно, чтобы вновь быть подвергнутым допросу, не раньше чем через неделю.

– А что в квартире стырили?

– Полушубок денщика. И, кажется, какую-то групповую фотографию у туши медведя, но супруга капитана не может толком описать, кто на ней был изображен кроме капитана. На кровати в спальне валялась открытая шкатулка с орденами, но сами ордена все на месте.

– Что-то эти мазурики шукают: либо у вдовы Сеньчуковой, либо у капитана. – Путилин опять засунул щепотку табака в нос. – И это что-то – маленькое, если они шукали его в шкатулке и на генеральше.

– Но это еще не все, – сказал Вощинин. – Мы выяснили, что накануне нападения на генеральшу Сеньчукову в гатчинском поезде поляк участвовал в странном происшествии на крыше доме Балашовой, на Шпалерной.

– Это который раньше графине Клейнмихель принадлежал? Двухэтажный, рядом с бывшим домом Пашкова, где теперь французское консульство? Знаем мы этот дом, отлично знаем. И что же там делал наш польский мазурик?

– По крыше бегал. От капитана Сеньчукова.

Табакерка выпала из рук Путилина, просыпав табак на халат.

– Надо тебе капитана из горячки выводить, Платон Сергеевич. Давай-ка еще выпьем.

– Должен вам признаться, оба мазурика практически были у нас в руках. Но упорхнули птички.

– А вот у меня была прямо противоположная история. Я тебе не зря говорил: не найти, а поймать! Вызвали раз меня к графине Гендриковой. Дурепа была первостатейная. «Вы, Путилин, – говорит она, – все можете найти, так найдите мне любимого Коко.» У нее, у суки, попугай, вишь ты, в форточку улетел. «А не найдете, – говорит, – пожалуюсь Государю, чтобы он кого порасторопнее поставил.» Вышел я в растерянности на улицу. Что делать – ума не приложу. Решил уж у прислуги идти выяснять, как выглядел, чтобы такого же купить, ан глядь – а эта сволочь пернатая на тумбе у подъезда сидит. Я его в шапку сгреб – и назад. Большой успех был. Вот табакерка – полюбуйся, за тот случай дарена. А вы то чего же дзьобом клацали?

– Поставили мы за квартирой на Мещанской наблюдение, посадили в соседнем номере агента. Да вы его знаете – Василий Икоркин. Вчера ночью после случая у капитана Сеньчукова они в той квартире объявились. Василий следил за ними всю ночь. А утром они, видимо, обнаружили слежку и отравили его через замочную скважину карболкой. Уж на что Василий опытен – и ножом его подкалывали, и удавку накладывали, и обухом промеж глаз получал – а такого никак ожидать не мог.

– Неужто помер? – перекрестился Путилин.

– Слава Богу, доктор вовремя поспел. Он уж Василию и гашеной извести с сахаром давал, и глауберову соль, и молоко с известковой водой. Однако коньяком все же отпоил.

– Не возьму только в толк, Платон Сергеевич: они что Василию – лейку через замковую скважину вставили? И почему карболкой? Нешто обыкновенных ядов в аптеке не купить?

– Они его из гидропульта струей отравили, мы в комнате их инструмент нашли. Оказалось, что они все лето и осень при Санитарной комиссии дезинфекторами подрабатывали. И инструмент за ними числится несданный, у меня справка от санитарного врача Коломенской части Долинского имеется.

– А сами мазурики, конечно, ухряли?

– Ухрять-то они ухряли, но Василий, перед тем как его отравили, слышал, что они на Шпалерную собирались. Я туда тотчас людей послал, но они там пока не объявлялись. Управляющий сказал, что эти жулики как представители городской управы незадолго перед тем осматривали весь дом, проявив особое внимание к двум квартирам на втором этаже, и затребовав от него, Чреслера, список посещающих квартиры. Более того, в квартире на Мещанской после сегодняшнего обыска были обнаружены те самые окровавленные тряпки, которыми был перевязан сбежавший с квартиры капитана Сеньчукова человек. Так что это точно они.

– А где они закладку брали – уже выяснили?

– Я отправил людей, но хозяин сам явился в полицию. Терентий Ухабов.

– Ну они, я тебе скажу, и мастера! У Терентия Ухабова закладку отобрать! Я этого Ухабова еще по делу об убийстве протоиерея Свисторакова корнетом князем Несурадзе в 1888 году помню. Уж такой прожженный, ему бы с Несурадзе на каторгу следовало идти, так он еще грошей на этом поимел!

– Он сказал, что они показали ему открытый лист, и так пужали, что он даже фамилий со страху не углядел.

– Да, тебе таких, Платон Сергеич, трудненько будет поймать.

– Вот и я говорю – надо официально дело открывать. А то я даже агентам на расходы денег не могу выдать, они на конке на мои кровные ездят.

– Так что же им, на халдыговине на свои ездить? Они завсегда на гроши начальства ездили. А официально дознание ты погоди открывать. Я Ивану Александровичу намекну, что не худо было бы вперед дать. А ты бы человека послал по богатым домам в Коломне, пусть у дворников поспрашивают насчет наших дезинфекторов: не пропадало ли у жильцов чего после их визита, и так, вообще…

– Агента я, конечно, пошлю, но у наших мазуриков на квартире мы нашли интересную тетрадь. Вот, хотел вам показать.

Вощинин протянул Путилину провонявшую карболкой «Исповедь дезинфектора».

– Весь я его не успел еще изучить, но там есть закладки на тех местах, где автор – очевидно, Владимиров, – описывает посещение ими богатых коломенских домов.

– «Записки сумасшедшего» какие-то, – сказал Путилин. – «И если в приемной зале во дворце августейшего генерал-адмирала всюду сновали вестовые и весталки, что, конечно, мешало нам чрезвычайно, итальянское посольство на Мойке явилось нам воистину оазисом роскошной жизни посреди коломенского убожества, заставленным не дешевыми безделушками, а дорогими, достойными нашего внимания образцами искусственной деятельности.»

– Вы дальше, дальше читайте, Иван Дмитриевич.

– «На каминной полке в парадной зале барона Марокетти, куда мы беспрепятственно проникли, стояли пара канделябр и каминные часы – как сказал г-н Ф., саксонского фарфору прошлого столетия, за который в Лондоне дали бы не меньше 500 фунтов.”

– Ну как? У этих молодцев губа-то не дура. А вы почитайте список предметов в испанском посольстве.

– А Малечка – это кто? – спросил Путилин.

– Кшесинская-вторая, – сухо ответил Вощинин.

– Так значит наследник – это действительно наследник?

– Да-с.

– И они для всех посещавшихся ими домов такие описания оставляют? – Путилин полистал рукопись.

– Нет, такие списки есть только для испанского и итальянского посольства, для дворца великого князя Алексея Александровича и управления кондитерской фабрики Жоржа Бормана.

– Уж не специализируются ли они на иностранных миссиях и посольствах? На Шпалерной соседний дом – французское консульство, это зады посольства, а далее дом шведской и норвежской миссии. Надо бы по всем посольствам и миссиям пройтись, узнать, не появлялись ли они там. Иноземные послы да посланники местные порядки дурно знают, полицию не пустят, потому что на то дипломатический порядок есть, а дезинфекторов без разговоров пустят, особенно во время эпидемии. Да не мешкай, если что у дипломатов стырят – лиха не минешь, тем более, что Грессер твой помер. Когда камердинер французского посла серебряный сервиз украл и заложил, мы с приставом Шерстобитовым о Сибири уже подумывали. Это было, правда, при Николае Павловиче, но тебе и сейчас по шапке не меньше дадут. Ты спрашивал в этих посольствах – пропадало что после их визита?

– Нет, ничего не пропало.

– Значит, хотят все разведать сперва, записать, а потом все разом возьмут – и на дно. Только им вдвоем не управиться. У них во всех посольствах свои люди есть.

– А как же мне быть? Не могу же я допросить посольскую прислугу!

– Взять, скажем, ту историю с сервизом. Нам нужно было отвлечь французскую челядь, чтобы Яша-вор лишний сервиз у герцога Монтебелло, батька нынешнего посла, из дома забрал, а тебе нужно всего лишь им язык развязать. Мы с Шерстобитовым знакомого купца из Апраксина, который ливреи шил на посольство и всю ихнюю челядь знал, подговорили именины себе фальшивые для французов устроить. Кто сейчас им ливреи шьет? Лидвали? Узнай у них, какой мастер для миссий шьет, и пусть он для челяди посольской из разных миссий в каком-нибудь трактире по очереди угощение ставит. И человека туда своего посади, нехай слушает. Может, чего и доведается. А квартирку на Шпалерной пока не щипай. Может, она им для того потреба, чтобы краденое там перетырить. Если случится что, там ты сразу все и найдешь.

– А как семейство капитана с этими кражами связано? Что эти мазурики такого могут у них искать? Волшебный ключ от всех несгораемых ящиков в дипломатических миссиях?

– А если семейство Сеньчуковых с кражами не связано? Я хорошо знал Александра Захаровича, и был в курсе событий вокруг той истории, что связывает Владимирова с Сеньчуковыми. И только что мне пришла в голову страшная мысль… – Путилин потянулся за водкой.

Вощинин с ужасом наблюдал, как Иван Дмитриевич наполнил до краев стакан и махом опрокинул его.

– Первые пять лет в отставке генерал-майор Сеньчуков прожил все там же, в Петергофе, – сказал Путилин, обтерев губы салфеткой. – А когда в восемьдесят первом произошло несчастие с Государем, и на престол вступил Александр Александрович, продал здесь все и быстро перебрался в Гатчину. Мабуть, поближе к новому Государю. Ты не наводил справки в Петергофе, как сложилась дальнейшая судьба Владимирова после этой истории?

– Он был потом надзирателем в тамошней прогимназии, а в 1881 году куда-то исчез.

– Вот именно!

– Ну и что-с?

– Возможно, что как раз с этим годом связано обретение Сеньчуковым столь требуемой Владимирову вещицы. Но я подумал про происхождение ее. Мария Ивановна мне всегда говорила, что Александр Захарович не мог такое учинить над малолетней прислугой, и я ей верю. Сеньчуковы считали, что оговоривший полицмейстера и есть на самом деле виновник. Но вот здесь они ошибались. Во-первых, Александр Захарович прислугу свою Нестерову никуда, кроме как на рынок да в огород к суседке, где он две грядки арендовал, из дому не пускал. Владимиров этот ее на пути в огород все время и поджидал. Да только обрюхатить ее там, на виду всей полицейской части, он не мог, вот в чем дело!

– А кто же тогда?!

– Слушай дальше, Платон Сергеевич. Суседкой этой была Варвара Игнатьевна Шебеко, статс-дама покойной императрицы и сестра шефа жандармов генерала Шебеко, которая только что купила дачу у вдовы Паско-Шараповой. Императрице своей она подлость отменную сделала, могла и своей невестке-подруге сделать. Ты помнишь, кто была ее невестка?

– Кто? Не соображу никак.

– Княгиня Юрьевская, в то время еще Долгорукая. Княгиня часто посещала дачу Шебеко в Петергофе, и Государь покойный не раз навещал ее там. А иногда он приезжал на эту дачу и без Юрьевской.

– Так вы хотите сказать, что отцом этого ребенка является покойный Государь?! – вскричал Вощинин. – И мне тоже налейте. И вообще, Иван Дмитриевич, вы мне этого всего больше не говорите, иначе меня точно выгонят.

– Коли выгонят, так тем паче слушай – вдруг пригодится. Княгиня, как известно, ревнивая была, и дюже за свое место при Государе держалась, в царицы метила. Ей конкуренция не нужна была.

– За какое место она у Государя держалась? – заплетающимся языком спросил Вощинин.

– У-у, брат! Как тебя развезло! И закусить нема, чем, как на грех! Тебе бы надо в персидское посольство сходить, коль уж рядом оказался, да куда тебе до персов в таком виде!

– Продолжайте, продолжайте, Иван Дмитриевич, – Вощинин отломил корочку хлеба и понюхал ее, а затем отправил в рот.

– Так вот я думаю, что Государь знал, что княгиня сразу заподозрит его отцовство, и дюже не хотел этого. Обратился он за помощью к Шебеко, и та ему помогла весьма хитромудрым образом. Нашла этого дурачка, который Нестеровой куры строил, и подговорила его оговорить полицмейстера, что тот и сделал, по ее подущению жалобу через Юрьевскую подав. Возник скандал, Александр Захарович сперва с испугу во всем признался, как на него Сморкалов с братией набросились – из рядовых в полицмейстеры выслужился, ничего дивного, – а потом взял себя в руки, и от всех показаний отказался. Восстановили его даже в должности, когда скандал приутих. Да это и не важно было, главное, что Юрьевская сразу убедилась, что это полицмейстер девку растлил, а про Государя ей и в голову теперь не могло прийти. Александр Захарович, думаю, за поношение свое возмещение получил, об этом я не знаю, а вот Владимиров пострадал еще и мордою своею, и уж точно без благодарности не остался. Александр Захарович человек простой был, думаю, как Государь в Бозе почил, тотчас же эту благодарность у клеветника отнял, а самого его, как княгиня с Шебеко силу свою потеряли, и заступится уже не могли, заставил отбыть восвояси. Теперь Владимиров мстит его семейству за то, да и благодарность хочет вернуть.

– Же-же-же… Ж-железная маска. П-полюстровского участка, – выговорил Вощинин.

– Пойдем-ка, драгоценный Платон Сергеевич, на извозчика посажу, – сказал Путилин. – Это потому что ты раз в месяц всего до водки дорываешься. Ладно уж, я, пожалуй, с благодарностью да с незаконным отпрыском теперь сам разберусь. Думаю, камешек это был или перстень, скорее. А ты уж тогда посольствами занимайся. Так мы их с двух сторон и сцапаем.

* * *

Ощущая в своей крови немыслимое соседство хины и хны, но все равно катастрофически быстро поправляясь, Фаберовский перебрался на диван и теперь порядком приуставшая Ксения уже его обмахивала газеткой. По настоянию Соломона Фаберовскому был доставлен из кухмистерской на Среднем перловый суп, Соломон с Варенькой уничтожили мясной биток и кашу, входившими в обед, и сейчас пили чай с посыпанными сахаром крендельками, а Артемий Иванович решил внести свой вклад в выздоровление товарища и стимулировать у него вырабатывание желудочных соков для лучшего переваривания перловки.

– Я твою доброту, Степан, на смертном одре вспоминать буду, – говорил он Фаберовскому, сидя по другую сторону стола и расправляясь с парой рябчиков, которые были доставлены ему из трактира «Лондон» г-жой Мизулиной. Рябчики были розовые, румяные, обложенные пикулями и картофелем, способные вызвать выделение желудочного сока не только у Фаберовского, уныло хлебавшего холодный перловый суп, на даже у покойника. Соломон с Варенькой старались не смотреть в сторону Артемия Ивановича, а Ксения шумно глотала слюну, не в силах оторвать от рябчиков взора.

– Помню я, Степан, как ты меня от мозгового сотрясения лечил, когда меня дятел в лоб тюкнул. – Артемий Иванович налил себе из графинчика и вилкой нацепил пару пикулей. – Ты для меня тогда оленину жарил, на последнюю копейку купленную, а сам одну воду сырую пил. Уж и я тебе той же монетой отплачу, даже вот на рябчиков мы с г-жой Мизулиной потратились и грех я на свою душу в крещенский сочельник взял: выделяй себе желудочный сок, милый друг, и ни о чем не думай.

– Вот тебе, Артемий Диванович, бухарская звезда за твою самоотверженность. – Фаберовский вытащил из внутреннего кармана звезду и пустил ее Артемию Ивановичу по столу. – Все равно ее без императорского дозволения носить нельзя.

Артемий Иванович сморгнул выступившую было слезу. Он хотел сказать еще что-нибудь прочувственное, но тут к нему подсел Соломон. Поддернув на коленях клетчатые штаны, чтобы не вытягивались мешками, Соломон спросил:

– Скажите, раз уж вы каждый день охраняете самого Государя: а правда, что в документах Министерства императорского двора слово «больной» иногда пишут с большой буквы?

– Господин студент медико-хирургической академии изволит шутить? – слабым голосом спросил Фаберовский. – Я бы ему напомнил, что в тюремных лазаретах всех больных с маленькой буквы пишут до самой их смерти.

– Господин студент, кажется, сомневается, что мы состоим в царской охране, и полагает, что это суть иммитасьон? – Артемий Иванович приобнял Соломона и привычным движением бывшего гимназического надзирателя забрал его ухо в кулак.

Соломон вымученно улыбнулся.

– Ты, наверно, думаешь, – продолжал Артемий Иванович, накручивая ухо, – что какие же мы чины охраны, если мы у курсисток прячемся?

– Мсье Соломон полагает, что как только его ухо отпустят, он побежит к полковнику Секеринскому докладывать, – сказал поляк, отставляя тарелку с супом. – Он думает, что полковник Секеринский нас арестует, а его, Соломона, наградят. Но он ошибается.

– Вы все, тут находящиеся, не имеете ни малейшего представления о реальном положении дел в империи, – Артемий Иванович еще раз повернул воображаемый вентиль на газовой трубе, так, что Соломон начал тихонько поскуливать. – Вот вы все думаете, что наш Государь тиран и ретроград. А ведь это неправда, это все его враги про него слухи распускают, и прежде всего его брат. Вот взять, к примеру, ваши курсы. Ведь их Делянов закрыл, и лишь благодаря Государю они были открыты вновь. Государь – он такой человек! Он только и думает, как только вам свободы прибывать! Он и бюджет народного образования в два раза увеличил, и жидам укорот дал, чтобы русский человек тоже учиться мог.

Соломон поддакнул, и Артемий Иванович благосклонно крутанул газовый вентиль на пол оборота назад.

– Вот в наше-то с его превосходительством время такого не было, вот мы с ним и не ученые. Разве ж природный русак или, к примеру, другой славянин поплоше, супротив жида образуется? Как же-с! Нет, во всем должны блюстись самодержавие, свобода и народность.

– Но почему как что, так тут же народность? – с обидой сказал Соломон.

– Ну, народность и эта… и инородность. У нас с Государем широкие взгляды на общественное устройство России.

– Ваше превосходительство, – вдруг взмолилась Ксения. – Дозвольте перестать вас обмахивать. Я проголодалась и совсем выбилась из сил.

– Обмахиваете? – удивился Фаберовский. – А, я думал, это у вас такая причудливая форма дрожательного паралича. Раз так, то конечно, не следует больше на меня пыль трясти. Вот, супчику похлебайте. В меня больше эта пресная холодная дрянь не лезет.

– Степан, от волнения в горле пересохло, – сказал Артемий Иванович, почувствовав, что на следующем обороте ухо Соломона оторвется. – Расскажи им дальше.

– А чего тут рассказывать, – сказал поляк. – Гвардия во главе со своим командующим готовит переворот, чтобы заменить слишком либерального и любимого и любящего народ Государя своим ставленником, который вернет этим воронам их павлиньи перья.

– Это кем же? – испуганно спросила Ольга.

– Братом Государя, великим князем Владимиром Александровичем.

– Вот на кого, а не на царя, Александру надо было покушение делать, – горестно прошептала Ольга.

– Уже готов и состав нового правительства. Вас, как студентов, интересует, наверное, кто будет министром просвещения вместо Делянова? Я вам скажу. Князь Мещерский, издатель газеты «Гражданин».

– Не может быть! – воскликнул Артемий Иванович, у которого остались неприятные воспоминания о знакомстве с князем Мещерским в восемьдесят седьмом году. – Да я костьми лягу, но не допущу этого!

– Что мы с вами, пан Артемий, и делаем, – сказал Фаберовский, пнув Артемия Ивановича под столом в колено.

– Мещерский уже и указ заготовил, – вздрогнув и выпустив ухо Соломона, сказал Артемий Иванович. – Всех студентов жидовского племени уволят из учебных заведений и отдадут в солдаты, окромя молоденьких и смазливых, которых припишут к учреждаемому специальному при министре просвещения департаменту по подготовке барабанщиков, горнистов и кадетов.

– А меня куда? – растерянно спросил Соломон, растирая посиневшее ухо.

– А ты на каком курсе? – спросил Артемий Иванович и оценивающе оглядел грушеподобную фигуру студента-медика.

– На третьем.

– В департамент к Мещерскому не возьмут, – категорически заявил Артемий Иванович, как будто от него лично зависело принятие решения. – Раз Государя-Миротворца уберут, то гвардия сразу пожелает войну какую-нибудь с англичанкой учинить. Так что будешь ты из Туркестана полковнику Секеринскому донесения слать, если ему будет интересно. А то можешь лично в услужение к Галкину-Врасскому в тюремное ведомство.

– Пан Соломон, как мне показалось, заядлый театрал, – вмешался поляк. – Ему лучше к господину Всеволожскому попроситься. Будете для балетных мальчиков костюмы шить.

– А Бестужевские курсы? – с замиранием сердца спросила Варенька.

– Разгонят, само собой, – сказал Артемий Иванович. – Шутите, тут об университетах неизвестно: будут аль нет. А курсисток всех по борделям распишут, тут все просто, без департаментов. При каждом из гвардейских полков будет свой бордель, с образованными. Госпожу Соловейчик, к примеру, в лейб-гвардии казачий поставят, а вас, Варенька, вместе с Ольгой, в гвардейскую артиллерийскую бригаду. Будете в промежутках между половыми отправлениями господ обер-офицеров им о тангенсах рассказывать. Там уже и доски грифельные заготовлены.

– Теперь, пани курсистки, вы понимаете, почему мы здесь? Заговорщики исподволь, тайно уничтожают тех, кто в решающий день встанут насмерть за Государя. Вы же видели, Варенька, как они в театре расправились с жандармом, услышавшим разговор заговорщиков в великокняжеской ложе?

– Как же они убили его? – удивилась Ольга. – Ведь в театре всегда много народу.

– Яд кураре! – прыснула супом сидевшая с полным ртом Ксений Соловейчик.

– А вы заметили, Варенька, что когда заговорщики бежали из театра, они еще и наследника в заложники взяли? Он до сих пор находится у них в руках. А теперь вот и наш черед пришел. – Поляк дотронулся до перевязанной головы. – Ольга, если не затруднит: взгляните в окно, не следит ли кто-нибудь за домом.

– На противоположной стороне у типографии стоит извощик. Вот какой-то господин вышел и уехал.

– Ах, Ольга, вы ничего не умеете смотреть! – воскликнул Соломон. – Дайте мне. Да нет там никого, что вы говорите.

– Ну, раз нет, то и хорошо, – сказал Артемий Иванович. – У нас будет к одному из вас поручение, от исполнения которого зависит не только наша с его превосходительством жизнь, не только жизнь Государя, но и ваши всех здесь присутствующих никчемные жизни. Продолжайте, ваше превосходительство.

– Нужно, чтобы вы незаметно доставили записку генералу Черевину. Он живет в доме австрийского посольства на Сергиевской. Если его не окажется дома, передайте записку его денщику Карпу, но никому другому. Варенька, будьте добры, подайте бумагу и чернила.

– Кого же мы пошлем? – начал размышлять вслух Артемий Иванович. – Из всех здесь присутствующих серьезней всего выглядит Ольга. Дочь действительного статского советника, но брат … Сразу же в участок загребут, даже через мост не перейдет. Нет, Ольга не годится. Наиболее незаметна госпожа Соловейчик, но она слепая как курица. До Сергиевской дойдет, а тем лево с право перепутает и Клейнмихель письмо отдаст. Тоже не годится. Ну, Вареньку мы трогать не будем, у них с их превосходительством амур. Кончено, кавалер он в нынешнем положении не видный, лежит себе бревном, но хоть как-то надо привыкать, а то, коли письмо не доставим, и впрямь в бордель придется отправиться. Эй, эй держите его! Все, все, Степан, иду спать. Остается Соломон. Ты, Степан… э-э-э… то есть ваше превосходительство, письмо Соломону отдайте, а я пошел почивать. Кто со мной? Вы, Варенька? Нет? Вы, Ольга? Смущаетесь? Понятно. Ну, тогда ты, мумля очкастая, иди, меня обмахивай.

6 января 1893 года, среда

Как устроить в Зимнем дворце сквозняк так, чтобы не пахло в залах сапогами, и никто из выстроившихся в них гвардейцев не простудился? Давно всем известно, что никак. Окна должны быть задраены, чтобы стекла, упаси Бог, не покрылись изморозью и не помешали лицезрению церковного парада. Поэтому в Николаевском зале, где выстроились знаменные взводы гвардейской пехоты, морской гвардейский экипаж и саперы, и в аванзале, где стояла кавалерия, ощутимо попахивало. Но генерал Черевин не чувствовал никаких запахов. Посреди блестящей свиты он один выглядел помятым и был украшен еле заметной, но совершенно не допустимой в этом месте сивой щетинкой на подбородке. Покрасневшие после бессонной ночи глаза его слезились, а контуженная в Борках голова тряслась сильнее, чем обычно.

Карп разбудил его в половине третьего, когда все приличные люди только укладываются спать, побрил, и в три часа генерал уже ехал на санях в Петропавловскую крепость, где ждал его полковник Ширинкин со своими людьми. Черевин лично вместе с Ширинкиным осмотрел стволы крепостных пушек, назначенных к салюту, затем они отправились на Васильевский остров, где на мысу у биржи еще днем установили три батареи гвардейской артиллерии. От Стрелки прямо по льду они переехали к сени, выстроенной саперами над прорубью против Иорданского подъезда. Здесь пришлось повозиться. Люди Ширинкина с фонарями ползали на четвереньках под галереей вокруг часовни, а Черевин с самим подполковником взяли на себя осмотр павильона изнутри. Пока Ширинкин проверял на прочность цепи, на которых над прорубью был подвешен Святой Дух, Черевин спустился по лестнице вниз, прямо на лед, к самой крестообразной проруби и замер над ней в тяжелом предчувствии.

Два его главных агента бесследно исчезли после встречи у капитана Сеньчукова и до сих пор не объявились, а известные обстоятельства происшествия на Миллионной только запутывали дело. Да еще это дурацкий сегодняшний сон про железную подводную лодку с пилой для пропиливания льда. Черевин как наяву видел страшную картину: как ослепительно сверкающая пила из-под воды взрезает лед и огромным кругом опиливает его вокруг Иордани, и вся сень, вместе с Государем, наследником-цесаревичем, духовенством, полковыми штандартами и другим принадлежащим Министерству императорского двора имуществом проваливается вниз, как император цепляется пальцами за идеально ровный край льдины, пытаясь удержаться сам и удержать цепочку родственников и придворных: наследник за императора, митрополит за наследника, et cetera et cetera. Но вот даже исполинская сила Государя иссякает, слабеющей рукой он благословляет Черевина, прежде чем уйти под воду, а сам Черевин бегает кругом и ничего не может поделать! Черевин в ужасе падает на колени, и тут вдруг из проруби вылетает что-то и падает на лед перед Черевиным. Это долгожданный орден Александра Невского, к которому на орденской ленте привязана записка: «Подавись». Тьфу!

Черевин плюнул на замерзшую прорубь, и вдруг увидел, что из-под воды безжизненными глазами смотрит Фаберовский. Он велел двум солдатам, стоявшим в стороне с пешнями, немедленно продолбить лед и достать мертвое тело. К счастью, оказалось, что это была всего лишь обычная утопленница, лицом несколько смахивавшая на мать детей его, госпожу Фавр.

– Хвоста-то у нее ведь нету? – спросил Черевин у солдат.

– Никак нет, ваше превосходительство! – испуганно ответили те.

– Ну, конечно же нет. Я-то его вижу, но вас это не должно беспокоить. Ну, вынесите ее отсюда и отнесите в крепость.

– К-кого?

– Утопленницу.

– Какую?

– Ну да вот эту же, олухи. У которой нет вот этого блестящего мокрого рыбьего хвоста.

Не смея ослушаться генерала, солдаты подняли воображаемое мертвое тело, положили его как на носилки на две пешни и, натужено кряхтя, понесли его в крепость. А Черевин заглянул под лестницу к Иордани и на одном из бревен, служивших каркасом для помоста, увидел знакомые надписи «Ширинкин – сука» и «Долой поляков из Охраны», которые вот уже который год он распоряжался стесать, когда павильон разберут и повезут на хранение в крепость, да где там!

После осмотра Иордани они с Ширинкиным пришли во дворец и потребовали себе горячего пунша для сугреву. А затем, до девяти утра, тщательно осматривали дворцовые помещения, где предстоял традиционный церковный парад по случаю Богоявления, и все комнаты на нижних этажах и в винных погребах, откуда генерал вышел уже совсем никакой. Тем не менее, он еще сумел заставить истопников расколоть пополам каждое полено, назначенное к топке.

Однако, всего предусмотреть не удалось. Перед самым началом парада, уже когда царь подъехал ко дворцу, ординарец сообщил генералу Черевину о двух водолазах в Морском гвардейском экипаже, которые с наступлением темноты вчера прибыли со всеми потребными аппаратами на двух повозках к Иордани и что-то делали там на дне до двух часов ночи. Теперь оба водолаза лежат в лазарете то ли в белой, то ли в нервной горячке, и бредят о каких-то подводных бомбах. А словно для того, чтобы добить Черевина, ординарец прибавил, что только что организованно прибыло значительное число подозрительных лиц и смешалось с толпой на льду. Черевин успел лишь отдать распоряжение приготовить для крепостных пушек картечные заряды.

Теперь он шел в свите императора, и неприятное чувство страха точило его. Государь перешел со свитой в Николаевский зал, гвардейцы взяли "на караул" и хор Преображенского полка сыграл "встречу". Когда заиграли гимн, Черевин потряс головой и уставился на августейшего главнокомандующего. Великий князь Владимир Александрович был необычно взволнован, он осунулся и похудел, глаза его лихорадочно блестели, и, пока Государь здоровался с преображенцами и семеновцами, нервно оглядывался вокруг и принюхивался. «Чего он принюхивается? – думал Черевин. – Ничем тут особенным не пахнет, кроме этих кухонных ароматов, которые всюду проникают. Может, кто-то из его людей спрятал в зале динамит? Вряд ли, скорее водолазы Алексея Александровича подложили бомбу под Иорданью».

Владимир действительно был взволнован и возбужден. Впервые в жизни он боялся идти на лед к Иордани. Если со стороны толпы он был надежно огражден от всяческих неожиданностей панельной охраной отца Серафима, тот вот злоумышления из-под воды он весьма опасался, даже несмотря на то, что вчера по личному распоряжению брата Алексея водолазы шесть часов бродили по дну напротив Иорданского подъезда. Его страх усугублялся постоянным голодом. Последние дни корнет Борхвардт непрерывно блевал, у него даже пена шла изо рта, так что было уже непонятно: отравлен ли он террористами или в Загвоздках его покусала бешеная собака и следует отправлять его к Пастеру. Попытка снять пробу с котла у кавалергардов имела печальные последствия как для поваров и дежурного офицера полка, так и для самого великого князя. Ездить к Вердеру по политическим причинам было больше невозможно, а ростбиф и пудинги Мориера не подходили ни по политическим, ни по кулинарным параметрам. К Волкенштейну ездить он теперь просто боялся, а у Монтебелло кухня перестраивалась, и служащие тайно носили французскому послу обеды из кухмистерской Владимирова на Шпалерной. К брату великий князь даже не просился, так как знал, насколько невозможно есть жесткую баранину с горошком, которую готовят Государю в Аничковом в обычные дни. Если раньше он в задумчивости рисовал стройные ножки балетных нимф в обрамлении кружев, то теперь его бумаги испещряли упитанные ножки пулярок с папильотками на косточках. С голодухи Его Высочество предприняло объезд дипломатического корпуса, и уже на второй день остановило свой выбор на китайском посольстве, где посол Шу Кинг-Шен, держал отличный погреб французских вин и не был склонен к устрашающим изыскам южно-китайской кухни, отдавая предпочтение свинине с разнообразными соусами, кролику с орехами и плавникам акулы, которые особенно полюбились Его Высочеству. А вчера, на лестнице в посольском доме великий князь встретил художника Ярошенко, но позорная попытка Его Высочества напроситься к генералу передвижников на обед потерпела чудовищную неудачу: великому князю было отказано под предлогом Богоявленского поста. И это, несмотря на то, что из квартиры Ярошенко доносились крики: «Матушка, нарежьте нам еще колбаски пожирнее!».

При воспоминании о колбаске Его Высочество непроизвольно щелкнул челюстью, как собака, поймавшая блоху, и уловил на себе недоуменный взгляд старшего брата. Император неодобрительно покачал головой и обратился к последнему стоявшему перед ним взводу:

– Здорово, саперы! Поздравляю со светлым праздником Крещения Господня!

– Здра-жла-Ваш-Императ-Вел-ство! – дружно гаркнули те в ответ.

«Я этих колбасок Ярошенко не прощу, – подумал Владимир Александрович. – Если жив сегодня останусь – приму передвижников в Академию, а его – никогда! Предать меня в самую тяжелую минуту!»

Распорядившись, чтобы генерал-майор Ребиндер выводил войска из залов на лед, Владимир поспешил за братом, уже скрывшимся за дверями, ведшими во внутренние покои. Войска по очереди покидали залы, а на смену им явились лакеи с раскаленными совками и серебряными кувшинчиками, из которых они исправно поливали совки духами, чтобы перебить запах побывавших здесь солдат. Другие лакеи торопливо подметали пол, сгребая в кучи хлебные крошки и нанесенные на сапогах опилки. Подчиненные полковника Ширинкина тщательно осматривали зал, заглядывая за колонны. На месте, где стояли саперы, был найден подозрительный медицинский саквояж, старый и потертый, но вызвать инженеров не успели, поскольку прибежал запыхавшийся саперный фельдфебель и продемонстрировал содержимое саквояжа, состоявшее из сапожной щетки, уже намазанной ваксой, дюжины иголок со вдетыми нитками, платяных крючков и другого аварийного запаса для срочных парадно-ремонтных работ. Когда залы были приведены в порядок, а по галерее за стенкой из Малахитовой залы в церковь прошествовал император со свитой, были распахнуты боковые двери, и полковник Ширинкин крикнул двум лакеям-великанам у дверей Георгиевского зала: «Пускай дипломатов!» И дипломаты были пущены.

Они распределились кучками у окон, продолжая разговор, начатый раньше.

– После того случая, – рассказывал Волкенштейн английскому послу Мориеру, – Его Высочество больше ко мне не ездил.

– Вы, все равно как дуайен, должны войти к Шишкину или даже подать ноту Государю, – вмешался старый Вердер, до этого гордо молчавший в стороне. – Иначе он нас всех объест.

– Вы же личный друг императора, – желчно сказал немцу Мориер. – Обратитесь к нему неофициально. Я не удивлюсь, если в ближайшее время «Таймс» напишет со ссылкой на «Берлинер цайтунг», что император морит брата голодом.

– Успокойтесь, мсье, Его Высочество теперь каждый день обедает у меня, – улыбнулся китайский посол. – Я постараюсь, чтобы он не умер от голода.

– Хорошо, что Его Высочество забыл о существовании Италии, – сказал барон Марокетти. – Посмотрите, он действительно похудел.

Марокетти указал рукой в окно, где на льду против дворца высился деревянный, выкрашенный в голубую краску павильон-часовня с золотыми звездами на куполе. Павильон был обнесен деревянным помостом, крытым красным сукном. За оцеплением на льду стояли толпы народа с обнаженными головами, те, кто побогаче, следили за действом из стоявших тут же саней и карет. От павильона до Иорданского подъезда по льду была расстелена красная ковровая дорожка, вдоль которой шпалерами стояли войска. По этой дорожке вслед за духовенством, торжественно несшим образа, и шествовал великий князь Владимир Александрович рядом с братом-императором, наследником цесаревичем и другими великими князьями. Генерал Черевин шел чуть сзади, в толпе свитских генералов, и с ужасом смотрел в сторону крепости. Только сейчас он понял, что если его приказ о картечи поняли превратно, то первый же залп сметет всю династию вместе с Иорданью на глазах у иностранных послов. Несмотря на то, что на Черевине, как и на всех присутствовавших на церковном параде, не было шинели, из-под белоснежной свитской папахи ему за ворот стекал пот. Вслед за августейшими особами он поднялся по лестнице в часовню и встал в стороне.

Началась служба. Прекрасно осознавая, что он уже ничего не может сделать, Черевин отрешенно смотрел за тем, как петербургский комендант генерал-лейтенант Адельсон вывел на площадку перед сенью знаменщиков со знаменами и штандартами и те, поднимаясь по лестнице, выстраивались на помосте кругом часовни в ожидании кропления. “Сам убо, Человеколюбче, Царю, прииди и ныне наитием Святаго Твоего Духа и освяти воду сию”, – воодушевленно пели внутри павильона певчие придворной капеллы, и высокопреосвященнейший Палладий благословлял воду сухонькой ручкой. «Сейчас жахнет, – думал Черевин. – Что раньше? Бомбу под водой взорвут или картечью?»

Генерал обернулся и посмотрел на Владимира. Тот был бледен и явно трусил.

“Во Иордане крещающуся Тебе, Господи, Троическое явися поклонение: Родителев бо глас свидетельствоваше Тебе, возлюбленнаго Тя Сына именуя, и Дух, в виде голубине, извествоваше словесе утверждение: явлейся, Христе Боже, и мир просвещей, слава Тебе”.

Палладий, обеими руками держа крест и дрожа старческими коленями, погрузил его в невскую воду. За стенкой часовни зашипела, взлетая, ракета. «Господи, помилуй!» – прошептал про себя Черевин и перекрестился. Когда митрополит погрузил крест в третий раз, с крепости грянул первый залп. Владимир Александрович вздрогнул и непроизвольно закрыл голову руками, но потом опомнился и стал нарочито приглаживать напомаженные волосы. Уже выстрелили пушки на Стрелке, а картечь все не прилетала. Государь подошел к Палладию, приложился к кресту и был окроплен святой водой. За ним последовал Владимир. Он все еще нервно приглаживал волосы, отчего капли воды оросили его пухлые, унизанные перстнями пальцы. Когда все августейшее семейство было окроплено и последний залп завершил положенный салют в 101 выстрел, император с Палладием и с сослужившими тому киевским митрополитом и выборгским архиепископом покинули сень и тронулись в обход по помосту, кропя все знамена и штандарты святой водою.

Черевин тоже вышел на воздух. Народ толпился у просверленных для него в изобилии дырок, черпая воду кружками и ковшами и наливая ее в пустые бутылки из-под пива и сидра, умывая засаленные рожи или напиваясь из пригоршней. Внимание генерала привлекла прорубь, сделанная чуть в стороне и обсыпанная кругом сухой малиновой масляной краской. Стоявшие у нее обезъяноподобные типы с длинными руками и палками не подпускали к ней, кого попало, а только таких же субъектов, перепоясанных малиновыми кушаками. Странные слова доносились до генерала оттуда:

– Куда лезешь? Пароль?

– Господи Иисусе!

– Всегда готовы. Набирай.

«Сейчас бы по ним картечью! – подумал про себя Черевин. – Кстати, что за бардак, я же еще перед парадом распорядился ее зарядить?!»

Генерал повернулся ко всем спиной, дрожащей рукой сдернул тотчас повисшую на серебряной цепочке крышку с одного из газырей на груди алой конвойной черкески, и, вытянув посиневшие губы трубочкой, высосал налитый туда коньяк.

– Смотрите, господа, генерал Черевин верен своим привычкам, – сказал Волкенштейн. – Между нами говоря, он оказывает ужасное влияние на императора. Третьего дня мы слушали пьесу молодого Вагнера, посвященную моей супруге, и она играла ее, а мы все слушали. Даже полковник Клепш слушал! Были гости, правда, без Его Высочества. Как вдруг снизу фантастическое гоготание, мяуканье, крики козла и свиньи. Послали вниз узнать. Оказывается, сын господина Черевина ночует у отца. Вы представляете, что сказал нам этот пропивший всякое понятие о приличии генерал? «Не беспокойтесь, awstriyskoe tshutchelo, вы нам не мешаете»!

– А когда позовут к завтраку? – спросил Феррейра д’Арду, которому статус поверенного в делах впервые за время его пребывания в России позволил побывать в Зимнем дворце на Водосвятии.

– Потерпите немного, любезный виконт, – сказал Марокетти. – Видите, император со свитой уже возвращаются во дворец. Значит, скоро пригласят. В прошлом году завтрак для нас сервировали в Концертной зале, думаю, что и в этот раз столы будут накрыты там.

Наконец пригласили. Дипломаты, придворные дамы, министры и генералы – все они толпой бросились рассаживаться за столами. Церемониймейстеры сбились с ног, рассаживая всех согласно чинам и положениям. Суп из дичи, стерлядь а ля жуанвиль, страсбургские пироги, рябчики и пожарские котлеты, соус спаржа, блинчики рисовые с яблоками, соус из абрикосов и десерт стремительно исчезали в ненасытных утробах, украшенных орденскими лентами, звездами и русскими платьями. Но еще страшнее картина была в Малахитовом зале, где для членов императорского семейства было накрыто три стола. Великий князь Владимир уже плохо владел собой и набросился на еду так, будто он только что приехал из пострадавших от голода губерний. Он не мог понять, как еще год назад также на Водосвятие он презрительно кривил губы от того, что в дворцовой кухне масло для жарки дичи было без нужного, по его мнению, орехового привкуса, и полагал, что здешние повара не лучше кухарки с кухни ночлежного дома. Все казалось ему божественно вкусным, ошалевший лакей высшей выучки стоял столбом, потому что он не успевал упреждать желания великого князя и тот сам хватал желаемые блюда, подвигал их к себе и вываливал в тарелку.

Мария Павловна густо краснела, глядя как шумно и неопрятно жрет ее супруг, не замечая ничего кругом.

– Вольдемар, ты же не любишь спаржа, – сказала она ему. – Разве не говорил ты в прошлом году, что спаржа здесь чистый отрава?

Последний стебелек спаржи выпал изо рта великого князя.

– Отрава? – Владимир Александрович закашлялся и встал из-за стола. Набитое едой брюхо мешало ему выпрямиться, поэтому он так в полусогнутом положении и вышел в соседний Белый зал. Зал был почти пуст, только у окна стоял и курил император, беседуя через переводчика ротмистра Асфендиарова с бухарским эмиром. Сам не маленького роста и довольно тучен телом, эмир выглядел столь же солидно, как и царь, но несравненно более пышно в своем расшитом золотом зеленом халате и чалме. Сперва эмир жаловался, что третьего дня видел возмутительную картину прямо под окнами своих покоев во дворце: возница уморил прекрасного рысака у него на глазах. Эмир даже хотел выбежать и посадить негодяя собственными руками на кол, но вспомнил, что он в гостях, и не стал этого делать. Поскольку единственной страстью эмира были лошади, а Государь их терпеть не мог, вскоре они перешли на разговор о своих наследниках, сидевших тут же неподалеку на диване. Цесаревич Николай Александрович, плечи которого украшали теперь полковничьи погоны, чувствовал себя настолько превосходящим умом и положением десятилетнего мальчишку в халате и чалме, сидевшего с ним рядом, что не мог позволить себе снизойти до разговора с ним. Да и вряд ли тот знал какой-нибудь язык кроме родного.

– Я думаю, что мы определим юного принца в Николаевский кадетский корпус, – говорил император эмиру. – Вашему высочеству следует самому посетить это заведение и познакомился с начальствующими лицами. Полагаю, вам понравится. А чтобы во время учебы к нему относились с должным почтением, я намерен официально утвердить его наследником бухарского престола. Кто останется при нем в Петербурге?

– Осман-бек караул-беги.

– Ага, – кивнул царь. – Караул-беги. Со своей стороны мы назначим к нему воспитателем полковника Демина. Я лично набросаю программу обучения вашего наследника.

– А когда его можно будет забрать домой? – спросил эмир.

– Сразу по выходе из корпуса, через пять лет.

– Это очень долго, – покачал головой эмир. – А нельзя как-нибудь побыстрее? Года за три? Ему нужно выучить только русский язык и военные предметы. Я человек цивилизованный, поэтому не хочу обременять наследника лишними знаниями. Будущему эмиру не нужны всякие астрономии да электричества, они могут расшатать его еще не устоявшуюся в исламе душу.

Тут Государь заметил брата и отвлекся от разговора. Владимир Александрович покачивался перед большим камином, держа передо ртом сложенные щепотью пальцы, будто собирался креститься, и судорожно думал. Думы его были не о великом искусстве живописи, и не о столь же великом искусстве кулинарии, хотя отчасти были связаны с ним, и даже не о судьбах династии: он думал о том, действительно ли Минни знала, что спаржа была отравлена, и не совершит ли он непростительной ошибки, избавившись от этого упоительного чувства чрезмерной сытости и снова возвратя себя в голодное состояние.

– Ники, возьми Тюря-джан и пойдите в детскую, поиграйте, – велел царь своему сыну и тот с неохотой встал и взял мальчишку в чалме за руку. – Поручик, сопроводите их на случай, если сыну эмира потребуется о чем-то попросить.

Великий князь заметил уходивших из зала наследников, и чалма с парчовым халатом на бухарском принце напомнила ему, что после завтрака он с Алексеем Александровичем и другими великими князьями должен нанести бухарскому эмиру ответный визит, а, значит, там его наверняка накормят. Владимир Александрович решительно сунул пальцы в рот. Вышколенный лакей невозмутимо подал великому князю мокрую салфетку.

– А я свой брат не травиль, – смущаясь своего плохого русского, сказал императору эмир. – У нас тоже так было принято – брат брата резаль, один на трон сидел. А я не резаль. И не травиль. Я их крепость Арк посадиль, они там сидят. Ты тоже брат крепость посади. Посмотри, у тебя же хороший крепость.

Эмир обернулся к окну.

– Да если его в крепость посадить, он там через неделю с голоду помрет, – рассмеялся царь.

Из Малахитового зала вышла Мария Павловна с генерал-адмиралом.

– Меня отравили, – сказал жене, тяжело дыша, Владимир.

– По-моему, ты просто обожрался, Вольдемар. Я сидела напротив, на тебя было страшно смотреть. Ты жрал как голодный фольк.

От жалости к пропавшему завтраку у великого князя защемило в желудке, и он бросил тоскующий взгляд на деликатно прикрытый шелковым каминным экраном очаг.

– Я тебе, Алексей, если что, завещаю свою царскую власть, – сказал он брату.

– Да что ты мне можешь завещать! – отмахнулся тот.

– Мне сегодня ночью приснился страшный сон, – сказал Владимир Александрович и, взяв под руки жену и брата, повел их прочь. – Будто бы я сижу сегодня за столом, а перед нами танцует кордебалет снежных хлопьев в корсетах. И вдруг одна из них подносит на подносе царю мою собственную голову, запеченную на болгарский манер как баранью, с маслинами в глазах.

* * *

– Ну, что тут у нас произошло? – спросил Путилин, заглядывая в гостиную.

– Вот, Иван Дмитриевич, – вышел ему навстречу Вощинин. – Ограбили бразильского секретаря. Проходите, кабинет вот здесь.

Начальники сыскной полиции – бывший и нынешний, проследовали в кабинет, где уже находились Жеребцов, чиновник министерства иностранных дел, пристав Бринкенгоф и сам бразилец с переводчиком Лабурдой.

– Про самих-то мазуриков ничего нового не известно, Платон Сергеевич? – спросил Путилин у Вощинина.

– Мы выяснили, что через несколько дней после Рождества их видели в доме китайского посольства. Я пытался осторожно выяснить у господина посла, не замечали ли они подозрительных лиц, на что г-н Шу Кинг-Шен тонко улыбнулся и сказал, что последние дни у него бывает много подозрительных лиц, в связи с чем он не имеет возможности ничем меня угостить. Зато генерал Ярошенко сказал, что в аккурат после Рождества его уже посещали два агента из сыскного – вылитые наши мазурики, – и расспрашивали о Патронном заводе.

– А что пропало? Я вижу, что часы на месте стоят, вот деньги под пресс-папье лежат.

– Аполлон Александрович, передайте, пожалуйста, господину Путилину список похищенного.

Жеребцов подал Путилину лист бумаги.

– Шапка польского бобра, – прочитал тот. – Два фунта жареного кофея.

– Посол говорит, – перевел реплику бразильца Лабурда, – что это не простой кофе, его прислали господину послу вместе с верительными грамотами.

– Положим, что так. Далее: мешочек с алмазами.

– Посол говорит, что алмазы были не весьма ценные

– Ружье охотничье бельгийское. Русская винтовка казенного образца и ящик патронов к ней. Господи! Берданка-то им зачем понадобилась! – изумился Путилин.

– Берданка – ньет, – вдруг заговорил на ломанном русском сам разволновавшийся посол. – Винтовка ди сеньор Мосин. Мне подарено дюком гранди Владимир. Это segredo grandi.

Дальше посол перешел на свой родной язык и Лабурде опять пришлось вернуться в разговор:

– Господин Феррейра де Абреу говорит, что великий князь подарил ему эту винтовку лично, взяв с него слово, что она не попадет больше никому в руки.

– Теперь попадет, – хмыкнул Путилин. – Как пить дать попадет. Для того и крали. А мы с вами, Платон Сергеевич, наших мазуриков недооценили. Они вон как высоко работают. Я про эту винтовку слыхал. Представляете, сколько отвалит за нее серебряников Германия или, лучше, Англия. Да еще с патронами! Сразу и испытания полноценные провести можно. Больше ничего не пропало? Только то, что в списке?

– Еще две бутылки … и вся дипломатическая переписка, – сказал Жеребцов. – Я их не успел внести.

– Переписка? А где она лежала? Тут, в несгораемом шкафу? Так его не ломали!

– Нет, не ломали, – согласился Жеребцов. – Ключом открыт, даже не отмычкой.

– Господин посол, ваш ключ от шкафа при вас? – спросил Вощинин.

Бразилец продемонстрировал присутствующим свой ключ и сообщил, что это единственный ключ, второго нет даже у господина Герике, и что он всегда держит ключ при себе, даже спит с ним.

– А дверь-то тоже ключом открыта, – сказал Путилин. – Я замочную скважину по пути сюда осмотрел. Господин посол, вы не подозреваете кого-нибудь в пособничестве? Откуда-то злоумышленники должны же были получить ключи. Зовите сюда прислугу. И швейцара. И дворника.

– Швейцара нет, – сообщил Жеребцов. – Перед самым Рождеством в Николаевскую больницу на Пряжку доставлен был с нервной горячкой. Якобы черт из-под него стремянку выбил и потом хохотал в темноте.

Городовые притащили из дворницкой Савву Ерофеича, а из задних комнат были приведены перепуганные лакей и камердинер.

– Итак, господа, я хочу задать вам всем один вопрос, – объявил Путилин. – Где вы все были во время ограбления?

– В дворницкой был, – сказал Савва Ерофеич. – В восемь утра снег размел, дрова в квартиры поднял, и отдохнуть пошел.

– Так, а вы? – ткнул пальцем в сторону прислуги Путилин.

– Мы были у себя в комнате и играли с Иоганном в домино, – сказал лакей.

– И вы ничего не видели и не слышали?

– Мы ничего не видим и не слышим, – сказал лакей. – Потому что нам не велено туда ходить в отсутствие хозяина.

– Потому что там портвейн, – сказал Иоганн.

– Ну, портвейна там уже нет, – хмыкнул Путилин. – Скажите, а никто из вас не видел в последние дни на лестнице или вообще около дома разыскиваемых полицией господ: обоим около сорока, один высокий, в очках, одет богато, по виду поляк, голова перевязана; второй пониже, но поплотнее, русский.

– Видел я этого русского сегодня, – сказал камердинер.

– Где?

– Да вот здесь, в коридоре. Я из ватерклозет выходил, а он ретирад искал.

– А почему вы решили, что это был он? – спросил Вощинин.

– Да, мы прекрасно их обоих знаем, они над нами в квартире у академика Кобелевского с самого Рождества живут.

– Ты их знаешь? – спросил Вощинин у дворника.

– Тех, что в квартире у академика живут? Знаем. Хорошие господа, только беспокойные очень. Ну, да у них служба такая в царской охране.

– Где? – в один голос воскликнули сыскные и пристав.

– В царской охране. А что? Они мне и околоточному листы открытые предъявляли, за подписью директора полиции. И велели никому не сказывать, потому как у них тайная миссия.

– Может ты, любезный, еще и про ключи знаешь к этой квартире и к ящику несгораемому? Откуда они у этих, м-м-м… господ оказались?

– А как же не знать?! Знаем. Я сам их им дал.

– ?!

– Я сундук нищенки нашей отдал. Там и яды были разные, и накладные бороды, и открыт лист от полиции, такой же, как у господ. Ну, и ключи.

– Какой еще нищенки? – спросил Вощинин.

– Которая у выгребной ямы живет. Раньше-то она в полюбовницах у господина сеньора была, а потом, как отставку получила, в полицию, видать, агентом нанялась, и за сеньором следить была от директора приставлена. Только вот она от дерьма выгребного тифозную горячку подхватила, и в больнице умом тронулась. Теперь ничего не помнит, даже как ее самую зовут.

– Что случилось с моей любовницей? – переспросил бразилец, который мало понял из разговора.

– С ума сошла ваша полюбовница, – махнул рукой дворник.

– Два дня назад?

– Почему два дня? Она уже давно чокнутая.

– Это она разодрала ему голову… – пробормотал д’Абреу. – Какой ужасной опасности я избежал…

– Это вы о чем, господин посол? – спросил Путилин.

– Она ведь могла меня убить!

– Могла, – согласился дворник. – Мы ядами из ее сундука крыс в доме травили – мерли как мухи.

– И что нам делать, Иван Дмитриевич? – спросил растерявшийся Вощинин. – Приказать городовым двери в их квартиру взломать?

– Там их все равно нет, – сказал Путилин. – И сюда они больше не явятся. Давайте-ка мы квартиру опечатаем и запрос направим директору Департамента, действительно ли такие типы действовали от его имени. Однако я уверен, что таких в Департаменте не знают. Надо послать людей в другие посольства, предупредить, чтобы были настороже. Мне кажется, что я их раскусил. Они метят выше, гораздо выше, чем я раньше думал. Их цель – перессорить великие державы с Россией, выкрадывая дипломатические бумаги и продавая их другим таким же авантюристам, а когда дело дойдет до войны, передать наше новейшее оружие врагам России и тем самым донельзя ослабить ее.

– Э-э-э! – осторожно произнес чиновник министерства иностранных дел. – Мне кажется, что вы, ваше превосходительство, несколько преувеличиваете значение наших отношений с Бразилией для военной ситуации в Европе. Да и винтовка господина Мосина не может играть такую решающую роль в будущих сражениях.

– Это только ботва от морквы, – сказал Путилин. – А сама морква во тьме общественного неведения зреет на кислых полюстровских водах… И когда ее явят, мир содрогнется!

– Вы о чем, Иван Дмитриевич?! – испуганно дернул Путилина за рукав воздетой к потолку руки Вощинин.

– Помните, я говорил вам про одного отпрыска? Ждет Россию великая смута и новый самозванец! И снова поляки возьмут верх над православным людом, и много крови прольется, прежде чем народится новый князь Пожарский!

7 января 1893 года, четверг

– Ну что, Карп, нет каких сведений от Секеринского про двух наших молодцов? – спросил Черевин, садясь на кровати и принимая от денщика стакан с капустным рассолом.

– Исчезли, как в прорубь канули, – ответствовал Карп. – Приезжал утром посыльный из Охранного, говорит, никаких следов нету.

– Как бы в самом деле их под лед не спустили. Вон, к водосвятию сколько прорубей понаделали!

– Оно, конечно, так, Петр Александрович, – согласился денщик, забирая стакан обратно. – Два дня уж как исчезли. Только таких разве утопишь! Они ж как заговоренные, в одну прорубь их кинешь, а они из другой уже лезут. Да и в святой воде разве ж кто утонет?

– Грешники великие, например.

– Кстати, там к вам барышня какая-то заявилась, некая Варвара Алексеевна Мартынова.

– Подавай портки.

Черевин быстро облачился, сполоснул под умывальником лицо и вышел в гостиную.

– Чем обязан, сударыня? – спросил он и тут узнал в посетительнице барышню, крутившуюся вокруг Фаберовского в театре. – Вы знаете что-нибудь о них? Только, пожалуйста, без рыданий. Скажите мне внятно, громко: я после Борков плохо слышу. Когда вы последний раз видели их?

– Вчера утром, – всхлипывая, ответила Варенька и вскочила с дивана.

– Садитесь, садитесь. – Черевин сел на стул напротив. – Карп, подай нам с барышней чаю с коньяком и лимоном. Значит, вчера утром они были еще живы? Опа! Карп, плюнь на чай, неси нюхательную соль! Барышня в обморок хлопнулась.

Вдвоем они уложили Вареньку на диване и привели в чувство.

– Уж не влюблены ли вы в какого-нибудь из моих молодцов? – спросил Черевин, который обрел некоторую надежду на то, что его агенты живы. – В господина Владимирова, например? Я и сам в него влюблен отчасти.

– Мне господин губернатор не понравился, – ответила Варенька слабым голосом. – Он у нас все колбаски съел и мою подругу очкастой мумлей назвал. У нее сейчас руки отнялись после ночи, проведенной с ним. Она его всю ночь газетой обмахивала.

– Так вы, значит, в господина Фаберовского влюблены-с?

– Господин губернатор…

– Будет вам уже, барышня! Какой он, к черту, губернатор!

– Господин Владимиров привез его к нам на квартиру раненного, в горячке, мы еле его выходили. Они очень опасались, что заговорщики захотят добить их.

– Они что, не могли кого-нибудь отправить ко мне?

– А вы разве не получили от них записку? Соломон должен был принести ее еще позавчера.

– Что еще за Соломон? Сам он где сейчас?

– Не знаю. Он ушел позавчера и больше не приходил. Он студент Медико-Хирургической академии. Соломон Шамович Варшавчик. Неужели его тоже убили?

– Г-н Варшавчик, небось, ваш бывший жених? Которого мы с Ширинкиным в театре допрашивали? Хотел бы я знать, кому он эту записку вместо меня передал. Если заговорщикам, то господин Фаберовский вместе с губернатором имеют все шансы действительно оказаться где-нибудь в проруби. Увидитесь с ним по весне, когда полиция вас на опознание вызовет. Карп, соль!

Пока денщик выводил опять Вареньку из обморочного состояния, Черевин нервно расхаживал по гостиной и пытался думать. Голову ломило с похмелья, но надо было действовать. Он телефонировал в дворцовое управление и велел прислать за ним сани.

– Что мне делать, Ваше превосходительство? – спросила Варенька, увидев, что Карп помогает генералу надеть шинель.

– Можете поехать со мной. Карп, телефонируешь полковнику Секеринскому, пусть едет прямо на Большую Конюшенную, ждет меня там в кондитерской Вебера. И пусть отправит людей за Соломоном Варшавчиком в Медико-Хирургическую академию, и тоже его на Конюшенную.

– А мы куда?

– К невесте господина Владимирова. А ведь завтра на свадьбе у него гулять собирался! Тьфу!

Подали сани, и Черевин вместе с Варенькой отбыли на Шпалерную. Вслед за ним ехал извозчик с двумя жандармами.

Кухмистер встретил их сам не свой. Он даже не мог сегодня стоять у плиты, потому что от волнения у него тряслись руки.

– Ваше превосходительство, смилуйтесь над безутешным папашей, – кинулся он в ноги Черевину. – Скажите: где жених?

– Я сам приехал к вам спросить об этом.

Кухмистер пискнул и мягко завалился набок.

– Малохольный народ теперь стал, – вздохнул Черевин. – Если не горячка, так обморок. Барышня, у вас соли с собой нету? Жаль. Есть тут, в квартире, кто живой?

На крик генерала явилась Агриппина Ивановна. Увидев мужа распростертым на полу, она ойкнула, но оказалась крепче супруга и в обморок падать не стала. Вместо этого она позвала господина, представленного доктором Казюхиным, который быстро привел кухмистера в себя.

– Скажите, когда последний раз вы видели жениха вашей дочери? – спросил Черевин Петра Емельяновича.

– На другой день после театра я его последний раз видел, они к нам с их превосходительством пообедать заезжали.

– Понятно. Поехали, барышня, на Конюшенную, здесь нам больше ловить нечего.

Уже внизу в подъезде генерала остановил Лукич.

– Ваше превосходительство, дозвольте с вами переговорить тайно. В тот день, когда последний раз к нам заезжали господин Фаберовский с господином Владимировым, исчезла невеста господина Владимирова, Глафира. И не было ее до вчерашнего вечера. Нашла ее сестра во дворе в совершенном беспамятстве, теперь вот доктор при ней сидит, потому что в горячке она.

– Ну … твою мать! – всплеснул руками Черевин. – И она в горячке! Прямо всех в ту ночь горячка прохватила!

Полковник Секеринский уже ждал генерала в кондитерской Вебера. Он сидел за мраморным столиком и читал какие-то бумаги из голубой паки. Рядом стояла пустая чашка из-под кофе и тарелка с надкусанной булочкой. За спиной полковника замер жандарм с портфелем в руках.

Увидев входящих в кондитерскую Черевина и Вареньку, Секеринский встал из-за стола и сделал шаг им навстречу.

– Я только что взял ключ у управляющего, но квартира опечатана.

– Кем?

– Дворник говорит, что сыскной полицией. Я не стал срывать без вашего дозволения.

– Нам сыскная не указ, – сказал Черевин. – Пошли.

Они поднялись наверх, жандарм шашкой перепилил бечевку с сургучным подвесом печати.

– Это что же, будка собачья? – спросил генерал у Саввы Ерофеича, вызванного понятым.

– Будка-с, – подтвердил дворник. – Здесь академик Кобелевский полкана допреж того держали-с.

– А где же ныне собака? – спросил Секеринский, присаживаясь перед будкой на корточки, пока жандарм открывал ключом дверь в квартиру.

– Полагаю, отбыла-с с господами агентами. Уж очень она к ним привязавшись была.

– Чего вы там, в будке, ищете, полковник? – спросил Черевин. – Там, кроме блох, ничего нет.

– В будках часто держат нелегальную литературу.

– Помилуйте, то же в деревнях! Кто ж в городе будет в будке на лестничной площадке что ценное держать?

– Ну, глупость человеческая границ не имеет.

Полковник поднялся на ноги.

– Давеча вот в дом предварительного заключения хлеб выпеченный передали, а внутри веревка была из нарезанных на полосы и связанных между собой простыней.

– Отчего же глупость! – обиженно сказала Варенька. – В романах так всегда из крепостей бегут.

Секеринский удивленно поглядел на студентку, сопровождавшую генерала, но ничего не сказал. Вслед за жандармом они вошли в квартиру. Здесь царила идеальная чистота: перед окончательным уходом к Шульцу Луиза Ивановна привела все в порядок.

Полковник тотчас послал одного из жандармов по коридору к черному входу, еще один пошел осматривать кухню и комнаты прислуги. Сам Секеринский с Черевиным и Варенькой первым дело прошли через гостиную в кабинет. Здесь тоже все было прибрано, на столе были аккуратно разложены уцелевшие предметные стекла с наклеенными на них тараканами, папки с бумагами, книги с выдранными страницами (каковые лежали отдельной стопочкой), на полу на расстеленной газетке стояли два пустых ведра и банка с купоросом. Разбитый шприц с дюжиной толстых погнутых игл располагался рядом с чернильницей и пресс-папье.

Полковник Секеринский подошел к столу и прочитал название одной из толстых папок, написанное поверх зачеркнутого Hirudo kobelevi: «Заметки Артемия Владимирова, не напечатанные в «Петербургских ведомостях» в 1892 году».

– Это творчество вашего агента, ваше превосходительство? – спросил полковник у Черевина. Генерал кивнул. Секеринский достал из папки первый лист и прочитал вслух:

«Живые картины Бородинскаго сражения

(к 80-ти летию славной битвы)

24 августа под Гатчиной под руководством доктора медицины Отто Чечотта широкой публике была представлена живая картина Бородинскаго сражения, разыгранная пациентами больницы Св. Николая Чудотворца. Сражением руководил с одной стороны старейший Наполеон больницы граф Тимофей Урюкович Мерзлоухов, с другой – доставленный из тверской общины почетный гражданин города Вышний Волочок и заслуженный Кутузов Всея Руси Иван Петрович Чушкин. На нашей стороне добровольно выступил весь цвет русского полководческого искусства: десять Кутузовых, восемь Суворовых, пять Багратионов и один Ермак Тимофеевич на костыле. Одновременно перед окнами императорского дворца в Гатчино на Серебряном озере гардемаринами Морского корпуса было разыграно Трафальгарское сражение. Адмирала Нельсона изображал наилучший ученик корпуса Дионисий Худяков, который хотя и был двуглаз, мал ростом и черен рожей, но роль свою исполнял отважно, будучи неоднократно обмотан непотопляемым буем и одет в оранжевый непромокабль.»

Пока Секеринский читал заметку, Черевин встал рядом и, нацепив на нос очки, просматривал другие бумаги, лежавшие на столе. Здесь было приглашение в церковь на обряд венчания от мебельного мастера Карла Шульца, набранное нечитаемым готическим шрифтом, «Справочник военных команд и распоряжений на французском языке для наполеонов и их маршалов. Составлен гл. врачом больницы св. Николая Чудотворца дм О. Чечоттом. Спб., типография С. Ковалевского, 1892» и прошение на имя его превосходительства господина начальника Царской Охраны:

Конюшенного офицера

отделения русской упряжи

Конюшенного ведомства

Министерства императорского двора

коллежского секретаря

Владимира Петушкова

ПРОШЕНИЕ

Ваше Превосходительство!

Моя сестра, мещанка Авдотья Петровна Петушкова, 54 лет от роду, была определена Вами в Царскую Охрану в наблюдательный состав с назначением ей пенсии и жалования 10 копеек в день. Для ведения ею наблюдения Вами была выдана ей подзорная труба секретного образца, в которую она мне не давала даже смотреть, ссылаясь, что ничего все равно не видно. Означенная сестра Авдотья исправно исполняла возложенную на нее службу, наблюдая в оную трубу кого было ей Вами указано, и в ревностном усердии своем дважды падала со шкафа, сломав в первый раз левую руку, а во второй раз наткнувшись глазом на вышеупомянутую подзорную трубу.

На основании вышеизложенного я имею честь покорнейше просить указать мне, где и по какому ведомству могу я получить назначенную сестре Авдотье пенсию и причитающееся жалование.

При сем прилагаю свидетельство доктора Булавинцова

Коллежский секретарь Петушков

С.-Петербург, января 6 дня 1893 г.

К прошению была прикреплено само свидетельство, также выданное 6 января:

«Дано сие дочери надворного советника Авдотье Петровне Петушковой, в том, что я ее пользовал 23 декабря истекшего года и 5 января сего года. В первом случае имел место fractura-luxatio локтевого сустава левой руки, выражавшийся в сочетании внутрисуставного перелома с вывихом в поврежденном локте. Во втором случае имело место травматическое повреждение области глаза, которую принято обозначать именем traume oculatis telescopiv. Для окончательного восстановления ее сил, ей же, Петушковой, необходим полный покой и усиленный пенсион. В уверении чего подписью и приложением именной печати удостоверяю. Врач придворно-конюшенной части коллежский секретарь А. Булавинцов.»

– Я вроде никаких Петушковых не нанимал, – озадачено сказал Черевин. – Какая-то труба подзорная, шкаф, пенсион… У них, наверное, тоже горячка случилась. А вот, Варвара Алексеевна, последнее письмо вашего возлюбленного. С прошением о призрении вдовы и сирот.

– Вдовы? – воскликнула Варенька.

– Да-с. Если их действительно убили, то у него осталась вдова с детьми в Якутске. – Черевин украдкой пальцем подтер слезу под очками, снял их и убрал в футляр. – Только не надо падать в обморок, у меня с собой нюхательной соли нету. Полковник, капитан Сеньчуков еще не пришел в себя?

– Никак нет, – ответил Секеринский. – В полном беспамятстве и бредит. Я приставил к нему человека, чтобы записывал. Вот, извольте, записи за вчерашний день.

По знаку полковника жандарм достал из папки подмышкой толстую пачку исписанных листов и протянул генералу.

– И о чем же бредит наш друг капитан? – спросил Черевин, передавая ее Секеринскому.

– Очень странный бред, ваше превосходительство. Только о деньгах. Вот, судите сами: «Мундир с шароварами у Нордштрема 100 рублей… вальтрап гвардейский адъютантский не меньше шестидесяти… шашка 14 рублей… сапоги длинные форменного образца американской лакированной кожи – 19 рублей… аксельбант золоченый с наконечником – 18 рублей…»

– Он что, в бреду прейскурант читает? – спросил Черевин.

– Не знаю, но дальше все в том же роде. Что кредит на обмундирование он в экономическом обществе весь выбрал, а полгода еще не прошло, да и платит неисправно, так что Пенский второй не разрешит. И опять по-новой прейскурант.

– Где он сейчас? У себя на квартире?

– У тестя на Рузовской. У капитана в квартире такой хармидер, что даже спать не на чем. Мы допросили жандарма, дежурившего в ту ночь у дворца напротив Штаба. Он говорит, что после ваших агентов часа через полтора к офицерским флигелям подъехал еще один человек в волчьей шубе мехом наружу и прошел внутрь. Спустя полчаса он же, но без шубы, выскочил наружу вместе госпожой Сеньчуковой и убежал в разные стороны. А еще через полчаса вышел ваш агент с перевязанной головой и огромным мешком за спиной.

– А г-н Владимиров был как раз в такой волчьей шубе мехом наружу, – встряла Варенька.

– Наверное, Фаберовский волок эту шубу как улику для опознания нападавшего, – сказал Черевин. – Много ли народу у нас ходит в таких шубах!

– Да порядочно! – сказал Секеринский. – Я за вчерашний вечер по гостиницам да ресторациям человек семь арестовал. Все сибиряки-промышленники, золотой народ.

– В каком смысле – золотой?

– В том смысле, что я их отпустил, ваше превосходительство.

– А дом на Дмитровском проверили?

– Проверил. Владелец дома г-н Кудрявцев говорит, что до Нового года на втором этаже снимала квартиру г-жа Сеньчукова. Но контракт не был продлен, и теперь квартира сдается. Говорит, что княгиня Радзивилл проявила к дому интерес.

– А дворников допросили?

– Дворники взяли расчет, и теперь у г-на Кудрявцева в доме новые дворники. А тех ищи теперь свищи! Квартиру мы осмотрели, но ничего интересного не нашли. Обычная квартира содержанки.

– Надо найти, куда делась Сеньчукова, – сказал Черевин. – Она наша единственная сейчас ниточка. Если найдете живой – допросите негласно, чтобы не спугнуть заговорщиков. Соломона Варшавчика еще не доставили?

– Ждет в прихожей, ваше превосходительство, – сообщил жандарм.

– Ведите сюда!

Двое жандармов ввели Соломона, державшего в правой руке крышку эмалированного ночного горшка.

– Господин Варшавчик, признайтесь, куда вы дели записку г-на Фаберовского, которую должны были передать мне лично позавчера? – спросил Черевин.

Соломон гневно посмотрел на Вареньку, толстые губы его затряслись, на глаза навернулись слезы и он внезапно ударил крышкой горшка себя в грудь. Генерал в изумлении отступил на шаг.

– Вы меня не запугаете! – выкрикнул студент. – Я человек! А не как тут некоторые полагают! Я не позволю! Я требую!

Соломон закашлялся и стал стучать себя крышкой.

– Чего это он? – спросил Черевин у жандармов.

– Под кроватью прятался. Мы его за ноги вытаскивали, так он в горшок вцепился, так с ним в коридор и выехал. Сам горшок мы отобрали, а крышку, вишь, никак.

– Я заявляю повсеместный протест! – крикнул опять Соломон.

– Господин Варшавчик, какой-такой протест?! – сказал полковник Секеринский. – Вы состоите у меня на жаловании, каждый месяц на него конфекты барышням покупаете и в театр их водите, и еще протестовать смеете! Я вот вас в ДПЗ посажу к политическим и расскажу им, кто вы есть. Вот тогда будете протесты им заявлять и крышкой от клозетной чашки в дверь стучать, только вас никто не услышит.

– Куда записку дел?! – заорал Черевин, потеряв терпение, так что даже жандармы вздрогнули, Варенька закрыла лицо руками, а Соломон от испуга выронил крышку.

– Порвал. Потому что меня всю неделю унижают. В театре этот ваш господин Фаберовский унизил меня при Варваре Алексеевне, хотя я вел себя предупредительно. Вы же сами меня допрашивали и сказали, что ничего предосудительного я не совершил, и любезно распорядились выкинуть меня за дверь безо всяких последствий. А ваш господинчик уединил Варвару Алексеевну в служебной ложе, пил с ней шампанское и язвил ей на мой счет.

– Молчите, Соломон! – крикнула в сердцах Варенька. – Вы дурак!

– А письмо-то тут причем? – спросил Секеринский. – Вы почему не передали письма если не генералу Черевину, то хотя бы мне?!

– Позавчера Варвара Алексеевна позвала меня к себе, а у нее оказался этот Фаберовский, и с ним еще какой-то субъект, который при дамах крутил мне ухо, как какому-нибудь ученику ешибота, когда я уже без почти врач! Сначала я собирался превозмочь себя и отнести записку, как просила Варвара Алексеевна. Но на лестнице меня встретила их квартирная хозяйка г-жа Мизулина, и сказала, чтобы я к Варваре Алексеевне больше не ходил. Потому что к ней, де, вместо всякой швали теперь приличные люди ходят! Я вышел на улицу и порвал записку в сердцах, и бросил ее на ветер. А потом пошел на Неву топиться. Ну, вы знаете, там у шестой линии теплая портомойня г-на Устрицына.

– И что же вас остановило?

– Городовой дал мне подзатыльник. И это в двух шагах от иордани Андреевского собора!

– А что хоть в записке-то было? – спросил Черевин.

– Я чужих писем не читаю! – гордо ударил в грудь поднятой с пола крышкой Соломон.

– Вам, г-н Варшавчик, вот это надо читать, – сказал Секеринский, краем глаза видя, как генерал закусил от бешенства губу и сжал сухой старческий кулачок. – Полезная книжица. Труд г-на Владимирова, таскавшего вас за уши: «Как во всяком обществе произнести умную речь и остаться в живых».

2 февраля 1893 года, вторник

После службы в церкви и завтрака Государь с женою отправились отдыхать в угловую комнату, куда велели подать кофе. Императрица села в обычное свое кресло и закурила папироску в длинном мундштуке, а Государь с кофейной чашкой пристроился у окна разглядывать прохожих на Невском. На улице падал легкий снежок, у земли мело по рельсам конки.

Но насладиться отдыхом им не удалось, раздался топот и в комнату вошел генерал Черевин в сопровождении наследника-цесаревича в полковничьем преображенском мундире и обоих камердинеров, которые несли вьючный тюк. При каждом их шаге в тюке что-то громыхало.

– Папа, генерал Черевин опять что-то выдумал, – сказал цесаревич.

– Я не буду! – решительно сказал Александр и поставил чашку на подоконник между портретов.

– Что опять? – неприязненно спросила императрица.

– Генерал хочет, чтобы мы это надели на прием в посольство. – Цесаревич указал на тюк.

– Что там? – Царь встал и сам распустил ремни.

– Кирасы, Ваше Величество, – нервно сказал Черевин.

– Какие еще кирасы?

– Кавалергардские. По особому заказу выколочены из стали на Патронном заводе и позолочены.

– Вы что, Черевин, хотите, чтобы мы надели кирасы? Но это же не по форме, мы же не верхом! Когда я соглашался с вами поехать к французам в кавалергардской форме, я и представить не мог, что вы собираетесь сделать из меня чучело.

– Я вам еще и револьверы хочу одеть.

– Ну уж этому не бывать! – отрезал Государь. – Чтобы русский царь с револьвером ходил! Я вам не президент Гарфильд! Может вы мне еще кастет выдадите?

– Опасность настолько велика, Ваше Величество, что я на эту тему даже шутить не могу.

– Вы даже выглядите сегодня трезвым, генерал, – сказала императрица.

– Если вы, Ваше Величество, не выполните этой моей просьбы о кирасах, – голова Черевина еще сильнее затряслась, – то я прошу отставки.

Государь с удивлением посмотрел на генерала. Еще не разу он не слышал от Черевина об отставке, только стенания об ордене Александра Невского и тому подобный пьяный бред.

– Ну-ка, покажите эти кирасы, – велел он.

Камердинеры вынули из тюка две кирасы: одну большую, другую поменьше, и с видимым усилием положили их на козетку.

Цесаревич приподнял нагрудник кирасы и тут же уронил обратно.

– Я не хочу одевать кавалергардскую форму. Я полковник Преображенского полка, и предпочитаю погибнуть в мундире своего полка.

– Думаю, вам полезно будет знать, Ваше Высочество, что ваш дед в утро своей мученической смерти отправился в Малую церковь как раз в кавалергардском сюртуке, а потом они переоделись в мундир саперного батальона для поездки на развод в Манеж. И, быть может, не переоденься он тогда, не привезли бы его в два часа во дворец разорванного бомбой!

– Минни, я наконец-то понял, почему этот конвойный глухарь все время норовит одеть меня в кавалергардский мундир, который я терпеть не могу!

– Ну, не хотите кавалергардский – оденьте конной гвардии. Ваш батюшка во время покушения у Летнего сада был в конногвардейском мундире, и остался цел. Мы наденем кирасы на конногвардейский мундир, и все будет хорошо.

– Да это же смеху будет на всю Европу! Царь на прием в кирасе потащился.

– Смеху будет, если вас убьют, Ваше Величество. Вся Европа будет веселиться.

– Там же мой оркестр полковой будет, – сказал цесаревич. – А я вдруг приду в чужом мундире!

– А это серьезно, Черевин, – согласился царь.

– Тогда придется ему мундир поверх кирасы одевать.

– Да не налезет же! – сказала императрица.

– Ничего, Ваше Величество! Еще время немного есть, вызовем Нордштрема, он перешьет мигом.

– Это невозможно! По всему городу пойдут слухи.

– Тогда я возьму казачка из конвоя и вместе с кирасой отвезу его к Нордштрему. Есть в Конвое, у Стопроценко во взводе, один казачок плюгавенький, по фигуре и росту – один к одному цесаревич.

– Мне вы тоже предложите надеть кирасу? – спросила Мария Федоровна. – Я не Екатерина Великая, чтобы в мужском мундире ходить.

– Я советовался с графиней Строгановой, Ваше Величество, и по ее совету был изготовлен особый стальной корсет. – Черевин опять полез в тюк и извлек нечто напоминавшее скорее не корсет, а рыцарский доспех с пластинами, прикрывающими бедра.

Царь саркастически хмыкнул.

– Почему графиня не спросила сперва разрешения у меня?! Я не буду это надевать. Я намерена танцевать сегодня!

– Ваше Величество, вы, мне кажется, не осознаете всей опасности положения. Есть основания предполагать, что за заговором могут стоять великий князь Владимир Александрович и его немка.

На слове «немка» Черевин сделал особое ударение.

– Мария Павловна?! – вздернулась императрица.

– Да, Ваше Величество, если наши подозрения верны, то она не преминет воспользоваться случаем и будет только рада, если вы сами поможете ей оборвать вашу августейшую жизнь.

– Ну уж нет! Извольте, я примерю!

– И Ксении Александровне второй примерьте.

– Гемпель, отнесите эти корсеты ко мне в уборную, – велела Мария Федоровна одному из камердинеров.

– Нет, Мини, мне он сейчас вместе с Вельциным понадобится, – возразил царь. – Я тоже должен примерить кирасу. Позови своего Степанова или Динне. Гемпель, возьмите, пожалуйста, с Вельцыным кирасы и пойдем ко мне в кабинет. Ники, за мной.

Царь решительно прошел в кабинет, даже не оглядываясь на Черевина и поспешавших за ним камердинеров. Наследник с неохотой пошел следом.

– Черевин, что там у вас еще в тюке? – спросил император когда обе кирасы были выложены на стол.

– Мне было неудобно говорить при Ее Величестве, – сказал Черевин. – Кираса, как известно Вашему величеству, доходит только до пояса, что имеет неоспоримый смысл, когда вы сидите на лошади…

– Я не буду сидеть на лошади!

– Вы меня не так поняли, Ваше Величество. Помните, в Зимнем стоят рыцарские доспехи с этакой манеркой в неудобосказуемом месте?

– О чем вы, Черевин?

Черевин полез в суму и достал оттуда странное устройство, представлявшее собой металлический пояс с замком сзади и металлической же перемычкой между ног, к которой спереди была приклепана выпуклая железяка.

– И на какое место это надо одевать? – безнадежно спросил царь, уже зная ответ.

– На Ваше императорское достоинство.

– Откуда вы эту дрянь взяли?

– Купили в английской аптеке. Appareils contre l’onanism. Двенадцать с полтиной всего. Каждая.

– А кто оплачивать будет это устройство?

– Счет выписан на министерство императорского двора.

– Черевин, вы полный дурак! Вы представляете, какие слухи теперь пойдут по городу.

– На вас никто не осмелится подумать. Решат, что вашим детям.

– Господи, а заклепки-то чего такие страшные?

– Это, Ваше Величество, наш Левша с Патронного завода. Заклепка, может, и выглядит неказисто, но зато не отвалится. Она даже пулю выдержит, хоть из новой винтовки господина Мосина.

– А что же, интересно, Вельцин запишет в гардеробном журнале Папа? – спросил цесаревич.

– На твоем месте, Ники, я бы больше беспокоился о том, что по столице пойдут слухи, что наследник престола скорбен онанизмом, – зло ответил за генерала царь. – Какие сюрпризы вы еще нам припасли, Черевин?

– Никаких, Ваше Величество. Блюдо под осетра особое, оно уже на кухню в посольство отправлено с указанием на него рыбу сервировать. В случае чего вы сможете им прикрыться, оно тоже стальное. А еще я под большим секретом получил дозволение у графа Монтебелло послать людей укрепить стулья, предназначенные вам с Государыней, снизу особыми стальными листами.

– Так-с! – побагровел царь. – А еще что?

– А еще, ваше величество, хорошо бы под кирасу конского волоса набить. И вам будет мягче, и пули с осколками, как всем известно, в них запутываются.

– И где же мы возьмем сейчас конский волос?

– А если у коня отрезать, Папа? – предложил наследник.

– Ты не по годам умен, Ники, – мрачно сказал Александр. – А ведь сегодня вечером ты можешь стать царем…

– Чтобы не привлекать лишнего внимания, Ваше Величество, мы вспорем те стулья, что у вас в туалетной комнате стоят. Вы ведь все равно ими не пользуетесь, и никто их там не видит.

– Ну хорошо, вспарывайте, – сквозь зубы позволил Государь.

Черевин вынул шашку и прошел за дверь. Раздался свист стали и глухой удар, потом еще и еще. Генерал вышел с пуком конского волоса и запихал его в торбу для овса, которую извлек из тюка.

– Это уже слишком! – сказал наследник. – Мне на шею повесят торбу!

– Так без овса же, Ваше Высочество, – смиренно сказал Черевин.

Генерал вернулся в туалетную комнату и снова раздался визг шашки.

– Чего там, Черевин? – насторожился царь, когда за этим ничего не последовало. – Ничего себе не отрубили?

– Ваше Величество, извольте сюда. Любопытнейшая штука.

Император прошел в туалетную комнату. Из двенадцати миллеровских стульев, стоявших вдоль стен, два были вспороты и ощетинились пружинами. У одного из вскрытых стульев на коленях стоял Черевин, трясущими руками вытаскивая оттуда небольшой деревянный ящичек с торчавшим посередине невысоким ржавым металлическим штырьком.

– Это что такое, Черевин? Шкатулка с бриллиантами?

– Я так думаю, Ваше Величество, что это бомба. Скорее всего, если на этот штырь надавить достаточным весом, она будет приведена в действие. Вельцын, позовите конвойного казака.

– Как она сюда попала? – спросил царь, задом пятясь из туалетной комнаты.

– Припоминаю, что эти стулья были переданы в Аничков дворец год назад конторой двора вашего дяди, великого князя Константина Николаевича.

– Ах, скотина же какая! – воскликнул Александр. – Ведь в Павловске плакал на смертном одре, когда меня увидел, так и то лгал! А я-то его простил!

Явился казак.

– Отнесите это в сад. Только осторожно, это бомба, которая в любой момент может взорваться. Никого к ней близко не подпускайте, а тем временем вызовите генерал-майора Федорова из Артиллерийской академии, он знает, что с ней дальше делать.

– Может нам, Папа, в чакчиры и шаровары тоже стальные пластины вложить? – спросил бледный как смерть наследник.

– Что нам делать, Черевин? – спросил император, с опаской усаживаясь на свое кресло около стола и закуривая.

– Мне бы, Ваше Величество, на этот вечер бумагу, какую вы мне в восемьдесят первом году выписали, только еще определеннее, учитывая, что Владимир Александрович командует гвардией и всем военным округом.

– Вы хотите, Черевин, чтобы я вас совсем царем сделал?

– На один только вечер, Ваше Величество. Утром я вам, Бог даст, бумагу верну.

* * *

Утром в кухмистерскую Петра Емельяновича Владимирова на Шпалерной, 13 явилась чертова куча народу. Распоряжался ею полковник Секеринский. Его агенты в штатском бесцеремонно обшарили всю квартиру, кухмистерскую, соседние квартиры и помещения до чердака включительно, опять разбили вазу на лестнице, а посмевшему выразить робкое неудовольствие кухмистеру пригрозили казаками-атаманцами, которые скоро, по их словам, ожидаются с минуты на минуту. Кухмистер прикусил язык и отправился на кухню сочинять щи «Батюшка Тихий Дон» с вяленым сазаном. Затем явились телеграфисты из 2-го военно-телеграфного парка и установили в гостиной телеграфный аппарат, протянув провода через задний двор прямо от квартиры Черевина.

Сам Черевин пожаловал к обеду. Отдав распоряжения командиру Новочеркасского полка на Охте полковнику фон-Лизарх-Кенигку, прибывшему на Шпалерную часом ранее, и отпустив его обратно в полк, генерал отведал горячих щей, одобрив получившееся варево, а затем вызвал посыльным из казарм роты гвардейских гренадер полковника Пастухова и электротехника роты подполковника Смирнова. Те доложили, что, как и было предусмотрено диспозицией, у них в казармах разместились жандармы во главе с полковником Каменским и устраивают в данный момент там штаб, а сами дворцовые гренадеры изготовились к бою и ожидают распоряжений. Оставив электротехника при штабе в кухмистерской, Черевин с Секеринским отправились на Патронный завод. Посреди большого заваленного пустыми патронными ящиками двора уже стояла карета, чтобы при необходимости тотчас доставить царя в Аничков дворец, и по-хозяйски распоряжались казаки-атаманцы, кормившие лошадей. В дальний угол стыдливо забились три тюремные кареты, укрытые рогожами.

– Про Сеньчукову вы что-нибудь выяснили, полковник? – спросил Черевин у Секеринского, когда они пробирались мимо серых куч шлака к дверям заводского управления.

– Мы установили, что она скрывается в Полюстровском участке у мужа, хотя пристав это категорически отрицает. Я посылал к нему статского советника Соколова, и подполковник Сеньчуков заявил, что местопребывание его супруги ему неизвестно, ей выдан паспорт и отныне она проживает отдельно своими средствами. Однако опрос в соседних домах показал, что он врет. Третьего дня я направил туда агента наружного наблюдения, но он бесследно исчез.

– Попался ваш агент приставу, так он его в кутузку и засадил, – сказал генерал. – А как у нас обстоят дела с домом Балашовой?

– Нам удалось выяснить, что еще две недели назад протоиерей Свиноредский из Сретенской церкви в Полюстрово арендовал у капитана Варакуты квартиру на сегодняшнюю ночь, и в настоящий момент туда прибыла банда, дюжины две, облаченные в казенные полушубки с малиновыми кушаками.

– Оружие при них есть?

– Огнестрельного и холодного оружия наблюдение не обнаружило, но при всех окованные на концах палки, а в сапогах вроде ножики.

– А где сейчас находится сам капитан Варакута?

– По наружному наблюдению, все еще в квартире.

– Ну, с ним мы сейчас разебермся.

Они поднялись на второй этаж и вошли в контору гильзового отделения, где уже с самого утра сидел вызванный из дома начальник гильзового отделения Огранович.

– Извольте немедленно вызвать капитана Варакуту на завод, – приказал ему Черевин, поздоровавшись. – Но предупредите вестового, чтобы пикнуть не смел о наличии здесь казаков. Мы не должны спугнуть бунтовщиков раньше времени.

– Так ведь день неприсутственный, – сказал Огранович. – Заподозрит чего-нибудь.

– Придумайте какой-нибудь убедительный повод. Это уж ваше дело. Как только прибудет – немедленно арестовать.

Дверь в контору приоткрылась, и в нее просунулась взлохмаченная голова в сдвинутой на затылок мерлушковой шапке. Посыльный перевел дух и сообщил генералу, что с Варшавского вокзала только что телеграфировали: императорский поезд прибыл и поставлен у дебаркадера, паровоз под парами.

– Государь уезжает в Гатчину? – удивился Секеринский.

– Это обманный маневр, – сказал генерал. – Мы хотим, чтобы заговорщики думали, что Государь будет бежать в Гатчину, а не возвратится во дворец. Я еду на вокзал, а вы, полковник Секеринский, сделайте так, чтобы Варакута был арестован и допрошен. Из Конвоя сведения есть?

– Они сообщили, что все готово, – ответил посыльный. – Сейчас должен для связи прибыть их сиятельство хорунжий светлейший князь Зейн-Витгенштейн-Берлебург.

– Kosaksblut, – ухмыльнулся Черевин. – Природный терец, кровяная колбаса.

* * *

В девятом часу вечера Черевин еще раз заехал на Шпалерную, чтобы убедиться, что все готово. Секеринский доложил, что капитан Варакута арестован и в настоящее время содержится под замком на заводе, однако добиться от него ничего внятного не удалось. Варакута делает вид, будто полагает, что арестован за казнокрадство, и все отрицает, а ни про какие заговоры ничего никогда не слышал. Телеграф во французское консульство протянут и проверен, один из агентов, выдавший себя за помощника телеграфиста, тайно от французов обследовал нижние помещения под гостиными и столовыми и обнаружил пороховые ящики в большом количестве. Мастеровой Кандыбин, задействованный Варакутой в медно-трубницких работах в посольстве, показал, что ящики эти доставлены по требованию Варакуты, но содержание их ему неизвестно. А сам Варакута утверждает, что не имеет к этим ящикам никакого отношения и пороховой мякоти с завода не крал.

Наличие ящиков из-под пороховой мякоти под помещениями, где будет проходить обед, повергло Черевина в ужас. Он даже нарушил данное себе обещание не пить до разрешения сегодняшнего кризиса, и тяпнул вместе с кухмистером и Агриппиной Ивановной водочки. После чего отправился в Аничков за царем. Внутри за воротами уже гарцевал наряд из казаков 3-й терской сотни, дожидаясь, когда Государь спустится и усядется в карету.

– Урядник Стопроценко где? – спросил у них Черевин.

– Отправлен к консульству на Шпалерную. Подъесаул решил, что от него будет толку больше, чем от хорунжего.

– И это правильно, – согласился Черевин.

Он вошел в парадный дворцовый подъезд и увидел, что ему навстречу уже идет император с императрицей и цесаревич с великой княжной Ксенией Александровной. Все четверо шли заметно тяжело, широко расставляя ноги и покачиваясь, словно водолазы, вышедшие на берег.

– Вы все одели, Ваше Величество? – спросил генерал.

– Все! – огрызнулся Государь, которому даже видеть Черевина сейчас не хотелось.

Убедившись, что один из казаков спешился и помогает царю с семейством сесть в карету, Черевин отправился к своим саням.

Они выехали на Невский гуськом: сперва Черевин, за ним царская карета, а конвой следовал на этот раз не сзади, как обычно, а по бокам. Кортеж переехал Фонтанку, свернул налево на набережную и покатил к Неве. Неподалеку от посольства, уже на Гагаринской набережной, им встретилась странная группа одетых в одинаковые казенные полушубки людей. Все они были сутулые, со слезящимися глазами, из рукавов торчали ужасно длинные покрасневшие от мороза руки, сжимавшие окованные железом палки. При взгляде на эту «золотую роту» Свято-Владимирской лиги, Черевина прошиб холодный пот. Не возникало сомнений, что в уличной схватке они будут стоить казачьей сотни.

То, что они собрались у посольства, свидетельствовало, что великий князь Владимир Александрович уже приехал. Черевин перекрестился, вылез из саней и подбежал к подъехавшему императору. Его Величество было зло до чрезвычайности. Оно с ненавистью посмотрело на Черевина и, пыхтя, проследовало к услужливо распахнутой двери, так что генерал едва успел протиснуться вперед и подать лакеям знак известить посла о приезде царя. Была половина одиннадцатого.

* * *

С того дня, когда оказалось, что ему подсунули братцеву невесту, это был самый дурацкий день в его жизни. Конский волос колол его сквозь холщовую торбу и тонкое сукно подколетника, завязки торбы все время натирали шею, тяжелая кираса гнула его к земле. В залитом электричеством вестибюле перед широкой лестницей его дожидались только что спустившиеся посол граф Монтебелло с женой, но Александр почти не видел их сквозь пот, застилавший ему глаза. Сзади тяжело пыхтела жена и сопели сын с дочерью, что еще больше раздражало его.

Лакеи приняли у него шинель.

– Черевин, я сейчас упаду, – шепнул царь сквозь зубы. – И, по-моему, у меня развязались или порвались завязки и сейчас все вывалится.

– Держитесь, Ваше Величество. Надо подняться по лестнице, и там я вам все поправлю, – также сквозь зубы ответил Черевин.

– Сейчас нам шампанское поднесут, а я руку не могу поднять.

– Надо идти, Ваше Величество. – Черевин шагнул вперед и оглядел вестибюль. Взгляд его привлек устроенный внизу у лестницы грот с фонтаном. Вода била из него на небольшую высоту и с приятным журчанием стекала по туфу вниз в бассейн. Цветные электрические фонарики, спрятанные между камней, окрашивали воду во все цвета радуги. Сверху из гостиной сквозь распахнутые двери донесся громкий нервный смех великого князя Владимира.

И тут Черевин все понял. Бомба, без сомнения, устроена в гроте поганцем Варакутой, который под видом установки электрических фонарей протянул туда из своей квартиры провода, чтобы в нужный момент замкнуть цепь. Император с семьей здесь внизу, а великие князья наверху. Сейчас один из тех лигистов, которых они встретили, подаст сигнал о приезде царя, махальщики передадут его на Шпалерную, и все! Осталось только как-то предупредить великих князей, чтобы они держались подальше от лестницы.

Хлопнула пробка у лакея, стоявшего с бутылкой шампанского в дверях. Вот оно, предупреждение!

– Алексей! – взвинченным голосом крикнул наверху Владимир. – Скорей! Государь приехал!

Черевин бросился к царю, чтобы прикрыть его собой, и попытался свалить Государя на пол. Тот изо всех сил силился устоять. Лицо императора перекосилось от ярости.

– Немедленно отцепитесь, Черевин! Вы с ума сошли!

– Падайте, Ваше величество! – крикнул генерал, каждый миг ожидая взрыва.

Треснул царский колет, в прорехах показались пуки конского волоса и стальные пластины. Царь неуклюже стал заваливаться на спину, Черевин поднатужился, и гроза всей Европы с грохотом рухнула. Каска свалилась с головы, обнажив потную красную плешь, и покатилась по полу. Император отбросил Черевина в сторону и стал барахтаться, пытаясь встать. Монтебелло и его жена обмерли и боялись пошелохнуться, не понимая, что происходит. Из-за тяжелой кирасы царю никак не удавалось перевернуться набок, он загребал руками в надежде уцепиться хоть за что-нибудь и рычал от злости.

– Все скоты! Не потерплю!

Наконец, ухватившись за щиколотку испуганной супруги одной рукой, и за ногу дочери другой, Государь перекатился на бок, а затем встал на четвереньки. Лакеи помогли ему подняться.

Отлетевший к стене Черевин оправился первым. Поняв, что взрыва не будет, и боясь даже взглянуть на царя, он набросился с упреками на посла.

– Что же у вас фонтан-то подтекает! Государь вот поскользнулся и упал!

* * *

Приказ генерала Черевина раздать боевые патроны и выступать в сторону Полюстрово конвойный казак привез на Охту в казармы 145-го пехотного Новочеркасского полка полковнику фон-Лизарху-Кенигку около девяти. Две роты первого батальона выстроилась на плацу, последовала команда «На молитву, шапки – долой!», полковой священник Тимофеев благословил их на ратные подвиги, и в полной темноте новочеркассцы перешли по деревянному мосту Охту и двинулись на рубеж для атаки. Сзади тащились патронные санки, на которых рядом с возницами дремали каптенармусы. Настроение было недоуменное. Офицеры озадаченно переговаривались, меся вместе с солдатами снег, но представить, что им предстоит, не могли. Пройдя по Большому Охтинскому проспекту с редкими керосиновыми фонарями, они пересекли наполовину занесенные снегом рельсы Ириновской железной дороги, и здесь роты разделились. Первая рота под командованием капитана Ерогина направилась дальше по проспекту к набережной и оттуда к Сретенской церкви, а вторая, под командованием капитана Попенгута, по Горушечной вышла на край обывательских огородов, тянувшихся вдоль Большой Охтинской дороги. За огородами во тьме чернело одинокое здание полюстровского участка с неосвещенными окнами, где во дворе ветер мотал керосиновый фонарь и откуда доносил хрюканье свиньи.

– Рота, стой! – скомандовал Попенгут.

Подбежал ординарец с потайным фонарем. При его мутном свете капитан развернул листок, нарисованный от руки командиром полка, и убедился, что они прибыли туда, куда надо.

– Господа! Перед нами за огородами находится Полюстровский полицейский участок, обороняемый командой городовых под командой пристава. На роту возложена задача взять его штурмом. Стрелять, слава Богу, не велено, всех, кто находится там, взять живыми. Направление движения – фонарь во дворе участка.

Попенгут протянул руку и указал на скрипевший фонарь.

– В цепь идут первый, второй и третий взвод, четвертый взвод определяется в резерв и будет находиться вот за этими двумя стогами сена. Первый взвод отсюда и до того куста, второй – от куста и до того поваленного плетня, третий от плетня и до покосившейся ретирады. Первый взвод – направляющим. Средний интервал между людьми – один шаг. Фельдфебель, патронные санки поставь у этого ивняка. Барабанщик при тебе. Только смотри, ничего не позволяй себе! Знаю я вашу породу – до сих пор по Казимиру Ивановичу тоскуете… Вон, подпоручик Страннолюбский три года без Чеховича мучался, пока не уволился. Нет, пусть барабанщик лучше будет при мне.

Он набрал в грудь холодного воздуха и крикнул:

– Первый, второй и третий взводы – в цепь!

Взводы разошлись по назначенным участкам и по командам поручиков «Взвод, на фонарь от середины влево в цепь!» рассыпались по снегу. Резерв побрел за стога, а фельдфебель с возницей, матерясь, попытались затолкать увязнувшие в снегу санки в ивовые кусты.

– Может, ваше высокоблагородие, лучше колонной идти? – спросил у Попенгута штабс-капитан, закутанный в башлык. – На пути огороды, снегу по колено, и ведь все равно все это глупости, а если пойдем цепью, половина потеряется в темноте.

– Лизарх дал мне понять, что в городе творятся странные дела, и команду над обоими армейскими полками взял на себя сам генерал-лейтенант Черевин. Это не маневры, Алексиано, в нас могут по-настоящему стрелять.

– Ну, раз такие военные строгости, то и трофеи будем брать без жалости, – сказал штабс-капитан в башлыке. – Долго она у нас не похрюкает.

Странные экзерциции сотни человек в темноте за огородами первым в Полюстровском участке обнаружил городовой Нефедьев. Он вышел на двор с ведром помоев покормить хряка. Справившись с делом, он приставил к фонарному столбу лесенку и полез наверх. В его обязанности входило каждую ночь после кормежки свина тушить фонарь. Закрутив фитиль, он тяжко вздохнул и собрался спускаться обратно, когда заметил вдали в ночном мраке на снегу темные цепи солдат с винтовками наперевес.

– Какой дурак погасил фонарь! – донеслось оттуда. – Сейчас точно все потеряемся.

– Надо было два костра у нас позади запалить, чтобы по их створу направляться.

– Может, штыки отомкнем? – спросил штабс-капитан в башлыке. – Самое страшное – выходить в темноте в штыковую атаку на свой собственный тыл.

– Перестаньте болтать, Алексиано! Извольте сохранять направление!

– Ах, чтоб тебе! Куда же ты штыком пихаешь мне в задницу!

– Эх, Чеховича с нами уж нет, ему бы понравилось.

– Есть раненые! – запел кто-то. – Санитары, сюда!

– Ваше высокоблагородие! Вы уже не туда повернули. Это в том домишке хрюкают. Слышите, как тоненько? Видать, худая, как смерть. А полицейская свинья замолчала, как назло! А какая она откормленная! Я ее видал, когда с охотничьей командой мы приставу помогали по осени медведя обкладывать. Давайте я впереди пойду. Я эту свинью носом чую.

– Только ты фонарь себе на задницу повесь!

– Правое плечо вперед! Поворачиваем все за штабс-капитаном Алексиано.

Нефедьев все понял. Его мечты, наконец, сбылись. Государь послал войска, чтобы, наконец, раздавить это змеиное гнездо заговора и освободить его, Нефедьева, от трехлетнего заточения. Тот красноносый агент-француз исполнил свое обещание.

– Эге-ге-гей! – закричал он. – Сюда! Сюда! Хрю-хрю! Заговорщики здесь!

Он снял фонарь с крюка, съехал по лестнице вниз и побежал к стогу с сеном. Здесь он вылил керосин из фонаря на сено и чиркнул спичкой. Сухое сено вспыхнуло как порох. Вверх полетели искры, и ветер понес горящие клочья сена на сарай и крышу участка. Мгновение, и они тоже занялись огнем.

– Господи, что же это! Там же дитё! – Нефедьев побежал к пожарному щиту и сдернул багор.

Барабанная дробь за огородами подала повестку к атаке. В псарне заскулили лайки. Нефедьев сбил багром замок и распахнул дверь, выпуская собак. Со звоном вылетело окно в казарме на первом этаже и кто-то из городовых истошно заорал «Горим!». В участке началась паника.

– Ура! – отдал команду Попенгут, и цепи, застревая в снегу, с нестройным воем двинулись на пожар.

* * *

Телеграмма от полковника фон-Лизарха-Кенигка вызвала в штабе на Шпалерной нервное возбуждение. Полковник сообщал, что капитан Ерогин отрапортовал из Александровского пожарного резерва о достижении его ротой церковного двора Сретенской церкви в Полюстрово, где он не нашел никого из злоумышленников, однако по сведениям, сообщенным найденной там попадьей, священник Серафим Свиноредский выступил со своей дружиной «на дворец». Сведений от второй роты капитана Попенгута не поступало, однако с каланчи Александровского пожарного резерва хорошо виден пожар и слышны частые выстрелы.

Полковник Секеринский велел тотчас связаться с генералом Черевиным в посольстве, чтобы получить от него распоряжения. Ответ последовал незамедлительно: капитану Ерогину дружину догнать и по пленении доставить в Кресты, а коли будут сопротивляться, то безжалостно истребить. Находящемуся же на Патронном заводе взводу лейб-гвардии Атаманского полка немедленно взять дом Балашовой, не открывая огня и действуя только холодным оружием. Жандармской команде быть готовым по взятии арестовать всех злоумышленников и доставить в Дом предварительного заключения.

Спустя несколько минут по вызову Секеринского к кухмистеру из казарм роты дворцовых гренадер прибыли жандармский штабс-капитан Бронюшец-Клейф и сотник от атаманцев. Лукич, личным распоряжением Черевина временно призванный на военную службу, провел их через темную гостиную мимо дремавшего на табуретке у зашторенного окна человека в штатском в ярко освещенную столовую, где за накрытым столом сидело начальство. Только урядник Стопроценко напряженно ходил из угла в угол, и полы его синей конвойной черкески взлетали, когда он резко разворачивался на каблуках.

– К оружию, граждане! – торжественно сказал Секеринский. – Кхе-кхе… Нам приказано взять штурмом дом, где засели заговорщики. Господин Соколов!

Секеринский выглянул в гостиную.

– Аполлон Николаевич!

Господин Соколов продолжал дремать.

– Вот, гений русского сыска! – показал на него Секеринский. – Какие нервы! Война началась, а он дрыхнет! Вставайте, скотина!

Соколов вскочил испуганно, уронив при этом табуретку.

– Что происходит в доме?

– Темно-с, – ответил Соколов.

– И давно?

– Давно-с!

– Странно… А мне померещилось, что там свет горит…

– Горит-с! – подтвердил Соколов, взглянув в щель между шторами.

– Эдакая балда, прости Господи! – озлился Секеринский.

– Не беспокойтесь, ваше высокоблагородие, всех в капусту порубаем, кто бы там ни был, – сказал Секеринскому сотник-атаманец. – Не впервой.

– Ступайте. С Богом, сотник.

Секеринский подошел к окну. Минут через пять после отбытия сотника он увидел, как десяток казаков с шашками наголо пробежали вдоль стены балашовского дома и один за другим исчезли за входной дверью. Тут же в окнах Варакуты погас свет, спустя минуту парадная дверь распахнулась, и на снег кубарем вылетел казак без шашки, хлопая себя руками по заду дымящейся шинели. Из подъезда повалил вонючий керосиновый дым, затем выскочили остальные казаки, отдуваясь и оттирая копоть с лиц. В тот же миг остальные полвзвода верхом с гиканьем примчались со стороны Литейного и стали безуспешно пытаться достать пиками окна второго этажа. Двое решились встать на спины лошадей, и на этот раз стекла со звоном полетели вниз. Однако заговорщики тоже были не лыком шиты. Один из них ухватил пику за древко, дернул ее на себя, а когда казак потянулся вперед, из окна вылетела гирька на длинной веревке и угодила казаку прямо промеж глаз. Тот кулем свалился с коня, а его товарищ был сражен пущенным из окна поленом. После чего на казаков обрушился град поленьев, посыпались тарелки, чашки, стулья, тяжелым снарядом вылетели ходики в длинном деревянном корпусе и засыпали шестеренками снег, рассадившись оземь.

Секеринский видел, как подскакал сотник и, воинственно размахивая шашкой, что-то кричал заговорщикам. В ответ на его слова из окна вылетел круглый блестящий предмет и сразил сотника ударом по маковке.

– Бомба! – крикнул сотник, падая с коня спиной на снег, и казаки залегли.

Сверху раздался дикий хохот, и в окнах показались гогочущие бородатые хари – чистые черти: с черными бородами и воспаленными красными глазами. Казаки повскакивали на ноги. Несколько человек устремились во двор, чтобы попытаться зайти с тыла, быть может с черного хода, или проникнуть иным способом на крышу.

С Гагаринской вывернула конка и, подъехав к месту сражения, остановилась, отчаянно звоня. Запрет на стрельбу разозлил казаков, некоторые, вернувшись в седла, крутились под окнами, норовя ткнуть дружинников у окон пиками, другие подбирали самовары и, насадив их на пики, закидывали обратно. Пассажиры на империале волновались, кондуктор нервно бил в колокол, но кучер отказывался трогать дальше.

– Да что же они, дурни! – всплескивал руками Стопроценко, глядя на атаманцев. – Кто же так делает!

Он выхватил в сердцах шашку и одним ударом рассадил стекла в обеих рамах.

– За Русь Святую! – раздавалось почему-то из гнезда заговорщиков, откуда летели самовары. – За Царя! Даешь семь копеек за пуд!

– Чего они кричат? – спросил Секеринский, подходя к окну и становясь рядом с Стопроценко. – Или мне послышалось?

– Странное что-то кричат, – поддакнул Соколов.

– Что же вы, братцы, к жидам да стюдентам переметнулись?! – доносилось из осажденной квартиры. – Бога и Царя забыли?! Немцам служите?

– Врешь все! – сказал кто-то из казаков озадаченно. – Сам ты студент!

– Это я стюдент?! Вот же тебе!

Меткий бросок оглоушил засомневавшегося казака самоваром.

– Эй, донское шипучее! – крикнул, не сдержавшись, Стопроценко. – Голова есть, али кочан?! Конку разверните да поставьте под окно!

Пассажиры с воплями и визгами бросились прочь из вагона и посыпались с империала.

– Да ты кто такой, чтобы нам указывать! – обернулся один из атаманцев в сторону квартиры кухмистера.

– Малюта! – изумился он, увидев конвойца. – Иди к нам!

– Негоже нам с ткачами силами меряться, наше дело царя охранять, – важно сказал Стопроценко, подравнивая шашкой остатки стекла в раме.

Атаманцы довели вагон конки до дома, сдернули его при помощи лошадей с рельсов, и он, проехал несколько шагов, уперся колесами в тротуарную плиту. Поняв идею осаждавших, дружинники высыпали на лошадей целый совок горячих углей из печки. Казакам пришлось обрубить постромки у самого валька и укрыть лошадей во дворе кухмистерской. Затем, на обратном пути они сняли с петель дверь дворницкой Капитоныча и заволокли ее с задней площадки вагона по винтовой лесенке на империал. Прикрываясь ею, они подошли почти вплотную к окнам, из которых в них летели поленья. Еще несколько казаков залезли наверх с пиками, дверь перебросили над тротуаром мостиком с империала на подоконник, и, выставив пики вперед, казаки полезли на штурм. В ответ ткачи придвинули к окну буфет, загородив им проход, а пока казаки щепили буфет шашками и кололи пиками, один из ткачей бросил из соседнего окна в вагон конки еще одну, прибереженную на крайний случай зажженную керосиновую лампу. Вспыхнувший керосин разлился по крыше вагона и огненным ручьем стек вниз к разбитому вагонному окну, откуда доносились завывания кондуктора, потерявшего от страха всякое соображение.

Казаки отскочили назад, и на них из-за мгновенно отодвинутого буфета обрушился новый град самоваров.

– Ох ты, батюшки, подстилка загорелась! – заверещал внутри вагона кондуктор, и стал поднимать тяжелые деревянные решетки на полу, прижимавшие солому.

– Тикай оттуда! – закричали ему казаки.

– Не могу-с! – отвечал кондуктор, на котором занялись полы шинели. – Отвечаю за вагон. И сумма при мне большая, хозяйская!

В вагон мигом заскочил здоровенный белобрысый атаманец и силой выволок сопротивлявшегося кондуктора на снег. Пока остальные казаки забрасывали горевшую шинель снегом, спаситель тряс кондуктора за ворот и орал:

– Ну, где сумма-то твоя?! Скоко здесь? И токо-то! Ну ладно, давай! А часы вам от хозяина выдают? Эх, братец, скудно как-то у вас…

– Остолопы! – закричал Стопроценко в гневе. – Просрали момент!

– Эх, был бы жив Артемий Иванович с его превосходительством, они бы их вдвоем взяли безо всякого труда! – зло сказал кухмистер Секеринскому. – И окна бы у нас не били.

– Это точно, – согласился Стопроценко, поняв, о ком речь, и перекрестился. – Они бы сдюжили. Французам бы потом по-новой посольство с консульством отстраивать бы пришлось. Я уж про остальные дома не говорю.

– Ваше благородие! – вдруг заорали ткачи и стали кому-то на улице яростно махать руками. – К нам, к нам! Мы здесь! Бунтовщики нас одолевают!

Урядник удивленно высунулся из окна и увидел, как из подворотни соседнего дома выскочило двое поставленных там Секеринским агентов и набросились на капитана-семеновца, пытавшегося по стенке пробраться ближе к сражению.

– Ихнего начальника, похоже, цапнули, – сказал Стопроценко удовлетворенно.

Через несколько минут агенты приволокли капитана в квартиру кухмистера.

– Сеньчуков?! – изумился Секеринский. – А вы-то что здесь делаете?! Вы же в горячке лежите!

– Я шел по улице и спрашивал у двух городовых, которые прятались в подворотне, что здесь происходит. Я просто шел мимо.

– Вы же вчера еще в горячке лежали! На вас и сейчас лица нет! – сказал Секеринский. – Ну, просто или не просто вы шли – это мы выясним позже, сейчас не до вас. Посидите пока здесь.

Ослепительная вспышка в квартире Варакуты, крики ужаса и внезапно погасший во всем квартале свет отвлекли полковника. В окне осажденного дома появилось растерянное лицо ткача, освещаемое пламенем, охватившем вагон конки.

– Блядь-матушка! – в ужасе крестясь, крикнул тот. – Замирение! Замирение, братцы! Бесовство какое-то! У нас Михалыч сгорел! За титьки в стене дернул – и сгорел! Керосин на ем вспыхнул!

* * *

Помещения посольства, до этого залитые электрическим светом, погрузились во тьму.

– Отцепитесь от меня, Черевин, – сквозь зубы сказал в темноте царь, почувствовав, как чьи-то пальцы ухватились за край его кирасы.

– Опасность, Ваше Величество!

– К черту! Если вы меня уроните еще раз, я вас в отставку! Да что же вы делаете! – Император почувствовал, как что-то железное и плоское ткнулось ему в нос.

– Папа, а почему стало темно? – спросил цесаревич, зашедший в устроенный в гостиной буфет взять бокал шампанского и растерявшийся в наступившей темноте.

– Господа, мсье! – сказал во тьме военный атташе посольства. – Не волнуйтесь, сейчас зажгут свечи.

Зашаркали по паркету подошвы лакеев, зажглась сначала одна свечка, потом другая, постепенно по всему посольству засветились тысячи огней, отражаясь в позолоте лепнины. Перед гостями, находившимися в тот момент в гостиной, открылась странная картина. Перед царем на коленях стоял генерал Черевин, демонстрируя всем непонятные надписи краскою «Прав.» и «Лев.» на подошвах сапог. Черевин держал на вытянутых руках поставленное на пол вертикально тяжеленное блюдо под осетра, которое закрывало царя до самого подбородка. Сам осетр изогнулся вопросительным знаком и вовсе упал бы, когда бы генерал не прижимал его к блюду своим багровым носом. Вся плешь его и свитские погоны с вензелями были покрыты морковью и петрушкой.

Царь брезгливо вышел из-за блюда и направился в танцевальную залу, где преображенский оркестр, сидевший в специально устроенной ложе за колоннами, заиграл мазурку, и гости по команде барона Менгдена, дирижировавшего в этот вечер танцами, продолжили развлекаться. Черевин опустил блюдо на пол и сгреб на него все-таки упавшего осетра. Лакеи помогли генералу подняться на ноги, другие тотчас кинулись убирать с пола морковь и зелень. Распорядившись доставить ему новый мундир, Черевин, стараясь не привлекать внимания, удалился в уборную, где заперся в кабинке. Сердце болело, очень хотелось выпить…

Проснулся он от стука в дверцу.

– Ваше превосходительство, мундир и депеша.

Черевин открыл защелку и первым делом схватил телеграмму. Она извещала, что Полюстрово с боем взято, а на Шпалерной идут упорные бои за квартиру Варакуты. Дружина священника Свиноредского, вместо того чтобы, как предполагалось, идти на посольство, вместо этого тайно выступила в сторону Полюстровского участка и заняла «Баварию».

Спешно переодевшись, генерал Черевин выскочил из уборной и столкнулся с царем.

– Ну что, Черевин, мне уже можно напиться? – раздраженно спросил Александр. – Вы мне скажите, когда можно.

– Нет, Ваше Величество, пока нельзя, по всему городу бои. Тайная лига вашего брата укрепилась в пивоваренном заводе «Бавария» и на Охтенской мануфактуре. Дозвольте отдать приказ новочеркассцам о штурме?

– Так значит еще нельзя? – вздохнул царь. – Ну, пусть возьмут.

* * *

Пожарные тройки Александровского пожарного резерва и Охтенской пожарной команды прибыли к пылавшему зданию Полюстровского участка практически одновременно. На снегу горою лежали наспех вытащенные пожитки, около них стоял часовой. То и дело в догорающем участке потрескивали револьверные патроны, но уже не так часто, как прежде. Обескураженные городовые гуртом стояли в стороне, окруженные со всех сторон вооруженными солдатами.

Отдав распоряжения пожарным, Резванов соскочил с саней и побежал к группе людей, среди которых он различил пристава Сеньчукова в валенках и накинутой на плечи медвежьей шкуре. Рядом стояла его жена, тоже в валенках на босу ногу и замотанная с ног до головы в одеяло. Дочка пристава сидела на тюке, испуганно сжавшись, и теребила за косу фарфоровую куклу.

– Все живы? – спросил Резванов, подбежав к ним. – Давай, Иван, несите вещи в сани, живо поедем ко мне. А городовые в новое здание сами все перенесут.

– Не разговаривать с арестованными! – прикрикнул на него часовой и выставил штык.

– Как арестованные?! Иван, что произошло?

– Не разговаривать! – оттеснил Резванова часовой. – Отойди, стрелять буду!

– Что там у тебя, Кукушкин? – окликнул его Алексиано, вытягивавший с солдатами из развалин сарая полуобгоревшего, но нестерпимо ароматно пахнувшего свина. – Эх, хлеба надо было взять да соли на патронные санки!

– Господин брандмейстер с арестованными разговаривать хочут, – ответил часовой.

– Это они зря, я бы на их месте подальше держался, – ответил Алексиано. – Их велено в Охранное отделение доставить для допроса. Сейчас из полка за ними сани с конвоем прибудут.

Алексиано с солдатами поволокли свина к куче вещей, в которой Попенгут ковырялся ножнами шашки в надежде найти себе чего-нибудь ценное.

– Эх, Иван Александрович его к Пасхе выкармливал… – с сожалением покачал головой при виде свина помощник пристава, сидевший тут же рядом с телеграфным аппаратом Морзе.

– Военный трофей, тут уж ничего не попишешь, – весело сказал Алексиано.

– Погодите, а это что такое? – вдруг удивился Попенгут, вынимая из кучи вещей брошюрку и становясь к пламени пожара таким образом, чтобы оно освещало титульный лист.

– Это наш пристав только что из типографии Корнатовского получил тираж своего сочинения.

– «Исторические данные о полюстровских минеральных источниках, собранные И.А. Сеньчуковым», – вслух прочитал Попенгут. – Да тут их целый воз! Алексиано, на сколько, по-твоему, потянут эти книжицы?

– Лет на пять ссылки.

– По весу.

– Пуда на два.

– Ну-ка, вставайте, господин помощник пристава, садитесь к телеграфу. Вы с кем отсюда можете связаться? Прекрасно! Тогда немедленно отправляйте в градоначальство депешу, чтобы доложили генералу Черевину: пристав Полюстровского участка арестован, взят транспорт нелегальной литературы – 2 пуда брошюр, сочиненных арестованным господином Сеньчуковым. Ожидаю дальнейших распоряжений. Подпись: капитан Попенгут.

– Да какая же то нелегальная литература! – запротестовал помощник пристава, но Попенгут направил на него револьвер.

Помощник пристава подключил аппарат к батарее и взялся за ключ. Пять минут прошло в напряженном ожидании. Наконец аппарат ожил и застучал, оставляя на ленте чернильные следы.

– Это что же, уже нам пишут или все еще мы пишем? – спросил удивленный капитан.

– Вам пишут, – сказал помощник пристава, вставая. – «Капитану Попенгуту немедленно взять Баварию. Приставшу Сеньчукову доставить Черевину.» Подпись: «Александр».

Капитан выпрямился и набрал в грудь обжигающего морозного воздуха.

– Алексиано! – гаркнул он. – Ко мне! Государь император повелел нашей роте взять Баварию! Отвести арестованных в новое здание участка и запереть там, оставив двух часовых и прапорщика Перепечу – ему через месяц в отставку. А госпожу приставшу отвезите в город, как велено. Людей построить в походном порядке. Через двадцать минут выступаем.

– А свин?

– Бросьте его здесь. У баварцев свиньи еще лучше. Там, говорят, такое пиво – не нашему чета.

Приказание, которое в другое время повергло бы всех в изумление и оторопь, после штурма полицейского участка никому удивительным не показалось. Городовые и пристав с семейством и прислугой были отведены в новый дом и заперты в нем, а новочеркассцы выстроились вдоль санного следа, проложенного вдоль Большой Охтинской дороги к Неве.

Пока взводные командиры строили солдат, Попенгут подобрал валявшийся на снегу глобус и, встав в величественной позе, отряхнул с него снег. Освещенный мерцанием догорающего участка, он чувствовал себя Суворовым, собирающимся совершить победный бросок… но куда же? Ага, вот – на Мюнхен!

– Люди построены! – сообщил подбежавший Алексиано. – Куда идем?

– На Баварию! – Попенгут ткнул большим пальцем в глобус.

– Пешком, что ли?

– Полагаю, на вокзале должен стоять эшелон.

– Может, Лизарху стоит доложиться?

– Не стоит. У меня именное повеление от Государя. – Попенгут бросил глобус и гордо зашагал к выстроенной роте.

Алексиано со вздохом пнул румяного свина, оторвал от телеграфного аппарата ленту и побежал следом.

* * *

После танца во рту пересохло и д’Абреу направился в буфет, чтобы промочить горло бокалом шампанского. У входа в столовую его остановил лакей и подал записку, которую только что, как утверждал лакей, передали с наказом вручить лично секретарю бразильской миссии. Феррейра взял-таки бокал и отошел с ним в сторону, где ему никто не мог помешать. Разорвав конверт, он углубился в чтение.

«Только что из полицейского участка, – писал ему своим корявым крупным почерком Лабурда, – где Вы изволили охотиться на медведей, прибыл сеньор Макаров, который изложил мне следующее: известная Вам сеньора Сеньчукова в течении ряда лет была полюбовницей директора всей русской полиции сеньора Дурново, который даже после разрыва не оставил своих домогательств. Три недели назад, в день Епифании, он явился к ее мужу, начальнику полицейского участка, и устроил скандал, демонстрируя ей ее собственные письма, написанные Вам. Потом он приказал ее мужу запереть ее в участке и не выпускать оттуда, а сегодня участок сожгли, а ее и мужа заперли раздетыми в нетопленном доме. Она умоляет Вас, ради любви к ней, спасти ее от смерти. Ваш покорный и т. д. Игнатиус Лабурда»

Феррейра поставил бокал на подоконник и обнаружил, что там уже стоят три опорожненных им бокала, а рядом в ожидании замер лакей с подносом. Взяв у него еще один бокал, Феррейра направился в зал. Его душил гнев. Теперь он понимал, кто в действительности устроил ограбление у него дома, и почему полиция не смогла никого найти. Особенно бесило его мысль о том, как его провели с вакцинацией, которая в действительности была нужна, чтобы сделать слепок с ключа, и на память о которой его ягодицу до сих пор, а может и навсегда, украшало синее пятно. Он решил, что прямо сейчас, нарушая все дипломатические нормы, он пожалуется русскому царю. Тем более вот он, идет сзади начальника своей охраны, угрюмого носатого старикашки с трясущейся от пьянства головой, и думает о чем-то, заложив руки за спину.

– Черевин, уже можно, а? Вы мне обещали, что будет можно.

– Сейчас, Ваше Величество, скоро уже все решится. Я должен сходить в телеграфную, узнать, как идут дела в городе.

– Ну, так поторапливайтесь! А то вон, уже и господин бразильский поверенный на нас уставился. Дивится, что русский царь в трезвом виде с кирасой под колетом ходит.

Царь кивнул бразильцу и двинулся дальше своим путем, больше не глядя на Феррейру. А вот Черевин остался глядеть. Взгляд, которым бразилец только что смотрел на Его Величество, был положительно не тем взглядом, которым смотрят иностранные посланники на монарха принимающей страны. В этом взгляде было что-то другое… Быть может удивление, что Государь еще жив… Или нетерпеливое ожидание момента, когда все случится… Может, прямо сейчас?

Черевин быстро засеменил вслед Александру.

– Что, уже можно? – спросил царь, увидев возникшего вдруг рядом Черевина.

– Подождите, Ваше Величество, сейчас. Я только к аппарату сбегаю.

В комнате, где разместился телеграф и приданный к нему телеграфист, генерала ждал целый ворох депеш. Почти дюжина их освещали во всех подробностях и деталях боевой путь первой роты 1-го батальона 145-го Новочеркасского полка под командованием капитана Ерогина, совершившей героический марш-бросок по льду Невы до Гагаринской набережной, но так и не догнавшей боевую дружину священника Свиноредского; приказом Секеринского отправленной обратно в Полюстрово для освобождения заложников доверенных Фрица Ланге и Карла Земмлера на пивоваренном заводе, где ворвавшиеся лигисты учинили буйство, выпили все пиво и сбросили дворянина Болеслава Фрыка в нужник; освободившей заложников, арестовавшей бунтовщиков, а Фрыка извлекшей из нужника и отправившей в баню. Еще одна телеграмма от Секеринского подтверждала, что дело на Шпалерной кончено, все арестованы жандармами и в настоящий момент ведутся допросы. В самом низу лежало три телеграммы от начальника Санкт-Петербургско-Варшавского жандармского полицейского управления железных дорог полковника Демидова о том, что, несмотря на сопротивление начальника Петербургского отделения ротмистра Павлова, стоявший под парами на Варшавском вокзале царский поезд был захвачен капитаном 145-го Новочеркасского полка Попенгутом, который, ссылаясь на высочайшую волю, разместил своих людей по вагонам и отправился в Вержболово; что на станции Александровская по распоряжению Попенгута был реквизирован в пользу нижних чинов буфет со всеми припасами и буфетчиком, и что только что состав проследовал на всех парах мимо Гатчины. Попытавшийся преградить поезду путь разъезд кирасир Ея Величества подвергся ружейному обстрелу из поезда и успеха не имел.

– Разрешите, Петр Александрович? – В комнату заглянул товарищ министра иностранных дел Шишкин, уже полгода замещавший своего начальника, лечившегося на Ривьере. – Тут такое дело щекотливое образовалось, я просто не решаюсь сам доложить Его Величеству.

И он рассказал, что только что бразильский посланник принес ему жалобу на директора Департамента полиции Дурново.

– Ах он, паскуда! – воскликнул Черевин. – Ну, если с меня сейчас голова полетит, то и ему не поздоровится!

И генерал решительным шагом направился к Государю.

– Ну что, можно? А то скоро ужин подадут, а мне все нельзя.

– Можно, Ваше Величество. Теперь вы в безопасности. Государственный заговор завершился пшиком, все арестованные допрашиваются.

Александр оглянулся воровато, чтобы убедиться в отсутствии императрицы поблизости, и опрокинул в глотку целый бокал вина.

– Ваше Величество, вам бы переодеться, – сказал Черевин. – Неровен час – железка выпадет, вон уж колет снизу протерла, волосья во все стороны торчат.

– Ну, пошли, – сказал царь. – Возьмите лакея, чтобы помог разоблачиться. И вон того второго, с вином, тоже.

Они вошли в уборную и Черевин, впустив обоих лакеев, запер дверь.

– А что за пшик такой вышел? – значительно веселее спросил царь.

– Я бы сказал даже «пфук». Потому как заговорщики-то есть, а заговора нет и не было.

– Это как это – не было? – Царь расстегнул колет и лакей помог Александру Александровичу снять его с плеч.

– Заговор был придуман директором Департамента полиции Дурново, чтобы за казенный счет следить за своей любовницей, как он это уже не раз делал в прежние времена. Я помню, правитель моей канцелярии камергер Федосеев показывал мне список с донесения заведующего Заграничной агентурой в Париже господина Рачковского, в котором тот утверждал, что командированные туда по личному распоряжению Дурново агенты следят за приехавшей туда для лечения любовницей и получают за это 11 тысяч франков, тогда как вся его агентура получает только 18 тысяч. Более того, Дурново под видом расследования государственного заговора заставил работавших на него людей вломиться в дом бразильского поверенного в делах и выкрасть у него переписку посланника с его любовницей. Бразильский поверенный только что жаловался Шишкину. А самих агентов потом повелел тайно уничтожить, почему это дело так долго оставалось тайной.

– Да как он смел! – Александр рванул завязки на шее, и тяжелая стальная кираса вместе с набитой конским волосом торбой упала на пол, раскрошив одну из дивных бледно-голубых фаянсовых плиток, изображавших визит французского флота в Кронштадт. – Убрать эту свинью в 24 часа!

* * *

Проводив Государя от французского посольства до Аничкова дворца, Черевин в придворной карете направился обратно на Шпалерную. Сидевший рядом жандарм держал в вытянутой руке фонарь, при свете которого Черевин, нацепив на нос очки, просматривал бумаги, врученные ему во дворце дежурным офицером.

«По осмотре экспертом генерал-лейтенантом Федоровым найденных в кресле работы фабрики Миллера деревянной шкатулки оказалось, что явленная к осмотру шкатулка представляет собой прямоугольный ящичек соснового дерева, клееный в шип, и покрытый дубовым шпоном. На внутренней стороне крышечки имеется заржавевший механизм с пружиной, предназначенный для вращения оси с внешней стороне крышечки, но пришедший в совершенную негодность. По мнению генерала Федорова, этот механизм представлял собою прежде музыкальную шкатулку с вращающейся на крышке фигурою балерины.

Внутри коробки при осмотре обнаружены: а) несколько прозрачных блестящих камней, по свидетельству ювелира Карпова являющихся бриллиантами величиною 10, 15 и 17 карат, и граненым стеклом ценою в 6, 6 с половиною и семь рублей; б) три записки нескромного содержания, написанные неизвестной рукой Его Высочеству покойному Константину Николаевичу.

Сам генерал Федоров при осмотре шкатулки едва не сделался жертвою внезапного приступа, проглотив самый большой из стеклянных камней; прибывший, однако, тотчас же врач подал медицинскую помощь и здоровье генерала после промывания желудка в настоящую минуту не внушает никаких опасений. Камни переданы под опись заведующему конторою двора».

– А в восемьдесят седьмом году Федоров свинцовую жеребейку со стрихнином лизал, – сказал Черевин жандарму, складывая рапорт. – Еле откачали.

Карета остановилась перед черным обгорелым остовом конки и генералу пришлось сойти раньше и пройтись пешком, по усеянной самоварными корпусами и поленьями улице, до кухмистерской. После того как чины охраны реквизировали у хозяина перину и заткнули ей окно, в квартире у Петра Емельяновича Владимирова стало тепло. В гостиной у аппарата клевал носом телеграфист. Лукич в углу, сидя на табурете, от нечего делать щипал лучину из полена. В столовой, куда были стащены лампы со всего дома, и где в табачном дыму можно было вешать топор, полковник Секеринский пил чай с коньяком. Изможденный и уставший Петр Емельянович полулежал на диване, сжимая в руке пустой стакан. На табурете у окна помещалась госпожа Сеньчукова, доставленная из Полюстрово по требованию бразильского секретаря. Вместе с Секеринским за столом сидели двое штатских и статский советник Соколов, переписывавший набело допросные листы.

Увидев Черевина, полковник вскочил и торопливо представил своих сотрапезников:

– Доктор медицины Чечотт и надворный советник фон Ольденрогге, сверхштатный ординатор в больнице Св. Николая.

– Полковник, почему в самый разгар приема в посольстве погас свет? – спросил генерал, подходя к столу.

– Это, ваше превосходительство, непредусмотренное физическое явление, трагическая, скажем так, случайность. Один из осаждаемых сгорел, схватившись за два провода в буфете капитана Варакуты. И тем погасил свет во всем квартале. Варакута признался, что просто собирался украсть электричество в посольстве.

– Как можно красть электричество? – изумился Черевин. – Это же предмет эфемерный! А что с ящиками из-под пороха?

– Просто пустые ящики. В них Варакута материалы с завода носил, а выделенные на покупку деньги себе брал.

– Вы допросили господина кухмистера и его дочерей, как я просил?

– Вот, допросили-с, – не отрываясь от письма, показал пером в сторону кухмистера Соколов.

– Девица Владимирова, Глафира Петровна, уже пришла в себя и может говорить, хотя и очень слаба, – пояснил Секеринский. – Она показала, что уже давно может разговаривать, но не делала этого из опасения возвратной горячки, которой ей угрожал доктор Казюхин.

– Доктора – в ДПЗ, – распорядился генерал. – Что еще?

– 5 января сия девица была заперта своей сестрой Василисой в дровяном сарае, предварительно связанная красной революционной лентой.

– Она ей еще сказала, ваше превосходительство: «Я буду жена венчанная, а ты дура набитая», – подал голос от печки Лукич. – Кто ж мог подумать, что дура-баба свою сестру по такому морозу в подвале в одном платье запрет! Глашка-то выть начала было, а все думали, что это опять тот самый бес сапожниковский вернулся.

– Какой еще бес? – удивился Секеринский.

– Да не бес то был вовсе. Это с атаманского полка хорунжий. Его сегодня казаки при штурме на Шпалерной в одних кальсонах на чердаке нашли. Уж как радовались! Мы, грят, ваше благородие, уж и в станицу отписывали! Это ж как надо быть охочим до женского полу, чтобы две недели без порток по такому морозу на чердаке сидеть!

– Боюсь, не придется вашему хорунжему этих пряников больше отведывать, – ехидно усмехнулся фон Ольденрогге. – Все естество свое к бесу отморозил.

– Погоди, я седьмого сюда приходил, и Глафира дома уже была, – помотал головой Черевин.

– Так ведь в горячке она была, – сказал Лукич. – И не разговаривала. Василиска-то испугалась, и на следующий день сестрицу сама вытащила, да в дом отволокла. Я Василиске даже помогал, она мне сказала, что на улице нашла.

– Лукич, розги приготовил? – прохрипел с дивана кухмистер.

– Да где ж их взять-то, Петр Емельянович? До Вербного воскресения розог не будет. Да вы не тревожьтесь, я метлу старую у Капитоныча возьму и в уксусе вымочу.

– Ваше превосходительство, внизу в зале кухмистерской сидят под охраной гвардейские офицеры, согласно вашему списку, – сказал генералу полковник Секеринский. – Я отдал распоряжение арестовать их всех во время штурма и доставить сюда. Они в один голос несли страшную чушь про террористов, которые неоднократно пытались отравить великого князя и совершили на него покушение с бомбой у австрийского посольства. Про какую-то панельную охрану, начальник которой тоже был едва не убит прямо у себя дома. Зачем-то приплели Св. Владимира и Андрея Первозванного. Я осторожно выразил мнение, что у Его Высочества в гвардии распространилась какая-то параноидальная мания, но они яростно утверждали, что никакой паранойи у них теперь нет, и в доказательство все как один демонстрировали странные синие пятна на ягодицах. Все это записано в протоколах допроса. Аполлон Николаевич, вы переписали? Тогда передайте его превосходительству хотя бы то, что уже переписано. Когда я допрашивал корнета Борхвардта из кирасирского Ея Величества полка, у того на губах выступила пена, а поручик Пургольд из конной гвардии при аресте изволил съесть какие-то бумаги, предположительно Устав тайного общества, и теперь сидит на горшке. Слабительное ему дали, но пока не подействовало.

– А почему сразу желудок не промыли? – прервал речь полковника генерал.

– Не давался, ваше превосходительство.

– Сами будете теперь в говне ковыряться!

– Позволю себе заметить, что теперь уже это действие бесполезно, – заметил внештатный ординатор. – У нас один больной съел свой скорбный лист. Мы этот момент зафиксировали, тотчас накормив его свеклой. Но, представьте, ничего, около свеклы выходящее, бумагу не содержало, потому как клетчатка полностью разлагается в кишках.

– Вы не умничайте тут! Вы зачем здесь?

– Для освидетельствования господ офицеров я решился вызвать специалистов по психическим расстройствам, – пояснил Секеринский.

– А, так вот откуда мне знакома фамилия Чечотт! – хлопнул себя по лбу ладонью Черевин и откложил бумаги в сторону. – Я вам скажу по секрету, доктор, ваш справочник с командами для наполеонов читал сам Государь, и очень смеялся. А когда бухарский эмир с сыном посещали Государя в Аничковом, наследник-цесаревич с Тюрей-джан строили равелины из подушек по вашим советам. Но об этом – молчок. И вот что, господин полковник: со всех участников и арестованных возьмите персонально подписку о неразглашении всего, что они тут видели и слышали, под страхом высылки в Сибирь. И пусть приведут мне сюда Борхвардта и Пургольда.

– У господина Борхвардта очень необычный случай психического расстройства, я бы даже сказал фобии, – предупредил доктор Чечотт. – Он совершенно не переносит всяких упоминаний о еде, становится беспокойным и пускает пену изо рта. А при виде пищи у него начинаются судороги и конвульсии.

И он прикрыл полотенцем блюдо с баранками. Спустя несколько минут молодой жандармский унтер-офицер привел Борхвардта, ободряюще поддталкивая корнета коленкой в зад.

– Чаю? – немедленно спросил у корнета Черевин. – Ой, и вправду! Доктор, властью, данной мне на сегодняшний день Государем, вверяю его вашему попечению. Можете не возвращать. Почему не привели Пургольда?

– Это невозможно, – сказал жандарм.

– Организм штаб-ротмистра находится в неустойчивом равновесии, – покачал головой ординатор.

– Вот-вот. Он с горшка встать не может.

– Что ж, мне не зазорно и самому спуститься ради такого случая, – сказал Черевин. – Пойдемте, полковник. Доктор, а у Пургольда каких-нибудь опасных для окружающих расстройств не имеется?

Расстройств не имелось, поэтому уже минуту спустя генерал с полковником Секеринским входили в кухмистерскую. За каждым столиком сидело по жандарму, охранявшему каждый своего арестованного. В углу за ширмой задом на табуретке с дыркой, поставленной в таз с водой, сидел багровый Пургольд, и ждал чуда.

– Сидите, сидите, поручик, не отрывайтесь от дела, – придержал Пургольда за плечо Черевин, заглянув за ширму. – Мы все с нетерпением ждем результатов ваших усилий. Скажите мне, что за устав вы сожрали?

– Я не знаю никаких уставов.

– А это что? – Генерал ткнул ему в нос треугольный клок бумаги, на котором сохранилось необорванным слово «Устав».

– Это стихи, – сказал Пургольд.

– Вы перекладываете в свободное от службы время устав на стихи? А какой, позвольте спросить? Кавалерийский или дисциплинарный?

– Это настоящие стихи!

– И как же они звучали дальше, после слова «устав»?

– Устав от ратных дел, ваше превосходительство, я шашку в ножны вдел.

– Гениальные стихи. И как же дальше, Пушкин вы наш?

– Дальше вдохновение пропало.

– Тогда что же вы их съели, позвольте вас спросить?

– Стихи могут быть или гениальные, или не быть вовсе! – пафосно воскликнул Пургольд, выпрямляясь и привставая с горшка словно в стременах.

– Ваше превосходительство, явился господин Вощинин из сыскной полиции, – доложил от дверей жандарм, дежуривший в подъезде.

– Просите его подняться наверх, – велел генерал Черевин и они с Секеринским, покинув кухмистерскую, вернулись в квартиру.

Сыскная полиция была представлена сегодня не только ее начальником Вощининым, вместе с ним прибыли еще трое чиновников во главе с Аполлоном Жеребцовым. Лукич помог им раздеться и кое-как пристроил их шубы поверх генеральских и полковничьих шинелей.

– Здравствуйте, господа, – растеряно сказал Вощинин, оглядывая собравшихся. – Мы намеревались произвести облаву в доме напротив, а тут такое…

– Кого же вы были намерены там поймать? – спросил Черевин.

– По мнению господина Путилина, сегодня во французском посольстве намечалась крупная кража, а в квартире капитана Черепа-Симановича украденное должны были временно спрятать.

– Ваш Путилин совсем спятил! – вдруг вскочила со своего места Сеньчукова, не обращая внимания на то, что одеяло сползло с ее плеч. – Он приезжал сегодня утром в наш клоповник с кучей накладных бакенбард, примерял их к Макарову – сыну кухарки нашей, – сверялся с портретом покойного Государя и все удивлялся: «Вылитый». И Настасье говорил, я слышала: «Но нет у твоего отпрыска шансов на престол, Настасья, совсем нет. Лучше и не пытайся – сгноят.»

– Я завтра навещу господина Путилина, – понимающе сказал доктор Чечотт, заботливо укутывая приставшу в одеяло.

– Как вы сказали, господин Вощинин? – переспросил полковник Секеринский. – В квартире у Черепа-Симановича? Соколов, дайте сюда расписку господина Чайковского на 200 руб. задатку, и ту партитуру, что мы нашли у Черепа-Симановича на квартире.

Он развернул на столе перед начальником сыскной полиции скатанные в трубку ноты, на первом листе которых было написано: "La marche de les bougres".

– Вот и все, что было подозрительного на той квартире. Партитура хранилась в тайнике, в бочонке с крупой. Может быть, вы знаете, что это еще за марш такой тайный?

– Дело в том, что квартира эта нам известна давно, она служит притоном содомитов. По распоряжению господина директора Департамента мы следили за ней и даже составили для командующего гвардией список лиц военного звания, посещавших ее. Сами содомиты себя называют в том числе и буграми, так что, видимо, композитору Чайковскому был заказан для какой-нибудь оргии марш.

– Ну-ка, сыграйте кто-нибудь, – буркнул Черевин. – Может там что-нибудь крамольное. Что, никто не может? Пригласите кого-нибудь из арестованых. Раз стихи пишут, так и на пианино сыграть смогут?

– Дозвольте мне-с, ваше превосходительство, – кашлянул от дверей в кулак молодой жандармский унтер, продолжавший охранять Борхвардта.

– Кто таков?

– Отдельного жандармского дивизиона унтер-офицер Ноготушкин. До срочной службы обучался я по этой части, покуда учитель со мною с ума не сошел.

– Играй, – Черевин сунул Ноготушкину ноты.

Тот, конфузясь и царапая паркет шпорами, подошел к пианино, снял перчатки, открыл крышку и неловко примостил ноты на пюпитре.

– Одначе, пианино тут расстроено, – сказал он, потыкав пальцем в зебру клавиш.

– Играй! Хозяин, дайте ему водки.

Когда взмокший от усердия жандарм закончил, раздались жидкие аплодисменты.

– Но помилуйте, господа, – сказал Жеребцов. – Это никакой не «Марш бугров». Это, господа, Гуно. «Марш солдат» из «Фауста».

– Пошлите эти ноты господину Пургольду для подтирки, – сердито сказал Черевин. – И узнайте заодно, как у него дела. Кстати, а не могут ли в действительности эти ноты быть шифром? Когда я начальствовал над Третьим отделением, Шмидт рассказывал мне, что они арестовывали ноты, поступавшие из-за границы, будто бы в них было зашифровано что-то недозволенное.

Ответить ему не успели, потому что в комнату шагнул полицейский подполковник и гаркнул привычно:

– Что здесь за собрание?! У вас дозволение есть? Это вы сожгли конку?

Наступила гробовая тишина.

– Кто это? – растерянно спросил Черевин.

– Пристав IV участка Литейной части подполковник Волков, – пояснил Вощинин. – По моей просьбе прибыл с городовыми для облавы.

– Господин пристав! – сказал подполковнику Лукич. – Я понял, кто Сережку Мухоморова на тройках тогда похитил! Скотоводы!

– Как-с? – вытаращил глаза пристав.

– Содомиты, – поправил Вощинин, испуганно глядя на побагровевшего генерала Черевина. – Ступайте, пристав, вы больше не нужны.

– Выкиньте это чучело взашей! – заорал Черевин. – У него на участке чуть не с артиллерией дом брали, а он только сейчас явился собрания запрещать.

Ноготушкин послушно взял пристава за шиворот.

– Я буду жаловаться Директору департамента! – вывернулся из рук жандарма подполковник.

– Нету у тебя больше директора! – Черевин показал приставу кукиш.

– Как это нет!?

– На мыло смылился, на нет сошел твой директор! Вон!

– Да что же это за страна, где так поступают с людьми! – кричал пристав, пока его волокли к дверям, чтобы спустить с лестницы.

– Во-во, – сказал Черевин. – Я то же самое слышал три часа назад. Собрался уже с Государем уезжать, смотрю, стоит у окна в сторонке Дурново, сопли утирает и бормочет: «9 лет я заведовал тайной полицией, поручались мне государственные тайны, и вдруг такой растакуэр, бразильский секретаришка, жалуется на меня, и у меня не требуют объяснения и увольняют! Какая-то девка меня предала, и человека не спросят! Что это за странная страна, где так поступают с людьми – в 24 часа!..»

– Это я-то девка?! – взвизгнула Сеньчукова, но фон Ольденрогге с Чечотом не дали ей встать, придавив за плечи.

– Думаю, господин Дурново не первый, кто на пустяке погорел, – сказал Секеринский. – А мы из-за него весь Петербург на уши поставили, чуть до войны с Баварией не дошло.

– Это завсегда так, ваше превосходительство, – сказал Ноготушкин, кое-как прилаживая полуоторваннй приставом рукав. – За сурьезными вещами стоят обычно несурьезные обстоятельства. Был я летом 1889 года в Якутске во время известных событий, арестантов доставлял. Полковник Сукачев тогда расстрелял политических якобы за адрес к 100-летию Французской революции. А произошло все из-за спектакля.

– Это как же? – удивился Черевин. – Первый раз слышу, чтоб из-за спектакля.

– Поставили те самые политические к столетию Французской революции пьесу «Красная Шапочка». Волк в ней был королем, а Красная Шапочка и охотники – санкюлоты. Бабушка же оказалась Свободой. Ну и страшная же эта Свобода была, я вам скажу, с голыми сиськами. А это в нашем климате не рекомендуется природой. Красная Шапочка ходила в пьесе с французским флагом и махала им по делу и без дела.

– А флаг-то они где взяли? – спросил Секеринский.

– А они где-то русский раздобыли да на полосы распороли. Из них и сшили. А что осталось – Янкель Цедербаум на портянки пустил. Этот Цедербаум волка, то есть значит, короля играл. Он Красную Шапочку останавливал в лесу за стульями и спрашивал: «Куда это вы направляетесь, товарищ?» А та отвечала: «Бурбонский волк тебе товарищ». У него даже корона была, только вот он больше на осла похож, так как уши не стояли. В чем, собственно, и был полицмейстером Сукачевым усмотрен неудобосказуемый подтекст.

– Вот ведь олухи Царя Небесного! – всплеснул руками Черевин. – Им осла в короне показывают, а они подтексты усматривают!

– Так и вышло, что Сукачев эту пьесу политическим сперва разрешил, а потом смутился сиськами Свободы. Пришлось их расстрелять.

– Вы мне, Ноготушкин, напомнили одну вещь. Госпожа Сеньчукова, расскажите, наконец, что вы сделали с Фаберовским в доме вашего деверя?

– Я ничего не знаю про Фаберовского, – всхлипнула приставша. – Мы были с бразильским послом в соседней комнате…

– Это какого Фаберовского? – спросил Вощинин. – Который с Владимировым на Мещанской проживали?

– Погодите, Вощинин, – сказал Черевин. – Сперва давайте объездим. Я знаю, что Фаберовский ехал на встречу с вами, сударыня, полагая, что это ловушка, и его попытаются убить. Что, как мы первоначально и думали, произошло. Теперь вы утверждаете, что с вами, кроме Фаберовского, находился в квартире бразилец.

– Там не было никакой ловушки. Я пригласила Фаберовского на свидание, потому что он нравился мне…

– А почему тогда бразилец оказался там? Ваш любовник Дурново был уверен, что вы изменяете ему с д’Абреу! Вы что, пригласили к себе двух любовников одновременно? Имея еще в содержателях директора Департамента полиции, и в Полюстрове законного мужа? Да вы, сударыня, положительно, нимфоманка!

– Я думала, что я успею выпроводить Фаберовского. Деверь очень хотел, – Сеньчукова оглянулась на капитана, безучастно сидевшего в углу у буфета, – чтобы я сблизилась с бразильцем, ему за это денег обещали. А мне Фаберовского больше некуда было пригласить, вот я и решилась. Он же напился, и мне пришлось положить его спать в соседней комнате. Там на него и напал кто-то. Профессор Фаберовский вылез из спальни внезапно, весь окровавленный и с мечом в руках.

– Вот откуда, оказывается, они приехали на Мещанскую, – пробормотал про себя Вощинин.

– Уж не родственник ли этот Фаберовский того полковника Фаберовского, что в мою бытность Варшавским жандармским дивизионом командовал? – спросил у генерала Секеринский. – Крутого нрава был старик. Отказался от сына, когда тот обрюхатил какую-то девицу, а сам ударился в бега. Когда внук родился, взял к себе на воспитание. Сын его потом в Лондоне подвизался, русские казначейские билеты подделывал, а про внука я слышал, что в Третьем отделении иностранным корреспондентом якобы состоял.

– Родственник, родственник, – кивнул Черевин. – Тот самый внук и есть. Или был. А что за дом на Дмитровском, сударыня, куда вы заезжали?

– Петр Иванович снимал для меня. При Грессере там даже городовой стоял. А на Водосвятие Петр Иванович приехал ко мне в бешенстве, явил мне нашу переписку с бразильским послом, а потом послал за мужем и велел ему отобрать паспорт и посадить в Полюстрово под замок. И мой осел все это исполнил! Да еще шутить вздумал, сватовство свое припомнил: «Девица Фрума Минус, извольте следовать за мною в часть».

– Ну, хорошо, – сказал Черевин. – А что нам скажет капитан Сеньчуков? Надеюсь, он не впал обратно в горячку.

Ноготушкин растормошил капитана и заставил подойти к генералу.

– Что на вас надето, капитан? – поморщил сизый нос Черевин.

– Что осталось, – безучастно ответил Сеньчуков.

– Вам знаком господин Фаберовский?

– Не имею чести знать.

– Тогда зачем вы гонялись за ним с саблей по крыше дома напротив?

– А, так его звали Фаберовский… Я не знал.

– В пользу кого вы с содомитами собирались убить Государя? В пользу великого князя Сергея Александровича?

– Почему убить Государя? – непонимающе уставился на генерала Сеньчуков.

– Наши агенты своими ушами слышали, как вы или кто-то из ваших говорили, что на этот раз Его Величеству Александру Александровичу возмездия не избежать.

– Это я – Александр Александрович. И они меня наказали, – рука капитана дернулась к заднему шву штанов.

– Скажите, ваше высокоблагородие, а что такого было у вашей матушки связанного с покойным Государем и любовницей вашего батюшки, что искали Фаберовский с Владимировым? – встрял Вощинин.

– Да чего у нас с Государем могло быть? Маман блюла свою честь.

– А почему, в таком случае, они преследовали вас?

– Я думал сперва, что они от Дурново, а потом, что заговорщики. Мы даже Лигу основали, чтобы охранять от них Его Высочество Владимира Александровича и Государя… С внутренней и панельной охраной. Для панельной охраны его преподобие отец Серафим Полюстровский дружинников из ткачей набрал, а я их отражению нападений учил.

– Арестовали мы вашего Свиноредского вместе с его пугалами в казенных полушубках и малиновых кушаках, – сказал Черевин. – Но об этом мы еще потом поговорим. Но если вы не убивали Фаберовского с Владимировым, и ваша невестка с бразильцем не убивали их, и заговорщиков никаких не было, то кто же их убил?

– Как убили? – встрепенулся Ноготушкин. – Да я этого Фаберовского знаю! Да любой за Уральским хребтом про них обоих знает. Я их и самих неделю назад видел.

– Где? – вскричал Черевин.

– В Нижнем Новгороде. Я как раз из Иркутска возвращался. Они с собакой, с ружьями – а ружье у них большое, длинное, и ящик патронов, – и в шубах богатых. На своем экипаже. Я спрашиваю, куда их на этот раз сослали, а они говорят, что по своей воле к женам в Якутск едут, по этапу туда еще раз не выживут.

Именной высочайший указ,

данный правительствующему сенату.

1893 года 3 февраля. Директору департамента полиции, тайному советнику Дурново – всемилостивейшее повелеваем присутствовать в правительствующем сенате.

Content

Светозар Чернов
Три короба правды, или Дочь уксусника

22 декабря 1892 года, вторник

23 декабря 1892 года, среда

24 декабря 1892 года, четверг

25 декабря 1892 года, пятница

26 декабря 1892 года, суббота

27 декабря 1892 года, воскресенье

28 декабря 1892 года, понедельник

29 декабря 1892 года, вторник

30 декабря 1892 года, среда

31 декабря 1892 года, четверг

1 января 1893 года, пятница

2 января 1892 года, суббота

3 января 1893 года, воскресенье

4 января 1893 года, понедельник

5 января 1893 года, вторник

6 января 1893 года, среда

7 января 1893 года, четверг

2 февраля 1893 года, вторник