Ярослав Шимов

Австро-Венгерская империя

Введение

Габсбургам пришлось на протяжении очень долгого времени – с начала XVI столетия вплоть до окончания Первой мировой войны – управлять конгломератом земель, населенных народами, принадлежащими к разным языковым группам – германской, романской, славянской, финно-угорской – и обладающими во многом несхожими культурами. Конечно, подобное разнообразие существовало, например, и в царской России, не говоря уже о британской и французской колониальных империях. Однако во владениях Габсбургов, в отличие от империй колониальных, никогда не было метрополии, и в отличие от империй континентальных, в частности России, – даже преобладающего, государствообразующего этноса. Воплощением метрополии, единственным центром власти здесь являлась именно династия, и преданность ей на протяжении многих столетий буквально заменяла подданным Габсбургов национальную принадлежность. Быть австрийцем при Габсбургах означало быть своеобразным центральноевропейским космополитом. Габсбургским императорам служили выдающиеся государственные деятели и полководцы, представлявшие самые разные народы. Можно назвать хотя бы немцев Тилли, Шварценберга и Меттерниха, чехов (если не по языку и культуре, то хотя бы по происхождению) Валленштейна, Кауница и Радецкого, итальянцев Гаттинару и Евгения Савойского, хорватов Елачича и Бороевича, венгров Тису и Андраши, поляков Седльницкого и Голуховского и многих других.

Сами Габсбурги никогда не забывали о своем германском происхождении; известна фраза императора Франца Иосифа: «Я – немецкий князь». Но большинство из них было чуждо политике германизации, стремлению привести своих подданных к общему немецкому знаменателю. (Исключение составляют отдельные исторические эпизоды – например, усиленная германизация и католизация чешских земель после поражения местных протестантов в

1620 году в битве у Белой Горы). Даже «просвещенный деспот» Иосиф II, самый рьяный германизатор из всех габсбургских монархов, рассматривал немецкий язык в качестве средства укрепления государственного единства, но не подчинения остальных народов империи немецкому меньшинству. Однако объективно германизаторские усилия короны противоречили начавшемуся в конце XVIII века подъему национального самосознания славянских, итальянских, венгерских подданных империи, а потому эти усилия не только не увенчались успехом, но и привели к обострению межнациональных противоречий, в конечном же итоге – к краху империи. Тем не менее уникален сам факт многовекового правления одной династии в столь разнообразных по национальному составу землях, не говоря уже о социальных, экономических, даже климатических различиях между разными регионами империи.

Габсбургам необыкновенно долго удавалось успешно бороться с непобедимым противником – временем. Сформировавшись в XVI–XVII вв., их центральноевропейская империя в не слишком сильно изменившемся с точки зрения территории виде просуществовала до 1918 года, пережив турецкие нашествия, Тридцатилетнюю войну, битвы с Наполеоном, революцию 1848 года – потрясения, которых было бы достаточно для крушения даже менее разнородного по своей внутренней структуре государства. В чем секрет этой небывалой прочности дунайской монархии, созданной Австрийским домом (Casa de Austria)?

Изначально владения династии представляли собой типичный феодальный домен, причем довольно небольшой: к концу XIV века в руках Габсбургов находились лишь несколько стратегически важных, но не самых богатых и плодородных альпийских провинций, которые так и назывались – domen Austriae[1]. Подобными владениями, порой гораздо более крупными, располагали и другие королевские фамилии Европы. Например, английской династии Плантагенетов в XIII–XIV вв. принадлежали огромные территории во Франции, которые отдавались в лен (временное владение) вассалам английских королей. Многонациональное государство Габсбургов как таковое возникло в более поздние времена, на заре Нового времени: основу «империи, над которой никогда не заходит солнце», – Нидерланды, Испанию, Чехию и Венгрию – Австрийский дом приобрел благодаря серии династических браков в конце XV – начале XVI вв.

В эту эпоху для европейских стран была характерна четкая сословная социальная структура, Поэтому габсбургские монархи вынуждены были идти на уступки и компромиссы, уважать законы и традиции своих народов, точнее – их сословных элит.

В этом отношении наиболее ярким примером является Венгрия, где австрийская династия удерживалась у власти на протяжении почти четырех веков исключительно благодаря компромиссам с непокорным мадьярским дворянством. Власть Габсбургов в Центральной Европе (испанская ветвь рода вымерла в 1700 году, и Испания с колониями перешли к Бурбонам) можно поэтому без особой натяжки назвать наследственно-договорной – особенно после того, как в начале XVIII века суверенные права австрийского дома в его владениях и порядок наследования престола были сформулированы в Прагматической санкции императора Карла VI и официально одобрены сословными собраниями габсбургских земель. «Было установлено, что до тех пор, пока австрийским домом является династия Габсбургов, Прагматическая санкция остается в силе и все габсбургские земли принадлежат одному государю»[2]. Этот договор и стал важнейшим залогом небывалого политического долголетия австрийской династии.

Другим фактором, который помогал Габсбургам на протяжении многих веков оставаться в центре европейской истории, являлся тот сакральный ореол, которым сумела окружить себя династия. Конечно, «божественное право королей» вплоть до эпохи буржуазных революций служило основанием монархической власти по всей Европе. Однако Габсбурги дополнили «милость Божию» историческим, политическим и идеологическим авторитетом императоров Священной Римской империи, сделав после 1437 года этот средневековый титул наследственным в Австрийском доме. Хотя стать объединителями Германии Габсбургам так и не удалось, а после Тридцатилетней войны (1618–1648) круг реальных властных полномочий императора неуклонно сужался, сама древняя корона универсальной западнохристианской империи придавала власти Габсбургов дополнительный блеск и некую высшую легитимность.

Особое положение Габсбургов среди европейских правящих династий закрепили события второй половины XVII века, когда императорские армии сыграли ведущую роль в разгроме турок и прекращении опустошительной экспансии Османской империи в Европе.

Однако внутренняя слабость государства, построенного Габсбургами в своих наследственных землях и отвоеванных у турок областях, не позволила им в начале XVIII века превратить его в первоклассную европейскую державу. Более того, в середине того же столетия конгломерат габсбургских земель едва не распался под ударами новых внешних врагов, самым опасным из которых стала Пруссия. Перед династией встал выбор: или продолжение борьбы за доминирование в Германии – с неясными перспективами и небольшими надеждами на успех, – или укрепление наследственных земель. Габсбурги, всегда отличавшиеся прагматизмом, предпочли второе, сохранив за собой до 1806 года титул германского императора лишь как знак своего номинального первенства среди немецких князей. (Впрочем, последние отголоски борьбы за первенство в бывшей Священной Римской империи утихли только 60 лет спустя, после поражения Габсбургов в «семинедельной» австропрусской войне).

Помимо этого геополитического выбора очень важное значение для укрепления империи Габсбургов имели радикальные реформы, осуществленные в XVIII веке Марией Терезией и Иосифом II. Государство, объединенное ранее л ишь династическим принципом, понемногу обрело большее единство, которое, однако, носило исключительно правовой и государственно-бюрократический характер. Для наступавшей новой эпохи этого было уже недостаточно. Новые времена ознаменовались промышленной революцией, урбанизацией и как следствие этих процессов – появлением новых социальных групп со своими экономическими интересами, политическими целями и идеологией. Отныне не столько династия создавала империю, сколько общество, изменившееся под влиянием новых социальных явлений и процессов, формировало облик габсбургского государства. Династия была вынуждена приспосабливаться к социально-политической эволюции, к постепенному и часто воспринимавшемуся Габсбургами как нежелательному перерождению дворянско-бюрократической монархии, которая сложилась при «просвещенных деспотах», в монархию либерально-конституционную, сословного общества – в классовое, а «безмолвствующих» народов эпохи ancien regime – в современные нации.

Именно национализм, порожденный эпохой промышленной революции, массового образования и либеральных идей, стал демоном дунайской монархии. В длительной борьбе с ним Габсбургам, при всей их удивительной политической гибкости, не удалось одержать победу. Хотя временами казалось, что государство, созданное Австрийским домом, будет вечным – именно потому, что эта династия, как уже было сказано, не олицетворяла собой никакую нацию. Такое положение позволяло австрийским императорам очень продолжительное время, с одной стороны, играть роль верховных арбитров в спорах между подвластными им народами, а с другой – олицетворять историческую традицию, служить воплощением преемственности и связи времен, что способствовало сохранению хрупкого единства Центральной Европы, главным гарантом которого и была династия Габсбургов. Очевидно, именно поэтому Австрийский дом сумел в эпоху электричества, телефона, автомобилей и аэропланов сохранить свое огромное поместье, именовавшееся Австрийской империей, а с 1867 года – Австро-Венгрией. Впрочем, кажущаяся «вечность», по мнению знаменитого английского историка А.Тойнби, – визуальный эффект, свойственный многим империям на стадии упадка: «Универсальное государство обнаруживает тенденцию выглядеть так, словно оно и есть конечная цель существования, тогда как в действительности оно представляет собой фазу в процессе социального распада»[3].

Однако «дуализация» монархии, так называемый Ausgleich, т. е. уравнивание Венгерского королевства в правах с западной частью страны, управлявшейся из Вены, говорило о том, что даже Габсбурги не в силах постоянно побеждать в схватке со временем. С этого момента дунайская монархия перестала быть классической империей, а габсбургский император из носителя высшей абсолютной власти превратился лишь в один из политических институтов двуединого государства. Имперские атрибуты внешней власти и великодержавная внешняя политика все менее соответствовали внутренней сути дуалистической монархии. В ее восточной части мадьярская политическая элита пыталась создать национальное государство на территории исторической Венгрии, населенной представителями двух десятков национальностей, в западной же шла неустанная борьба за доминирование между австрийскими немцами и славянами. Разрешить противоречие между имперской формой и постимперским содержанием своего государства Габсбурги оказались не в состоянии.

Единство Австро-Венгрии могло быть сохранено лишь в том случае, если бы преимущества совместного существования народов Центральной Европы оказались соединены с удовлетворением их стремления к самостоятельности. Это могло произойти в рамках федерации или конфедерации, основанной на принципах демократии и самоуправления, – хоть и с сохранением монархии как высшего авторитета и символа исторической преемственности. Однако создание такого государственного образования оказалось невозможным по многим причинам, среди которых не последнее место занимал консерватизм австрийской династии, оказавшейся неспособной преобразовать созданное ею государство из инкубатора народов, каковым оно было в XVIII – первой половине XIX веков, в их общий дом.

Впрочем, история – открытый процесс, поэтому исторические события очень редко бывают стопроцентно предопределены. Полвека истории Австро-Венгрии дали такое количество аргументов «за» и «против» участникам спора о том, был ли неизбежен крах дунайской монархии, что однозначный ответ на сей вопрос, очевидно, не будет дан никогда. Ясно лишь, что государство Габсбургов было живым, развивающимся организмом, отягощенным множеством внутренних и внешних проблем, для разрешения которых от правящей династии и ее советников требовалась настоящая политическая виртуозность. Временами властям монархии удавалось ее проявить. Однако в 1914 году, втянувшись – отчасти по своей воле, отчасти в силу обстоятельств – в войну с Сербией, быстро переросшую в европейский и мировой конфликт, Габсбурги совершили ошибку, которая перечеркнула все их достижения. Престарелый император Франц Иосиф и большинство его советников по-прежнему мыслили категориями «концерта европейских держав» в том виде, в каком он существовал в начале и середине XIX столетия. Династия и дворянско-бюрократическая элита, как австрийская, так и венгерская, словно бы не заметили выхода на историческую сцену новых сил, превращения европейского общества в массовое (в социально-психологическом смысле), в котором традиционные элиты и созданные ими институты уже не могли играть доминирующую роль.

Вступая в свою последнюю войну, Габсбурги не предполагали, что очередная схватка империй и династий выльется не просто в небывалый по масштабам конфликт, а в столкновение идеологизированных масс, битву за выживание, в которой побежденные не могли рассчитывать на снисхождение и справедливые условия мира. К концу войны Центральные державы – Германия и Австро-Венгрия – стали для своих западных противников не просто врагами, а олицетворением тех принципов, которым, по мнению идеологов победившей Антанты, не было места в новой Европе – монархического традиционализма, христианского консерватизма и милитаризма. С конца XVIII века, со времен Великой французской революции, Габсбурги являлись последовательными противниками революционного радикализма, что не мешало им проводить умеренно-либеральные преобразования в собственном государстве. Битва с революцией, начатая в 1792 году у бельгийской деревушки Вальми, где австрийские войска впервые столкнулись с армиями Французской республики, закончилась в 1918 году поражением Габсбургов. «Политическая катастрофа [Австро-Венгрии] во многом объясняется внешними факторами, триумфом принципов Французской революции, который стал результатом многолетней борьбы»[4]. Схватка с временем была проиграна, и историкам остается лишь спорить, имелись ли у Австрийского дома шансы все-таки победить в ней.

* * *

Помимо двух вышеперечисленных исторических факторов, выделяющих Габсбургов среди монархических династий Европы, необходимо отметить и некоторые другие факторы более частного характера.

Прежде всего это необыкновенная сплоченность и, если можно так выразиться, дисциплинированность австрийской династии. Тысячелетняя история Габсбургов насчитывает совсем немного примеров открытых конфликтов и междоусобиц. Можно, конечно, упомянуть убийство в 1308 году германского короля и австрийского герцога Альбрехта I его племянником Иоганном, прозванным Отцеубийцей (Parricida), – но это будет едва ли не единственный случай, когда Габсбург, вдобавок младший по возрасту и положению в семье, поднял руку на другого Габсбурга. Можно вспомнить и выступление эрцгерцога Матиаса в 1606 году против старшего брата, императора Рудольфа II, но этот «бунт» был во многом вызван явной неспособностью Рудольфа к делам государственного управления и одобрен подавляющим большинством членов Австрийского дома.

На протяжении столетий авторитет главы рода был среди Габсбургов непререкаем. Это нередко приводило к конфликтам и даже личным трагедиям. Два ярких примера – история кронпринца Рудольфа, сына Франца Иосифа, так и не нашедшего общий язык с холодным, «застегнутым на все пуговицы» отцом, и отношения того же Франца Иосифа с племянником и наследником Францем Фердинандом д’Эсте, резко осложнившиеся в связи с неравным браком последнего. С другой стороны, авторитарность августейшей семьи приносила ей и неоспоримые политические выгоды. Так, Иосиф II, будучи в 1765–1780 годах соправителем своей матери Марии Терезии, не был согласен с ней по большинству вопросов государственной политики, но в силу семейных традиций вынужден был подчиняться, за счет чего сохранялось единство в управлении империей. Впрочем, Габсбурги умели и договариваться полюбовно – возьмем хотя бы мирный раздел огромных владений династии при Карле V между ее испанской и австрийской ветвями.

Кроме того, удивительной особенностью этой выдающейся семьи является то, что по большей части она состояла из людей совсем не выдающихся. Конечно, незаурядные личности в истории габсбургской династии были – можно назвать Максимилиана I, Карла V, Марию Терезию, Иосифа II, эрцгерцога Карла, однажды победившего самого Наполеона, Франца Фердинанда д’Эсте и некоторых других. Но гигантов, давших имя целой эпохе, великих полководцев и дипломатов, фигур масштаба Густава Адольфа Шведского, Людовика XIV, Петра I, Фридриха II Прусского или Наполеона среди Габсбургов не замечено. Недаром ни за одним из них в истории не закрепилось прозвище Великий.

Эта династия велика именно как династия, мощный и отлаженный семейный механизм, работа которого была направлена на достижение одной цели – укрепление и расширение наследственных владений, увековечение господства Габсбургов в центре и на юго-востоке Европы. Эту интеграционную, объединительную задачу можно назвать Делом Габсбургов. На первый взгляд дело это провалилось, хоть и оставило очень глубокий след в истории множества европейских стран и народов. С другой стороны, можно сказать, что Дело Габсбургов удивительным образом прорастает в нашу эпоху, когда Европа вновь объединяется. Хотя принципы этого объединения заметно отличаются от тех, на которых основывалась многонациональная империя Габсбургов, ее уникальный опыт не может не заслуживать внимания. Как отмечает британский историк Алан Скед, «в эпоху, когда Европа, пусть и довольно несмело, пытается объединиться, весьма неразумно (особенно для человека, живущего в Восточной Европе) пренебрегать историей крупнейшей европейской многонациональной империи»[5].

Новейшая история показала: в 1918 году вместе с водой был выплеснут и ребенок, в жертву национализму оказались принесены не только Австро-Венгрия, монархический принцип и династия Габсбургов как его носитель, но и веками создававшиеся и укреплявшиеся культурные, экономические и политические связи между народами центральноевропейского региона. Это не принесло всей Европе ничего, кроме бед – вначале нацистской экспансии, а затем 40 лет коммунистического господства.

Чем интересна история Австрийского дома, который уже почти сто лет не является правящим, для современного российского читателя – не только профессионального историка, но и просто человека, интересующегося тем, как и почему современный мир стал таким, каков он есть? На мой взгляд, изучение жизни соседей в отдаленном и недавнем прошлом всегда помогает лучше понять не только их, но и самих себя. Российская империя и сменивший ее Советский Союз, как и монархия Габсбургов, были многонациональными государствами, причем взаимоотношения между народами каждого из этих государств нередко оставляли желать лучшего. Современная Россия тоже многонациональна, а процесс ее избавления от негативных элементов имперского наследия далеко не завершен. Поэтому, несмотря на прошедшие годы, опыт Габсбургов как политиков и правителей, возглавлявших сообщество разнородных наций, достижения и ошибки австрийского дома представляют интерес и остаются актуальными по сей день, особенно для России.

Другой важный момент – уже упомянутое географическое и историческое соседство России и придунайской Европы. Габсбурги и их государство были достаточно тесно связаны с Россией – если не династическими узами[6], то военными союзами, политическими и торговыми соглашениями, оказавшими заметное влияние на историю обеих империй и их народов. Были в истории наших государств и периоды охлаждения, и времена взаимной вражды. Последнее такое столкновение – мировая война 1914–1918 годов – привело монархии Габсбургов и Романовых к краху. Распад их империй стал одним из важнейших факторов, определивших судьбу всей Европы в XX столетии.

В этих событиях, последствия которых мы в той или иной мере ощущаем до сих пор, значительную роль сыграли как глубинные социальные процессы и вызванная ими расстановка общественно-политических сил, так и отдельные личности, оказавшиеся в решающий момент на сияющей, но опасной и скользкой вершине власти, достоинства и недостатки, величие и глупость этих людей. С философской точки зрения можно сказать, что именно вечному вопросу о личности и ее роли в истории посвящена эта книга.

Тот факт, что Габсбургам удалось закрепиться на пространстве от Альп до Трансильвании и от Галиции до Далмации, дать народам, населяющим это пространство, общие государственно-правовые рамки и создать условия для их экономического, политического и культурного сотрудничества (а позднее и соперничества), стал определяющим для дальнейшего развития Центральной Европы. Можно сказать, что Центральная Европа в историко-политическом и отчасти культурном смысле является следствием взаимодействия австрийской династии и народов региона, плодом их исторического брака, который был заключен скорее по расчету, чем по любви, но оказался на удивление долгим и прочным. Таким образом, задачу, которую попытался решить автор этой книги, можно сформулировать следующим образом: написать очерк истории Центральной Европы в XVI–XX веках, сделав его главными героями Габсбургов и их народы, взаимоотношения между которыми не только определили облик и историческую судьбу данного региона, но и в значительной степени отразились на ходе европейской и мировой истории.

Часть первая

Династия

Пролог

(Середина X в. – 1526)

У истоков

Вопрос о происхождении Габсбургов довольно запутан и окутан мифами, многие из которых создавались намеренно – для решения политических задач той или иной эпохи, оправдания династической политики или создания видимости исторической преемственности с народами, правителями и традициями минувших времен. Самая ранняя из таких версий, возникшая в конце XIII – начале XIV века, связывала Габсбургов со старинным римским патрицианским родом Колонна, который, в свою очередь, вел свое происхождение ни больше ни меньше как от римской императорской династии Юлиев, т. е. от Гая Юлия Цезаря. В тот момент Габсбурги нуждались в столь высоком «родоначальнике», поскольку избрание в 1273 году германским королем Рудольфа Габсбурга, не принадлежавшего к числу знатнейших европейских вельмож, не избавило его от репутации «захудалого графа». Габсбурги как новая, молодая королевская династия строили историко-идеологический «фундамент» своего взлета к вершинам власти, и римское происхождение годилось для этого как нельзя лучше.

Позднее, однако, возникла другая теория – франкская, согласно которой предками Габсбургов были короли франков из династии Меровингов (V–VIII вв.). Через них корни габсбургского рода уходили, согласно этой теории, к героям античных мифов – легендарному Энею и троянцам. «В то время как римская теория… делала упор на Urbis aeterna[7], франко-троянская версия означала союз с западом и одновременно попытку Габсбургов легитимизировать свои притязания в качестве соперников французского королевского дома и подлинных наследников Каролингов и Меровингов»[8]. Неудивительно, что этой концепции отдавал предпочтение император Максимилиан I Габсбург, который в конце XV – начале XVI века в качестве наследника бургундских герцогов вел борьбу с французскими королями из рода Валуа.

Наконец, третья теория, возникшая в начале XVIII века благодаря генеалогическим изысканиям ганноверского библиотекаря Иоганна Георга Эккарда и ученого монаха Маркарда Херрготта, называла в качестве предков габсбургской династии герцогов Алеманских, изначально – вождей группы германских племен, область обитания которых впоследствии вошла в состав империи Карла Великого. Алеманские герцоги считались общими предками Габсбургов и герцогов Лотарингских. После того, как в 1736 году дочь и наследница императора Карла VI Мария Терезия вышла замуж за Франца Стефана Лотарингского, использование этой версии «придавало новому Габсбургско-Лотарингскому дому освященность исторической традицией и божественным предопределением»[9]. Кроме того, эта теория служила идеологическим обоснованием тогдашних габсбургских претензий на верховенство в германских землях: кому же, как не потомкам древних германских князей, надлежало править Германией?

«Утилитарное» предназначение всех трех генеалогических древ, которые так здорово вписывались в контекст современной этим теориям габсбургской политики, заставляет усомниться в достоверности каждого из них. Уходя корнями в период раннего Средневековья, бедного на документы и достоверные свидетельства, вопрос о происхождении Австрийского дома, очевидно, навсегда останется открытым. Историкам приходится вести отсчет с середины X столетия, когда жил первый Габсбург, о реальности существования которого можно говорить с высокой степенью уверенности (впрочем, и не Габсбург еще, ибо само это географическое название, давшее имя династии, появится позднее).

Герб Габсбургов

Это был некто Гунтрам Богатый, судя по прозвищу, человек достаточно зажиточный и (уже тогда) знатного рода – в противном случае он вряд ли привлек бы к себе внимание императора Оттона I, наиболее примечательного западноевропейского монарха того времени. В 952 году Оттон сурово наказал Гунтрама, лишив его имущества за измену. Ирония судьбы: Гунтрам вошел в историю как противник германского императора – обладателя того самого титула, который впоследствии будут носить 19 потомков этого прародителя Габсбургов.

То ли опала и, выражаясь современным языком, конфискация имущества, которой подвергся Гунтрам Богатый, не была полной, то ли сам первый Габсбург и его потомки проявили недюжинную энергию в восстановлении утраченного богатства и приобретении нового, но, как бы то ни было, род эльзасских землевладельцев не затерялся во мгле средневековой истории, а, наоборот, от поколения к поколению приобретал все больший вес, влияние и известность.

В конце X века Габсбурги появляются в Швейцарии. Сын Гунтрама Ландольт, по одним сведениям, купил, по другим – просто захватил земли на территории нынешнего кантона Арау. Его сын Ратбод основал в Мури, в 30 километрах от Цюриха, монастырь, где впоследствии было похоронено большинство представителей старших поколений Габсбургов. В 1023 году Ратбод упоминается в одной из местных хроник как «граф фон Клеттгау» (область к северу от верховьев Рейна). Примерно в это же время он заложил замок Хабихтсбург («Ястребиный замок»), название которого позднее трансформировалось в Габсбург и дало имя всей династии. По средневековому обычаю перед смертью Ратбод разделил имущество между своими сыновьями. Самый известный из них, Вернер (ум. 1096), перестроил монастырь в Мури и был активным участником конфликтов между римскими папами и императорами «Священной Римской империи». Интересно, что Габсбурги вновь выступили против императорской власти: Вернер был сторонником папы.

Его сын Отто (ум. 1111) может считаться первым «настоящим» Габсбургом, поскольку именно он стал именоваться графом фон Габсбург – по названию родового гнезда. При нем, его сыновьях и внуках семья неуклонно укрепляла свои позиции среди германской знати. Альбрехт, внук Отто, был в неплохих отношениях с императором Фридрихом Барбароссой, который отдал ему значительную часть выморочных владений графского рода Ленцбургов в нынешних кантонах Швиц, Унтервальден и Люцерн. Постепенно Габсбурги превратились в наиболее крупных землевладельцев северной Швейцарии. Сын Альбрехта Рудольф приплюсовал к этим поместьям земли в Швабии, переданные ему императором Фридрихом II, на сторону которого в междоусобной войне, сотрясавшей Германию, расчетливый Габсбург успел вовремя перейти.

В следующем поколении род Габсбургов впервые разделился на две ветви. Сыновья Рудольфа, еще один Рудольф и Альбрехт (эти имена будут повторяться в роду Габсбургов, переходя из поколения в поколение), поделили между собой родовые земли. Альбрехт стал родоначальником главной, или королевской, линии, к которой принадлежали последующие короли и императоры. Рудольф основал младшую, лауфенбургскую ветвь династии, пресекшуюся в 1415 году. К тому времени Габсбурги были хоть и достаточно богатой и сильной, но все же второразрядной по имперским масштабам семьей. Они не принадлежали к избранному кругу имперских князей-курфюрстов, не имели связей с царствующими домами Европы, а их земли были не отдельным княжеством, а набором рассыпанных по центру Европы, от верхнего Эльзаса до Швейцарии, относительно небольших ленных и наследственных владений.

В то же время с каждым поколением социальный статус Габсбургов повышался, а их влияние росло. Альбрехт IV (ум. ок. 1240) располагал значительными связями при императорском дворе, некоторое время служил комендантом крепости Страсбург и, наконец, заключил выгодный брак с представительницей рода Кибургов – наиболее влиятельного, наряду с самими Габсбургами, семейства в тогдашней Швейцарии. Это один из первых примеров знаменитой брачной политики Габсбургов, выраженной впоследствии лозунгом Bella gerant alii, tu felix Austria nube («Пусть воюют другие, ты, счастливая Австрия, заключай браки»). Эта династия всегда предпочитала добиваться приращения своих владений путем выгодных с политической точки зрения брачных союзов. Впрочем, как мы увидим дальше, в случае необходимости воевать Габсбурги тоже умели – и именно мечом добыли себе «счастливую Австрию», ставшую на 600 с лишним лет сердцем их обширных владений.

В 1218 году у Альбрехта IV родился сын Рудольф. Ему предстояло первым из Габсбургов носить корону Священной Римской империи. Но это, как оказалось, было отнюдь не венцом семейных успехов, а скорее первым промежуточным финишем – и в то же время началом восхождения Габсбургов к европейскому господству.

Что же представляла собой к тому времени Священная Римская империя? Сточки зрения идеологической она была непосредственной наследницей западноевропейской державы, созданной в конце VIII – начале IX вв. Карлом Великим. После смерти этого государя, попытавшегося на новой, христианской основе воплотить в жизнь античный идеал всемирной империи, его потомки довольно быстро, в течение нескольких десятилетий, промотали доставшееся им наследие. Династия Каролингов утратила реальную власть, превратившись в заложницу крупной знати. Потерял свое значение и императорский титул, который в начале X века перешел к личностям совсем уж незначительным, вроде североитальянских князей Людовика Слепого и Беренгара I. После смерти последнего в 924 году империя в Западной Европе фактически прекратила существование.

Однако 30 с небольшим лет спустя честолюбивый саксонский герцог Оттон, ставший королем Германии, т. е. главой федерации нескольких герцогств, возникших на базе германских племенных объединений, возродил величие империи Карла Великого. Разгромив венгров, угрожавших тогда германским землям, усмирив – отчасти силой, отчасти с помощью союзов и династических браков, – своих противников в самой Германии, Оттон совершил победоносный поход в Италию и в начале 962 года вступил в Рим. 2 февраля папа Иоанн XII короновал Оттона I, провозгласив его «императором и августом», как некогда Карла Великого, а еще раньше – римских императоров. Это событие считается началом истории Священной Римской империи германской нации, хотя само это название утвердилось в официальных документах и исторических хрониках значительно позже – уже при Габсбургах, с которыми связан расцвет, упадок и исчезновение империи.

Система государственного устройства империи, основанной Оттоном, осталась той же, что и в Германском королевстве, которое превратилось в ядро новой монархии. Король (титул императора он принимал только после коронации папой в Риме) был фигурой выборной, за его кандидатуру голосовали курфюрсты (князья-избиратели), которыми первоначально являлись пять германских герцогов. Позднее курфюрстами стали также чешский король и несколько иерархов германской церкви. Общее число членов этой своеобразной коллегии выборщиков достигло семи, а затем, уже в XVII веке, девяти. С начала XVI века папы позволяли германским («римским») королям принимать императорский титул даже без коронации в Риме (первым таким некоронованным императором стал Максимилиан I). Впоследствии, начиная с Карла V, габсбургские императоры добились того, что коллегия курфюрстов еще при жизни монарха выбирала его преемника с титулом римского короля (обычно им становился старший сын императора). Этот титул, как правило, сочетался с титулами короля Венгерского и Чешского. После смерти или отречения императора римский король обычно без особых проблем избирался его преемником. Такая схема престолонаследия действовала до самого конца «Священной Римской империи» в 1806 году с единственным «сбоем» – в 1740 году, когда императорская корона была на несколько лет «похищена» у Габсбургов баварским курфюрстом Карлом Альбрехтом, ставшим императором Карлом VII (см. раздел III, главу «Королева в кольце врагов»). На первый взгляд, выборность германских императоров и королей ослабляла их власть и делала государей марионетками крупной знати. Часто так и бывало. Но известно немало случаев, когда сильным королям и императорам (Оттону I, Генриху IV, Фридриху Барбароссе) удавалось подчинить курфюрстов и большинство остальных князей своей воле и добиться заметной централизации имперских земель. Позднее, начиная с XV века, процедура выборов императора, как мы увидим, не мешала Габсбургам из поколения в поколение удерживать корону, передавая ее от отца к сыну, от дяди к племяннику… Да и до Габсбургов то же самое удавалось императорам Саксонской, Салической династий и Гогенштауфенам. Римско-германский император (слово «Римская» в названии империи указывало на преемственность императорской власти по отношению к античному Риму) считался первым монархом западнохристианского мира, но по-настоящему единым, централизованным государством «Священная Римская империя» так и не стала. Причины этого, однако, нельзя сводить исключительно к выборности государя – они были гораздо более многообразными.

«Захудалый граф» и его наследник

В 1273 году под давлением папской курии курфюрсты избрали новым королем Рудольфа I Габсбурга, вошедшего в историю своей династии под именем Рудольфа Старшего. Он был коронован в Аахене – древней столице Карла Великого.

К тому времени Рудольф был самым влиятельным вельможей в юго-западной части Германии (если понимать под этим названием все территории, где говорили по-старонемецки). Тем не менее Габсбурги, как уже говорилось, не относились тогда к числу знатнейших германских династий, и неожиданный выбор курфюрстов объяснялся политическими мотивами. Во-первых, Рудольф был для них компромиссной фигурой, а во-вторых, как полагали курфюрсты, он не обладал достаточным влиянием для того, чтобы вести в империи успешную централизаторскую политику, которая угрожала бы интересам крупной феодальной знати. Наконец, существовала и третья причина, по которой курфюрсты предпочли видеть на троне «захудалого графа». Это был страх перед чешским монархом Пржемыслом Отокаром II – «королем железным и золотым», как называли его на родине за военную мощь и богатство.

Держава Пржемыспа Отокара включала в себя не только чешские, но и многие польские земли, а также часть территорий нынешних Венгрии, Хорватии и Словении – вплоть до побережья Адриатического моря. После того, как в 1250 году пресеклась герцогская династия Бабенбергов, правившая в Австрии («Восточной марке» – Ostmark, появившейся в XII веке на юго-восточной границе империи), чешский король присоединил их земли к своим владениям – поскольку к тому времени ослабла императорская власть, которая по существовавшим правилам могла распоряжаться доменами, оставшимися без господ. Претензии Пржемыспа Отокара II на Австрию основывались на том, что он был женат на Маргарите – сестре последнего Бабенберга.

Дальнейшие взаимоотношения чешского и германского королей развивались в соответствии с поговоркой о двух медведях в одной берлоге. Столкновение было неизбежно, и формально спровоцировал его Рудольф, обвинивший чешского короля – в связи с захватом Австрии – в нарушении ленного права. Решающая битва произошла 26 августа 1278 года на Моравском поле. Она имела очень важное значение в истории Центральной Европы. Проиграй Рудольф – и его род, вполне вероятно, навсегда сошел бы с исторической сцены. Выиграй чешский король – и его страна стала бы великой европейской державой. Удача сопутствовала Рудольфу: Пржемысл Отокар пал в бою, и его армия, оставшись без командующего, пришла в смятение и была рассеяна рыцарями Рудольфа.

Победа на Моравском поле имела множество исторических последствий. Прежде всего, она стала важной составной частью мифологии габсбургского рода, поскольку явилась первой крупной битвой, выигранной представителем этой династии, – значение же военных побед для массового сознания средневековой эпохи не нуждается в комментариях. Кроме того, это сражение привело к окончательному включению чешских земель в состав Священной Римской империи. Наконец, победив Пшемыспа Отокара, Рудольф Габсбург получил возможность закрепить за своей семьей Австрию – как оказалось, на целых 640 лет. В 1281 году на съезде князей в Аугсбурге австрийские герцогства были переданы сыновьям Рудольфа как ленное владение. Нужно заметить, что, говоря об Австрии применительно к XIII – началу XIV вв., мы, конечно, не имеем в виду всю территорию, занимаемую нынешней Австрийской республикой. Речь идет главным образом о Верхней и Нижней Австрии – ядре австрийских земель с центром в Вене, – а также Штирии, перешедших к Рудольфу и его сыновьям после поражения Пшемыспа Отокара II. Остальные альпийские княжества – Каринтию, Зальцбург, Крайну, Тироль – Габсбурги подчинили своей власти значительно позже.

Король Рудольф так и не был коронован папой и потому не мог называться императором. Скаредность короля и его чрезмерная забота об интересах своей семьи, которые Рудольф явно ставил выше интересов империи, привели к тому, что к началу 90-х гг. его популярность среди немецких князей заметно упала. Последние годы жизни Рудольф провел в Вене и Штайре. С годами он становился все более набожным и сентиментальным. Надгробие Рудольфа I, скончавшегося 15 июля 1291 года, представляет собой статую пожилого человека в королевском одеянии, с вытянутым лицом, крупным носом и глубокими складками у рта, придающими ему печальное выражение. Длинное лицо и большой нос – родовые габсбургские черты, которые будут передаваться из поколения в поколение.

Рудольф I не был самым выдающимся из германских императоров и королей. Тем не менее о его правлении часто вспоминали с теплотой. В средневековой хронике Элленгарда говорится, что «при Рудольфе во всех частях Германии царил такой мир, какого она раньше не знала». Мастер интриг и компромиссов, искушенный политик, Рудольф умел смотреть в лицо опасности и стойко переносить испытания. Он несколько укрепил расшатавшееся здание империи и, главное, заложил основу будущего могущества Габсбургов, сделав их одними из вершителей судеб Германии и Европы. О том, как оценивали роль Рудольфа I последующие поколения, свидетельствует замечание Наполеона, говорившего о себе: «Я – Рудольф Габсбург своей династии».

Несмотря на противодействие курфюрстов, старшему сыну Рудольфа, Альбрехту, в конце концов удалось заполучить германскую корону. Этот воинственный человек, чьим девизом было Fugam victoria nescit («Победе чужды отступления»), предпочитал не развязывать, а разрубать гордиевы узлы политических интриг феодальной эпохи. В 1298 году в битве при Гелльхайме Альбрехт разгромил и собственноручно убил своего соперника, тогдашнего короля Адольфа фон Нассау, и вынудил курфюрстов избрать себя новым германским монархом. Деятельный и страшноватый[10] Альбрехт заметно усилил позиции своего рода в Австрии, где Габсбургов до сих пор воспринимали как чужаков, и попытался закрепить за своим потомством Чехию, где в 1306 году пресекся род Пржемысловичей. Чешская знать не горела желанием видеть корону св. Вацлава на голове кого-либо из Габсбургов, и начался долгий конфликт. Собирая войска для очередного похода на Чехию, король Альбрехт 1 мая 1308 года был убит в своих родовых владениях группой заговорщиков во главе с собственным племянником, 18-летним Иоганном. Тот давно затаил обиду на дядю, не спешившего передать ему наследство, оставшееся после ранней смерти отца Иоганна. После убийства тому удалось скрыться, но новый король, Генрих VII Люксембург, предал Иоганна проклятию и отдал приказ о его розыске. Где и как прошли последние годы жизни злосчастного убийцы, точно не известно. Для Габсбургов он стал едва ли не самой темной фигурой в истории рода, поскольку открытый бунт против главы семьи, а тем более убийство последнего, были для этой династии делом исключительным, практически невозможным. Недаром «только в XV столетии имя Иоганн снова было дано одному из членов габсбургского рода»[11].

Смерть Альбрехта I имела негативные последствия для Габсбургов. Реализовать мечту о создании единого мощного королевства с крепкой наследственной властью Альбрехт не успел. После смерти короля ни одному из его сыновей не удалось добиться германской короны: курфюрсты слишком опасались дальнейшего усиления Габсбургов. Династия оказалась если не отброшена на вторые роли (после Рудольфа I и Альбрехта I это было уже невозможно), то по крайней мере вновь стала лишь одним из нескольких могущественных родов, боровшихся за доминирование в Центральной Европе. Кроме того, владения Габсбургов на юго-западе Германии и в Швейцарии пришли в упадок, что способствовало концентрации усилий рода на укреплении своих позиций в Австрии, которая теперь уже окончательно стала главной опорой династии.

Дела австрийские, дела имперские

После смерти Альбрехта I его сыновья, австрийские герцоги Фридрих Красивый и Леопольд, пытались бороться за германскую корону, но неудачно: от нее Габсбургов оттеснили вначале Люксембургу а затем баварская династия Виттельсбахов, глава которой Людвиг IV в 1322 г. разбил Фридриха и Леопольда в битве у Мюлльдорфа. Кстати, выбор Альбрехтом I имен для своих сыновей не случаен: Фридрихами и Леопольдами были многие Бабенберги, представители прежнего австрийского герцогского рода, вымершего в середине XIII века. Называя собственных потомков в честь представителей первого австрийского герцогского рода, Альбрехт хотел символически породниться с Австрией, завоеванной его отцом.

Убийство короля Альбрехта I.

Иллюстрация из «Хроника 95 господ» Л. Штейнройтера. Конец XIV века

XIV век, несмотря на вынужденный уход в тень, однако, не был для Габсбургов потерянным временем. Один из австрийских герцогов, вошедший в историю под именем Рудольфа Основателя, с юных лет отличался бешеным честолюбием. Он мечтал не только о дальнейшем расширении габсбургских владений, но и о возвращении своей семьи на первые роли в империи. Несколько раз, ссылаясь на некие древние традиции и якобы данные прежними императорами обещания, Рудольф присваивал себе титулы, на которые не имел ни малейшего права. Он пытался воссоздать древнее Швабское герцогство и стать его правителем, а когда это не удалось, объявил себя не просто герцогом, а великим герцогом Австрийским – небольшая, но все же ступенька в иерархии титулов, приближавшая честолюбивого Габсбурга к королевскому достоинству.

Вершиной проделок Рудольфа стало «обнаружение» целой серии «древних» документов, в которых выдающиеся монархи прошлого, вплоть до Юлия Цезаря и Нерона, якобы предоставляли владельцам австрийских земель различные привилегии и всячески возвышали их между прочими своими подданными. Подлинность этих творений вызывала сильные сомнения уже у современников, в том числе у императора Карла IV из рода Люксембургов, позднее же была доказана их несомненная подложность. Наиболее искусным образом был подделан действительно существовавший документ – рескрипт императора Фридриха Барбароссы, называвшийся Privilegium minus и датированный 1156 годом. В нем император повысил статус Восточной марки (Австрии), сделав ее герцогством. Фальсификат, получивший название Privilegium maius, представлял собой «исправленное и дополненное» распоряжение Барбароссы, на основании которого Рудольф и присвоил себе титул великого герцога.

Для своих подданных беспокойный и болезненно самолюбивый герцог был, однако, довольно неплохим правителем. Во всяком случае, жители Вены могут быть благодарны Рудольфу хотя бы за перестройку (фактически возведение заново) великолепного собора святого Стефана, одной из главных достопримечательностей австрийской столицы. Историческое же значение недолгого правления Рудольфа – он скончался в 1365 году, не дожив и до 27 лет, – заключается прежде всего в том, что он вновь во весь голос заявил о властных амбициях своей династии. В этом смысле герцога действительно можно считать одним из основателей габсбургского могущества. С фигурой – а точнее, лицом – Рудольфа Основателя связана и одна характерная особенность: на его надгробном изображении заметна деталь внешности, которая станет отличительной чертой очень многих членов династии, – знаменитая «габсбургская» нижняя губа, пухлая и оттопыренная, придающая лицу несколько надменное выражение.

Рудольф Основатель закрепил за Габсбургами заметную роль в империи – заметную, но не главенствующую. Эта роль сохранялась еще за несколькими поколениями рода, пока в середине XV века судьба не улыбнулась одному из педставителей Австрийского дома – Альбрехту V. Этому человеку, чьим девизом было Amicus optima vitae possessio («Друг – лучшее, что можно приобрести в жизни»), удалось после перерыва в 130 лет вернуть Габсбургам германскую королевскую корону (в качестве короля он именовался Альбрехтом II). Девиз, видимо, был обусловлен жизненным опытом: в бурной жизни Альбрехта врагов всегда было больше, чем друзей.

Уже в 1411 году, когда ему было 14 лет, Альбрехта провозгласили совершеннолетним, и он смог выйти из-под опеки двоюродных дядей – Леопольда Тирольского и Эрнста Железного. Впрочем, вместо властолюбивых родственников палки в колеса герцогу начали вставлять представители сословий, только выигравшие от распрей среди Габсбургов. Но вскоре они вынуждены были смириться с новым усилением монаршей власти: Альбрехт V оказался жестким и волевым правителем, к тому же он умел подбирать толковых советников и обзавелся сильным союзником – германским королем (с 1433 года – императором) Сигизмундом Люксембургом. На единственной дочери Сигизмунда Елизавете герцог женился в 1422 году.

Союз с императором заставлял Альбрехта хлопотать о ликвидации церковного раскола. Он поддержал решения Констанцского собора, покончившего с «великой схизмой»[12], и признал избранного собором единого папу Мартина V. Вскоре после этого австрийский герцог начал борьбу с чешскими протестантами – гуситами, принесшую ему репутацию «бича еретиков». В 1420 году Сигизмунд и его католические вассалы, в том числе Альбрехт V, организовали первый крестовый поход против гуситов, но их усилия не увенчались успехом. Гуситам удалось создать мощную регулярную армию, которая раз за разом наносила сокрушительные поражения цвету европейского рыцарства. Католическая Европа вынуждена была начать переговоры с упорными еретиками. Представители гуситов приехали на Базельский собор, и вскоре были выработаны условия для компромисса. Император Сигизмунд был признан королем Чехии.

Незадолго до смерти Сигизмунд начал готовить передачу власти своему зятю. В 1437 году Альбрехт был провозглашен королем Венгрии, а год спустя – германским («римским») королем. С Чехией вышло сложнее: часть гуситского дворянства и представители других сословий, помня давнюю враждебность Альбрехта к их вере, выдвинули своего кандидата – польского принца Казимира Ягеллона. Габсбургу снова пришлось взяться за оружие. Обладая неплохими полководческими способностями, он нанес противнику поражение и стал немедленно готовиться к новой военной операции – против турок, чье влияние на Балканах непрерывно возрастало. Однако выступить в очередной крестовый поход Альбрехту было не суждено: в октябре 1439 года он заболел холерой и умер в Венгрии. Сын Альбрехта и Елизаветы Люксембургской, Ладислав Посмертный (Postumus), родившийся через несколько месяцев после смерти отца, сохранил чешскую и венгерскую короны. За маленького короля, однако, правили могущественные вельможи: в Чехии – Иржи (Георгий) из Подебрад, в Венгрии – Янош Хуньяди, в Австрии (ведь Ладислав был и австрийским герцогом) – его родственник Фридрих III (см. ниже). Ладислав одновременно подавал большие надежды и вызывал немалые опасения, будучи юношей талантливым, но избалованным. Однако в 1457 году в возрасте 17 лет он умер в Праге незадолго до собственной свадьбы. Как показали исследования его останков, проведенные в 80-е годы XX века чешскими специалистами, причиной смерти молодого короля стала, очевидно, скоротечная лейкемия. Проживи Ладислав дольше, вполне вероятно, что центральноевропейская империя Габсбургов возникла бы уже в середине XV века. История, однако, решила иначе: Австрийскому дому, вновь устремившемуся к вершинам власти, пришлось подождать еще 70 лет.

Между тем в 1440 году новым римско-германским королем был избран Фридрих III, сын Эрнста Железного, одного из австрийских герцогов начала XV века. Тот факт, что курфюрсты быстро и без особых проблем проголосовали за Фридриха, который не был харизматической личностью, свидетельствует о значительном авторитете, которым уже тогда пользовались Габсбурги. Впрочем, новый король (с 19 марта 1452 года, после коронации в Риме – император) за полвека своего правления сделал немало для падения этого авторитета. В историю Фридрих вошел не выдающимися деяниями, которых не совершил, а удивительным везением, которое помогло ему пережить всех своих врагов.

Император непрерывно с кем-то враждовал, причем все время находился в роли слабой, пассивной, защищающейся стороны. В 1461 году младший брат, Альбрехт VI, не имевший собственных значительных владений, попытался отобрать у Фридриха Австрию. Император, запертый в крепости, согласился на мир на условиях, выдвинутых братом. Но через несколько месяцев Альбрехт умер от чумы, и Фридрих восстановил свою власть в Австрии. Однако его уже ждал новый, еще более сильный враг – венгерский король Матиаш Корвин[13] из рода Хуньяди, чьи войска стали то и дело вторгаться во владения императора. В 1485 году Корвин собрал войско и взял Вену; император бежал в Линц. Лишь через пять лет, когда Матиаш умер, сыну Фридриха Максимилиану удалось вернуть австрийскую столицу. Старый же император мог пополнить список умерших врагов еще одним именем.

Согласно дошедшим до нас свидетельствам, Фридрих III был странным, эгоистичным, мелочным и неприятным человеком. При этом он отличался большой наблюдательностью, желчным юмором и даже склонностью к философии, о чем говорят сохранившиеся фрагменты записей императора, которые он вел на протяжении всей жизни. Как и положено чудаку, Фридрих оставил после себя загадку, над смыслом которой билось не одно поколение историков. Это знаменитый «габсбургский ребус» – набор букв А Е I О U, считавшийся одно время зашифрованным девизом самого императора. Им Фридрих помечал свои книги, документы и даже возведенные здания. Достоверной расшифровки этих букв не существует по сей день. Некоторые историки полагают, что А Е I О U – лозунг династии Габсбургов, завещанный Фридрихом потомкам. В этой связи возникли две версии – немецкая и латинская: Alles Erdreich ist Oesterreich Untertan или Austria est imperare orbi universo. Значение обеих фраз практически одинаково: «Пусть Австрия правит миром».

Впрочем, не исключено, что эти версии навеяны позднейшей историей Австрийского дома, во времена же Фридриха III, когда Габсбурги еще не достигли настоящих вершин славы и могущества, загадочные буквы могли означать и что-нибудь более прозаическое. Существовало много комических и даже издевательских тол кований А Е I О U: Alles Erdreich ist Oesterreichs Unglueck («Весь мир – причина несчастий Австрии») или – в связи с небывало удачной брачно-династической политикой Габсбургов – Alle Erbinnen in Oesterreichs Verfuegung («Все наследницы в распоряжении Австрии»). Фридрих, несомненно, задумывался над тем, как обеспечить будущим поколениям Габсбургов привилегированное положение среди европейских монархов. В 1486 году он добился избрания своего сына Максимилиана германским королем. С этого времени такая практика – избрание преемника еще при жизни государя – стала у Габсбургов постоянной. В то же время неумелая, вялая политика Фридриха привела к тому, что за время его правления империя стала совсем эфемерной, а самостоятельность немецких князей – почти ничем не ограниченной. Да и мог ли пользоваться авторитетом император, уступивший венграм даже столицу собственных родовых владений?

К падению своего престижа стареющий Фридрих III относился с поразительным равнодушием. Последние годы жизни он провел в Линце, поручив ведение государственных дел Максимилиану и занимаясь своими, как сказали бы сегодня, хобби – садоводством, алхимией и астрологией. Всю жизнь император как одержимый пытался найти способ превращения неблагородных металлов в золото, но это ему не удалось. Ему вообще мало что удавалось. Судьба не отказала Фридриху лишь в одном своеобразном удовольствии: пережить всех своих врагов.

Рождение империи

Мария, дочь последнего герцога Бургундского Карла Смелого, погибшего в битве с грозной швейцарской пехотой в 1477 году, была одной из самых желанных невест Европы. В наследство от предков Марии досталась настоящая мини-империя, включавшая в себя обширные и плодородные районы нынешней северо-восточной Франции (собственно Бургундию, значительную часть Лотарингии и Эльзаса), а также Франш-Конте, Фландрию, Эно, Брабант – в общем, практически всю территорию современных Бельгии и Нидерландов. Жители этих земель отличались трудолюбием и бережливостью, что принесло владениям бургундских герцогов славу богатейших земель Европы.

Основными претендентами на руку Марии Бургундской стали дофин Карл, сын французского короля Людовика XI, и Максимилиан, сын германского императора Фридриха III. Однако французскому принцу было только 7 лет, и 20-летняя Мария предпочла Габсбурга, который тоже был моложе ее, но лишь на два года. К тому же значительная часть подданных герцогини, в первую очередь жители богатых фламандских городов, были решительно против французского господства. В августе 1477 года Максимилиан прибыл к невесте в брабантский Гент. Там и был заключен первый из серии браков, благодаря которым в конце XV – начале XVI века возникла габсбургская империя.

Супружеская жизнь Максимилиана и Марии складывалась довольно счастливо, у них родились двое детей – Филипп и Маргарита. Супруги подходили друг другу: Мария Бургундская, по свидетельствам современников, была привлекательной, веселой и неглупой женщиной, габсбургский принц характером тоже не походил на своего угрюмого и вялого отца. Позднее историки назовут Максимилиана «последним рыцарем»: в эпоху, когда средневековые традиции уходили в прошлое, он, казалось, служил их олицетворением. Галантный кавалер, неплохо для своего времени образованный человек, писавший аллегорические поэмы и оставивший нечто вроде политических мемуаров, Максимилиан был в первую очередь воином. За неполных 40 лет он провел 25 военных кампаний. Именно при этом императоре началось противостояние Габсбургов и Франции, борьба двух держав за гегемонию в Западной и Центральной Европе, продолжавшаяся с небольшими перерывами до второй половины XIX столетия.

24 марта 1482 года Максимилиан и Мария отправились на охоту. Лошадь герцогини понесла и сбросила всадницу. Травмы оказались тяжелыми, началось внутреннее кровотечение, и три дня спустя 25-летняя женщина скончалась. Для Максимилиана это означало не только личную трагедию, но и политическое поражение, поскольку, в отличие от супруги, он не пользовался большой популярностью у своих новых подданных. Герцогом Бургундским провозгласили маленького сына Максимилиана и Марии, Филиппа (позднее прозванного Красивым), однако отцу ребенка в регентстве было отказано. Борьба между Максимилианом и мятежными городами Нидерландов и Фландрии продолжалась до 1494 года, когда старший Габсбург официально передал сыну власть над этими провинциями.

К тому времени закончилась (впрочем, ненадолго) война с Францией, вспыхнувшая после брака Марии и Максимилиана. Примерно половина земель, принадлежавших некогда Карлу Смелому, отошла к Франции, другая – большая часть современных Нидерландов и Бельгии – досталась Габсбургам. Умер Фридрих III, и курфюрсты без особых проблем признали верховную (хоть и весьма формальную) власть Максимилиана над «Священной Римской империей». Чуть раньше воинственному Габсбургу удалось отбить

Вену у венгров. Дочь Максимилиана Маргарита, помолвленная с новым французским королем Карлом VIII, пережила неслыханное унижение после того, как Карл, отвергнув ее, заключил брак с Анной Бретонской, что позволило присоединить Бретань к французским владениям. Обида, нанесенная Францией Габсбургам, была двойной, поскольку вдовец Максимилиан сам рассчитывал жениться на Анне. После этого борьба с Францией окончательно стала делом жизни императора, который неоднократно говорил о французах как о «старых и естественных противниках нашего дома».

Бургундское наследство, полученное Габсбургами в результате брака Максимилиана I и Марии, заключалось не только в территориальных приобретениях. Своеобразной частью этого наследства стал орден Золотого Руна, основанный в 1429 году бургундским герцогом Филиппом Добрым. Орден, знак которого представляет собой золотого барашка на ленте, носимой на шее, был основан как некое мистическое крестоносное братство «новых аргонавтов», призванных отправиться в поход за легендарным золотым руном, под которым в данном случае подразумевался Гроб Господень[14]. Бургундские герцоги были главами ордена Золотого Руна и единственные обладали правом приема в него новых рыцарей. После гибели Карла Смелого, когда мужская линия бургундского рода пресеклась, орден стал габсбургским. В XVI веке, после разделения династии на австрийскую и испанскую ветви, возникли и два ордена Золотого Руна, во главе которых стояли соответственно германский император и испанский король. Орден стал олицетворением притязаний габсбургского дома на лидерство в христианском мире, веры Габсбургов в то, что непременно сбудется предсказание библейского пророка Даниила о четырех царствах, на смену которым придет царство Божие: «И во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно» (Дан. 2,44). Последним из земных царств должна была, по представлениям Габсбургов, стать их собственная империя.

Знак ордена Золотого Руна, прикрепленный к центральному звену-огниву

* * *

События конца XV – начала XVI века, когда благодаря серии династических браков Габсбурги за пару десятилетий стали самой могущественной династией христианского мира, были столь ошемляющи, что вполне закономерно сформировали у членов Австрийского дома убеждение в собственной избранности. В то же время эти события можно считать наградой за умелую династическую политику Максимилиана I, который целенаправленно связывал членов своей семьи брачными узами с представителями царствующих домов Европы.

Самой многообещающей из этих брачных комбинаций оказался двойной брак его детей, Маргариты и Филиппа, с Хуаном и Хуаной – детьми «католических величеств», основателей единого испанского государства Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского. Если испанскому принцу и его семье судьба не благоприятствовала – дон Хуан, его жена и маленький сын умерли один за другим в течение нескольких лет от болезней, – то брак Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской положил начало габсбургской «империи, над которой никогда не заходит солнце». При этом сам по себе этот союз был сущим несчастьем: Филипп, судя по всему, и после женитьбы не чурался общества других женщин, Хуана ревновала, что расшатывало ее от природы нестабильную психику. В 1506 году Филипп, ставший к тому времени соправителем жены в качестве короля Кастилии, простудился и умер, после чего несчастная вдова окончательно повредилась рассудком и была по приказанию отца, Фердинанда Арагонского, ставшего регентом Кастилии, изолирована в замке Тордесильяс. Там королева в полной изоляции провела еще почти 50 лет своей трагической жизни. Сохранились сведения о том, что приставленная к Хуане стража грубо и жестоко обращалась с больной женщиной. Ни король Фердинанд, ни старший сын Хуаны Карл не сделали практически ничего, чтобы облегчить участь несчастной. Она умерла в 1555 году в возрасте 76 лет, войдя в историю как Хуана Безумная.

Тем не менее брак Хуаны и Филиппа Красивого стал для Габсбургов действительно благословением Божьим. Дети этой четы носили самые разнообразные европейские короны: Карл и Фердинанд стали германскими императорами; старшая дочь Элеонора вышла замуж за португальского короля Эммануила, а затем – за Франциска I Французского; другая дочь, Изабелла, стала супругой короля Дании и Швеции Христиана II; Мария пошла под венец с Людовиком Ягеллоном, королем Венгрии и Чехии; наконец, младшая, Екатерина, родившаяся уже после смерти отца, стала королевой Португалии, выйдя за Жуана III. Союз габсбургского принца и кастильской принцессы имел и другие, менее приятные последствия: психическая болезнь Хуаны в той или иной форме передалась некоторым ее потомкам. Тяжелые депрессии, которыми страдал в конце жизни Карл V, странности поведения его внука Рудольфа II, к концу жизни полупомешанного, наконец, острый психоз, жертвой которого стал внебрачный сын Рудольфа Юлий Австрийский – все это, скорее всего, были проявления «кастильского наследства».

Тем временем Максимилиан I продолжал бороться за гегемонию в Европе. В последние годы XV века центр боевых действий переместился в Италию, куда с огромной армией вторгся Карл VIII Французский. Началась эпоха итальянских войн, продлившихся с перерывами 60 лет. Усилия Максимилиана, впрочем, были не слишком успешными. Почти все его военные победы были на редкость бесплодными, а поражения, наоборот, катастрофическими. Гораздо более удачно складывались династические комбинации императора[15]. В 1515 году в Вене состоялась двойная свадьба: Фердинанд, младший внук императора, был обручен с Анной Ягеллонской, дочерью Владислава II, короля Венгрии и Чехии, а сын последнего Людовик пошел под венец с императорской внучкой Марией. Так породнились две самые могущественные на тот момент династии Центральной Европы. В скором времени оказалось, что и от этих браков выиграли исключительно Габсбурги: в 1526 году, после гибели 20-летнего Людовика Ягеллона в битве с турками при Мохаче (Венгрия), Фердинанд унаследовал чешскую и венгерскую короны, которые оставались у Габсбургов до 1918 года. Tu felix Austria nube. Ну а старший из императорских внуков, Карл, еще раньше стал как германским императором, так и испанским королем. В число его владений входили Австрия и другие земли Габсбургов в Центральной Европе, а также Нидерланды, Неаполь, Сицилия и Испания с ее быстро расширявшимися колониальными владениями в Америке.

Так Габсбурги окончательно превратились в самую могущественную династию христианского мира. На западе их владения кольцом окружали Францию, что послужило причиной новых столкновений между двумя державами. На востоке Чешское и особенно Венгерское королевства становились главным бастионом христианской Европы, которой все сильнее угрожали турки, завоевавшие Балканы. «Закономерно, что выбор истории пал на Габсбургов, – отмечал российский историк Тофик Исламов, – ибо в сложившихся условиях им одним было под силу осуществить дело объединения и, что немаловажно, устойчиво обеспечить в качестве императоров Священной Римской империи военно-политическую поддержку оказавшемуся в беде региону (Центральной и Юго-Восточной Европе. – Я. Ш.) со стороны Германии»[16].

Именно эти два направления, западное и юго-восточное, французское и турецкое, стали главными во внешней политике Габсбургов в XVI, XVII и начале XVIII столетия.

I. На вершине (1526–1648)

Великий неудачник

Карл V, появившийся на свет 24 февраля 1500 года в Генте (ныне Бельгия), вырос, как и его отец Филипп, в землях, доставшихся Габсбургам от Марии Бургундской. Он на всю жизнь сохранил привязанность к своим северным владениям, где часто бывал и которые впоследствии избрал для своего добровольного ухода из политической жизни.

Маргарита, дочь Максимилиана I, воспитывала племянников и племянниц в духе бургундской придворной культуры. Родным языком будущего императора был французский (ирония судьбы – ведь именно Франция оказалась наиболее сильным и последовательным противником Карла V). Испанским и немецким Карл овладел позже, кроме того, он неплохо знал латынь. Своих родителей мальчик почти не видел: Филипп Красивый умер, когда его старшему сыну было 6 лет, Хуана же из-за душевной болезни не могла быть нормальной матерью своим детям. И это обстоятельство, и особенности воспитания способствовали тому, что Карл с малых лет научился принимать самостоятельные решения.

Набожность императора была своеобразной, далекой от средневековых канонов. Всю жизнь оставаясь добрым католиком, Карл V, однако, не был столь же добрым папистом. Его отношения с Римом никогда не были безоблачными, хотя именно император взял на себя нелегкую миссию главного защитника католицизма в Европе. Как не без некоторого преувеличения отмечает один из биографов Карла, император «на папство, по крайней мере в его тогдашнем виде, смотрел скорее свысока… Это делает его якобы средневековую набожность близкой чуть ли не протестантским взглядам»[17].

Карл с юных лет не только был убежден в своей особой миссии как главы наиболее могущественной династии христианского мира, но и твердо знал, в чем заключается эта миссия: в создании imperia universalis, единой христианской монархии, главой которой он видел, естественно, себя. Идея совершенно средневековая, мечта, к осуществлению которой на протяжении многих столетий стремилось большинство наследников Карла Великого и Оттона I. Поэтому, добиваясь реализации своего горделивого девиза «Plus ultra» – «Превыше всего» (или всех?), – Карл V был обречен на конфликт с новыми общественными силами, выходившими на историческую арену в XVI столетии. Духовно-религиозным выражением стремлений этих сил была Реформация, начавшаяся в Германии в 1517 году, когда юный габсбургский принц еще не был вершителем судеб Европы.

Немецкий монах Мартин Лютер, прибивший на ворота церкви в Виттенберге свои 95 тезисов против продажи индульгенций, сумел оказаться в нужное время в нужном месте. По сути дела, в его учении, взорвавшем Европу, было не так уж много нового. Толковать Священное Писание, переводить его с недоступной простому люду латыни на современные языки, обличать пороки католической церкви, отрицать церковную иерархию и требовать возврата к простоте и бедности раннего христианства еще в конце XII–XIII веков пытались секты катаров и вальденсов. Подобные взгляды, дополненные рядом церковно-догматических требований, за столетие до Лютера стоили жизни Яну Гусу. Однако лишь виттенбергскому бунтарю первым удалось не только создать стройную религиозно-философскую систему, противостоящую обветшавшему католицизму, но и заручиться в своей борьбе поддержкой самых широких слоев общества, в котором все сильнее звучали протестующие голоса. Князья жаловались на конкуренцию духовных судов со светскими, города – на поборы близлежащих монастырей, крестьяне – на непрерывный рост земельных владений церкви. Поэтому, когда появился Лютер со своей проповедью, крестьяне увидели в ней подлинное христианство, основанное на началах братства и социальной справедливости, горожане оценили «буржуазность» учения виттенбергского монаха, оправдывавшего стремление мирян к материальному благополучию, князья же – как, например, покровитель Лютера, саксонский курфюрст Фридрих Мудрый, – становились под знамена протестантизма, считая его эффективным средством борьбы против светских притязаний католической церкви, а заодно и против поползновений императора.

Первым прямым столкновением Карла V с протестантами и их вождем стал Вормсский рейхстаг (собрание представителей сословий империи) 1521 года. Именно там император убедился в том, что примирение между католиками и последователями Лютера в данный момент невозможно. Тогда Карл поклялся «сохранить все, что мои предки и я сохранили на сегодняшний день, и в особенности то, что мои предки постановили, в том числе и на Констанцском соборе». Он обещал «отдать все этому делу: мои королевства и мои владения, моих друзей, мое тело, мою кровь, мою жизнь и мою душу». Трудно сказать, как развивались бы события, если бы Лютер на Вормсском рейхстаге произвел на Карла большее впечатление. Однако молодой император ограничился презрительным замечанием: «Ну, этот не совратит меня в свою ересь», хотя и признал, что «монах говорил бесстрашно и смело».

Вскоре, сосредоточившись на внешних угрозах, Карл V передал полномочия имперского наместника своему младшему брату Фердинанду – в надежде на то, что склонный к компромиссам принц сможет удержать Германию под контролем. Сам император тем временем занялся важнейшими геополитическими задачами – борьбой с Францией и Турцией.

* * *

Атака на Францию была организована с двух направлений – юго-западного, со стороны Наварры и Пиренеев, и юго-восточного, из Италии. Если на первом добиться серьезных успехов Карлу не удалось, то на втором в 1525 году счастье улыбнулось ему в битве при Павии, где французы потерпели сокрушительное поражение, а король Франциск I был взят в плен. Год спустя, когда пленный король находился в Мадриде, император вынудил его подписать мир, весьма невыгодный для Франции. Главным последствием войн с Францией в 1520-е годы стало благоприятное для Габсбургов изменение баланса сил в Италии: около 40 процентов территории страны оказалось под их непосредственным владычеством, а многие североитальянские князья стали вассалами или союзниками императора.

В 1530-е годы между Франциском и Карлом вновь вспыхнула война, на сей раз из-за Миланского герцогства. Несколько лет спустя император решил нанести упорному противнику последний удар, вторгшись с большой армией в саму Францию. Наступление на Париж оказалось удачным, и перепуганный Франциск вновь согласился на невыгодный мир, подписанный в Крепи. Впрочем, в тот момент Карл не мог чувствовать себя стопроцентным победителем: поддержка Франции была необходима ему на новом этапе борьбы с протестантами в Германии, поэтому император согласился на предложенную королем династическую комбинацию – брак герцога Орлеанского с одной из габсбургских принцесс. Однако герцог вскоре умер, а предложенную Францией замену в лице принца Генриха (будущего Генриха II) император неблагоразумно отверг.

Так Карл V упустил последний шанс заключить прочный мир с Францией. Вскоре военная мощь французов возродилась, и новый король Генрих II продолжил борьбу. Только в апреле 1559 года, когда Карла V уже не было в живых, мир в Като-Камбрези положил конец многолетним войнам Франции с империей и Испанией. Так и не была выполнена максималистская программа Меркурино Гаттинары, первого канцлера императора Карла, добивавшегося уничтожения Франции как великой державы и превращения ее в покорного вассала габсбургской imperia universalis.

Немногим успешнее шли дела императора на восточном фланге, где противником Карла была Османская империя. После взятия султаном Сулейманом Белграда (1521) и победоносной для турок битвы у Мохача (1526) турецкая экспансия на юго-востоке Европы приняла устрашающие размеры. В 1529 году османские полчища подступили к стенам Вены, но защитникам города удалось отбить оба штурма, предпринятые турками. Зато в 1541 году османы взяли столицу Венгрии – Буду, которая оставалась под их властью более 140 лет.

* * *

Ни о каких долгосрочных успехах внешней политики императора не могло быть и речи, пока в самой империи шла ожесточенная религиозно-политическая борьба. В 1530 г. на очередном рейхстаге в Аугсбурге Карл V предпринял попытку добиться примирения и единства. В отличие от многих своих предшественников, император вполне искренне стремился к религиозному миру, который развязал бы ему руки для борьбы с французами и турками. Неудача, которую он потерпел и в этом деле, была лишь отчасти вызвана ошибками и предрассудками самого Карла.

Дальнейшие взаимоотношения императора с представителями противоборствующих конфессий на протяжении полутора десятилетий представляли собой запутанный клубок угроз и обещаний, уступок и деклараций. Теснимый внешними врагами, нуждающийся в деньгах и войсках, источником которых служила для него империя, Карл был обречен на тактические маневры в религиозном вопросе. Протестантам удалось добиться от него довольно значительных послаблений – в частности, временного закрепления за ними церковных имуществ, конфискованных в ходе Реформации, и прекращения судебных процессов по религиозным делам. Но в конце 1540-х годов Карл перешел от уступок протестантам к жесткой политике по отношению к ним. 24 апреля 1547 года армия императора переправилась через Эльбу и обрушилась на войска протестантов. Битва при Мюльберге была блестящей, но в то же время случайной, нечаянной победой Карла V. Она стала пиком политической и военной карьеры императора. Кто тогда, весной 1547 года, мог предположить, что его могущество это окажется столь недолгим?

Карл сам множил число своих врагов. Иоганна Фридриха Саксонского он вначале приговорил к смерти, затем под давлением своих приближенных сохранил пленному курфюрсту жизнь, но отнял у него все владения и передал их герцогу Морицу. Ландграф Гессенский, женатый на дочери Иоганна Фридриха, активно заступался за тестя и был по приказу Карла брошен в тюрьму. Герцогу Ульриху Вюртембергскому император приказал на коленях молить о пощаде. Возможно, именно пережитые унижения, а не военный разгром, заставили протестантских вельмож вновь вернуться к мысли о сопротивлении и мести надменному монарху. Постепенно победа императора оборачивалась очередным поражением. Отношения с Римом были испорчены, католические субъекты империи испытывали к Карлу V все большее недоверие, протестанты же, отделавшись уступками и неопределенными обещаниями признать будущие решения вселенского собора, после Мюльберга никак не могли питать к императору теплые чувства.

Император Карл V в сражении при Мюльберге.

Художник Тициан

В 1552 году произошло событие, сыгравшее роковую роль в судьбе Карла. Мориц Саксонский, изменивший императору, объединился с группой протестантских князей, собрал значительные силы и вторгся в пределы Австрии. Карлу впервые в жизни пришлось не просто отступать, а бежать перед противником, занявшим Инсбрук. Правда, успехи протестантов этим и ограничились, и летом в Пассау начались мирные переговоры. Обе делегации – императора и мятежников – склонялись к компромиссу, но Карл, измученный войной и болезнями, оттягивал заключение мира, полагая, что это нанесет непоправимый ущерб его чести. Тем временем на французском фронте императорская армия не сумела взять крепость Мец и, потеряв более половины солдат, сняла осаду. Дела Карла шли все хуже, и он уехал в Брюссель, фактически передав правление в империи брату Фердинанду.

* * *

Карл V был неординарной личностью, и движения его души определялись не только характером военного и политического противостояния в империи. К пятидесяти годам (для XVI столетия – почтенный, почти старческий возраст), 30 из которых он провел на троне империи, Карл безмерно устал. Изменчивость фортуны, постоянное чередование побед и поражений наводили его, человека глубоко религиозного, на мысль о том, что его дело, быть может, не является делом Божьим, коль скоро Господь не позволяет ему добиться окончательной победы над врагами. Не исключено, что эти соображения подтолкнули Карла к решению, невиданному в истории европейских монархий со времен римского императора Диоклетиана, – отречению от престола.

Всю жизнь Карл V оставался одиноким человеком. Императору повезло: его придворным живописцем был Тициан, и портреты монарха, написанные великим художником, передают многие особенности характера Карла. Одна из главных – одиночество, возникшее не в результате неблагоприятных обстоятельств, а по доброй воле самого императора, осознававшего собственную исключительность. Это не была надменность или гордыня, а лишь спокойное понимание того факта, что с самого рождения он поставлен на такую высоту, на которой его судьей может быть лишь Бог. Но чем абсолютнее власть человека над другими людьми, тем тяжелее бремя этой власти. Отсюда, наверное, то смятение духа, которое охватило императора в его последние годы и стало одной из важнейших причин отречения.

Отношения Карла V с семьей отличались такой же отстраненностью, как и с остальными людьми. В 1526 году Карл женился на португальской принцессе Изабелле. Из 13 лет брака почти половину император провел вне Испании, где оставалась его жена, исполнявшая обязанности регентши. Тем не менее супружество было многодетным: у Карла и Изабеллы родились трое сыновей и две дочери. Рождение последнего ребенка стоило 35-летней Изабелле жизни.

Об отношении императора к женщинам свидетельствует его наставление сыну Филиппу накануне вступления последнего в брак: «Когда окажетесь вместе со своей супругой, – пишет заботливый отец, – будьте весьма осторожны и поначалу не допускайте чрезмерного напряжения сил, дабы не понести физический ущерб, ибо это (чересчур усердное исполнение супружеских обязанностей. – Я. Ш.) может нанести вред росту тела и его силе, а часто вызывает такую слабость, что делает невозможным появление потомства и даже может погубить вас»[18]. Впрочем, сам Карл V не всегда действовал в соответствии с собственными пуританскими советами: в противном случае на свет не появился бы дон Хуан Австрийский (1547–1578) – будущий победитель турок в морской битве при Лепанто, плод связи императора с Барбарой Бломберг, дочерью богатого регенсбургского горожанина.

Бегство Карла V в Нидерланды, предварявшее его официальный уход из политики, пошло на пользу делу религиозного примирения в империи. Более покладистый и дипломатичный Фердинанд после нескольких лет раздоров, охвативших Германию, сумел договориться с протестантами о мире, который был заключен в Аугсбурге в 1555 году. По выражению немецкого историка Фридриха Ангермайера, это была «победа политики над религией», поскольку практическая необходимость и неизбежность сосуществования обеих конфессий заставила даже самых непримиримых католиков и протестантов поступиться принципами. Главным положением Аугсбургского мира стало Cujus regio, ejus religio («Чья власть, того и вера») – что означало необходимость для подданных каждого из субъектов империи избрать ту конфессию, к которой принадлежал глава этого субъекта. Фактически свобода вероисповедания была предоставлена не всем подданным империи, а только имперским князьям – однако без соединения религиозного и территориального принципов никакой почвы для компромиссов вообще не было бы. Мир с протестантами означал «спасение ограниченной императорской власти, основанной на компромиссах с субъектами империи»[19]. Это могло устраивать менее честолюбивого Фердинанда, но не Карла.

25 октября 1555 года по приказу Карла V представители нидерландских сословий собрались в большом зале императорского дворца в Брюсселе. Здесь когда-то был провозглашен совершеннолетним юный габсбургский принц, ставший теперь пожилым, явно нездоровым мужчиной с вытянутым усталым лицом, характерной выступающей вперед «габсбургской» нижней губой и седеющей бородой. Негромким голосом Карл V произнес речь, в которой подвел итог своего многолетнего правления. Ноты смирения и бегства от мирской суеты, к чему так стремился усталый монарх, слышались в его словах, которые, по свидетельствам современников, произвели большое впечатление на присутствовавших в зале брюссельского дворца. Формально речь Карла V была отречением от власти в пользу сына только в бургундских владениях Габсбургов, т. е. в Нидерландах. Тремя днями раньше, однако, произошло другое знаменательное событие: император сложил с себя полномочия великого магистра ордена Золотого Руна, которые были привилегией главы габсбургского дома, и передал их опять-таки сыну Филиппу – что было весьма спорным шагом, учитывая запутанность вопроса о преемнике Карла, на котором мы остановимся ниже. Позднее Филиппу II была отдана власть в испанских и итальянских владениях Габсбургов. Императорская корона формально оставалась у Карла, хотя все полномочия главы империи давно уже были в руках Фердинанда. Только в марте 1558 года, когда его старшему брату оставалось жить лишь несколько месяцев, Фердинанд I с согласия курфюрстов был провозглашен новым римско-германским императором. Эпоха Карла V завершилась.

Отрекшийся император уехал в Испанию, где в монастыре Сан-Херонимо-де-Юсте для него был построен домик – нечто вроде то ли комфортабельной кельи, то ли скромной загородной резиденции. Впрочем, уединение Карла не было монашеским: проводя значительную часть времени в молитвах, он, тем не менее, воздавал должное обильной еде и питью, от пристрастия к которым не избавился и в старости, вел активную переписку с Филиппом II, которого забрасывал политическими советами, а когда позволяло здоровье, работал в саду. Бывший император, испытывавший интерес к технике, собрал уникальную коллекцию часов, с которой связана следующая легенда. Однажды Карл отремонтировал двое часов и хотел, чтобы они шли одинаково, минута в минуту, но это ему не удавалось. «Я не могу справиться даже с часами, – воскликнул экс-император, – как же я мог мечтать привести к согласию многие народы, живущие под разным небом и говорящие на разных языках?» 21 сентября 1558 года его земной путь подошел к концу.

Незаметные императоры

Фердинанд, брат императора Карла V, уже в 1521 г. получил в управление наследственные австрийские земли Габсбургов. Когда пять лет спустя Фердинанд стал преемником венгерского и чешского короля Людовика, погибшего в болотах под Мохачем, в его распоряжении оказался конгломерат центральноевропейских земель. Все было бы хорошо, если бы не турецкая угроза, которой постоянно подвергались новые владения австрийского дома.

Кроме того, часть венгерского дворянства не признала Габсбурга королем, выдвинув своего кандидата – трансильванского магната Яна Заполя. С ним после нескольких лет борьбы Фердинанду удалось договориться, но после смерти Заполя непокорная шляхта провозгласила государем его сына Яна Сигизмунда (1540). Под покровительством турок он стал править в Трансильвании как князь, пользовавшийся значительной автономией. До конца XVII века Венгрия была расколота на три части. В западной правили Габсбурги, которым подчинялись нынешняя Хорватия, Бургенланд (ныне федеральная земля Австрийской республики, граничащая с Венгрией) и Словакия. На востоке в обстановке удивительной для того времени религиозной и этнической терпимости жили народы Трансильвании – румыны, венгры, сикулы (южная ветвь венгерского этноса), немцы. Центральная часть Венгрии с древней Будой входила в состав Османской империи и была разделена на несколько административных единиц – пашалыков.

Решение Карла V передать брату бразды правления в Австрии было вызвано тем, что владения Габсбургов слишком уж разрослись, и управлять ими из одного центра при тогдашних средствах связи и транспорта представлялось затруднительным. Позднее, в конце 1520-х годов, Карл, убедившись в чрезвычайной запутанности германских дел, стал подумывать и о том, чтобы сделать Фердинанда своим наследником и помощником во всей империи. При этом император вынужден был пожертвовать интересами своего сына Филиппа II. В 1531 году младший брат императора был избран римским королем. В то же время наследником Карла в Испании, Неаполе, Нидерландах и на Сицилии оставался Филипп. Так габсбургский дом разделился на две ветви – австрийскую и испанскую, сохранив при этом внутреннее единство – ибо между Веной и Мадридом в каждом поколении возникали тесные (с генетической точки зрения – даже слишком) родственные связи, а политические интересы обеих ветвей практически нигде и никогда не пересекались. Разделение власти между братьями не подорвало доминирующие позиции Габсбургов на западе и в центре Европы. Франция по-прежнему была с трех сторон окружена владениями могущественной династии.

Внешне Фердинанд I был еще большим Габсбургом, чем его брат. Сохранившиеся изображения свидетельствуют об этом: оттопыренная нижняя губа, орлиный нос, длинное лицо – типичные габсбургские черты. А вот по характеру младший брат не походил на старшего, отличаясь от него спокойствием, рассудительностью и осторожностью. Он был весьма образован, в числе его воспитателей был знаменитый философ-гуманист Эразм Роттердамский, прививший молодому принцу такие качества, как терпимость и сдержанность. Будучи набожным католиком, Фердинанд I, однако, всегда ставил политические интересы над религиозными, что и позволило ему стать вдохновителем Аугсбургского мира. Фердинанд был менее жесток и непреклонен, чем Карл, о чем можно судить по замечанию одного венецианского дипломата: «Немцы любят короля и не боятся его; чехи его не любят, но боятся; венгры же и не любят, и не боятся». В своих землях Фердинанду удалось провести административные реформы с большим успехом, чем это пытался сделать в масштабах всей империи Карлу. Были созданы единые для Австрии, Чехии и Венгрии органы управления, членами которых король назначил своих доверенных лиц, – тайный совет (Hofrat), занимавшийся вопросами политики и дипломатии, дворцовая палата (Hofkammer) как высший финансовый оргай и военный совет (Hofkriegsrat). Историки считают эту реформу одним из первых шагов к формированию будущей дунайской монархии, превращению наследственных габсбургских земель в единое государство и их административному отделению от остальных частей «Священной Римской империи».

В то же время централизаторские усилия короля натолкнулись на серьезное сопротивление сословий – крупных землевладельцев и зажиточных горожан, которые отстаивали свои привилегии и интересы, не всегда совпадавшие с интересами короны. На протяжении всего XVI века централизаторская политика Габсбургов, направленная на усиление власти монарха, противоречила интересам как крупных магнатов, так и мелкой шляхты (так называемой gentry), отношения которой с магнатами, прежде всего в Венгрии, приобрели характер связи клиентов с патронами. В более урбанизированных Чехии и Австрии в оппозиции к императорской власти находилось также зажиточное бюргерство. Вплоть до начала XVII столетия Габсбургам все же удавалось поддерживать баланс общественных сил – как отмечает английский историк Роберт Эванс, во многом потому, что в период, предшествовавший Тридцатилетней войне, «гуманизм династии преобладал над ее католицизмом. Равновесие между государями и срсловиями и между католичеством и протестантизмом было хрупким, но существовало»[20].

В качестве заслона от турок на южных рубежах владений династии, в Хорватии и Воеводине (ныне северная Сербия), при Фердинанде I была создана так называемая Военная граница. Эти районы были выведены из-под юрисдикции хорватского сословного собрания (собора) и переданы в ведение императорского военного совета. Из местных жителей, по большей части хорватов, но отчасти и сербов, бежавших от турецкого ига, были набраны особые полувоенные формирования – граничары (по-немецки Grenzer). Эти люди были освобождены от повинностей в обмен на пожизненную и наследственную военную службу императору (здесь можно провести определенную аналогию с русскими казаками на Дону, Кубани и Урале). Граничары сыграли выдающуюся роль как в многочисленных войнах Габсбургов с турками. Тем не менее надежно «закупорить» южные рубежи габсбургских владений они были не в состоянии. В результате бесконечных войн были опустошены обширные области, а разрыв между западной и восточной частью христианской Европы стал очевидным. За исключением чешских земель, весь регион в материальной сфере не мог сравниться с более развитыми западными странами. В культурной области разрыв, однако, был значительно меньшим.

К концу правления Карла V Фердинанду удалось стать весьма влиятельной фигурой в Германии. Главным достоинством короля было то, что он понимал природу политики как «искусства возможного» и, в отличие от императора, никогда не увлекался несбыточной мечтой о всемирной монархии. За это, впрочем, его ждала расплата: Фердинанд был вынужден поделиться властью с курфюрстами, позволившими ему в 1558 году стать обладателем императорской короны. После официального признания Фердинандом I коллективной ответственности его и имперских князей за состояние дел в империи надежды на создание в Германии централизованной монархии рухнули. Для габсбургского дома это означало, что среди правящих немецких династий он по-прежнему primus inter pares, но не более. Таким образом, внимание Габсбургов переключалось с дел имперских на состояние их многочисленных наследственных владений. В то же время о Священной Римской империи Габсбурги никогда не забывали, и полностью отказаться от претензий на лидерство в немецких землях их заставили лишь прусские войска в войне 1866 года.

Фердинанд I вошел в историю бледной тенью своего великолепного, хоть и неудачливого брата. Карл и побеждал, и проигрывал торжественно, с достоинством, по большей части – на поле битвы. Неброский, тихий Фердинанд воевать не любил, сражениям предпочитал переговоры, а борьбе на уничтожение – разумный компромисс. Именно поэтому ему и удалось сделать то, чего безуспешно добивался Карл V – на долгое время обеспечить религиозный мир и сохранить единство империи.

* * *

Жарким летом 1564 года давно хворавший император Фердинанд скончался, и на престол «Священной Римской империи» вступил его старший сын Максимилиан II, ранее уже провозглашенный королем Венгрии и Чехии. Это был странный государь. Его религиозная терпимость, переходящая в равнодушие к предметам теологических и обрядовых разногласий между католиками и протестантами, представлялась людям XVI века чем-то из ряда вон выходящим.

Максимилиан утверждал, что он католик, но почти не появлялся на мессах. Среди его друзей было множество протестантов. Юность Максимилиана прошла в Австрии и Нидерландах и была весьма вольной: принц и его приятели охотно посещали турниры, где мерялись силой, часто устраивали пирушки, участвовали в карнавальных процессиях, а по ночам, скрывшись под масками, охотились на женщин и девушек. При этом Максимилиан не был легкомысленным: он знал множество языков, много читал, однако из прочитанного делал выводы, которые не могли не настораживать его отца и всю католическую партию. Ведь умозаключения эти сводились не только к неизбежности, но и к необходимости и благотворности религиозной и вообще духовной свободы. Опасения Фердинанда I были так сильны, что в письме сыну он предупреждал: «Верь мне, что если ты будешь и дальше вести себя так, как начал, то навсегда потеряешь свою душу, честь и репутацию…»

Портрет Максимилиана II с семьей.

Художник Джузеппе Арчимбольдо

Женитьба Максимилиана на двоюродной сестре, дочери Карла V – Марии, стала первым из серии брачных союзов, связавших австрийских и испанских Габсбургов. Брак по расчету неожиданно обернулся глубокой привязанностью, которую супруги сохранили до конца своих дней. Максимилиан явно «перебесился», и его семейная жизнь была весьма счастливой. Как и его отец, Максимилиан II имел множество детей, из которых выжили девять, в том числе шестеро сыновей. Интересно, что ни один из них не имел законнорожденных отпрысков, что и привело к пресечению старшей мужской линии Габсбургов – прямых потомков Фридриха III.

Некоторое время после свадьбы Максимилиан жил в Испании. Строгий и довольно унылый придворный церемониал, чопорность испанских вельмож, слишком жаркий климат – все выводило его из себя. К тому же отношения с Филиппом II, братом его жены Марии, у австрийского принца не сложились, ибо замкнутый и надменный Филипп был олицетворением испанской гордости, да и чрезмерная набожность кузена не слишком импонировала Максимилиану. Враждебность к Испании вылилась у Максимилиана в подчеркнутую «немецкость» его поведения и усилила его симпатии к протестантам. Император, побуждаемый фанатичным папой Павлом IV и Филиппом Испанским, потребовал от сына торжественной клятвы верности католической церкви. С политической точки зрения Фердинанд был прав: курфюрсты никогда не избрали бы императором некатолика. Поколебавшись, принц сдался и помирился не только с отцом, но и с Филиппом, к которому несколько лет спустя даже отправил на воспитание двух своих сыновей – Рудольфа и Эрнста. Однако внутренне Максимилиан, несомненно, продолжал симпатизировать учению Лютера и поддерживал довольно тесные связи со многими протестантскими князьями. Это, в свою очередь, было политически верным шагом, поскольку давало королю, а затем императору возможность быть олицетворением религиозного компромисса и мира. Свое политическое кредо этот монарх-гуманист выразил так: «Религиозные споры, – писал он, – можно разрешить не силою меча, а лишь Божьим словом, христианским милосердием и справедливостью».

Это мнение, увы, разделяли немногие католики и протестанты. Император со своими терпимыми и гуманистическими взглядами оказался, с одной стороны, совершенно одинок, а с другой – недостаточно силен и политически изощрен, чтобы найти конструктивное решение сложнейшей задачи – долговременного сохранения единства и мира в империи. Осудив решение папы отлучить от церкви английскую королеву Елизавету I (1570), а затем столь же резко отозвавшись о Варфоломеевской ночи – резне гугенотов в Париже в августе 1572 года, Максимилиан II окончательно испортил отношения с Римом. Призывы к сдержанности, с которыми он обращался к Филиппу II, затеявшему войну с «еретиками» в Нидерландах, привели к новому австро-испанскому охлаждению. Делу не помогла даже женитьба Филиппа на одной из дочерей Максимилиана, Анне Австрийской, наконец-то подарившей испанскому королю наследника.

Таким образом, на протяжении всего своего относительно недолгого царствования Максимилиан II балансировал между католиками и протестантами, миром и войной, единством и хаосом. Попытка расширить владения Габсбургов провалилась: претензии Максимилиана на польский трон (1575) остались неудовлетворенными. Единственной политической задачей, которую императору удалось успешно решить, стало сохранение за Габсбургами императорской короны: в 1575 году его старший сын Рудольф был коронован римским королем.

Осенью 1576 года Максимилиан II созвал очередной рейхстаг в Регенсбурге. Тяжело больной, он еще успел произнести перед участниками имперского съезда речь, в которой в очередной раз призвал князей и сословия к согласию, порядку и миру. Закончив последнюю фразу, император потерял сознание, и слуги вынесли его из зала. Агония продолжалась несколько дней. Набожная императрица Мария в слезах умоляла мужа собороваться и исповедаться, как подобает доброму католику. «Мой исповедник – на небесах», – ответил Максимилиан. Так он и умер, унеся в могилу загадку своей подлинной веры. А поскольку историческая память человечества отличается странной избирательностью, и кровавых тиранов люди порой помнят дольше и почитают сильнее, нежели правителей-гуманистов, неудивительно, что в историю Максимилиан II вошел как доброжелательный, но слабый чудак, «странный» или «загадочный» император, облик которого теряется, с одной стороны, в тени великого предка – Карла V, ас другой – в зареве уже относительно недалекой Тридцатилетней войны.

Пражский затворник

Рудольф II (1576–1612) – самый «пражский» император из всех представителей габсбургской династии, и чешская столица не забывает государя, при котором она пережила свой второй расцвет (первым было царствование Карла IV Люксембурга в XIV веке). По преданию, незадолго до смерти, окруженный врагами, вынудившими его отказаться от чешской короны, Рудольф воскликнул, обращаясь к городу, где он провел большую часть жизни: «Прага, неблагодарная Прага, я принес тебе славу, а ты нынче отвергаешь меня, своего благодетеля…». Однако в своих бедах император должен был винить не «неблагодарный» город и его жителей, а главным образом самого себя. Ведь его долгое правление было несомненно незаурядным, весьма оригинальным и даже странным – словом, каким угодно, только не политически успешным.

Императорскую корону Рудольф получил в 24 года. Большую часть детства и юности он провел при дворе дяди, испанского короля Филиппа, и это усилило черты, присущие характеру Рудольфа, – замкнутость, склонность к меланхолии и одиночеству, несмелостъ в обращении с малознакомыми людьми (хотя в кругу близких друзей и тех, кто был ему интересен, Рудольф, по воспоминаниям современников, мог быть совершенно очаровательным, любезным и обаятельным человеком, чему немало способствовали его хорошие манеры и глубокая образованность). У Филиппа II, относившегося к племяннику с симпатией, будущий император перенял строгую приверженность испанскому придворному церемониалу, который в годы его правления активно внедрялся при габсбургском дворе.

Те же испанские корни, судя по всему, имел и католический консерватизм Рудольфа II, сильно отличавший его от либерального в религиозных вопросах Максимилиана II. Оставаясь католиком, Рудольф, однако, не был достаточно решительным и энергичным государем для того, чтобы встать во главе набиравшей силу Контрреформации или хотя бы активно способствовать ее успехам. С одной стороны, благодаря такому бездействию императора на протяжении еще нескольких десятилетий Европе удавалось избежать крупномасштабного религиозно-политического столкновения. С другой же – нерешительность Рудольфа II, не сделавшего ничего как для начала войны, так и для укрепления мира, вела к тому, что болезнь загонялась вглубь, противоречия нарастали, и империя вместе с сопредельными странами неудержимо скользила к катастрофе.

Обладая крепким телосложением, Рудольф, однако, не мог похвастаться железным здоровьем, которое вдобавок подрывал пьянством. Алкоголь на время спасал его от меланхолии, приступы которой уже в молодости стали первыми признаками душевной болезни, очевидно, унаследованной императором от прабабки – Хуаны Безумной. С начала 1580-х годов его физические и душевные недуги переплетаются в трагический клубок, в котором почти невозможно разобрать, что было причиной, а что – следствием. Во всяком случае, тяга Рудольфа к затворничеству и все возрастающая апатия, не дававшая ему заниматься государственными делами, появились именно тогда.

В 1583 году император перебрался из Вены в Прагу – как оказалось, навсегда. Легко увидеть в этом бегство Рудольфа II от суеты двора, государственных забот и от людей вообще, что было свойственно этому странному государю. Впрочем, для переезда имелись и политические основания: в Чехии Рудольф был полновластным королем, в то время как значительная часть австрийских владений находилась к тому времени под управлением штирийских родственников императора, лишь номинально подчинявшихся главе габсбургского дома.

Прага при Рудольфе II стала настоящей Меккой для людей науки и искусства, а также тех, кто выдавал себя за таковых. В окружении императора были знаменитые астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер, художники Бартоломеус Шпрангер и Джузеппе Арчимбольдо (его кисти принадлежит, наверное, самый странный портрет Рудольфа II, на котором лицо и фигура императора выложены из множества фруктов, цветов и растений), скульптор Адриан де Врис, множество ремесленников, ювелиров и, конечно, астрологов, алхимиков и колдунов, к деятельности которых император, несмотря на католическое воспитание, испытывал огромный интерес. Один из этих людей, некий англичанин Эдуард Келли, выдававший себя за мага, буквально околдовал Рудольфа своими обещаниями найти способ производить золото «столь же быстро, как курица клюет зерна». На подобные прожекты император не жалел сил и средств, хотя его финансовое положение далеко не всегда было блестящим.

Интересовался Рудольф и мистикой, в частности еврейским каббалистическим учением. Многочисленная еврейская община Праги при нем чувствовала себя весьма комфортно, практически не подвергаясь гонениям. (Однако еврейским погромам в других городах империи Рудольф II никак не препятствовал.) В эту эпоху возникло множество легенд и преданий, которые стали частью истории чешской столицы и придали ей загадочный, мистический оттенок. В XIX столетии эти легенды были литературно обработаны чешскими и немецкими авторами и получили большую популярность. Наиболее известная из них – история создания пражским раввином Лёвом глиняного великана Голема, который ожил после того, как раввин вложил в него свиток с магическими заклинаниями.

Рудольф II был крупнейшим меценатом и коллекционером своей эпохи. Он собирал драгоценные камни и ювелирные изделия, картины – в том числе Дюрера и Тициана – и древности из стран Востока, минералы и различные приборы, бывшие последним словом тогдашней техники, а также чучела редких зверей и птиц. Звери были на Градчанах не только в виде чучел: император завел целый зоопарк, в котором содержались главным образом «благородные» животные, соответствовавшие высокому положению их хозяина, – орлы, львы, леопарды.

Впрочем, все эти увлечения могли лишь ненадолго вывести Рудольфа II из тягостного душевного состояния. Он страдал манией преследования, страшился яда и наемных убийц. Одиночество Рудольфа усугублялось отсутствием у него нормальной семьи. Сыновья Максимилиана II вообще отличались странным отвращением к институту брака. Из шести братьев женились только двое – Матиас (будущий император) и Альбрехт, оба в зрелом возрасте, причем их браки остались бездетными. Изабелла Испанская, дочь Филиппа II, была помолвлена с Рудольфом, но нерешительный император так долго тянул с заключением брака, что его младший брат Альбрехт, приехав в Мадрид, просто увел у Рудольфа 29-летнюю – далеко не молодую по тогдашним канонам – невесту. Впрочем, вряд ли император был очень огорчен этим: поговаривали, что многолетняя любовница, дочь придворного антиквара Катарина Страда, так привязала его к себе, что он и думать перестал о женитьбе.

* * *

Впрочем, в жизни этого аполитичного монарха случались периоды спонтанной политической и даже военной активности. Один из них пришелся на 1590-е годы – время очередной войны с турками. Несколько лет император, несмотря на отсутствие воинских навыков и полководческого таланта, пристально следил за ходом боевых действий и участвовал в командовании войсками. Главной ареной сражений стала Венгрия, где счастье попеременно улыбалось обеим сторонам. Армия Рудольфа II взяла крепости Дьёр и Эстергом, отбила у врага Пешт, однако Буда осталась в руках турок. К тому же венгерская шляхта снова разделилась на сторонников и противников императора, что было вызвано не в последнюю очередь суровой антипротестантской политикой имперского правительства. Мятежники провозгласили венгерским государем богатого землевладельца Иштвана Бочкая, который начал упорную борьбу против Рудольфа. Между тем войска султана опустошали Хорватию и придунайские области. Сложилось, по сути дела, патовое положение, и в 1606 году с турками и венграми был заключен мир.

Венское соглашение с венгерскими повстанцами гарантировало дворянам и горожанам Венгрии, а также пограничной страже, охранявшей рубежи габсбургских земель от турок, свободу вероисповедания. Были подтверждены основные привилегии венгерского дворянства, обещано расширение прав королевского совета и восстановление в Венгрии должности канцлера. Трансильванское княжество признавалось независимым. Иногда Венский мир даже называют прототипом дуалистического компромисса (Ausgleich) 1867 года. Как бы то ни было, Венгрия получила особый статус в рамках империи Габсбургов – и, хотя этот статус в XVII столетии неоднократно нарушался, прецедент был создан. Отныне Венгрия, точнее дворянство как ведущий в политическом отношении слой венгерского общества, имела юридически закрепленное признание собственной особости. Традиция венгерского если не сепаратизма, то партикуляризма оказалась очень прочной и, как мы увидим дальше, в значительной степени определила судьбу всей габсбургской монархии.

Впервые годы XVII века вновь обострились религиозные противоречия в империи. Аугсбургский мир 1555 года был лишь временным компромиссом, поскольку не обеспечивал ни подлинной религиозной свободы, ни постоянных границ между соперничающими конфессиями в империи. Принцип cujus regio, ejus religio не исключал возможности перехода имперских князей из одного вероисповедания в другое, и такие случаи, становившиеся все более частыми, нарушали хрупкое политическое равновесие в Германии. Кроме того, Аугсбургский мир учитывал интересы католиков и лютеран, но не кальвинистов, которых в империи становилось все больше. Происходила концентрация сил враждующих группировок: были созданы протестантская Уния (1608) и католическая Лига (1609). Лидером первой стал курфюрст Фридрих Пфальцский, второй – герцог Максимилиан Баварский.

Пассивность императора, сомнения в его душевном здоровье и опасения за судьбу не только империи, но и наследственных владений Габсбургов подтолкнули родственников Рудольфа к действиям. В Австрийском доме случилось нечто из ряда вон выходящее: младшие члены семьи объединились против ее главы. В апреле 1606 года в Вене было подписано тайное соглашение, в котором остальные члены семьи признавали Матиаса главой рода вместо Рудольфа.

Матиас был самым честолюбивым из сыновей Максимилиана II. По завещанию отца все наследство досталось старшему – Рудольфу, и Матиас долгое время добивался у брата какой-нибудь значительной должности. В 1578 году он даже пустился на авантюру, бежав в Нидерланды, где сторонники независимости подняли восстание против испанского владычества. Генеральные штаты – сословное собрание Нидерландов – провозгласили молодого Габсбурга штатгальтером (высшим должностным лицом). Однако лишенный политических дарований эрцгерцог стал игрушкой в руках противоборствующих группировок и через три года бесславно вернулся в Вену, где выслушал от брата-императора немало гневных упреков. Отношения Матиаса с Рудольфом II с той поры были испорчены. Тем не менее в конце 90-х гг. император назначил брата наместником в Австрии и несколько раз поручал ему командование войсками, сражавшимися против турок. Лавров на этом поприще Матиас, впрочем, тоже не сыскал. Большинство историков считает Матиаса одним из наименее одаренных Габсбургов. Некоторые историки полагают, впрочем, что Матиас был скорее фигурой трагической. Обладая определенными способностями и большим честолюбием, он умело плел интриги и в конце концов добился вожделенной власти, однако впоследствии оказался слишком слабым для того, чтобы противостоять могущественным религиозно-политическим группировкам и предотвратить их столкновение, переросшее во всеевропейскую войну.

Ближайший советник эрцгерцога, кардинал Мельхиор Клезль, которому Контрреформация была обязана многими успехами, предостерегал своего господина против чрезмерного сближения с протестантами. Сам Матиас при всем его легкомыслии тоже не мог не понимать, что предоставление больших вольностей сословиям неизбежно аукнется ему после того, как Рудольф II будет устранен и высшая власть окажется в его, Матиаса, руках. Только в 1608 году он пошел на открытый разрыв с братом. Рудольф II был вынужден пойти на компромисс и передать Матиасу в суверенное владение Верхнюю и Нижнюю Австрию и Моравию. Чехи остались верны императору, который подтвердил привилегии их сословий специальным манифестом (Majestat, 1609). Однако эти уступки были вынужденными. Возможность отомстить и брату, и подданным представилась императору в начале 1611 года, когда один из родственников, эрцгерцог Леопольд, предоставил в его распоряжение свою армию. Наемники Леопольда («воинство из Пассау») вторглись в Чехию, заняли Прагу и подвергли город и окрестности страшному грабежу.

Император Священной Римской империи Матиас.

Художник Ханс фон Аахен

Бесчинства этого войска вызвали всеобщее возмущение, которым воспользовались Матиас и его сторонники. Чешские сословия обратились к Вене с призывом о помощи, и Матиас выступил в поход. Мародеры эрцгерцога Леопольда струсили и отступили, оставив градчанского затворника в полном одиночестве. Проклиная все и вся, Рудольф II отрекся от чешской короны в пользу брата, который в мае 1611 года был коронован в пражском соборе св. Витта. У Рудольфа остался лишь императорский титул, не значивший уже практически ничего. Поражение было жестоким и окончательным, последние попытки императора восстановить против Матиаса курфюрстов успеха не имели. Рудольф II быстро угасал, началась водянка, и 20 января 1612 года он умер – к нескрываемой радости брата-победителя.

Это был последний из правивших Габсбургов, похороненный в Праге. По преданию, за несколько дней до кончины императора испустили дух его любимые звери – лев и два орла, которых он кормил собственноручно.

Тридцатилетняя война

Человечество пережило две мировые войны, обе – в XX веке. Однако войн общеевропейского масштаба, в которые были вовлечены практически все великие державы той или иной эпохи, история Нового времени знает гораздо больше. Первой из них можно считать ту, что началась в 1618 году в Праге событием почти комическим – полетом из окна городской ратуши двух императорских представителей, Спаваты и Мартиница, и их секретаря Фабрициуса (все трое по счастливой случайности почти не пострадали). Конфликт, разгоревшийся после этого происшествия, которое вошло в историю под латинским названием дефенестрация («швыряние из окон»), длился 30 лет, унес не одну тысячу человеческих жизней и превратил в пустыню некогда цветущие страны Центральной Европы.

Вот какой была жизнь в Германии накануне Тридцатилетней войны: «В городах появились прочные и прекрасные постройки, деревянные водопроводы и фонтаны. На улицах рассаживались бульвары, соблюдались чистота и порядок… Зажиточность немцев проявлялась в их домашней обстановке, нарядах и увеселениях, которые становились все роскошнее и разнообразнее. Например, дворяне устраивали костюмированные катания на санях и на коньках, переодевания на святках, а простой народ – гуляния и стрельбу по мишеням… Сельская жизнь также указывала на возросшее благосостояние в деревнях. Земледелие стояло почти на таком же уровне, на каком мы застаем его в начале XIX века… У крестьян были даже денежные запасы. Многие деревни были частично укреплены… Повсеместно развивалась грамотность, всюду около церквей были и школы»[21]. Хотя это описание грешит некоторой идеализацией, движение вперед, к большему порядку и благоустроенности, в жизни Центральной Европы в период между Аугсбургским миром и Тридцатилетней войной было несомненным и впечатляющим. Но почти всем результатам этого движения в самом скором времени было суждено погибнуть.

Непосредственным поводом к пражской дефенестрации стала передача нескольких протестантских церквей католикам – в нарушение манифеста Рудольфа II, подтвердившего религиозную свободу в чешских землях. Это сопровождалось громкой оплеухой – гневным посланием императора Матиаса чешским подданным, которое было оглашено в Праге 21 мая 1618 года. Два дня спустя представители сословий, главным образом протестанты, явились к императорским посланцам, требуя от них подтверждения того, что они на самом деле действуют от имени верховной власти. Горячий спор завершился «швырянием из окон». Почему именно пражский инцидент спровоцировал Тридцатилетнюю войну? Очевидно, сработал принцип соломинки, сломавшей хребет верблюду: количество перешло в качество, религиозная ненависть, социальные противоречия и политические претензии, накапливавшиеся десятилетиями, в одночасье выплеснулись наружу. То, что это произошло именно в Праге, выглядит достаточно логичным: со времен гуситов Чехия была одним из центров европейского протестантизма. К тому времени все было готово к схватке: протестантская Уния и католическая Лига давно уже собирали под свои знамена имперских князей и городских богачей, военачальников-кондотьеров и ищущую наживы и приключений солдатню.

Дополнительным фактором, способствовавшим разрастанию конфликта, стала смерть императора Матиаса 20 марта 1619 г. (Это был первый император, похороненный в склепе церкви капуцинов в Вене, где сейчас покоится большинство Габсбургов, покинувших этот мир за последние 400 лет.) Матиас как правитель давно уже ничего не значил: как пишет один из его биографов, «его нерешительность в делах правления была еще почище нерешительности Рудольфа II, но… Рудольф не только сам ничего не решал, но и не терпел, чтобы кто-нибудь решал за него, в то время как новый император с легкой душой утверждал все, что предлагали те люди, которым он доверял»[22]. Тем не менее Матиас пользовался репутацией человека добродушного и терпимого – отсюда сомнения чешских сословий в подлинности гневного императорского послания, обнародованного 21 мая 1618 года.

Преемником бездетного Матиаса стал его двоюродный брат Фердинанд II (1619–1637), сын Карла Штирийского, еще при жизни императора провозглашенный чешским (1617) и венгерским (1618) королем. Это был один из лидеров католической партии, мягкий и не слишком решительный, но чрезвычайно, до фанатизма набожный человек, прославившийся следующим умозаключением: «Католический государь совершит грех, если оставит еретиков безнаказанными; большим прегрешением здесь будет миролюбие, чем воинственность». После воцарения Фердинанда II рухнули надежды на успех мирных переговоров, которые велись между императорским двором и мятежными чешскими сословиями. Религиозно-политический спор отныне велся исключительно военными средствами.

* * *

Поначалу казалось, что война ограничится подавлением протестантского мятежа в Богемии (Чехии), где местные сословия отказались признать Фердинанда II королем и избрали королем одного из вождей германских протестантов, курфюрста Пфальцского Фридриха V, прозванного впоследствии из-за непродолжительности его правления «королем на одну зиму». Поскольку Фридрих был женат на дочери английского короля Якова I, вырисовывалась возможность создания единого протестантского фронта от Богемии до Англии. Чехи обзавелись и другим союзником в борьбе против императора – им стал вассал турок, трансильванский князь Габор Бетлен, действовавший против Габсбургов в Венгрии. Наконец, в самой Австрии вспыхнуло дворянское восстание, мятежники в мае 1619 года осадили Вену, но были рассеяны.

Положение противников императора вскоре резко ухудшилось. У Бетлена не оказалось денег на сбор крупного и сильного войска, Яков же Английский в ту пору вел сложную дипломатическую игру с Испанией, надеясь женить своего наследника Карла на дочери испанского короля. Филипп III Испанский был Габсбургом и католиком, посему дразнить его родственника-императора Лондон не желал. Никакой существенной помощи Фридриху Пфальцскому и его подданным Англия не оказала. Среди германских князей, входивших в протестантскую Унию, тоже возобладала осторожность.

Напротив, дела императора шли все лучше. Испания и папский Рим оказали Вене значительную помощь деньгами и войском. До поры до времени оставалась нейтральной Франция. На сторону католиков перешел курфюрст Иоганн Георг Саксонский, привлеченный территориальными посулами императора. Наконец, в Германии у католической партии появились два выдающихся лидера – герцог Максимилиан Баварский и опытный полководец Иоганн Церклас фон Тилли.

Осенью 1620 года императорская армия соединилась с войсками Лиги и вторглась в Чехию. 8 ноября она встретилась у Белой Горы в окрестностях Праги с армией протестантов, практически равной по численности, но куда хуже организованной. Сражение, сыгравшее роковую роль в чешской истории, продолжалось всего лишь час: солдаты Тилли вклинились в боевые порядки противника, протестанты дрогнули и побежали. Узнав о поражении, покинул страну и незадачливый «король на одну зиму».

После этого католическая партия с благословения Фердинанда II начала репрессии против всех, кто был хоть как-то причастен к мятежу. В июне 1621 года на Староместской площади в Праге были казнены 27 дворян – сторонников Фридриха Пфальцского. Сотни людей были арестованы и на долгие годы брошены в тюрьмы. Тысячам семей предоставили выбор между переходом в католицизм и эмиграцией. Не менее четверти свободного (не связанного крепостной зависимостью) населения – в первую очередь шляхта, зажиточные горожане, представители нарождавшейся интеллигенции, среди них знаменитый чешский ученый и просветитель Ян Амос Коменский, – покинули страну. Всего же за время Тридцатилетней войны (точнее, с 1618 по 1654 годы) население Богемии сократилось с 3 млн до 800 тыс. человек.

На место изгнанных при содействии королевского правительства приезжали иммигранты из католических стран. Наиболее влиятельные аристократические фамилии, впоследствии сыгравшие заметную роль в истории чешских земель, в большинстве своем имели иностранные корни: немецкие (Лихтенштейны, Шварценберги и др.), испанские (Коллоредо), итальянские (Пикколомини), ирландские (Тааффе), португальские (Силва-Тароука) и др. Уничтожались основы чешской национальной культуры, проводилась политика германизации и католизации покоренной страны. Даже немногочисленные знатные католические семейства чешского происхождения (Кауницы, Чернины, Мартиницы) понемногу утратили чувство национальной принадлежности и были германизированы. Как отмечает польский историк Петр Вандич, «победа Габсбургов означала разрушение существовавшего до сих пор политического народа (состоявшего из крупных землевладельцев, мелкой шляхты и мещанства), который был носителем и хранителем чешской культуры и национальной идентичности. То, что осталось от первых двух сословий, был узкий слой аристократии, усиленный представителями церковной иерархии и в значительной степени чуждый остальному обществу»[23]. Чешский историк Йозеф Пекарж, соглашаясь с тем, что Белая Гора стала для его народа «бедой без меры и границ», отмечает и другое значение этого события, благодаря которому «Контрреформация лишила Богемию и Моравию их духовного союза с [протестантской] северной Германией…четко и надолго разделила германский мир (а быть может, воспрепятствовала и возникновению великой германской протестантской империи, в которой Чехия оказалась бы растворенной уже в XVII столетии)…предотвратила немецкое национальное объединение, создав тем самым основу для последующего возникновения Австрии (т. е. Австрийской империи как единого государства. – Я. Я/.)»[24].

Победа Габсбургов и католической Лиги в Богемии не стала, однако, завершением войны. Протестанты Германии, поняв, что после чехов император возьмется за них, нанесли противнику ответный удар. Два военачальника-кондотьера, воевавшие на протестантской стороне, Эрнст фон Мансфельд и принц Христиан Брауншвейгский, совершили несколько опустошительных набегов на католические княжества западной Германии.

Война мало-помалу принимала международный характер: в нее все более активно вовлекалась Испания, войска которой перебрасывались на юг и запад Германии. С другой стороны, немецких протестантов поддерживали Нидерланды, для которых совместное сопротивление испанцам и императору было продолжением многолетней борьбы за независимость. Наконец, боевые действия в Эльзасе, на который давно с аппетитом поглядывала Франция, привлекли к «немецкой» войне внимание Парижа. Кардинал де Ришелье, стоявший тогда во главе французской политики, несмотря на высокое духовное звание, был убежденным противником Габсбургов – а значит, естественным союзником немецких и голландских протестантов.

В 1625 году в войну против императора вступил король Дании Христиан IV, опасавшийся усиления влияния Габсбургов на севере Германии, у датских границ. Наступление датчан и их союзников пришлось на время, когда у Фердинанда II в очередной раз кончились деньги. Тогда ситуацией поспешил воспользоваться один из самых ярких персонажей Тридцатилетней войны – богатый богемский дворянин и выдающийся полководец Альбрехт Вацлав Евсевий фон Вальдштейн (1583–1634), благодаря ошибке немецкого поэта Фридриха Шиллера, посвятившего его судьбе свои знаменитые драмы, более известный как Валленштейн.

Он был родом из небогатой семьи, однако благодаря удачной женитьбе и скорой смерти супруги стал единоличным владельцем больших поместий на севере Чехии. Будучи рачительным хозяином, Валленштейн (будем, согласно традиции, называть его так) за короткий срок привел свои поместья в цветущее состояние и очень разбогател. Бунты и революции были для него совсем не ко времени – возможно, поэтому в 1620 году он встал на сторону императора как олицетворения стабильности и порядка. Валленштейн перешел из протестантизма в католичество – впрочем, религиозность ему заменяли суеверия; всю жизнь свято верил в предсказания астрологов и сверял с ними свои поступки.

Поскольку в начале XVII века регулярных армий почти не было, во время войн резко возрастал спрос на услуги кондотьеров – самозваных полководцев, набиравших свои армии по большей части из всякого сброда, который, однако, сражался отчаянно, ибо война была его единственным ремеслом и способом поживиться, а то и разбогатеть. Этот же род «бизнеса» избрал и Валленштейн. Будучи человеком одаренным, он подошел к вопросам военного строительства творчески, создав систему, согласно которой войско должно было содержаться на средства занятых им областей. Возникла правильно организованная и строго соблюдаемая система реквизиций. К середине 1620-х годов Валленштейн уже был одним из богатейших вельмож, герцогом Фридландским (император присвоил ему этот титул за услуги, оказанные Габсбургам во время войны в Богемии). Он собрал и вооружил весьма боеспособную армию, которую предоставил в распоряжение императора – естественно, под собственным руководством.

Валленштейн и Тилли двинулись на север Германии, разгромили вначале Христиана Датского, а затем его бранденбургского союзника. К концу 1628 года протестантское сопротивление на севере было практически подавлено, с Данией заключен мир, Валленштейн присоединил к своим владениям герцогство Мекленбургское, а католическая партия вновь оказалась на вершине успеха. И вновь ненадолго – причем в значительной степени по собственной вине. 6 марта 1629 года Фердинанд II подписал реституционный эдикт, которым пересматривались основы Аугсбургского мира. Отныне протестанты были обязаны вернуть католической церкви почти все ее бывшие владения, оказавшиеся у них после Аугсбурга. Как отмечает немецкий историк Дитер Альбрехт, «полномочия императора на единоличное издание такого акта без участия субъектов империи были весьма и весьма спорными. Реституционный эдикт не ставил немецкий протестантизм под угрозу уничтожения, но многие протестантские территории должны были понести тяжелые экономические потери, и в реституционных областях была бы проведена контрреформация, что существенно изменило бы соотношение конфессиональных сил в империи. Кроме того, этот эдикт мог рассматриваться как посягательство на сословные вольности…»[25].

К тому времени о планах всесильного Валленштейна поползли противоречивые слухи. Одни намекали, что он хочет разогнать коллегию курфюрстов и провести централизацию Германии по испанскому или французскому образцу. Другие полагали, что он мечтает о чешской королевской короне. Третьи подозревали, что честолюбивый герцог замахнулся на большее и хочет, оттеснив Фердинанда от власти, сам встать во главе империи. Чего на самом деле добивался этот загадочный человек – навсегда останется тайной. Ясно лишь, что при сумасшедшем честолюбии Валленштейна достигнутого ему было мало, и, несмотря на слабое здоровье, он хотел остаться одним из влиятельнейших политиков империи и всей Европы.

Императора долго уговаривать не пришлось: он и сам ощущал угрозу, исходящую от герцога Фридландского. Тем не менее, отказавшись от его услуг, Фердинанд II ослабил собственные позиции: теперь у него не было достаточных сил и средств для того, чтобы противостоять влиянию курфюрстов и – в случае необходимости – самостоятельно бороться с новым протестантским мятежом. Что же до Валленштейна, то он перенес отставку с неожиданным спокойствием и даже смирением, как будто чувствовал, что в скором времени его услуги вновь понадобятся. Ведь в тот момент, когда на рейхстаге в Регенсбурге решалась судьба герцога Фридландского, на острове Узедом у балтийского побережья Германии во главе небольшого, но блестяще организованного и обученного войска высадился самый грозный враг Габсбургов – шведский король Густав II Адольф.

Альбрехт фон Валленштейн – граф, генералиссимус адмирал, герцог Фридландский и Мекленбургский

Этот монарх сам – и в большинстве случаев весьма успешно – водил в бой свои войска, что в ту эпоху, в отличие от рыцарского средневековья, было скорее исключением, чем правилом. Вдобавок он был выдающимся политиком, четко осознавал интересы своей страны и сумел выбрать наиболее подходящий момент для того, чтобы утвердить свое влияние в центре Европы, сделав малонаселенную и небогатую Швецию одной из ведущих европейских держав. К тому же Густав Адольф оказался не только выдающимся полководцем, но и военным реформатором: он одним из первых понял преимущества регулярной армии перед наемной и перестроил шведское войско на качественно иной основе. Со времен Густава Адольфа и вплоть до окончания Северной войны с Россией в 1721 году шведская армия оставалась одной из самых сильных в мире.

В феврале 1631 года протестантские князья, собравшись в Лейпциге, приняли решение не оказывать помощи императору, требовать у него отмены реституционного эдикта и начать добирать собственную армию. Фактически это означало союз со шведами. Активизировалась и Франция: по условиям договора, заключенного ею со Швецией, Густав Адольф мог рассчитывать на солидную финансовую помощь Парижа, не обещая взамен практически ничего, кроме «восстановления угнетенных в их прежних правах», что на деле означало максимальное ослабление Габсбургов – а именно это и было целью политики Ришелье.

1631-й стал годом решающих сражений между императорской армией и шведами. Густав Адольф занял Бранденбург, а затем склонил нерешительного курфюрста Саксонского к союзу. Маневры обеих сторон завершились 17 сентября колоссальной по меркам того времени битвой при Брайтенфельде под Лейпцигом, в которой шведский король наголову разбил Тилли. Политического и военного преимущества католической партии более не существовало. Единственным, пусть и унизительным, выходом из создавшейся ситуации императору теперь представлялось возвращение Валденштейна. В декабре 1631 года герцог Фридландский принял предложение императора, а четыре месяца спустя вступил в командование войсками империи и католической Лиги.

Тем временем шведы развивали наступление в центре и на юге Германии. Густав Адольф вновь разбил Тилли, но Валленштейн уклонялся от генерального сражения. Королю пришлось буквально гнаться за противником, и 6 ноября 1632 года они наконец встретились у Люцена в Саксонии. Битва была упорной, и ее исход долгое время оставался неясным. Инспектируя позиции своей армии, Густав Адольф с небольшой свитой неожиданно натолкнулся на отряд имперских войск, вступил в бой и был убит. Вопреки ожиданиям противника, шведы и их союзники, лишившись командующего, не дрогнули, а, наоборот, усилили натиск и довели сражение до победы. Валленштейн, тяжело переживавший поражение при Люцене, предпочел отныне не искушать судьбу и ограничился маловразумительными маневрами в Силезии. В последние месяцы жизни Валленштейн явно вел двойную игру, с одной стороны, все сильнее привязывая к себе офицеров и солдат своей армии подарками, наградами и дополнительной присягой, а с другой – затеяв переговоры с противником, слухи о которых к концу 1633 года достигли ушей императора. Валленштейн снова становился неуправляемым и опасным.

Фердинанд II решился. Полководец был обвинен в государственной измене (хотя сколько-нибудь убедительных доказательств этого у императора не было). Специальный патент, подписанный Фердинандом 24 января 1634 года, стал сигналом к началу преследования Валленштейна и индульгенцией тем, кому удастся нейтрализовать его каким угодно способом. Герцог почуял недоброе и перебрался из Пльзеня в другой город на западе Богемии – Хеб (Эгер), где чувствовал себя в большей безопасности. Это, однако, его не спасло. Вечером 25 февраля комендант Эгера ирландец Гордон пригласил высокопоставленных офицеров армии Валленштейна к себе на пирушку. В разгар веселья заранее предупрежденные сообщники Гордона ворвались в зал и перебили гостей. Затем отряд, большинство которого составляли ирландские и французские наемники императора, поспешил к дому бургомистра, где жил Валленштейн. Услышав на улице шум, герцог, собиравшийся спать, подошел к окну. В этот момент убийцы ворвались в комнату, и первый из них, француз Деверу, ударил Валленштейна пикой в грудь. Так окончилась одна из самых блестящих военных и политических карьер в истории Европы. Огромные владения и другое имущество Валленштейна по распоряжению императора были конфискованы, как и полагалось собственности государственного преступника.

Валленштейна во главе армии заменил сын и наследник императора, венгерский король Фердинанд III. 6 сентября армия католиков разгромила шведов под Нёрдлингеном. Весь юг Германии перешел в руки католической партии. Но в обмен на лояльность курфюрста Саксонского и других князей Фердинанд II пошел на ряд уступок: действие реституционного эдикта было фактически отменено (признавались права собственности по состоянию на 1627 год), в высшем суде империи протестанты получили равное представительство с католиками. Различные союзы и коалиции – унии, лиги и проч. – подлежали запрету. Династическим успехом Габсбургов стало избрание Фердинанда III римским королем (1636). Впрочем, в тот момент боевые действия вновь велись по всей Германии и за ее пределами, и было неясно, какой же империей предстоит править молодому принцу. Ведь в 1635 году в войну вступила Франция, усилились и шведы, которые заключили мир с Польшей и перебросили в Германию ряд весьма боеспособных частей. В 1638 году в Гамбурге союз между Францией и Швецией был оформлен официально.

Этот период войны был, пожалуй, самым тяжелым для мирного населения Германии, которому нескончаемые бои казались чем-то вроде Апокалипсиса, растянувшегося на десятилетия. По данным профессора Дюссельдорфского университета Клауса Дювелля, к началу войны численность населения Германии составляла около 15 с половиной миллионов человек, к концу же – лишь 10 млн. 40 % деревень и примерно треть городов подверглись значительным разрушениям или были вовсе стерты с лица земли.

Фердинанд III, наследовавший своему отцу в феврале 1637 года, все глубже залезал в долги: часть средств для ведения нескончаемой войны ему предоставляла Испания, в свою очередь, пополнявшая свои финансы за счет поставок серебра из Латинской Америки, остальное приходилось занимать у банкиров. Заключительный период войны стал для императора и его союзников чередой почти сплошных поражений. 2 ноября 1642 года во второй битве при Брайтенфельде шведский полководец Леннарт Торстенссон уничтожил более половины войск империи. В Венгрии против императора успешно действовал трансильванский князь Ракоци. Втом же году скончался Ришелье, но его преемник кардинал Мазарини продолжил антигабсбургскую политику. В 1643 года французские войска принца Конде разбили испанскую армию при Рокруа, положив начало закату военной славы Испании в Европе. В течение двух последующих лет ряд жестоких поражений потерпел от французов и гессенцев герцог Максимилиан Баварский. В 1645 году армия Торстенссона вторглась в Богемию, опустошила ее и была остановлена лишь под стенами Вены. Мир становился для Фердинанда III единственным шансом на спасение. Впрочем, и его противники были измотаны – а потому согласились начать мирные переговоры.

* * *

На Рождество 1641 года в Гамбурге было подписано соглашение о начале постоянных переговоров, итогом которых должен был стать pax universalis – всеобщий мир. Но лишь несколько лет спустя представители враждующих сторон действительно встретились в Вестфалии, в городах Мюнстер и Оснабрюк. То, что было лишь намечено и в самых общих чертах сформулировано в 1555 году в Аугсбурге, нашло более детальное и последовательное выражение 93 года спустя в Вестфалии – в 347 статьях двух мирных договоров. Вот вкратце суть этих соглашений.

1. Взаимоотношения католиков и протестантов, в первую очередь имущественные, отныне определялись положением обеих сторон на 1 января 1624 года: всё, что находилось во владении сторон на тот момент, должно было остаться в их руках. Правило cujus regio, ejus religio, установленное Аугсбургским миром, по-прежнему соблюдалось. Таким образом, «религиозный вопрос был разрешен не в смысле полной индивидуальной свободы исповедания, а лишь безусловного равноправия обеих религиозных партий»[26].

2. Государственные образования, входившие в состав империи (их число превышало три с половиной сотни), фактически становились независимыми. Эта их независимость ограничивалась обязательством не заключать договоров, направленных против императора как верховного сюзерена, а также влиянием последнего в судебных органах – имперской судебной палате и имперском надворном совете, где он обладал довольно широкими полномочиями. Таким образом, не осталось и следа не только от универсалистского проекта Карла V, но и от надежд его преемников хоть сколько-нибудь унифицировать устройство империи. Влияние Австрийского дома в северной и центральной Германии сильно уменьшилось.

3. Франция и Швеция получили заметные территориальные приобретения: первая – в Эльзасе, вторая – на севере Германии. Влияние обеих держав в Центральной Европе резко усилилось. Тем самым Вестфальский мир посеял семена дальнейших бурь – в первую очередь войны за испанское наследство, Северной и Семилетней войн.

4. Рейхстаг отныне делился на католическую и протестантскую части (Corpus Catholicorum и Corpus Evangelicorum), обладавшие равными правами. Голосовать в рейхстаге могли и имперские города.

5. Швейцария и Нидерланды, фактически давно независимые от Священной Римской империи, получили официальное признание своей самостоятельности. Кроме того, в 1648 году Нидерланды наконец заключили мир с Испанией, увенчав победой 80-летнюю борьбу за независимость. В руках Габсбургов осталась лишь небольшая южная часть обширного наследства, некогда полученного Максимилианом I от Марии Бургундской.

6. Произошел раздел бывших владений «короля на одну зиму» Фридриха V: Верхний Пфальц отошел к Баварии, Нижний получил сын Фридриха – Карл Людвиг. Число курфюрстов (имперских князей-избирателей) увеличилось до восьми.

Вестфальский мир изменил облик Европы, увенчав собой многолетний период религиозных войн. Он стал очередной, теперь уже окончательной победой политики над религией, что способствовало дальнейшему укреплению основ светского общества, ускорило процесс формирования крупнейших европейских национальных государств и усилило абсолютистские тенденции в этих государствах. (В Германии становление абсолютизма носило своеобразный характер: общеимперская власть Габсбургов заметно ослабла, зато усилилась власть отдельных князей – в ущерб сословным вольностям). Наконец, Вестфальский мир стал точкой отсчета в истории современного международного права, многие понятия которого (официальное признание, посредничество и т. п.) были впервые сформулированы и «обкатаны» в ходе переговоров в Мюнстере и Оснабрюке.

Эпоха доминирования Габсбургов в Европе, начатая Максимилианом I и Карлом V, подошла к концу. Не сумев обеспечить победу дела католицизма и Контрреформации, Австрийский дом лишился надежд на объединение Германии под своим скипетром. Оставалось одно: сохранив de jure верховное владычество в «Священной Римской империи», которая становилась все более эфемерной, укреплять то, что реально принадлежало династии, – ее наследственные земли.

Именно после Вестфальского мира Европа приобрела «горизонтальную» структуру, возобладавшую над остатками «вертикальной» организации христианского мира, объединенного универсалистской властью, которую олицетворяли в средние века папа и император. Центральноевропейские земли Габсбургов становились одним из элементов такой горизонтально структурированной Европы.

II. От Брюсселя до Белграда, или Габсбурги эпохи барокко (1648–1740)

«Турецкий марш» императора Леопольда

Леопольд I (1658–1705) извлек уроки из ошибок и неудач обоих Фердинандов, своих отца и деда. На протяжении своего почти полувекового царствования он сочетал верность традиционным габсбургским ценностям – католицизму и абсолютизму – с политической гибкостью и умением добиваться выгодных компромиссов. Император стремился не обострять отношения с протестантскими князьями Германии и в этом смысле был чуть ли не образцом религиозной терпимости. В то же время в наследственных землях Габсбургов при Леопольде I проводился весьма жесткий централизаторский и контрреформационный курс. Это позволило императору, с одной стороны, консолидировать габсбургские владения, которые все больше приобретали черты единого государственного образования, а с другой – укрепить свое положение в «Священной Римской империи». В условиях французской экспансии многие субъекты империи начали видеть в Вене свою опору, защитницу вольностей и привилегий, которых германские земли добились в ходе Тридцатилетней войны.

Трудно представить себе более непохожих государей, чем этот некрасивый, застенчивый, не слишком решительный и очень набожный Габсбург, пользовавшийся (незаслуженно) репутацией тугодума, и французский «король-солнце» Людовик XIV. Леопольд и Людовик, родственники (двоюродные братья по материнской линии) и почти ровесники, на протяжении десятилетий были основными соперниками в борьбе за военно-политическое господство в Европе. Поначалу Габсбург оборонялся, Бурбон наступал, затем они поменялись местами. Об этой схватке, длившейся несколько десятилетий, мы еще поговорим, пока же остановимся на другом важнейшем аспекте политики императора Леопольда – его борьбе с Османской империей, результатом чего стала ликвидация турецкой угрозы Центральной Европе и новое возвышение венских Габсбургов, принесшее им славу защитников христианского мира.

Турки не оставляли Центральную Европу в покое с начала XVI века. Габсбургам, как, впрочем, и остальным европейским государям, очень повезло, что во время Тридцатилетней войны Османской империи, охваченной внутренними неурядицами, было не до новых походов, и на юго-восточных границах христианского мира царило относительное спокойствие. Однако в 1650-е годы фактическую власть в Стамбуле прибрали к рукам умные и жестокие представители рода Кёпрюлю, который дал Блистательной Порте нескольких великих визирей. При них мусульманская империя вновь пережила подъем – как оказалось, последний в своей истории. В 1658 году турки вторглись в Трансильванию, чем вызвали сильное беспокойство Вены, которая рассматривала это автономное княжество как буферную зону между землями Габсбургов и Османской империей. В 1663 году султан объявил войну императору.

И тут впервые проявилось необыкновенное военное счастье Леопольда I. Император, не воинственный по натуре, сам не был способен на полководческие подвиги, зато его военачальники почти не знали поражений – во всяком случае, в сражениях против турок. Первая же крупная битва – у Сен-Готарда 1 августа 1664 года – закончилась великолепной победой императорских войск под командованием князя Раймунда Монтекукколи. Однако мир, который император поспешил заключить, был на удивление невыгодным, Леопольд даже согласился выплачивать султану 200 тыс. золотых ежегодно. Впрочем, император поступил мудро: после этого турки не тревожили его почти 20 лет, что позволило Вене сосредоточиться на борьбе с гегемонистскими притязаниями Франции и усмирении вечно неспокойной Венгрии.

Выбирая между своими наследственными владениями и хрупкой «Священной Римской империей», Леопольд I отдавал предпочтение первым. Военно-политическая активность австрийцев на юго-восточном, турецком направлении в значительной степени обусловлена этим выбором: разгром турок был объективной необходимостью, без него габсбургские земли оставались бы постоянно уязвимыми. Кроме того, при Леопольде I габсбургский абсолютизм приобрел те черты, которые отличали его от абсолютизма французских Бурбонов и прусских Гогенцоллернов. Он был в первую очередь аристократическим и католическим, военная и гражданская бюрократия еще не играла в империи Габсбургов той роли, которую ей удастся завоевать много позднее – во второй половине XVIII века.

Император Леопольд I Габсбург.

Художник Бенджамин Блок

Леопольд I, этот тихий, невзрачный человек (император отличался маленьким ростом, у него были тонкие ноги, большая голова, щетинистые усы и, конечно же, габсбургская нижняя губа, к тому же почти карикатурных размеров), обладал немалым честолюбием и не позволял помыкать собой. Время от времени на венском придворном горизонте появлялась очередная звезда, которую прочили в негласные правители империи (князь Ауэрсперг, затем князь Лобковиц, в конце царствования – принц Евгений Савойский), но спустя некоторое время фаворит попадал в немилость и выяснялось, что власть при дворе по-прежнему принадлежит императору.

Леопольд настаивал на скрупулезном соблюдении сложного придворного церемониала, заимствованного некогда у испанцев, благодаря которому чопорная атмосфера венского Хофбурга резко отличалась от роскоши и живости Версаля при Людовике XIV. Вероятно, строгость и торжественность дворцовых церемоний позволяла стеснительному императору лишний раз почувствовать свое величие и убедиться в том, сколь велика социальная дистанция, отделяющая его от всех остальных. Именно этому Габсбургу Вена обязана множеством великолепных строений в стиле барокко. Император был также покровителем искусств, да и сам являлся плодовитым композитором, написавшим 79 церковных и 155 светских музыкальных произведений. Поддерживал Леопольд и научную деятельность, причем не только в габсбургских землях, но и в Германии: так, он даровал ряд привилегий академии в имперском городе Швайнфурт, получившей его имя – Academia Leopoldina.

* * *

В начале 1680-х ггодов, после нескольких столкновений с Польшей и Россией, турки вновь обратили свое внимание на Габсбургов. В Вене откровенно проспали приготовления Османской империи к большой войне, поэтому, когда 16 июля 1683 года огромная (по разным сведениям, от 90 до 200 тыс. человек) армия противника подошла к стенам столицы, там поднялась паника. Император, недолго думая, бежал вместе с семьей и придворными в Пассау, оставив в Вене лишь небольшой гарнизон.

Турки, впрочем, не были сильны в осадном искусстве, и несколько месяцев защитникам Вены удавалось отражать их попытки взять город штурмом. Тем временем родственник императора, герцог Карл Лотарингский, договорился о помощи с польским королем Яном III Собесским и баварским курфюрстом Максимилианом Эммануэлем. 12 сентября армия союзников атаковала турецкие позиции. В жестокой битве турки были разгромлены, их командующий, великий визирь Кара-Мустафа, бежал с поля боя и впоследствии был по приказу султана подвергнут традиционной для турецких вельмож казни – задушен шелковым шнурком. Битва под Веной не только принесла Яну Собесскому славу спасителя Европы, но и вызвала давно не виданныи религиозный энтузиазм во многих странах. Под влиянием победы у стен Вены война с турками стала очень популярной, в ней приняли участие дворяне со всей Европы, и в 1685 году в распоряжении императора в Венгрии было уже около 100 тыс. человек.

Образовался мощный антитурецкий альянс, в который, помимо императора, вошли Польша, Венеция, а позднее (1697) и петровская Россия, пробивавшая себе дорогу в европейскую политику. В 1686 году императорские войска взяли штурмом Буду – древнюю венгерскую столицу, более 140 лет находившуюся в руках турок. Враг был вытеснен из Венгрии, затем из Трансильвании, армия императора вошла в Сербию. В 1687 году венгерские сословия признали за Габсбургами наследственные права на корону святого Стефана, затем их примеру последовали и сословия Трансильвании. Так был сделан решающий шаг к окончательному присоединению всех земель венгерской короны к габсбургским владениям – цель, которой династия пыталась достичь более полутора веков.

До социальной гармонии в Венгрии, тем не менее, было далеко. Землями награждались в первую очередь лояльные Габсбургам магнатские роды. Впервые в истории габсбургского правления в Венгрии правительством были приняты меры по германизации местного населения. В документах земельной комиссии, занимавшейся вопросами обустройства венгерских земель после освобождения, прямо значилось: «Венгерскую кровь, дающую людям склонность к беспорядкам и мятежам, необходимо смешать с кровью немецкой так, чтобы была обеспечена любовь и доверие [народа] к наследственному монарху». Все это создавало предпосылки для массового недовольства, которое позднее вылилось в восстание под руководством Ференца Ракоци.

Политика правительства Леопольда I в Трансильвании была более гибкой. В этом княжестве жили несколько народов – валахи (предки нынешних румын), венгры, сикулы (южная ветвь мадьярского этноса) и немцы (саксонцы), перебравшиеся сюда в средние века. Жители Трансильвании принадлежали к четырем вероисповеданиям – римско-католическому, реформатскому, православному к униатскому (греко-католическому). Diploma Leopoldina (1691) в основном сохранила существующее национально-религиозное многообразие. Княжеский титул стал наследственным в роду Габсбургов, но на основы местной автономии Габсбурги до поры до времени не покушались: продолжало действовать трансильванское правительство – gubernium, которое состояло из президентами 12 советников, представлявших различные национальные и религиозные общины (правда, румынское большинство оставалось почти бесправным в политическом отношении). Полномочия трансильванских властей оставались довольно обширными и были ограничены лишь в 1754 году. Очевидно, подобный либерализм был обусловлен тем, что турецкая угроза еще сохранялась и Габсбурги не хотели восстановить против себя население самой восточной из своих земель.

Мирный договор, подписанный в 1699 году в Карловице (нынешние Сремски Карловцы в Сербии), официально закрепил колоссальный успех Габсбургов. Султан признал право императора на венгерский престол. Венгерское королевство стало составной частью формирующейся дунайской монархии, которая благодаря крупным территориальным приобретениям и громкой военной славе уверенно вошла в число ведущих европейских держав. (Именно в эти годы, кстати, название «Австрия», хоть и неофициально, начинает обозначать весь конгломерат габсбургских владений). Вместе с тем Карловицкое соглашение означало новый поворот в политике династии, которая отныне стояла во главе уже не только центральноевропейской, но и балканской державы. С этого момента балканская политика стала важной частью внешнеполитического курса Вены. Таким образом, в конце XVII столетия империя Габсбургов выполнила свое первоначальное историческое предназначение – щита христианской Европы, о который разбилось турецкое нашествие. Османская Турция, несмотря на последующие отдельные успехи в борьбе с Габсбургами, вступила в период упадка, который растянулся более чем на два столетия и завершился ее распадом в 1918 году.

* * *

Ликвидация турецкой угрозы, однако, не стала началом экономического, социального и культурного подъема Центральной и Восточной Европы. Чешские земли, Венгрия, Хорватия и Трансильвания в XVI–XVII веках почти непрерывно были ареной боевых действий. Целые провинции обезлюдели, хозяйство пришло в упадок, разорившиеся крестьяне, особенно на юге, в степной зоне, объединялись в разбойничьи банды. Англичанка леди Мэри Монтегю, путешествовавшая в 1717 году по восточным провинциям габсбургской монархии, писала: «Нет ничего печальнее, чем ехать по Венгрии, вспоминая о прежнем цветущем состоянии этого королевства и наблюдая его ныне почти безлюдным».

Положение земледельческого населения оставалось крайне тяжелым: усиление позиций магнатов, концентрация земельной собственности в их руках вели к развитию так называемого «второго издания крепостничества» (в XIV – начале XVI веков первоначальная, средневековая крепостная зависимость в большинстве районов Европы практически сошла на нет). В Богемии, Моравии, Силезии крестьяне отдавали землевладельцу, государству и церкви до 70 % своих доходов. Особенно нелегко пришлось им после введения в середине XVII в. контрибуции – прямого налога, взимавшегося для финансирования военных нужд. В Венгрии ситуация была несколько иной, но и там то и дело вспыхивали бунты доведенной до отчаяния сельской бедноты.

Резко замедлился рост городов, их политическое влияние в Чехии, Венгрии, Трансильвании в конце XVII – начале XVIII века стремилось к нулю. В 1720 году в Буде жили всего 12 тыс. человек, в Пресбурге (ныне Братислава) – около 8 тысяч. Экономический, политический, культурный разрыв между западом и востоком Европы становился все более очевидным. Если на западе – в Великобритании, Голландии, Франции, Швейцарии, рейнских областях Германии – начался экономический подъем, процветала торговля, в структуре общества все сильнее заявляло о себе «третье сословие», то на востоке основы старого порядка оставались незыблемыми. «Дворянство по-прежнему было доминирующим классом; горожане играли незначительную роль; крестьяне влачили существование, немногим отличавшееся от рабского. Мелкое дворянство в Австрии и Богемии утратило свои земли и постепенно исчезло как социальный слой. В Венгрии его позиции оказались прочнее. Даже обеднев, шляхта упорно держалась за свои поместья и привилегии и в конечном итоге выжила»[27].

Габсбурги властвовали над огромной, но неблагополучной и отсталой империей, нуждавшейся в модернизации. Эта задача, однако, могла быть решена только по окончании другой военной эпопеи – на западе.

«Принц Евгений: славный рыцарь…»

Сильные чувства нередко помогают людям добиться выдающихся успехов. Причем зачастую неважно, какого рода эти чувства – преданность идее, чувство долга, любовь или ненависть, главное, чтобы они переполняли все его существо. Блестящая полководческая карьера принца Евгения Савойского (1663–1736), одного из лучших военачальников своей эпохи и безусловно лучшего из когда-либо служивших Габсбургам, была в значительной степени построена на его обиде и ненависти к французскому королю Людовику XIV.

Первые 20 лет жизни Евгений, младший сын графа де Суассон, представителя североитальянской Савойской династии, и Олимпии Манчини, племянницы некогда всесильного кардинала Мазарини, провел в Париже и Версале. Ходили слухи, что невысокий, вспыльчивый и очень честолюбивый юноша на самом деле вовсе не савойский принц, а плод любовной интрижки «короля-солнца» с красавицей Олимпией. Никаких доказательств этой версии не существует, хотя, если бы она соответствовала действительности, жизнь Евгения Савойского представлялась бы достойным Шекспира примером вражды отца и сына. Как бы то ни было, Людовик по каким-то причинам недолюбливал Евгения, и когда принц, с детства питавший склонность к военному ремеслу, вознамерился встать под знамена французской армии, ему было отказано. Если бы король Людовик знал, какую ошибку он совершает!

Оскорбленный до глубины души, Евгений – по преданию, всего с 25 талерами в кармане – отправился прямиком к главному противнику надменного Бурбона, императору Леопольду, был принят в императорскую армию и уже в сражении с турками у стен Вены показал такую храбрость, что был награжден золотыми шпорами и назначен командиром драгунского полка. После этого его военная карьера развивалась с неслыханной скоростью. В 1686 году Евгений принимает участие в штурме Буды и получает генеральский чин. Два года спустя он вносит решающий вклад во взятие императорской армией Белграда. Затем Леопольд направляет его в Италию, где принц с почти неизменным успехом сражается с французами в ходе так называемой Девятилетней войны. В 29 лет Евгений Савойский становится маршалом империи! Затем его услуги вновь требуются на востоке. Турки отступают, и в 1697 году принц Евгений наносит им удар сокрушительной силы, наголову разбив самого султана Мустафу II при Зенте.

Слава, почести и деньги сыпались на принца как из рога изобилия. Впрочем, Евгений Савойский честно заслужил их: пулям он не кланялся и за полвека службы Габсбургам был 13 раз ранен. Принц был вспыльчив, порою груб и жесток, но все искупал его полководческий дар, благодаря которому императорские войска одерживали одну блестящую победу за другой. Евгений Савойский придерживался нетрадиционных для тогдашнего времени взглядов на войну. Его разнообразный боевой опыт (война с французами велась по иным правилам, чем с турками) позволял умело сочетать различные тактические приемы, приводя противника в замешательство. Важнейшим качеством армии принц Евгений считал мобильность, поэтому в его войсках особая роль отводилась кавалерии. Этот военачальник любил нестандартные решения. Так, в 1702 году принц Евгений совершил то, что за 19 столетий до него проделал Ганнибал и через сто лет после него – Суворов: императорская армия по горным тропам перешла Альпы и застигла врасплох французские войска маршала Катина. Позднее, вновь воюя с турками в Сербии, принц Евгений принял бой в крайне невыгодных условиях – на рассвете, в густом тумане, к тому же противник имел четырехкратный численный перевес. Тем не менее риск оправдал себя: солдатам Евгения Савойского удалось отбить атаки врага, отбросить турок и, обратив их в бегство, занять Белград.

Не будучи высокообразованным человеком и не являясь крупным военным теоретиком, принц Евгений не был и тупым рубакой: он всегда понимал, что война, говоря словами Клаузевица, есть лишь продолжение политики иными средствами. Его политическое влияние в последние годы правления Леопольда I становилось все более значительным. В 1700 году он входит в узкий круг ближайших советников императора, а три года спустя становится главой гоф-кригсрата – высшего военного совета габсбургской монархии. При этом принц открыто высказывал свои взгляды, несмотря на то что они нередко противоречили воззрениям государя и многих его советников. Так, он упорно настаивал на соблюдении интересов армии как важнейшего элемента государства, зачастую противопоставляя их интересам династическим, что было новым словом в политике того времени. Поэтому опалы в жизни Евгения Савойского были почти столь же часты, как триумфы на полях битв. Не стал исключением и период войны за испанское наследство, принесшей принцу европейскую славу.

* * *

Габсбурги правили Испанией с начала XVI века, когда KapлV (как испанский король – Карл I) стал наследником своего деда по матери, Фердинанда Арагонского. Испанскую линию династии продолжил Филипп II (1556–1598) – умный, чрезвычайно набожный, но при этом холодный и жестокий монарх, который немало сделал для превращения Испании в единое государство, однако, как и его отец, не преуспел в осуществлении мечты об универсальной империи. Испания стала первой европейской колониальной державой, но после разгрома в 1588 г. англичанами огромного флота – «Непобедимой армады», построенной Филиппом II, Великобритания стала постепенно вытеснять испанцев с океанских просторов. Неудачу потерпел Филипп и в Нидерландах, которые сбросили его власть и отстояли независимость в многолетней борьбе.

Мадридские и венские Габсбурги тесно сотрудничали. В XVI–XVII вв. они были союзниками в многочисленных войнах. Кроме того, в каждом поколении обе линии скрепляли свой союз родственными браками. Это в конечном итоге привело испанских Габсбургов к дегенерации. Если Филипп III и Филипп IV, сын и внук Филиппа II, не были отмечены сильной печатью вырождения (хотя их родители являлись довольно близкими родственниками), то в результате брака Филиппа IV с Марией Анной Австрийской, сестрой Леопольда I, произошла генетическая катастрофа. Их единственный сын и наследник Карл II, последний испанский Габсбург, был человеком отсталым умственно и физически, что усугублялось недостатками воспитания. Вот как описывал уже взрослого испанского короля папский нунций при мадридском дворе: «Он скорее маленького роста, чем высокий; хрупкий, неплохого сложения; лицо его в целом некрасиво; у него длинная шея, широкое лицо и подбородок с типично габсбургской нижней губой… Выглядит он меланхоличным и слегка удивленным… Он не может держаться прямо при ходьбе, если не держится за стену, за стол или за кого-нибудь. Он так же слаб телом, как и разумом. Время от времени он проявляет признаки ума, памяти и определенной живости, но… обычно он апатичен и вял и кажется тупым. С ним можно делать все, что угодно, потому что своей воли у него нет». Если учесть, что с середины XVII века Испания переживала жесточайший экономический кризис, нетрудно догадаться, сколь пагубным для страны оказалось правление такого монарха. К тому же Карл был бездетен, и претендентами на корону Испании и ее владения в Америке и Азии являлись как австрийские Габсбурги, так и французские Бурбоны, тоже состоявшие в родстве с несчастным королем.

Карл II в облачении магистра Ордена Золотого Руна.

Художник Хуан Миранда

Конфликт, вспыхнувший вскоре после смерти последнего испанского Габсбурга в конце 1700 года, по масштабам и вовлеченности в него сильнейших держав Европы можно сравнить с Тридцатилетней войной. По сути же он стал завершающим этапом многолетнего противостояния Франции Людовика XIV, с одной стороны, и остальных членов «европейского концерта держав» – с другой.

Речь шла не только о династическом столкновении Габсбургов и Бурбонов, но и об ответе на главный вопрос тогдашней геополитики: удастся ли Франции стать державой-гегемоном, к чему вот уже 40 лет стремился «король-солнце», или же военно-политическое равновесие на континенте будет восстановлено?

В чем заключались цели Габсбургов в войне за испанское наследство (1701–1714)? Как и все остальные державы, империя (вплоть до заключительной фазы войны, когда на престол взошел Карл VI) выступала за разделение громадных владений испанской короны. При этом Вена стремилась как к максимальному ослаблению Франции, так и к усилению собственных позиций, в первую очередь в Италии. Обе цели были связаны между собой: господство на Апеннинском полуострове давало Габсбургам возможность обезопасить австрийские земли и в то же время самим угрожать Франции вторжением с юго-востока. Итальянское направление занимало важное место во внешней политике Габсбургов с конца XV века, так что здесь Леопольд I и его преемники шли по стопам предков.

Как только в Париж прибыл гонец с вестью о смерти Карла II, герцог Филипп Анжуйский, получивший по завещанию покойного короля право называться Филиппом V Испанским, засобирался в дорогу. Прощаясь с внуком, Людовик XIV сказал ему: «Будьте хорошим испанцем, в этом заключается ваша главная обязанность; но не забывайте, что вы родились во Франции». Филипп не забыл. Но помнили об этом и в Лондоне, Вене, Гааге – и не признали французского принца испанским королем, поскольку фактическое приращение к Франции Испании и ее владений грозило колоссальным ростом мощи Бурбонов. Так сформировалась новая антифранцузская коалиция, душой (и кошельком) которой стало британское правительство вигов.

Сама же Испания раскололась. Старые противоречия между центром и восточными провинциями вышли наружу, и если Кастилия, Леон, Галисия, Андалусия ничего не имели против бурбонского короля, то Каталония и Арагон взбунтовались. В Мадриде правил Филипп V, в Барселоне же в 1704 году высадился младший сын Леопольда I – эрцгерцог Карл, провозглашенный мятежниками испанским королем под именем Карла III.

К тому времени активные боевые действия шли, помимо Пиренейского полуострова, на севере Италии, юго-западе Германии и в южных – испанских – Нидерландах (нынешней Бельгии). На итальянском театре военных действий принцу Евгению удалось нанести французам ряд чувствительных поражений. В 1704 году принц Евгений, эта палочка-выручалочка союзников, перебрался на германский фронт. Здесь он впервые встретился с английским командующим Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо (1650–1722), совместно с которым принцу Евгению предстояло одержать несколько блестящих побед. Первой из них стала битва при Хохштедте – Бленхайме, в которой союзники нанесли французам и баварцам поражение, вынудившее Людовика XIV перейти к оборонительной тактике.

В 1706 году армия герцога Мальборо заняла южные Нидерланды, Евгений Савойский, вернувшийся в Италию, отбил у французов Турин. Позднее войска коалиции вступили в Неаполь. В 1708 году принц Евгений и герцог Мальборо вновь объединили усилия и разгромили французов в кровавой битве при Ауденаарде. Союзники добились практически всего, чего хотели: Италия, Нидерланды, большая часть Эльзаса были в их руках. Неудачи преследовали лишь эрцгерцога Карла, который вначале взял Мадрид, но затем был выбит оттуда Филиппом V (1706). Франция была до предела истощена войной. Постаревший Людовик XIV утратил уверенность в себе и был готов заключить мир даже на невыгодных условиях. Переговоры, проходившие в 1709 году в Гааге, тем не менее, провалились – главным образом из-за чрезмерного честолюбия императора Иосифа I (1705–1711). Старший сын Леопольда I обладал живым и энергичным, но несколько неуравновешенным характером. Как и Евгений Савойский, хоть и по другим причинам, он испытывал неприязнь к «французским дьяволам» и их королю, а посему стремился как можно сильнее унизить Людовика. Представители императора на переговорах настояли на том, чтобы Франции было предъявлено жестокое, заведомо невыполнимое требование: предложить Филиппу V отказаться от испанской короны, а если тот не согласится – помочь союзникам изгнать его из Испании. Таким образом, деду предлагали начать войну против собственного внука. На это Людовик XIV пойти не мог. Война продолжалась.

В сентябре 1709 года в результате новой битвы армии Евгения Савойского и герцога Мальборо с войском французских маршалов Виллара и Буффлера у деревни Мальплаке (недалеко от нынешней франко-бельгийской границы), союзники потеснили французов, но были обескровлены, потеряв убитыми и ранеными около 22 тысяч человек (противник – лишь 12 тысяч). Франция показала, что будет драться до последнего вздоха. Стало ясно, что европейский конфликт может быть разрешен только дипломатическим путем. Вскоре начался новый раунд переговоров о мире.

* * *

В апреле 1711 года от оспы в возрасте 33 лет умер император Иосиф I. Он правил всего 6 лет и не успел осуществить ряд замыслов, направленных на реформирование государственного и военного механизма империи. Тем не менее некоторые историки полагают, что его короткое царствование представляло собой «вершину имперской австрийской политики, что подтверждает и всеобщее ощущение пустоты, вызванное его смертью»[28]. Более взвешенным представляется другой подход, согласно которому Иосиф I «останется императором больших проектов, императором позднего, возможно, слишком позднего возрождения имперской идеи, императором могучих, но порой лишь судорожных и кратковременных импульсов»[29].

Как бы то ни было, именно ранняя смерть Иосифа I имела первостепенное значение для будущего европейской политики и габсбургской династии. Иосифу наследовал его брат Карл – неудачливый претендент на испанский престол. Став Карлом VI (1711–1740), он и не подумал отказаться от этих претензий. В случае победы в Испании Габсбурги имели шанс вновь, как при Карле V, стать обладателями «империи, над которой никогда не заходит солнце». А этого не могли допустить не только Франция, но и Англия с Голландией. Антифранцузская коалиция утрачивала свой raison d'etre. Мир становился настоятельной необходимостью.

В переговорах, закончившихся Утрехтским миром (1713), новый император участвовать отказался. Тем не менее его пожелания были учтены: под власть Карла VI перешли Ломбардия с Миланом, юг Италии с Неаполем, бывшие испанские анклавы в Тоскане и южные Нидерланды (Бельгия). Филипп V получал испанскую корону, отказывался от наследственных прав на корону Франции, сохранял заморские владения Испании, но отдавал англичанам Гибралтар (который они сохраняют за собой до сих пор), остров Менорку и предоставлял им некоторые торговые привилегии в своем королевстве. Французы обязались вернуть все захваченные ими земли на правом берегу Рейна, но сохранили Эльзас со Страсбургом. Голландцы вернули себе ряд крепостей на территории нынешней Бельгии. Савойский герцог получил Сицилию. Бранденбургский курфюрст был признан королем Пруссии и добился небольших земельных приращений.

Война за испанское наследство привела к краху гегемонистских планов Людовика XIV и установлению относительного равновесия сил на континенте, при котором ни одна держава не могла в одиночку противостоять коалиции других держав. Такая ситуация, сохранявшаяся вплоть до наполеоновских войн, соответствовала в первую очередь интересам Великобритании, появившейся на карте Европы в результате англо-шотландской унии 1707 года. Так возникли предпосылки британской колониальной экспансии и доминирующего положения этой страны в европейской политике последующих лет. Учитывая, что в эти же годы Россия нанесла ряд поражений Швеции, предопределивших благоприятный для империи Петра Великого исход Северной войны, можно сказать, что второе десятилетие XVIII века стало временем формирования «концерта держав» в том виде, в каком ему было суждено просуществовать еще два столетия – вплоть до окончания Первой мировой войны. За это время соотношение сил между державами неоднократно менялось, возникали и исчезали многочисленные союзы и коалиции, но список основных участников европейской политической игры оставался почти неизменным. Даже объединение Германии и Италии во второй половине XIX века стало в какой-то мере последствием Утрехтского мира, положившего начало возвышению Пруссии среди германских и Пьемонта – среди итальянских государств.

Император скрепя сердце присоединился к условиям Утрехтского мира год спустя в Раштатте (1714). Честолюбию Карла VI была сделана уступка: формально он не подписал мирного соглашения с Испанией и не признал Филиппа V королем (это произошло позднее, в 1725 году). Кроме того, император выторговал у испанцев Сардинию, которую шесть лет спустя обменял у пьемонтского короля на Сицилию – в эпоху династической дипломатии были возможны и такие вещи. Измотанная многолетней войной Европа вступала в период относительного спокойствия.

Именно спокойствие оказалось губительным для принца Евгения Савойского. В мирное время он чувствовал себя не у дел, к тому же отношения с новым императором – благодаря стараниям некоторых советников Карла VI – у полководца были хуже, чем с его предшественниками. В 1716–1719 годах принц Евгений еще раз показал себя в новой войне против турок, но это была его лебединая песня. Армия одряхлела вместе со своим командующим, а таланта военного реформатора у Евгения Савойского, как выяснилось, не было. Есть и его вина в упадке австрийской военной мощи при Карле VI, с катастрофическими результатами чего пришлось позднее столкнуться наследнице императора Марии Терезии. В 1734 году, во время непродолжительной войны за польское наследство, принц Евгений, дряхлый старик, вновь выступил в поход, но на сей раз не снискал никаких лавров. Два года спустя он умер, оставив после себя многомиллионное состояние, несколько роскошных дворцов и обширную библиотеку, которую вскоре выкупил Карл VI. Главным же наследием легендарного полководца были, конечно, его победы. Военачальника такого масштаба Габсбургам больше никогда не удавалось привлечь под свои знамена. Многие поколения австрийских солдат, маршируя на фронт, пели песни о «принце Евгении, славном рыцаре».

Обманчивое величие последнего Габсбурга

Странное наследство досталось императору Карлу VI. С одной стороны, он мог гордиться тем, что повелевает более чем 10 млн человек на территории от Альп до Трансильвании и от Силезии до Белграда. Кроме того, Раштаттский мир сделал Карла сюзереном значительной части Италии и южных (бывших испанских) Нидерландов. С другой же стороны, разбросанность и разнородность габсбургских владений представляли собой потенциальную угрозу власти Австрийского дома, который, по сути дела, был единственным фактором, объединявшим подвластные Габсбургам народы. Главной проблемой, которая встала перед Карлом VI и его правительством, оказалась интеграция земель, находившихся под скипетром династии. Эта проблема, в свою очередь, была связана с вопросом о самом существовании Casa de Austria, ибо император остался последним мужчиной в роду.

Брак Карла с Елизаветой Кристиной Брауншвейг-Вольфенбют-тельской, заключенный в 1708 году, долгое время оставался бездетным. Не имея наследников, Карл VI был вынужден искать нестандартные решения династической проблемы. Таким решением стала Прагматическая санкция (1713) – документ, провозглашавший неделимость владений Австрийского дома и утверждавший новые принципы престолонаследия. Предполагалось, что власть после смерти Карла VI перейдет к его племяннице, старшей дочери Иосифа I, а в случае, если ни она, ни ее сестра не переживут своего дядю, наследство достанется сестрам императора и их потомству. Однако вскоре у Карла и Елизаветы наконец родился сын, а вслед за ним – три дочери. Поскольку мальчик прожил совсем недолго, формула Прагматической санкции была изменена в пользу старшей из дочерей Карла VI, Марии Терезии. Ее двоюродные сестры, дочери императора Иосифа, выйдя замуж, отказались от прав на габсбургское наследство, но их мужья, курфюрсты баварский и саксонский, Прагматическую санкцию не признали, что позднее имело серьезные политические последствия.

Всеобщее признание Прагматической санкции стало главной целью австрийской политики при Карле VI. По сути дела, санкция была не одним, а целой серией документов, провозглашавших новый порядок наследования (от имени императора) и выражавших согласие с этим порядком (от имени сословных собраний отдельных габсбургских земель). Австрийский историк Йозеф Редлих, досконально изучивший правовую сторону габсбургского владычества в Центральной Европе, считал Прагматическую санкцию своего рода Magna Charta этого региона – документом, заложившим государственно-правовые основы империи Габсбургов. Другой видный исследователь, Роберт Канн, отмечал, что «был юридически закреплен существовавший де-факто с 1526 года союз, основанный на принадлежности всех земель династии единому суверену (Personal Union), а его характер стал более тесным – это было подлинное объединение (Real Union) земель под властью Австрийского дома»[30]

Однако без гарантий ведущих держав Прагматическая санкция не стоила и той бумаги, на которой была написана. Поэтому ее признание стало условием почти всех многочисленных переговоров, которые в ту эпоху вело императорское правительство с членами «европейского концерта». Габсбургам приходилось учитывать, что дипломатические комбинации в европейской политике в то время менялись с калейдоскопической быстротой. В середине 1720-х годов произошло кратковременное сближение Мадрида и Вены. Карл VI и Филипп V официально признали друг друга, причем испанский король согласился с положениями Прагматической санкции (1725). Годом позже санкцию признала Россия, а затем Пруссия. Тем временем Франция, где власть при юном Людовике XV оказалась в руках многоопытного кардинала Флери, оправилась от последствий бесконечных войн предыдущего царствования и вновь стала претендовать на роль ведущей континентальной державы.

Это естественным образом способствовало новому сближению Австрии, Англии и Голландии. Лондон и Гаага признали Прагматическую санкцию, а в январе 1732 года с ее положениями согласился и рейхстаг «Священной Римской империи», кроме представителей Баварии и Саксонии. Но лишь 2 мая 1738 года стареющий Карл VI смог окончательно вздохнуть с облегчением: в этот день был подписан франко-австрийский договор, одним из пунктов которого стало признание Людовиком XV Прагматической санкции.

Союзнические отношения, сложившиеся в начале XVIII века между Веной и Петербургом, несколько омрачила история с царевичем Алексеем. В 1718 году старший сын Петра Великого, отношения которого с отцом давно не складывались, бежал в Вену, где попросил у императора защиты и покровительства (супруга Карла VI была родственницей принцессы Шарлотты, покойной жены Алексея Петровича). Карл отправил царевича в отдаленный замок на юге Италии, но русской разведке удалось установить, где находится Алексей, и разгневанный Петр послал «цесарю» письмо, в котором настаивал на выдаче сына, угрожая войной. К столкновению с Россией Австрия не была готова, да и повод представлялся слишком несущественным, поэтому Карл выдал Алексея Петру, заручившись у русского посланника графа Толстого гарантией безопасности царевича. Своего слова русские власти, как известно, не сдержали: Алексей погиб в Петербурге, где был убит по приказу отца.

Во внутреннем устройстве монархии при Карле VI происходили изменения, правда, недостаточно радикальные и глубокие для того, чтобы способствовать быстрой модернизации принадлежавших Габсбургам отсталых областей Центральной и Восточной Европы. Будучи по населению примерно равной Франции, Австрия в 1700 году располагала национальным доходом, составлявшим лишь 26 % французского. Казне постоянно не хватало средств, и в то же время огромные деньги уходили на содержание двора. Несколько улучшилась ситуация после создания единого Совета по торговым делам, к которым Карл VI проявлял определенный интерес. В этот период, кстати, наметилось своеобразное разделение труда в рамках государства Габсбургов: если в альпийских землях, Богемии, Моравии, Силезии наблюдался промышленный рост, то Венгрия оставалась преимущественно сельскохозяйственным королевством. В чешских землях доля населения, занятого на фабриках, в мастерских и мануфактурах, в середине XVIII столетия достигла 10 %, в Венгрии же она составляла лишь 1 %.

Прагматическая санкция – закон о престолонаследии, принятый императором Священной Римской империи Карлом VI 19 апреля 1713 г.

Чрезвычайно отсталой была система набора в армию, которая вплоть до 1720-х годов оставалась в руках отдельных земель монархии. Это превращало императорские войска, по сути дела, в набор разрозненных ополчений. Нормальная координация военной политики, равно как и реформа армии, в таких условиях была невозможна. Карлу VI в общем-то сильно везло: на протяжении всего царствования ему так и не пришлось вести серьезную войну на западе; столкновения с испанцами, французами и савойцами в Италии носили спорадический характер. Благодаря всеобщему стремлению сохранить военно-политическое равновесие в Европе Габсбурги раз за разом выходили сухими из воды, не неся крупных территориальных потерь. Только в последние годы правления Карла VI стало ясно, что его монархия в военном отношении – колосс на глиняных ногах. В 1737 году Австрия в союзе с Россией вступила в очередную войну против Турции. Если русской армии под командованием фельдмаршала Миниха удалось, хоть и ценой больших потерь, нанести туркам в Причерноморье и Молдавии ряд поражений, то от былой боевой славы императорских войск не осталось и следа. Условия мира, который австрийское правительство было вынуждено подписать с Османской империей, оказались тяжелыми: император отказывался от ряда территорий в Сербии и Боснии, в том числе от Белграда, а также от Малой Валахии (часть нынешней Румынии). Таким образом, было потеряно практически все, что добыл принц Евгений в предыдущей войне с турками, закончившейся Пожаревацким миром (1718).

Эта проигранная война означала новый этап в истории балканского вопроса в европейской политике. Экспансия Габсбургов в юго-восточном направлении приостановилась вплоть до конца XIX века. Позиции же России на Балканах, напротив, заметно усилились. Сербы и другие балканские христиане стали смотреть на Россию, а не на Австрию как на потенциального освободителя. Впервые обозначилось соперничество России и Австрии на Балканах, которое много лет спустя сыграло роковую роль в истории обеих монархий.

* * *

Царствование Карла VI стало также временем, когда между народами габсбургской монархии наметились противоречия, с которыми династии пришлось долго и в конечном итоге безуспешно бороться до самого конца монархии. Применительно к XVIII столетию, когда национальное самосознание большинства народов еще не было развито в достаточной степени, правильнее говорить скорее о противоречиях межрегиональных, мало-помалу приобретавших национальную окраску. Прежде всего это касалось Венгрии, среди дворянской элиты которой были распространены антигабсбургские настроения. «Дворянство, особенно венгерское, не отличалось лояльностью к империи – за исключением тех случаев, когда дело касалось его непосредственных интересов, – отмечает автор двухтомной «Истории Балкан» Барбара Джелавич. – Шляхта подчинялась… собственным провинциальным центрам – хорватскому, венгерскому и трансильванскому сеймам – и суверенитету соответствующих «народов», под которыми понимались не этнические общности, а привилегированные слои… Дворянство естественным образом противодействовало попыткам централизации, что… предопределило особенности [дальнейшего] внутриполитического развития и внешней политики империи»[31].

В 1703 году один из венгерских магнатов, Ференц Ракоци, поднял восстание против Габсбургов, чью политику считал пагубной для Венгрии. Ракоци удалось привлечь под свои знамена представителей самых разных социальных слоев – от крупных землевладельцев, патриотизм которых носил феодально-консервативный характер, до сельской бедноты, которой было обещано освобождение от крепостных повинностей. Повстанцы, действовавшие под лозунгом «С Богом за Родину и свободу», взяли под контроль большую часть венгерских земель. В 1707 году мятежный сейм объявил Габсбургов низложенными; высшая власть в Венгрии перешла к Ракоци, хотя королевского титула он не принял. Ракоци пытался наладить контакты с другими противниками императора, Францией и Турцией, но эти попытки были не слишком успешными. Кроме того, чересчур разнородная социальная база восстания привела к расколу в рядах сторонников Ракоци. Умеренно-консервативное дворянское крыло склонялось к примирению с Веной, поскольку с военной точки зрения у венгров не было шансов на победу. В начале 1711 года, когда Ракоци отправился за границу договариваться о помощи, его заместитель Шандор Карой начал переговоры с Габсбургами. В Сатмаре был заключен мир, условием которого стало сохранение свободы вероисповедания и положений венгерской и трансильванской конституций, предоставлявших этим землям (точнее, их дворянской элите) значительную автономию. Впрочем, со временем Габсбурги продолжили репрессивную политику по отношению к религиозным меньшинствам: в 1731 году некатоликам было запрещено занимать государственные должности. В целом же Сатмарский мир продолжил традицию Венского мира 1606 года, закрепив особый статус Венгрии среди габсбургских земель.

Чтобы усилить лоялистские настроения в венгерском обществе, Габсбурги не только принимали меры по сближению местных магнатов с венским двором, но и поощряли переселение в малонаселенные земли короны св. Стефана немцев из западных областей монархии. Одновременно с юга в Венгрию направлялся поток сербских и хорватских переселенцев, бежавших от турецкого господства. Своеобразные традиции венгерской шляхты, с презрением относившейся к производительной деятельности (в этом отношении местные дворяне напоминали своих польских и испанских собратьев), вели к формированию социальной структуры, в которой роль «третьего сословия», национальной буржуазии, доставалась представителям невенгерских этносов – немцам, евреям, армянам, способствовавшим развитию городов и становлению городской культуры. Все эти процессы вели к снижению доли собственно венгров (мадьяр) в населении Венгрии; к концу XVIII века она составляла лишь чуть более 40 %. При этом венгерское дворянство всеми силами держалось за свои древние привилегии, не допуская и мысли об отказе от ведущей политической роли в королевстве. Таким образом, сохраняя определенную оппозиционность Австрийскому дому, настаивая на автономном положении Венгрии в составе габсбургской империи, шляхта понемногу стала играть в самой Венгрии по отношению к ее немадьярскому населению примерно ту же роль, какую пыталась играть императорская династия по отношению к самой венгерской шляхте. Определенная административная самостоятельность, которую сохранили Хорватия-Славония, Трансильвания, Банат и Военная граница (область на юге, у границ Османской империи), не вызывала у мадьярских государственных деятелей ничего, кроме раздражения.

В чешских землях у династии не было подобных проблем. Последствия битвы на Белой горе продолжали определять облик чешского общества в XVIII веке. Местная шляхта была почти лишена национальных чувств, поскольку в значительной степени состояла из потомков немецких, итальянских, испанских, польских и т. п. родов, осевших в Богемии, Моравии и Силезии после 1620 года на землях изгнанных чешских дворян-протестантов. Тем не менее своеобразный региональный патриотизм привел при Карле VI к кратковременному возрождению идеи самостоятельного Богемского королевства на условиях личной унии с Габсбургами. Впрочем, серьезной поддержки это автономистское течение не получило.

По мере того как чешские земли вновь становились наиболее промышленно развитым регионом габсбургской монархии и вообще Центральной Европы, происходили изменения в структуре местного общества. Возобновился рост городского населения, значительную и наиболее экономически активную часть которого составляли немецкие бюргеры – в большинстве своем потомки средневековых переселенцев. Чехи же со времен Белой горы вплоть до XIX столетия пребывали в состоянии культурного упадка.

Дворянско-аристократический характер власти Габсбургов, обусловленный как политикой самой династии, так и общей отсталостью принадлежащих им земель, вел к тому, что именно «благородное сословие» играло роль станового хребта монархии. Венский двор был центром политической и культурной жизни, придворные интриги и настроения императора и его приближенных определяли жизнь обитателей огромного пространства, подвластного династии. Карл VI принял ряд мер по упорядочению работы государственного механизма: при нем было несколько модернизировано судопроизводство, создан единый орган, занимавшийся торгово-экономическими вопросами, учрежден регентский совет Венгрии (Consilium regium locumtenentiale Hungaricum), ставший важным инструментом централизаторской политики. Но в целом бюрократический аппарат монархии оставался неразвитым и малоэффективным.

Со стороны империя, созданная тремя последними Габсбургами (с генеалогической точки зрения династия пресеклась со смертью Карла VI; далее можно говорить о другом, Габсбургско-Лотарингском роде на австрийском и венгерском престолах), смотрелась весьма внушительно. Пышность императорской столицы подчеркивала величие династии. Эпоха Карла VI стала временем расцвета венского барокко. К числу наиболее выдающихся сооружений, выполненных в этом стиле, относится церковь св. Карла Борромейского в центре Вены – замечательный памятник, оставленный потомкам последним Габсбургом. Свою империю Карл, скончавшийся 20 октября 1740 года от рака желудка, однако, не сумел передать наследнице в столь же блестящем состоянии. За великолепным фасадом скрывалось множество нерешенных, запущенных проблем. Вспоминая о своегм вступлении на престол, Мария Терезия (1740–1780) с горечью говорила: «Оказалось, что у меня нет ни денег, ни солдат, ни советников».

III. Просвещенные деспоты (1740–1792)

Королева в кольце врагов

…Дважды он брал перо, чтобы подписать бумагу, и дважды бросал его на стол. Наконец один из придворных вкрадчивым голосом сказал, что если его светлость не подпишет документ, передающий Лотарингское герцогство французской короне, то не только прогневает Людовика XV, но и не сможет рассчитывать на брак с госпожой эрцгерцогиней. Франц Стефан Лотарингский вздохнул и поставил на бумаге росчерк, лишивший его родовых владений.

Впрочем, герцогу не стоило слишком огорчаться: вместо сумрачной Лотарингии, имевшей важное стратегическое значение, из-за чего она вечно становилась ареной войн между могущественными соседями, Францу Стефану досталась солнечная Тоскана, где как раз пресекся знаменитый род Медичи. Недурной обмен, особенно если учесть, что «довеском» к нему была женитьба на эрцгерцогине Марии Терезии, дочери императора Карла VI и наследнице многочисленных владений габсбургского рода. Правда, права эрцгерцогини зависели от того, удастся ли ее отцу заставить всю Европу признать Прагматическую санкцию, согласно которой огромная центральноевропейская империя должна была в будущем достаться слабой женщине, ибо мужских потомков у императора не было.

Слабой? Как показало время, в браке Франца Стефана и Марии Терезии слабую, пассивную роль пришлось играть не властной дочери последнего Габсбурга, а ее спокойному, не обладавшему политическими талантами и большим честолюбием супругу. С самого начала герцог находился в подчиненном положении по отношению к жене. Во-первых, их брак оказался в какой-то степени неравным, поскольку кровь лотарингских герцогов хоть и была голубой, но никак не могла тягаться с кровью Габсбургов. Во-вторых, Франц Стефан был небогат (во всяком случае поначалу), ибо его Лотарингия, истощенная долгими войнами и французской оккупацией, не могла служить источником больших доходов, а Тоскана начала приносить такие доходы не сразу. В-третьих, герцог с малых лет жил при венском дворе на малопочетных правах дальнего родственника-приживала, и хотя Карл VI проявлял к Францу Стефану почти отцовскую привязанность, молодой человек из Лотарингии был слишком многим обязан Австрийскому дому, чтобы чувствовать себя сильным и независимым, идя 12 февраля 1736 года под венец с императорской дочерью.

Браки, как известно, совершаются на небесах, и, что удивительно, династические брачные союзы иногда тоже бывают счастливыми. Вероятно, именно разница характеров Марии Терезии и Франца Стефана способствовала их многолетней гармоничной семейной жизни. Лотарингская «прививка» пошла на пользу почти засохшему генеалогическому древу Габсбургов: Мария Терезия и ее супруг произвели на свет 16 детей, в биологическом отношении обеспечив тем самым будущее Австрийского дома. В отношении же политическом дела обстояли куда сложнее: после смерти Карла VI его наследнице предстояло с мечом в руках отстаивать единство своих земель и право повелевать ими.

В 1740 году сразу в нескольких странах Европы сменились монархи. Помимо императора Карла, отправились в мир иной русская царица Анна Иоанновна и прусский король Фридрих Вильгельм I, прозванный за свою любовь к армии и замашки солдафона «капралом на троне». Если смерть русской самодержицы не слишком повлияла на соотношение сил в Европе, то переход власти в Берлине к молодому и энергичному Фридриху II изменил очень многое. Целью политики Фридриха стало вступление тогда еще совсем небольшой Пруссии, где жили чуть более 2 млн человек, в узкий круг великих держав. Король-капрал оставил сыну отлично вымуштрованную 80-тысячную армию, что делало вышеуказанную задачу не такой уж невыполнимой (для сравнения: Франция, в то время в 10 раз превосходившая Пруссию по численности населения, держала под ружьем 150 тыс. солдат).

Первой целью агрессивных устремлений Фридриха стала Силезия – одна из наиболее экономически развитых и густонаселенных провинций габсбургской монархии. О Карле VI и состоянии его государства молодой король был весьма критического мнения: «Император – старый истукан! Сегодня он – олицетворение силы, а завтра – ничто. Когда-то был силен, но французы и турки его вымотали, и теперь он на дне». Еще меньше причин было у воинственного Гогенцоллерна для того, чтобы опасаться дочери Карла, юной и неискушенной в политике Марии Терезии. В середине декабря 1740 года прусские войска вступили в Силезию. При этом формально война Австрии объявлена не была. Несомненно, речь шла об акте агрессии, хотя в те времена это понятие толковалось не совсем так, как сегодня. Помимо государственных соображений, у Фридриха были личные причины для неприязни к Габсбургам. Как отмечает один из биографов короля-солдата, «интриги венского двора способствовали ухудшению его отношений с отцом, не позволили заключить хороший брак, вынудив пойти под венец с племянницей императора из политически незначительного рода… Вена [также] препятствовала стремлению Пруссии расширить свою территорию в Рейнской области»[32].

Нападение Пруссии оказалось не единственной проблемой, с которой пришлось столкнуться 23-летней Марии Терезии. Баварский курфюрст Карл Альбрехт, не признавший в свое время Прагматическую санкцию, предъявил от имени своей супруги Марии Амалии, дочери Иосифа I, претензии на габсбургские земли. За Баварией стояла Франция, стремившаяся нанести Австрии, своему давнему врагу, смертельный удар. Весной 1741 года к антигабсбургской коалиции примкнула и Саксония, чей курфюрст был также польским королем. Началась война за австрийское наследство (1740–1748) – точнее, серия войн, направленных на передел сфер влияния в центре Европы. Мария Терезия вступала в бой в чрезвычайно невыгодном положении: помимо внешних угроз, она не могла рассчитывать и на полную лояльность собственных подданных – прежде всего в Венгрии.

В июне 1741 года Мария Терезия отправилась в Пресбург (Братиславу), где заседал венгерский сейм. Там состоялся обряд ее коронации в качестве короля Венгрии. Это не опечатка: во многих официальных документах о Марии Терезии говорится именно как о короле, а не королеве Венгрии. Ошибка была допущена явно с умыслом: наследница Карла VI хотела показать, что будет править решительно и самостоятельно, как мужчина. При этом королева ничего не сделала, чтобы подсластить пилюлю искренне любимому ею, но непопулярному среди венгров мужу, который был вынужден наблюдать за коронацией в качестве простого зрителя. Франц Стефан не был провозглашен в Венгрии ни принцем-консортом, ни соправителем жены: услуги доброго, учтивого и мягкотелого лотарингца, не говорившего толком ни по-немецки, ни по-венгерски, были нужны габсбургской монархии главным образом в деле продолжения рода. Рождение в марте 1741 года принца Иосифа (будущего Иосифа II) вызвало в Вене бурю ликования; это был один из немногих радостных моментов первых месяцев царствования Марии Терезии.

Выступление Марии Терезии на заседании венгерского сейма с просьбой о помощи в войне против многочисленных врагов. 1741 г.

Заседание венгерского сейма, на котором королева обратилась к местной шляхте с просьбой о помощи в войне против многочисленных врагов, считается одним из наиболее ярких событий в истории габсбургской династии. Согласно монархической легенде, молодая государыня с крошечным наследником на руках, ищущая защиты у своих добрых подданных, произвела столь трогательное впечатление на эмоциональных мадьяр, что стены дворца, где происходила эта сцена, сотрясались от криков «Eljen!» («Слава!»), а венгерские дворяне с лихо закрученными усами потрясали саблями, клянясь отдать «жизнь и кровь за королеву». Есть, однако, авторитетные свидетельства того, что все было куда более прозаично: во-первых, маленький Иосиф в тот момент отсутствовал, во-вторых, вечно оппозиционная шляхта оказалась отнюдь не единодушна в вопросе о поддержке Габсбургов, а в-третьих, большинство сейма хоть и откликнулось на призыв королевы, но не преминуло добиться от нее очередного подтверждения мадьярских вольностей.

* * *

Война с Фридрихом II складывалась для Австрии неудачно. Во главе армии Мария Терезия поставила бездарного Карла Лотарингского, брата своего мужа, который и близко не мог тягаться с прусским королем, быстро завоевавшим репутацию лучшего полководца Европы. Пруссаки сохраняли контроль над Силезией, и Фридрих предлагал Марии Терезии мир, если она откажется от прав на эту провинцию. В обмен коварный король сулил своей противнице поддержку кандидатуры Франца Стефана на предстоящих выборах нового германского императора. Из тактических соображений венское правительство заключило с Пруссией перемирие.

12 февраля 1742 года вышеупомянутое предложение Фридриха II перестало быть актуальным: антигабсбургски настроенные курфюрсты, подстрекаемые Францией, избрали императором Карла Альбрехта Баварского под именем Карла VII (1742–1745). Впервые за 300 лет Габсбурги лишились германского престола. Новый император действовал решительно: еще до его избрания баварские войска при поддержке французов и саксонцев вступили в Прагу, где местная шляхта, разом забыв о лояльности Вене, признала Карла Альбрехта королем Богемии. На сей раз австрийцы, однако, ответили ударом на удар: армия Марии Терезии, отбросив противника, вступила в Мюнхен – столицу Баварии, лишив новоиспеченного императора его родовых владений.

Тем временем вновь оживился прусский король. В мае того же 1742 года он возобновил боевые действия, разгромил Карла Лотарингского у Часлава и вынудил Марию Терезию подписать мирное соглашение, в котором королева с тяжелым сердцем признала потерю Силезии. Единственным утешением ей могла быть поддержка Англии, которая пошла на союз с Габсбургами, боясь резкого усиления французских позиций на континенте. В 1742–1743 годах англо-ганноверские войска вели довольно успешные действия против французов в южных Нидерландах. Затем, однако, ситуация изменилась: под французскими знаменами объявился выдающийся военачальник, Мориц Саксонский, которому удалось потеснить противника. Летом 1744 года, когда Фридрих II заключил союз с Францией и вновь обрушился на австрийцев, положение Габсбургов было весьма незавидным.

Ситуация в годы войны за австрийское наследство интересна тем, что резкие изменения как на театрах военных действий, так и за столом дипломатических переговоров происходили едва ли не ежемесячно. Успехи прусского короля обеспокоили его соседей настолько, что в январе 1745 года Англия, Австрия, Голландия и Саксония заключили союз против Пруссии. Через полтора месяца скоропостижно скончался Карл VII, который не располагал ни политическими, ни финансовыми ресурсами для того, чтобы надолго закрепить императорский трон за династией баварских Виттельсбахов. Его наследник, курфюрст Максимилиан Иосиф, покорно согласился со всеми требованиями Габсбургов: в обмен на возврат Баварии он отказался от претензий на императорский трон, обещал Францу Стефану поддержку на будущих выборах и признал Прагматическую санкцию. В Вене вздохнули с облегчением. Новым успехом династии стало избрание Франца Стефана императором под именем Франца I (1745–1765). В политику он почти не вмешивался. Известно, что однажды на заседании государственного совета, когда Франц попытался высказать свое суждение, противоречившее взглядам супруги, Мария Терезия грубо оборвала его, заявив, что ему «не резон мешаться в такие дела, о которых он не имеет ни малейшего понятия».

Тем временем прусская военная машина продолжала перемалывать противников. Фридрих II оккупировал Саксонию и нанес еще несколько серьезных поражений Австрии. В Лондоне были обеспокоены тем, что война в центре Европы затягивается, становясь все более накладной для британской казны, из которой финансировалась значительная часть военных расходов Марии Терезии. Британский кабинет намекнул королеве на возможность прекращения субсидий, и на Рождество 1745 года в Дрездене представители Пруссии, Австрии и Саксонии подписали мирный договор. Мария Терезия вновь – на бумаге – соглашалась с передачей Силезии Фридриху II, но в душе не смирилась с потерей до конца своих дней. Кроме того, война кардинально изменила соотношение сил в Центральной Европе: помимо Австрии и Пруссии, в империи не осталось ни одного княжества, которое было бы в состоянии противодействовать влиянию великих держав. Австрия избежала полной утраты доминирующего положения в империи, но о реальном влиянии императора на большую политику более нельзя было говорить. Вена смирилась с существованием второй немецкой великой державы, своего постоянного конкурента.

Этим, однако, война для Габсбургов не закончилась. В Италии им пришлось вновь столкнуться с французами и испанцами. Боевые действия продолжались еще почти три года, пока Великобритания и Франция, соперничество между которыми играло роль масла, подливаемого в огонь войны за австрийское наследство, не оказались на грани финансовой катастрофы. Париж и Лондон так нуждались в мире, что чуть ли не силой затащили за стол переговоров своих союзников – соответственно Испанию и Австрию. 18 октября 1748 года в западногерманском Аахене был подписан мир, условия которого оказались не слишком благоприятными для Марии Терезии. Хотя французы вернули ей оккупированные южные Нидерланды, в Италии она уступила испанцам Пармское герцогство и два маленьких княжества – Пьяченцу и Гвасталлу. Главное же – Аахенский мир закреплял потерю Силезии, возврат которой стал idee fixe австрийской государыни на протяжении всех последующих лет. Сама Мария Терезия, впрочем, за время войны приобрела большую популярность как в Европе, так и среди своих подданных. Отчаянная и смелая борьба за свои наследственные права молодой женщины, оставшейся, как уже упоминалось, без денег, солдат и советников перед лицом сонма врагов, не могла не произвести впечатление на всех, включая самих этих врагов. Много лет спустя, получив известие о смерти Марии Терезии, ее главный противник, Фридрих II, почтит ее память такими словами: «Она делала честь своему полу, своему трону и своей семье; я воевал с ней, но никогда не был ее врагом». Как бы ни был плох для Австрии Аахенский мир, он стал окончательным международным признанием основных положений Прагматической санкции: неделимости владений габсбургской династии и прав Марии Терезии и ее потомков на эти владения. Дочь сумела силой оружия отстоять то, чего ее отец добивался с помощью дипломатии.

Война за австрийское наследство имела для Марии Терезии и еще один важный итог. Она показала, сколь немощна в экономическом плане габсбургская монархия, коль скоро даже борьбу за собственное существование она вынуждена была вести на английские деньги. Австрия нуждалась в коренных реформах, и эти реформы – в духе входившего тогда в моду просвещенного абсолютизма – стали основным внутриполитическим содержанием сорокалетнего царствования Марии Терезии.

Mater Austriae

XVIII столетие вошло в историю Европы как век Просвещения. Естественно-научные открытия и новые философские концепции, получившие распространение в эту эпоху, постепенно формировали у образованной части европейского общества иной взгляд на мир, природу вещей, отношения между людьми, социальную структуру и общественные идеалы. Представления, основанные на христианских традициях и принципах феодализма, уступали место культу разума, естественного равенства, свободы личности и ее ответственности перед другими людьми – причем последняя, по мысли просветителей, должна была распространяться и на государей. Такие произведения, как «Дух законов» Монтескье и «Общественный договор» Руссо, подвергли сплошной ревизии старые понятия об общественных отношениях.

Сейчас, спустя более чем два с половиной столетия, очевидно, что не всё было так однозначно в этом процессе интеллектуального и духовного освобождения. Наиболее радикальные из просветителей, по сути дела, предлагали обществу взамен прежней системы духовно-нравственных и социальных координат, основанной на традиционной иерархии, почитании Бога и государей, иную, столь же жесткую, в основе которой лежал атеистический культ Разума. Как показали события французской революции, жрецы этого культа могли быть куда более неумолимыми и беспощадными, чем представители Старого порядка. Люди, зачитывавшиеся в юности Руссо, Дидро и Вольтером, явили миру первые образцы массового террора. Тем не менее в середине XVIII века, когда до якобинской диктатуры было еще далеко, идеалы Просвещения волновали многие умы и действительно способствовали духовному, а во многих случаях и материальному подъему в странах Европы.

В разных частях Старого Света новые веяния, которые принес XVIII век, имели неодинаковое распространение и по-разному претворялись в жизнь. В странах Запада идеи Просвещения упали на социальную почву, хорошо взрыхленную и удобренную предыдущими десятилетиями экономического роста и поступательного политического развития. Там уже существовало развитое «третье сословие», задумывавшееся о более значительной политической роли, процветала торговля и быстро росли города, а доля образованных людей, не говоря о просто грамотных, уже была довольно значительной. Поэтому новые идеи и концепции на Западе естественным образом получили широкое признание и имели серьезные социально-политические последствия.

В центре же и на востоке Европы, в том числе во владениях Габсбургов, ситуация оказалась качественно иной. Только в альпийских землях и отчасти в Богемии и Силезии к началу царствования Марии Терезии структура общества напоминала западноевропейскую. В Венгрии же образованные круги, интересовавшиеся просветительскими идеями, были почти исключительно дворянскими, а социальные интересы этого сословия во многом противоречили основным положениям идеологии Просвещения. На окраинах габсбургской монархии жизнь как будто и вовсе застыла: в Трансильвании, Словакии, Банате, на Военной границе общественные отношения оставались неизменными со времен изгнания турок, уровень образования не только простонародья, но и дворян был крайне низким, зато влияние церквей – католической, кальвинистской и православной – чрезвычайно высоким.

Специфика Центральной и Восточной Европы вела к тому, что здесь, в отличие от Запада, «стремление к переменам шло не снизу…, а со стороны части самого привилегированного класса, сталкивавшейся с традиционными препятствиями, – недоверием крестьян, реакционностью священников, региональным сепаратизмом, агрессивностью иностранных государств и упорным консерватизмом большей части мелкого дворянства»[33]. Никакие реформы в такой ситуации не были бы возможны, если бы их душой и двигателем не оказались люди, в руках которых были сосредоточены огромные властные полномочия, – монархи, решившие в силу ли собственных убеждений или настоятельной необходимости вступить на путь преобразований.

Так возник феномен «просвещенного абсолютизма», на путь которого вслед за Францией Людовика XIV, но на столетие позже, встали восточные великие державы Европы – Австрия, Пруссия и Россия. Здесь эта политическая модель, суть которой лучше всего выражена формулой «для народа, но без народа», сама по себе не вела и не могла вести к столь же глубоким социальным изменениям, как на Западе. Главной опорой «просвещенных деспотов» являлось не «третье сословие», которому в Австрии, Пруссии и России лишь предстояло возникнуть, а реформаторски настроенная часть дворянства и военная и гражданская бюрократия, развитию и укреплению которой уделяли первостепенное внимание все вышеперечисленные государи. Просвещенный абсолютизм стал способом социальной модернизации, избранным восточной частью Европы. Он готовил почву для дальнейших изменений, которым предстояло произойти уже в XIX веке.

* * *

После Аахенского мира (1748) перед Марией Терезией стоял ряд неотложных практических задач, важнейшими из которых являлись: обеспечение безопасности наследственных владений Габсбургов; укрепление пошатнувшихся позиций Австрии в Европе, в первую очередь возврат Силезии и обуздание Фридриха II; создание прочного социально-экономического фундамента могущества Австрийского дома; обеспечение единства габсбургской монархии. К их решению королева приступила со свойственной ей энергией и решительностью.

Первый период реформаторской деятельности Марии Терезии и ее советников приходится на 1749–1756 годы – от Аахенского мира до Семилетней войны. Начало переменам положила военная реформа: была унифицирована система набора в армию, монархию разделили на 37 округов, каждый из которых должен был формировать определенный воинский контингент. Был впервые в истории габсбургской монархии заведен единый военный бюджет; под ружье на постоянной основе поставили 108 тыс. солдат и офицеров. Для содержания столь солидного войска королеве, однако, требовались значительные средства, поэтому неизбежной становилась реформа налоговой системы. В западной части монархии (альпийских провинциях, Богемии, Моравии) дворянство лишилось налоговых привилегий и стало платить взносы в государственный бюджет. В Венгрии, где освобождение от налогов было одной из основных шляхетских «вольностей», подобная реформа осуществлялась гораздо медленнее и со значительными трудностями.

Система округов сыграла при этом заметную роль. В каждый из них были направлены правительственные чиновники, следившие за сбором податей; они заменили прежних выборных представителей сословных собраний, как правило – крупных помещиков, стоявших на страже в первую очередь собственных интересов, а не интересов казны. Таким образом, налоговая реформа плавно перетекала в реформу административную, направленную на реорганизацию государственного аппарата, который должен был способствовать окончательному превращению габсбургских земель в единую империю. Был создан ряд центральных ведомств, занимавшихся координацией внешней политики, финансовых дел, юстиции, военными вопросами и т. д. Все эти ведомства были подчинены Государственному совету, регулярно собиравшемуся на заседания под председательством государыни. После Семилетней войны деятельность новых административных учреждений была окончательно отлажена. Роль бюрократии резко возросла. Хотя чиновничий аппарат составляли в большинстве своем представители дворянского сословия, многие из них были выходцами из незнатных и небогатых семей, перед которыми Терезианские реформы открыли возможность быстрой служебной карьеры и возвышения. Мария Терезия, в отличие от ее сына и преемника Иосифа II, не воевала с аристократией, а лишь стремилась сочетать ее интересы с интересами государства, опираясь при этом на наиболее образованных и одаренных представителей привилегированной элиты.

К их числу относится в первую очередь граф (впоследствии князь) Венцель Антон фон Кауниц-Ритберг (1711–1794), отпрыск одной из аристократических семей Богемии. В 1753 году он занял пост государственного канцлера и долгие годы определял характер австрийской внешней политики. «Дипломатическая революция», о которой пойдет речь в следующей главе, была во многом его рук делом. Влияние Кауница оказалось столь велико, что, по утверждению многих историков, в 1760-70-е годы габсбургской монархией фактически правил триумвират: Мария Терезия, ее соправитель Иосиф II и Кауниц. Другие советники Марии Терезии не располагали таким влиянием, как Кауниц, однако и их деятельность наложила заметный отпечаток на политику и облик австрийской монархии. Это граф Фридрих Вильгельм фон Гаугвиц, участвовавший в проведении военной и налоговой реформ, фельдмаршалы Даун, Лаудон и Ласи, которые не только отстаивали интересы монархии на поле боя, но и способствовали модернизации ее вооруженных сил, личный врач королевы голландец Людвиг ван Свитен, ратовавший за либерализацию системы наказаний и реформу народного образования, и некоторые другие.

А вот император Франц I по-прежнему оставался в тени супруги. При этом он не был ни глупцом, ни патологическим лентяем.

Князь Венцель Антон Доминик Кауниц-Ритберг.

Художник Жан-Этьен Лиотар

Франц серьезно интересовался естественными науками, архитектурой, искусствами, оставил после себя несколько внушительных коллекций минералов, растений и технических новинок. Кроме того, «тихий» император оказался настоящим финансовым гением: через подставных лиц он участвовал в операциях на европейских биржах, удачно инвестировал вырученные средства, покупал обширные поместья в Верхней Австрии, Моравии и Словакии, где по его распоряжению строились мануфактуры и мастерские, приносившие большой доход. Франц не был скрягой: так, он на собственные деньги закупил множество редких зверей и птиц для зоопарка при замке Шёнбрунн – бывшем охотничьем домике, превращенном Марией Терезией в габсбургскую резиденцию в окрестностях Вены. (Своему нынешнему великолепию Шёнбрунн обязан, впрочем, императору Францу Иосифу, расширившему и перестроившему этот дворец).

Залогом финансового благополучия монархии могло быть только улучшение положения крестьян – основного податного сословия. Практичная Мария Терезия быстро поняла это, и именно заботой о государственном благе в первую очередь продиктованы ее послабления земледельцам. «Крестьянский класс как самый многочисленный разряд граждан составляет главную основу и главную силу государства, – рассуждала королева. – Поэтому его следует поставить крепко на ноги, чтобы он мог кормить свои семьи и нести общие налоги в военное и мирное время». В 1775 году, после нескольких неурожайных лет и вызванных этим крестьянских волнений, был издан патент, который строго запрещал использовать труд крестьян на помещичьих землях более чем три дня в неделю. Были облегчены наказания для крестьян за различные провинности, отменены пытки, упрощен порядок рассмотрения жалоб простого люда в судах. Все эти меры во многом повторяли положения Robotpatent Леопольда I (1680) и указов Карла VI (1738), но в отличие от них правительство Марии Терезии жестко контролировало соблюдение своих распоряжений. Действие патента 1775 года было впоследствии распространено и на другие земли монархии. Тем не менее Мария Терезия не пошла на полное личное освобождение крестьян, что предстояло сделать Иосифу II.

Мария Терезия ликвидировала все внутренние таможни, кроме барьера между Венгрией и остальными землями монархии. Это препятствовало промышленному развитию земель короны св. Стефана, окончательно ставших житницей монархии, зато способствовало индустриальному росту в Чехии и Австрии. В 1780-е годы в монархии насчитывалось 280 фабрик и мануфактур; в начале 1790-х чешские земли (Богемия, Моравия и остаток Силезии), занимавшие 10 % территории габсбургских владений и имевшие 14 % их населения, приносили императорской казне от 25 до 35 % доходов.

Другой областью, в которой Марии Терезии удалось добиться выдающихся успехов, стало народное образование. С 1774 года (в Венгрии – с 1777-го) начальное образование было объявлено обязательным. Последствия этого решения, правда, стали очевидными уже после смерти королевы: в 1781 году только 208 тыс. из 776 тыс. детей школьного возраста посещали школу в габсбургских землях (кроме Венгрии), но уже десять лет спустя в одной только Богемии насчитывалось 174 тыс. учеников. При Марии Терезии были внесены либеральные изменения в уставы австрийских университетов, высшая школа вышла из-под влияния иезуитов, господствовавших в ней в первой половине XVIII века, была расширена учебная программа, появилось несколько новых учебных заведений, в том числе военные – Терезианум, инженерная, артиллерийская академии и др. При этом императрица, сама не получившая особенно глубокого образования, руководствовалась не какими-то отвлеченными принципами и философскими идеями – о них она просто не имела представления, – а здравым смыслом и соображениями практической пользы. При этом по своим взглядам и манерам государыня до конца своих лет оставалась набожной католичкой, сильно недолюбливавшей протестантов, и консервативной матерью семейства, по приказу которой венским проституткам наголо брили головы.

Каковы итоги долгого царствования Марии Терезии? Наиболее впечатляет простое статистическое сопоставление положения монархии в 1740 году, когда дочь Карла VI вступила на престол, и ситуации в последние годы ее правления. Несмотря на потерю густонаселенной Силезии, число подданных Австрийского дома за 40 лет выросло на 28 % и достигло без малого 20 млн человек. В австрийской казне в 1778 году было более 50 млн флоринов (в 1740-м – около 22 млн). Армия, в которой в год смерти Карла VI едва насчитывалось 38 тыс. человек, в 1775 году состояла из 175 тыс. солдат и офицеров – плюс 35 тыс. гренцеров, крестьян-солдат, обитавших на юге, на Военной границе.

Терезианская эпоха – водораздел в истории габсбургской монархии. С этого времени о владениях Габсбургов, кроме Южных Нидерландов и северной Италии, действительно можно говорить как о едином организме, несмотря на то что существенные различия между отдельными его частями попрежнему сохранялись (впрочем, им не суждено было исчезнуть до самого конца этого государства). С эпохи Марии Терезии начинается и то, что можно назвать центральноевропейским способом сосуществования и взаимодействия множества народов и культур в рамках империи, которая не всегда давала простор национальным чаяниям и устремлениям, но почти всегда старалась сгладить противоречия между своими подданными. Она предоставляла им возможность жить бок о бок, поддерживая и усиливая друг друга, под властью династии, игравшей одновременно роль интеграционного фактора, символа государственности и олицетворения Центральной Европы – этой, по выражению чешского писателя Милана Кундеры, «архиевропейской Европы», построенной по принципу «максимум многообразия при минимуме жизненного пространства».

В этом, видимо, заключалась новая историческая миссия Габсбургов, пришедшая на смену прежней – миссии защитницы Европы от османского нашествия. В отличие от западной части европейского континента, здесь, в центре и на востоке Европы, процесс превращения этносов в нации, с собственной развитой культурой, самосознанием и политическими устремлениями, шел относительно медленно. Государство Габсбургов было не тюрьмой народов, как о нем впоследствии отзывались националистически настроенные политики и историографы – немецкие, венгерские, итальянские, чешские, – а скорее инкубатором, в котором и благодаря которому народы Центральной Европы могли достичь стадии культурного, социального и политического развития, свойственной их западным соседям уже в XVIII веке. Однако в этом и заключалась главная опасность для Габсбургов: демон национализма, объявившийся позднее в Европе, по объективным причинам был враждебен наднациональной власти Австрийского дома, основанной на древнем династическом принципе.

Чтобы сохранить и по возможности приумножить доставшееся им наследство, преемники Марии Терезии, которую стали называть Mater Austriae – «Матерью Австрии», должны были взять на себя нелегкое дело достижения социальной и национальной гармонии в своих владениях. Представления о такой гармонии у членов Австрийского дома были неодинаковыми. Одну из наиболее радикальных «версий» предложил и попытался осуществить на практике сын Марии Терезии – Иосиф II. О трагической судьбе этого одинокого реформатора речь впереди, пока же вернемся в 1750-е годы, когда над Европой сгустились тучи новой войны.

Перемена альянсов и ее последствия

Французов при габсбургском дворе любили, Францию – терпеть не могли. Родным языком императора Франца, мужа Марии Терезии, был французский; при нем в Вене были заведены многие французские обычаи и манеры, но император не мог спокойно слышать о Людовике XV, который нанес ему когда-то смертельную обиду, вынудив уступить Франции Лотарингию. Да и сама Мария Терезия помнила о почти трехсотлетней борьбе ее предков с французской экспансией, которая началась еще в XV веке.

Неудивительно, что, ознакомившись с запиской, поданной венценосным супругам в марте 1749 года графом Кауницем, императрица недоуменно подняла брови. Граф, слывший восходящей звездой австрийской дипломатии, предлагал вещь неслыханную: постепенно отойти от старинного, проверенного во многих войнах альянса с Англией и Голландией и сблизиться с заклятым врагом – Францией. Той самой Францией, которая совсем недавно поддержала притязания Карла Баварского на земли Габсбургов. Той Францией, которая никак не могла смириться с мыслью, что времена «короля-солнца» давно миновали, и упорно стремилась к доминированию на европейском континенте. Быть может, граф Кауниц сошел с ума или подкуплен французами?

Однако, ближе ознакомившись с аргументацией дипломата, Мария Терезия поняла, что его идеи не так уж и безумны. По сути дела, между Францией и Австрией уже не осталось непреодолимых противоречий, убеждал государыню Кауниц. Французы более не стремятся к экспансии в Италии, где позиции Габсбургов весьма прочны. Напротив, усиление Пруссии очень беспокоит не только Вену, но и Париж. Кроме того, Австрия может сыграть на противоречиях между Францией и Великобританией в заморских колониях. Британский король является также курфюрстом Ганноверским, и его вмешательство в дела «Священной Римский империи» естественным образом подрывает позиции в ней Австрийского дома. Таким образом, и здесь союзниками австрийцев могут быть французы, тоже желающие вытеснить англичан из континентальной политики. Итак, задавал вопрос Кауниц, не стоит ли поставить на французскую карту? В случае, если альянс с Францией будет дополнен дружескими отношениями с Россией (с которой Вена уже заключила в 1746 году оборонительный военный союз), позиции Австрии в европейской политике заметно усилятся.

Записка Кауница была на время положена Марией Терезией под сукно: время для столь резких движений, по мнению осторожной королевы, еще не пришло. Но наступил 1756 год, и события стали развиваться с головокружительной быстротой. В конце января в Вену пришло известие о том, что Великобритания и Пруссия подписали Вестминстерскую конвенцию. По сути дела, этот документ не был союзным договором, однако один из его пунктов гласил: «Если же вопреки всем ожиданиям и в нарушение мира… любая иностранная держава предпримет вторжение в Германию, две договаривающиеся стороны объединят свои усилия для наказания нарушителей и сохранения спокойствия в Германии». За этими невинными словами скрывалась явная угроза австрийским и французским интересам. Кроме того, прусский король за соответствующие субсидии фактически обязался защищать интересы Англии и Ганновера в империи, что не могло не беспокоить Вену.

Начались интенсивные переговоры, закончившиеся в мае 1756 года в Версале подписанием союзного соглашения между Францией и Австрией. Случилось именно то, о чем Фридрих II писал еще во время войны за австрийское наследство: «Самое худшее, с чем мы могли бы столкнуться в будущем, – это союз Франции и королевы Венгерской». В том же месяце Британия официально объявила Франции войну, хотя боевые действия в североамериканских колониях и Индии шли уже давно. Так произошла знаменитая «перемена альянсов» (reverse des alliances), она же «дипломатическая революция», результатами которой Мария Терезия могла быть довольна. Исчезла угроза французского нападения на империю и Италию, а также опасность, вызванная союзными отношениями Франции с турками. Ну а конец франко-прусского альянса и вовсе избавил Вену от настоящего кошмара.

Фридрих II, впрочем, пока тоже чувствовал себя уверенно. Его казна была пополнена английским союзником, в армии – свыше 200 тыс. вымуштрованных солдат. Король решил, что наилучшей тактикой будет молниеносная война, в которой он поодиночке разобьет медлительных противников. Поэтому, не обладая перевесом над французами и австрийцами, самонадеянный Фридрих ударил первым. 29 августа 1756 года началась самая кровавая из войн XVIII столетия, которую иногда, учитывая, что боевые действия велись и на других континентах, даже называют мировой.

* * *

Саксония, примкнувшая к антипрусской коалиции, продержалась недолго: разбитая в пух и прах, она к концу года была оккупирована войсками Фридриха. Король привел несколько десятков тысяч саксонских пленных к присяге себе и своему знамени и включил их в состав прусской армии. Ничего удивительного: в ту пору воевали еще не за отечества, а за государей. На очереди были австрийцы, и 1 октября 1756 года прусский король нанес им поражение при Ловосице.

В январе следующего года одним врагом у Фридриха стало больше: Россия, обеспокоенная агрессивностью прусского монарха, вступила в альянс с Австрией и Францией. Хотя противоречий между членами этой коалиции было более чем достаточно, задачу обуздания Пруссии в Петербурге сочли первоочередной. Тому было простое объяснение: «Напав на Силезию [в 1740 г.], Фридрих II принял важнейшее решение: его экспансия была направлена на восток, а не как у его отца, на запад, в Рейнскую область… Поскольку польско-литовская уния (Речь Посполитая. – Я. Ш.) непрерывно слабела, а Швеция перестала быть великой державой, доминирующее положение в северной и восточной части Европы заняла Россия. В начале своего правления Фридрих сильно недооценил эту державу»[34]. Россия не участвовала в войне за австрийское наследство: хотя со времен Петра I венский «цесарь» был дружественным России государем, политическая обстановка в Петербурге оставалась настолько нестабильной (в 1740–1741 годах там произошли два государственных переворота), что Российской империи было не до войн в Европе. Однако в середине 1750-х ситуация была уже совсем иной, и императрица Елизавета Петровна решила воевать. Весной 1757 года 80-тысячная русская армия под командованием фельдмаршала Апраксина выступила в поход к границам Пруссии. Тем временем на полях Богемии развернулись ожесточенные бои. Армия Фридриха II подступила к Праге и 6 мая нанесла поражение бесталанному Карлу Лотарингскому. На помощь чешской столице поспешил один из лучших военачальников Марии Терезии – генерал (впоследствии фельдмаршал) Даун, ответивший пруссакам победой при Колине (18 июня). На исходе лета Апраксин добрался наконец до Восточной Пруссии, и 30 августа его войска в упорном сражении у Гросс-Егерсдорфа нанесли поражение армии прусского фельдмаршала Левальда. Однако русский командующий не воспользовался победой и неожиданно начал отступать, из-за чего был заподозрен в государственной измене. Осенью австрийцы пошли в наступление в Силезии, а французы – на западе Германии. В октябре 1757 года две с небольшим тысячи австрийских гусар под началом генерала Хадика ненадолго заняли Берлин, увезя оттуда в качестве контрибуции более 200 тыс. талеров.

Положение Фридриха II становилось все менее благоприятным. Но именно в отчаянных ситуациях лучше всего проявлялся полководческий талант короля. 5 ноября Фридрих опрокинул и буквально рассеял союзную армию французов и западногерманских князей в битве у Россбаха. Прошел ровно месяц, и у Лейтена неутомимый король разбил австрийскую армию, заметно превосходившую его числом, но не умением. Силезия была вновь потеряна для Габсбургов. Правда, русские тем временем отобрали у самого Фридриха Восточную Пруссию.

Кампания 1758 года не принесла решающего успеха ни одной из сторон, но чаша весов постепенно склонялась на сторону анти-прусской коалиции. 25 августа Фридрих встретился с русской армией генерала Фермора у деревни Цорндорф. Началась битва, которую очевидцы описывали как «колоссальную бойню». Несмотря на огромные по тем временам потери (не менее 11 тыс. у пруссаков и до 13 тыс. у русских), победителя не было, обе армии стояли насмерть. На следующий день после битвы Фермор все же отошел, что позволило Фридриху заявить о своей победе. Но она оказалась пирровой, силы Пруссии подходили к концу, в рядах королевской армии становилось все больше наемников, понемногу снижались ее боевые качества. Страна была разорена, казна пуста. Конец этого грустного для пруссаков года ознаменовался битвой у Гохкирхена 14 октября, в которой австрийские полководцы Даун и Лаудон заставили Фридриха II отступить с большими потерями.

Но это были лишь первые глотки из горькой чаши, которую предстояло испить прусскому королю. Отчаянные маневры весной 1759 года не позволили ему предотвратить соединение русских и австрийских войск. Теперь два сильнейших врага Пруссии совместно обрушились на нее, в то время как на севере, в Померании, действовали присоединившиеся к коалиции шведы. 12 августа у Кунерсдорфа армия союзников под командованием русского фельдмаршала Салтыкова и австрийского генерала Лаудона нанесла Фридриху II самое тяжелое поражение – он потерял почти всю свою армию. В ночь после битвы король, находившийся на грани самоубийства, писал в Берлин одному из своих министров: «Трижды я собирал солдат, пока не понял, что могу попасть в плен, и вынужден был покинуть поле битвы. Мой мундир в дырах от пуль, подо мной пали две лошади. Мое несчастье в том, что я еще жив… От армии в 48 тысяч человек не осталось и трех тысяч. Вокруг все бегут, я больше не господин своего народа… Я не выдержу этого жестокого испытания…».

Прусский король Фридрих II в битве при Цондорфе.

Художник Карл Рёхлинг

Союзники, однако, не воспользовались плодами победы. Салтыков не сумел договориться с Дауном о стратегии дальнейших действий и отступил в Польшу. «Сообщаю тебе о чуде Бранденбургского дома (т. е. династии Гогенцоллернов. – Я. Ш.), – писал Фридрих II брату Генриху. – Неприятель перешел через Одер, но не воспользовался возможностью окончить войну, дав новое сражение». Самостоятельно добить Пруссию австрийцы были не в состоянии: в 1760 году король опять ухитрился набрать на английские деньги стотысячную армию, которая нанесла габсбургским военачальникам поражения у Лигница (15 августа) и Торгау (3 ноября). Вновь сыграли свою роль преимущества прусской военной школы – «быстрота движений, порядок, уверенность, с которыми делаются все распоряжения, словом, высшее понимание дела… от старшего начальника до последнего ефрейтора»[35]. После этих побед Саксония снова перешла в руки пруссаков. Ситуация становилась патовой.

Прусский король избрал новую тактику: укрывшись за стенами нескольких крепостей и валами укрепленного лагеря при Бундельвице, его армия не нападала, как раньше, а сама ждала наступления противника. Однако между Россией и Австрией не было единства. Новый русский командующий Бутурлин регулярно получал известия из Петербурга и знал, что императрица Елизавета тяжело больна. В случае смерти «матушки-государыни» престол переходил к ее племяннику, взбалмошному голштинцу Карлу Петеру Ульриху, в православном крещении Петру Федоровичу, большому почитателю Фридриха II. Царедворец Бутурлин не желал неприятностей и, невзирая на гнев австрийского командующего Лаудона, откладывал наступление на позиции пруссаков. 11 сентября русские и вовсе снялись с места и стали отходить на восток, оставив союзникам лишь небольшой корпус генерала Чернышева. Если бы циничный прусский король верил в Бога, он наверняка приказал бы служить благодарственные молебны. Впрочем, в начале января 1762 года судьба предоставила ему еще большее основание для того, чтобы воздать хвалу Всевышнему. Елизавета Петровна скончалась, новый император Петр III не только прекратил войну с Фридрихом, но и, к возмущению многих русских, без всякой компенсации возвратил королю Восточную Пруссию и остальные области, занятые Россией.

Более того, в июне был заключен русско-прусский союзный договор, согласно которому русские войска должны были выступить против недавних союзников. Однако до этого дело не дошло:

29 июня 1762 года в результате бескровного переворота царь был свергнут собственной супругой, вступившей на престол под именем Екатерины II. Союз с Пруссией не состоялся, но мирный трактат новая государыня оставила в силе: она еще не чувствовала себя на троне достаточно уверенно для того, чтобы продолжать кровопролитную войну в Европе. Россия вышла из Семилетней войны. Поскольку Франция к тому времени неоднократно продемонстрировала свою слабость, Австрия фактически осталась один на один с Фридрихом. Но и у того уже не было ни сил, ни возможностей продолжать войну.

15 февраля 1763 года в замке Губертусбург близ саксонского города Торгау был подписан мирный договор, в котором Австрия и Пруссия гарантировали друг другу территориальную целостность и неприкосновенность. Это означало, что Марии Терезии так и не удалось добиться желанной цели – вернуть Силезию. Правда, Фридрих II обязался поддержать кандидатуру эрцгерцога Иосифа на предстоящих выборах германского короля, но много ли значил этот средневековый титул, коль скоро Пруссия была истощена, но не сокрушена и оставалась серьезным фактором германской и европейской политики? «Дипломатическая революция», затеянная Веной главным образом ради того, чтобы расправиться с прусским королем, не достигла своей цели. Впрочем, Семилетняя война имела для государства Габсбургов и некоторые положительные последствия. Две длительные войны за 20 лет привели к укреплению связей между отдельными частями монархии. Ее армия заметно усилилась в борьбе со столь грозным противником, как Пруссия. И, хотя огромный государственный долг связывал Вене руки, она извлекла определенную выгоду из упадка Франции, получив возможность вместе с Пруссией и Россией контролировать ситуацию в центре и на востоке Европы.

Что касается союза Австрии с Францией, то он продержался до тех пор, пока в результате французской революции ситуация в Европе не изменилась кардинальным образом. Символом этого союза стал брак одной из дочерей Марии Терезии – Марии Антонии, больше известной как Мария Антуанетта, с французским дофином, будущим королем Людовиком XVI (1770). Трагическая история этой королевской четы хорошо известна: и Людовик, и Мария Антуанетта попали в 1793 году под «бритву революции» – якобинскую гильотину. Мария Антуанетта стала первой (но не последней) из Габсбургов, кто был казнен собственными подданными.

* * *

Ослабление Франции и временное самоустранение Англии из континентальной политики привели к тому, что у Австрии, Пруссии и России, между которыми в результате Семилетней войны установился определенный баланс сил, руки оказались развязанными для одного из самых скандальных шагов в истории международных отношений – трех разделов Польши (Речи Посполитой), в результате которых последняя более чем на 120 лет исчезла с карты Европы.

Польша давно уже была соблазнительной добычей для сильных и хищных соседей. Со второй половины XVI века, когда пресеклась династия Ягеллонов, королевская власть в Речи Посполитой становилась все более слабой и в конце концов была отдана на откуп шляхетской вольнице. Структура польского общества напоминала венгерскую – при том, что отдельные группировки местного дворянства зачастую искали поддержки своих клановых интересов за рубежом, резко ослабляя и без того немощное государство. Принцип сословной свободы на польских сеймах был доведен до абсурда благодаря правилу liberum veto, согласно которому любое важное политическое решение могло быть принято только единогласно; единственный голос, поданный «против», блокировал работу сейма. Короли Саксонской династии, находившиеся на польском престоле с 1697 по 1763 годы, не сделали практически ничего для проведения необходимых реформ.

Экономика Польши пребывала в состоянии хронического упадка, немногочисленные города не играли никакой политической роли, а промышленность была крайне слаба. Самоироничная польская поговорка, согласно которой «Польша основана на беспорядке», в XVIII столетии казалась не более чем констатацией факта. Речь Посполитая представляла собой государство многонациональное и многоконфессиональное: в обширных восточных провинциях страны – нынешних Белоруссии и западной Украине – преобладало православное население; кроме того, там жили немало униатов, приверженцев греко-католической церкви, а по всей стране было рассеяно весьма многочисленное еврейское меньшинство. По сути дела, Речь Посполитую можно считать еще одним центральноевропейским наднациональным проектом, подобным империи Габсбургов, однако косность польского общества и чрезвычайная слабость государственных структур Речи Посполитой обрекли ее на бесславную гибель.

В 1764 году на польский трон был избран Станислав Август Понятовский – умный, образованный, патриотически и реформистски настроенный, но слабый и нерешительный вельможа, который был когда-то любовником Екатерины II и считался ее креатурой. Конституционно-монархическая программа нового короля вызвала протест у консервативной аристократии, которая настаивала на сохранении традиционных шляхетских свобод. В 1768 году между консерваторами и сторонниками реформ началась гражданская война, в которую под предлогом защиты свободы вероисповедания православных подданных польской короны вмешалась Россия. Одновременно русские войска начали победоносное наступление на турок в Причерноморье. В Вене и Берлине были сильно обеспокоены успехами Петербурга.

Фридрих II, которому после пережитого в годы Семилетней войны совсем не хотелось воевать, решил ликвидировать напряжение, возникшее в русско-прусско-австрийском треугольнике, предложив соседям «закусить» слабой и неспокойной Польшей. Постепенно вырисовались контуры первого раздела несчастного государства. 5 августа 1772 года в Петербурге было подписано соглашение, согласно которому Россия получила Ливонию и большую часть нынешней Белоруссии (площадью 92 тыс. кв. км с населением 1,3 млн человек). Австрии достались Галиция, часть Подолии и польская Силезия – 83 тыс. кв. км с 2,6 млн жителей. Пруссия стала обладательницей Западной Пруссии, Куявии и части Великой Польши (36 тыс. кв. км, 580 тыс. человек).

Несмотря на то что доля Пруссии была наименьшей, первый раздел Польши стал несомненным успехом Фридриха II, который смог убедить Петербург и Вену принять его план, избежал войны, которой боялся, и повысил свой международный престиж. Кроме того, Восточная Пруссия теперь была соединена с остальными владениями Гогенцоллернов. Что же касается габсбургской монархии, то присоединенные территории на долгие годы стали одной из ее наименее развитых провинций, не имевшей к тому же большого стратегического значения. Вдобавок этническая картина Австрии стала еще более пестрой: подавляющее большинство новых подданных монархии составляли поляки и русины (украинцы), что впоследствии добавило венскому правительству проблем, поскольку отношения между польскими дворянами-землевладельцами и украинским крестьянством в Галиции были весьма напряженными. Так что успех оказался сомнительным – если не считать того, что к официальному титулу Иосифа II добавились слова «король Галиции и Лодомерии».

Умирающая Польша встрепенулась. 20 последующих лет стали для нее периодом экономического и культурного оживления и определенных политических реформ, завершением которых стало принятие конституции 3 мая 1791 года. Это был выдающийся документ, который не только уничтожил многолетние недостатки польской государственной системы (liberum veto, конфедерации, выборность короля и т. п.), но и констатировал, что все сословия составляют нацию, дав тем самым понятию «нация» современное содержание. Проведенные изменения имели революционное значение. Но было поздно: либеральная конституция вызвала не только отпор консервативной части польской элиты, но и подозрения великих держав, которые видели в польских реформах проявление «французской революционной заразы». Вновь началась гражданская война, весной 1792 года в поддержку оппозиционной Тарговицкой конфедерации выступили русские войска, и вскоре слабый и больной Станислав Август Понятовский подчинился давлению Петербурга, одобрив новое соглашение о разделе. Россия получила Украину и западную часть Белоруссии (250 тыс. кв. км, более 3 млн жителей), Пруссия – Гданьск, Торунь и значительную часть Великой Польши (57 тыс. кв. км, 1 млн человек). Австрия на сей раз осталась не у дел: она была занята войной с революционной Францией.

Но и это был еще не конец. В обглоданной соседями Польше ширилось патриотическое движение. В 1794 году Тадеуш Костюшко поднял восстание, которое, однако, было жестоко подавлено русскими и прусскими войсками. Тем временем австрийская дипломатия, поняв, что решение польского вопроса может принять форму, невыгодную для Вены, развила активность – с тем, чтобы вновь поучаствовать в дележе добычи. Входе долгих переговоров удалось достичь компромисса, согласно которому Россия получила Литву, Курляндию и Волынь (120 тыс. кв. км), Австрия – остаток Галиции, части Великой Польши и Мазовии (47 тыс. кв. км), Пруссия же – оставшуюся часть Великой Польши с Варшавой (около 47 тыс. кв. км).

Польша перестала существовать. Для ее народа начался долгий период борьбы за национальное освобождение. Из трех же черных орлов, покончивших с орлом белым, в наибольшем выигрыше, несомненно, оказалась Россия, которая окончательно стала доминирующей державой в восточной части Европы.

Революционер Божьей милостью

«Видя, что состояние моего здоровья день ото дня ухудшается, я собрал врачей и распорядился, чтобы они дали письменное заключение о моем состоянии… – писал император, то и дело прерываясь, когда приступы кашля становились особенно долгими и мучительными. – Возможно, конец наступит очень скоро. Дорогой брат, не только во имя дружбы, но и во имя обязанностей перед теми государствами, которые в скором времени будут вверены Вам, я заклинаю Вас как можно скорее прибыть сюда… Наш дом ждет Вас и Ваших распоряжений… Времени уже не осталось; март грозит новыми болезнями».

Был февраль 1790 года. С замерзшего Дуная дул ледяной ветер, в венских кабачках бюргеры отогревались грогом и пуншем, осипшими от холода голосами отдавали команды офицеры дворцовой стражи, а в жарко натопленных покоях дворца Хофбург умирал от туберкулеза, болезни печени и нервного истощения император Иосиф II (1765–1790). Незадолго до смерти он сочинил собственную эпитафию: «Здесь лежит государь, намерения которого были чисты, но ему не суждено было увидеть успех ни одного из своих начинаний». У умирающего императора имелись все основания для тоски и отчаяния. Надежд на выздоровление не было, и оставалось лишь уповать на скорый приезд из Тосканы брата и наследника, эрцгерцога Леопольда, которого Иосиф рассчитывал убедить в необходимости вопреки всем трудностям продолжать реформаторский курс. Однако и этой надежде не суждено было сбыться: Леопольд прибыл в Вену лишь 6 марта; сердце императора остановилось двумя неделями раньше. Ему не было и 49 лет.

Печальный конец этой жизни резко контрастирует с ее многообещающим началом. Иосиф был, наверное, самым желанным принцем в истории габсбургской династии. Его рождение в марте 1741 года было воспринято родителями младенца, Марией Терезией и Францем Стефаном, венским двором и народом как добрый знак свыше, как символ надежды на то, что Австрийский дом выйдет победителем из тех испытаний, которые обрушились на него после смерти Карла VI. Обстановка того времени наложила отпечаток на отношение матери к первенцу, а также на воспитание наследника и его положение при дворе: юный Иосиф всегда чувствовал свою исключительность и не считал нужным скрывать это. Именно здесь, наверное, кроются корни одной из главных черт характера императора – его непоколебимой уверенности в собственной правоте, которая, с одной стороны, давала ему силы для проведения радикальных реформ, а с другой – сделала его в конце концов объектом почти всеобщей ненависти.

Как и почему молодой Габсбург стал «революционером на троне», во многом остается загадкой. Но, как бы то ни было, к моменту, когда ему исполнилось 20 лет, система взглядов Иосифа на государство, права и обязанности монарха в основном сложилась. Она нашла свое выражение уже в первой из нескольких объемных записок-трактатов, поданных наследником Марии Терезии. Это сочинение, написанное по-французски, называлось Reveries («Мечты» или даже «Грезы»), но содержало совсем не мечтательскую программу дальнейших государственных преобразований, которые представлялись необходимыми молодому эрцгерцогу. В основе его концепции лежали две идеи, верность которым Иосиф сохранил до конца своих дней, – абсолютизм как предпосылка для проведения энергичных реформ в духе Просвещения и новый экономический порядок, благодаря которому могли финансироваться необходимые государственные расходы.

Мария Терезия не имела ничего против подобной политики и в значительной мере сама ее проводила. Однако подход Иосифа к важнейшим государственным проблемам был куда более радикальным по крайней мере по двум параметрам. Во-первых, наследник трона, в отличие от матери, был негативно настроен по отношению к аристократии, которую считал паразитическим сословием, чей консерватизм и стремление любыми путями сохранить свои привилегии служат серьезнейшим препятствием на пути преобразований. Во-вторых, роль самого государя, как ее понимал Иосиф, сводилась, по сути дела, к положению первого чиновника государства. Именно государство считал молодой Габсбург высшей ценностью, служение которой – удел и долг монарха и всех его подданных. В Reveries впервые прозвучала фраза, которую можно считать политическим кредо Иосифа II: «Все принадлежит государству…».

Императрица Австрийская Мария Терезия

Художник Мартин ван Мейтенс

Впоследствии Иосиф передал матери еще три подобных записки – в 1763,1765 и 1768 годах. В них все более четко обозначались те методы, с помощью которых он хотел обновить и усилить монархию: ограничение прав аристократии, продолжение централизаторской политики Марии Терезии, унификация законодательства во всех владениях Габсбургов, особенно в Венгрии, которую Иосиф считал главным рассадником сепаратизма и дворянского консерватизма, облегчение положения крестьян как основного податного сословия, кардинальная реформа налоговой и финансовой системы, укрепление армии. Мать почти не возражала, но ее природная осторожность и отвращение к радикализму вели к тому, что инициативы Иосифа спускались на тормозах. Став после смерти Франца I в 1765 году германским императором и соправителем Марии Терезии в габсбургских землях, сын получил лишь ограниченные полномочия, главным образом в военной и дипломатической сферах. Но во внешней политике молодой император проявил себя агрессивным правителем, жаждущим завоеваний. Иосиф II был одним из инициаторов участия Австрии в первом разделе Речи Посполитой, чему так сопротивлялась Мария Терезия. Кроме того, несмотря на свое восхищение Фридрихом II, император сознавал, что мощное государство, созданное его кумиром, представляет собой главную угрозу гегемонии Габсбургов в Центральной Европе. Для укрепления ведущей роли Австрии среди германских государств Иосиф задумал обменять южные Нидерланды (ныне Бельгию), оторванные от остальных земель монархии, на Баварию, где как раз скончался курфюрст Максимилиан III. Против этих планов решительно выступил Фридрих II, которому удалось сплотить вокруг себя большинство немецких князей. Тем не менее в начале 1778 года Иосиф двинул войска в Баварию. Началась «картофельная война», обязанная своим названием тому факту, что противоборствующие стороны избегали крупных сражений, зато успешно уничтожали запасы картофеля и других съестных припасов.

Мария Терезия, постаревшая и больная, а потому еще более осторожная, снова выступила против замыслов сына и унизила Иосифа, начав за его спиной мирные переговоры с Фридрихом. По условиям Тешенского мира, подписанного в мае 1779 года, Австрии досталась лишь узкая полоска земли на юго-востоке Баварии, вдоль реки Инн («Иннская четверть»). Вдобавок Иосиф II надолго приобрел в Германии репутацию агрессивного и опасного монарха, а Фридрих II, наоборот, славу защитника интересов небольших немецких государств. «Картофельная война» нанесла очередной удар по и без того непрочной конструкции «Священной Римской империи германской нации».

Иосиф II продолжил военно-дипломатическое сближение с Россией. Император испытывал симпатию к другой просвещенной государыне, Екатерине II, и полагал, что совместными усилиями Россия и Австрия могут изгнать с Балкан общего врага – Османскую империю. Вместе с «Семирамидой севера» Иосиф даже совершил поездку в Крым, откуда русская армия совсем недавно изгнала турок. В 1788 году союзники начали новую войну против Турции. Проявив в боях личную храбрость, Иосиф, вставший во главе 250-тысячной армии, не сумел, однако, ни взять Белград, ни вообще добиться сколько-нибудь значительных успехов. В ноябре 1788 года император, подхвативший в болотах под Белградом лихорадку, вернулся в Вену – больной, разочарованный и опустошенный. Война с турками продолжалась ни шатко ни валко до 1790 года, и заканчивать ее (без всяких приобретений для монархии) пришлось уже преемнику Иосифа II. Россия, нанесшая туркам благодаря гению Суворова ряд тяжелых поражений в Причерноморье, пожинала плоды победы, Австрия же вновь была унижена.

* * *

Впрочем, основное внимание Иосиф II уделял вопросам внутренней политики. Приступить к давно вынашиваемым реформам ему, однако, удалось лишь после смерти Марии Терезии 29 ноября 1780 года. Император рыдал у смертного одра матери, которую, несмотря на все противоречия и ссоры между ними, он очень любил и глубоко уважал. Несчастная личная жизнь Иосифа II, о которой еще пойдет речь, сделала мать главной женщиной в его жизни. Потеря была невосполнима, и все же смерть Марии Терезии развязала Иосифу руки для осуществления его политических замыслов.

Одним из первых и наиболее важных шагов императора стало освобождение крестьян. 1 ноября 1781 года Иосиф II подписал Патент о собственности (Leibeigenschaftspatent), согласно которому крепостные превращались в полноправных подданных императора – лично свободных, пользовавшихся равенством перед судом и основными гражданскими правами. Первоначально патент действовал лишь в Богемии, Моравии, Крайне и Галиции, но затем был распространен и на другие наследственные земли. Однако передела земельных угодий не произошло: крестьяне освобождались без земли и в большинстве своем были вынуждены продолжать работать на крупных землевладельцев. Тем не менее патент имел огромное значение для экономического развития монархии. Начался приток рабочей силы из сельской местности в города, что способствовало росту промышленности. Правительство поощряло возникновение высокопродуктивных хуторских хозяйств. Разбогатевшие крестьяне получили возможность дать своим детям образование; выходцы из земледельческой среды пополняли ряды городской буржуазии, чиновничества и интеллигенции. Таким образом, был дан толчок модернизации центральноевропейского общества.

Следующим этапом аграрной реформы должно было стать введение единого поземельного налога. С этой целью в 1785 году императорские чиновники начали составлять кадастры – списки всех земельных владений в монархии. По замыслу Иосифа II каждый землевладелец должен был вносить в казну налог в размере 12,22 % годового дохода. Кроме того, крестьяне были обязаны платить помещику до 17,78 % своего дохода. Последняя мера была особенно важна: тем самым крестьяне получали возможность выкупить свои повинности; барщина (Robot) заменялась фиксированной денежной податью, что позволяло земледельцу сосредоточиться на ведении собственного хозяйства. Это означало неизбежный упадок поместного землевладения, обеднение и разорение многих помещиков, поэтому планы императора были встречены землевладельцами в штыки, особенно в Венгрии. После того, как в 1789 году шляхта начала публично жечь кадастры и вступила в контакт с Пруссией, намереваясь предложить венгерскую корону одному из Гогенцоллернов, умирающий Иосиф II был вынужден отменить эту реформу. Крестьянские повинности сохранились вплоть до революции 1848 года.

Более удачными оказались административные преобразования йозефинской эпохи (1780–1790). Их смыслом и целью была дальнейшая централизация монархии, ее окончательное превращение в единое государство. «Иосиф признавал, что принцип национальной автономии сглаживает многие противоречия внутри монархии, но он знал также, что современное государство не может существовать, если через каждые сто километров вступают в действие иные торговые и судебные правила, различные принципы сбора налогов и рекрутского набора в армию»[36]. Отсюда – стремление императора к унификации законов и правил, к созданию единого административного аппарата, чьей движущей силой становились честолюбивые образованные чиновники незнатного происхождения, которых Иосиф противопоставлял консерваторам-аристократам. Назначенные императором окружные администраторы заменили выборных префектов и других представителей местных сословных собраний.

Важным инструментом централизации Иосифу II казалось придание немецкому статуса единого официального языка монархии, на котором должно было вестись все делопроизводство, административная переписка, разбираться дела в судах и т. д. Император не был националистом – для него речь шла прежде всего об укреплении идеи единого государства. Однако эта мера вызвала яростный отпор в Венгрии, где в ней усматривали унижение национального достоинства. До сих пор официальным языком Венгерского королевства была латынь, но германизаторская политика Иосифа II привела к появлению требований сделать таковым венгерский. Леопольд II, взойдя на престол, достиг компромисса с мадьярами, вернув нейтральной лытыни прежний статус. Тем не менее административные преобразования йозефинской эпохи сделали австрийский государственный аппарат куда более мощным и эффективным, превратили его в настоящую опору монархии, каковой он оставался до самого конца правления Габсбургов.

Иосиф II был одним из немногих Габсбургов, предпочитавших лично знакомиться с жизнью своих подданных. Подобно Карлу V, значительную часть своей жизни император провел в пути, посетив не только все наследственные габсбургские земли, но и другие страны Европы – Германию, Италию, Францию. Водной из моравских деревушек Иосиф лично прошел по полю за плугом, и образ «императора-пахаря» надолго вошел в число габсбургских легенд. Видя, насколько отличаются друг от друга условия жизни, нравы и традиции населения в разных провинциях монархии, император, однако, так и не осознал того, что своим практическим умом поняла его мать: нельзя рубить сплеча, в условиях зарождающегося, а кое-где, в первую очередь в Венгрии, уже весьма развитого национального самосознания, народам монархии необходима гибкая политика, не разжигающая, а наоборот, гасящая национальные страсти. Иосиф же не стеснялся подвергать патриотические чувства своих подданных слишком тяжелым испытаниям: так, он отказался короноваться королем Венгрии и Чехии (чтобы не быть связанным некоторыми положениями королевской присяги), а священную для венгров реликвию, корону св. Стефана, приказал перевезти в сокровищницу венского Хофбурга как какое-нибудь ювелирное украшение. Централизм Иосифа II был слишком жестким, чересчур бескомпромиссным – и это стало причиной большинства политических неудач «революционера на троне». Бескомпромиссность Иосифа II, его надменность, непоколебимая уверенность в том, что лишь ему, просвещенному монарху, дано знать, что и как нужно делать для благоденствия государства и его подданных, в последние годы царствования сделали императора объектом всеобщих насмешек и плохо скрываемой неприязни. Либералы считали поведение государя деспотическим, консерваторы, наоборот, ругали его за отказ от многих традиций, а особенно – за гонения на церковь (Иосиф конфисковал значительную часть церковных владений, закрывал монастыри и, оставаясь католиком, делал всё для того, чтобы церковь не могла играть роль политического конкурента государственной власти).

Значительно ослабив цензурные ограничения, Иосиф вскоре увидел, что Вена наводнена памфлетами и листками, в которых его политика и он сам подвергаются беспощадному бичеванию. В 1787 году вышла в свет брошюра, название которой било обитателя Хофбурга в самое сердце: «Почему император Иосиф не любим своим народом?». Ответом императора стало ужесточение полицейского контроля, поощрение доносительства, усиление влияния при дворе графа Пергена, в ведении которого находились дела тайной полиции. Однако и этот слуга государя не был до конца предан ему: в начале 1790 года, когда ситуация в стране стала близка к критической, Перген оказался одним из инициаторов подачи Иосифу II петиции с требованием приостановки наиболее радикальных преобразований. 28 января тяжело больной император признал поражение: своим указом он отменил значительную часть собственных распоряжений – в первую очередь тех, что касались налоговой и земельной реформ.

* * *

Весьма вероятно, что одной из причин излишнего упрямства и твердости, с которыми Иосиф II добивался модернизации страны, была неустроенная личная жизнь императора, одиночество, отсутствие в его жизни семейного тепла и любимых людей. В 1760 году Иосиф женился на Изабелле Пармской – красивой, неглупой и обаятельной принцессе из младшей ветви династии Бурбонов, внучке Людовика XV. Это была первая и единственная любовь будущего императора. Но осенью 1763 года юная супруга умерла от оспы, и эта смерть нанесла Иосифу глубочайшую душевную травму. «Это был счастливейший брак на свете, – вспоминал впоследствии безутешный вдовец. – Куда бы я ни поехал, всегда думал о том счастье, каким будет возвращение к ней! Мы разделяли беды и радости и так вместе провели череду счастливейших дней… И всего этого я оказался лишен. Ни одна женщина, ни одна принцесса не могла сравниться с ней. Я обладал этим сокровищем – и потерял его в 22 года».

Ослепленный любовью принц не догадывался, какой мукой оказалась жизнь при венском дворе для его жены, какая тайна скрывалась за «необъяснимыми» приступами тоски, которыми страдала Изабелла. Обнаруженная позднее переписка эрцгерцогини со своей невесткой, сестрой Иосифа Марией Кристиной (Мими), позволяет говорить о том, что двух молодых женщин связывало нечто большее, чем «нежная дружба», причем со стороны Изабеллы можно говорить о настоящей страсти. (Мария Кристина вела себя более сдержанно, да и ее сексуальность, очевидно, была ближе к традиционной, о чем свидетельствовал позднейший весьма счастливый брак с Альбрехтом Саксен-Тешенским.) Изабелла жила в постоянном страхе, что истинный характер ее отношении с невесткой каким-либо образом откроется, страдая от вечной душевной раздвоенности. Чувство долга и приличия заставляло принцессу создавать видимость счастливой семейной жизни, в то время как на самом деле присутствие мужа было для нее зачастую тягостным и даже мучительным. Иосиф никогда не узнал об этой драме и до конца жизни пребывал в плену иллюзий о своем кратком, но столь счастливом браке.

Второй брак Иосифа – с Марией Йозефой Баварской, дочерью покойного врага Габсбургов, императора Карла VII, – был заключен в 1765 году по настоянию Марии Терезии. Весьма вероятно, что он так и не стал браком в полном смысле слова: вскоре после свадьбы Иосиф II приказал заколотить двери, ведущие из его покоев в комнаты нелюбимой жены. Ранняя смерть этой некрасивой тихони в 1767 году (опять от оспы) была, наверное, освобождением для обоих супругов. После этого Иосиф утратил интерес к матримониальным планам, которые продолжала вынашивать его мать, и не согласился жениться в третий раз. В 1770 году его ожидал новый удар: умерла семилетняя дочь императора, слабенькая, но милая и смышленая девочка, названная в честь бабушки Марией Терезией, последнее напоминание о любимой Изабелле. Душа императора окаменела окончательно.

Конечно, здоровый молодой мужчина не мог обойтись без любовных приключений, но у Иосифа II они, судя по всему, носили краткий и не слишком подобающий его положению характер. Согласно ходившим по тогдашней Вене слухам, его величество не гнушался «веселых домов», но, будучи человеком прижимистым, порой не проявлял той щедрости, которой ожидали от столь высокого гостя его мимолетные подруги. Отсюда – распевавшиеся жителями столицы куплеты о том, как «от нашей от Маргит кайзер Йозеф прочь летит» и т. п. Подобный способ «сближения с народом», конечно, не прибавлял императору популярности.

Среди многочисленных братьев и сестер у Иосифа также не было близких людей. Сестры, которых он не любил за склонность к интригам, отвечали на его язвительность тем, что настраивали Марию Терезию против старшего сына. Относительно неплохими были отношения Иосифа лишь с Марией Антуанеттой, однако поучающие письма-инструкции, которыми император бомбардировал сестру после ее французского замужества, вызывали раздражение и у нее. Не пылал любовью к Иосифу II и его брат и наследник Леопольд, написавший об императоре в 1779 году: «Это человек, исполненный честолюбия, который все говорит и делает лишь для того, чтобы его похвалили и чтобы о нем все говорили в свете… Он сам не знает, чего хочет, всё вызывает у него одну лишь скуку… Он не терпит противоречий…». Характеристика весьма критическая и, очевидно, не совсем справедливая.

Кем же все-таки был император Иосиф II? Пожалуй, не найти в истории династии Габсбургов фигуры более противоречивой и вызывавшей столь противоположные оценки у современников и потомков. «Для австрийского либерализма во все времена Иосиф был национальным героем; для антиклерикалов – великим «очистителем веры»; для австрийских немцев, особенно в Богемии и Моравии, – «Иосифом Немцем»; для радикалов и демократов – «народным императором» и «освободителем крестьян»; для консервативных католических кругов – «врагом церкви», «вульгарным рационалистом» и «доктринером»[37]. Все это говорилось об одном и том же человеке, и, что интересно, все или почти все из перечисленного – в значительной степени правда. Как и каждая выдающаяся историческая личность, Иосиф II был сложнее, чем любые стереотипные представления о нем.

Очевидно, что стержнем его характера было чувство собственного долга и ответственности перед Богом, династией и государством (но не перед народом, который император собирался облагодетельствовать без его участия). Иосифа II ни в коем случае нельзя считать либералом, хоть он был знаком с трудами французских просветителей и разделял некоторые из их идей. Однако представления о народном суверенитете и естественном равенстве, эти краеугольные камни идеологии Просвещения, были ему глубоко чужды. Он оставался человеком XVIII столетия и Габсбургом, то есть абсолютистом, католиком (несмотря на внешнюю революционность его церковной политики) и носителем наднациональной династической идеи. Но и расхожее мнение о том, что «просвещенный деспот Иосиф был прежде всего деспот, а уже потом – просвещенный», на наш взгляд, упрощает ситуацию: черты просвещенности и деспотизма были теснейшим образом переплетены в этом сложном характере.

Император Иосиф II.

Художник Георг Деккер

Причины неудач Иосифа II кроются, с одной стороны, в недооценке им силы национального и регионального патриотизма народов монархии, а с другой – в явной переоценке собственных сил и возможностей. Император во многом опередил свое время, а потому был просто обречен на поражение, которое, как показала дальнейшая история, было тактическим, а не стратегическим. Ведь несмотря на то, что последние месяцы его жизни стали сплошным отступлением и уничтожением сделанного ранее, Иосиф II все-таки многое успел. Он продолжил начатый при Марии Терезии процесс интеграции провинций монархии. К концу его правления земли Габсбургов фактически стали единым государством, хоть его целостности еще угрожали многие опасности, в значительной степени порожденные слишком радикальной йозефинистской политикой. Потребовалось краткое, но исторически важное царствование Леопольда II (1790–1792), чтобы устранить эти перекосы и, не отказываясь полностью от наследия йозефинизма, поставить его на службу интересам монархии.

Перед бурей

К концу XVIII века в Вене жили более 200 тыс. человек. За годы правления Марии Терезии и Иосифа II габсбургская столица разрослась, приобрела блеск и величие одного из ведущих политических и культурных центров Европы. Улицы, где находились императорские дворцы, особняки аристократов и богатых горожан, театры и общественные здания, еще отделяли от остальных, более бедных кварталов, старые укрепления, которые будут снесены позднее, при Франце Иосифе. Однако Вена уже становилась единым большим городом, обладавшим тем неповторимым обаянием, которое отличает столицу Австрии и сегодня.

Это был разноязыкий город, многонациональный, как и вся монархия, центром которой он являлся. При дворе говорили в основном по-французски, хотя родным языком большей части аристократии был немецкий, и сама Мария Терезия во время важных переговоров или в минуты душевного волнения нередко переходила на венский диалект. Так, когда в феврале 1768 года ей во время театрального представления доложили о рождении у эрцгерцога Леопольда сына (будущего Франца ІІ/І), королева чуть ли не на весь зал воскликнула: «Poldl hat a Buam!» («У Польдля мальчишка!»). Все чаще на приемах и балах в Хофбурге и Шёнбрунне слышалась венгерская речь: Габсбурги всячески старались привлечь склонных к неповиновению мадьярских магнатов на свою сторону, а что могло быть более притягательным для аристократа, чем роскошь императорского двора? На улицах же Вены звучали также чешский, словенский, итальянский…

Последний был главным образом языком театра и оперы, но в последние годы XVIII века благодаря деятельности гениев австрийской музыки – Моцарта, Гайдна, Глюка – постановки на немецком стали теснить произведения итальянцев. Благосостояние композиторов, художников и артистов в ту пору, однако, слишком сильно зависело от благосклонности меценатов, главным из которых считал себя Иосиф II. Согласно известному историческому анекдоту, после премьеры «Женитьбы Фигаро» император, не обладавший хорошим музыкальным слухом, упрекнул автора: «Слишком много нот, дорогой Моцарт!» На что получил дерзкий ответ: «Какие именно ноты имеет в виду Ваше Величество?» Великая музыка Моцарта, как и произведения его современников, доносит до нас колорит тогдашней Вены – города, из которого к тому времени почти исчез мрачноватый, торжественно-напыщенный дух эпохи барокко. В Вене умели веселиться и любили жизнь, хотя у этой жизни хватало и темных сторон. На город то и дело обрушивались эпидемии. Оспа и холера (чума в XVIII столетии, к счастью, перестала быть бичом Европы) не щадили ни простолюдинов, ни аристократов, ни членов императорской семьи. В особенно лютые зимы на улицах бедняцких кварталов валялись трупы замерзших, а по весне прибрежные районы столицы то и дело оказывались под дунайскими волнами. Во время одного из особенно сильных наводнений Франц I, супруг Марии Терезии, лично руководил спасательными работами и раздавал пострадавшим деньги, одежду и продовольствие. По-прежнему высокой оставалась смертность, 50-летний мужчина считался почти стариком. При Иосифе II было сделано многое для помощи бедным и больным, построено несколько ночлежных домов и большая городская больница. Не забывали власти и о развлечениях для народа: так, Иосиф впервые открыл для доступа публики знаменитый парк Пратер, где то и дело устраивались праздничные гуляния и фейерверки.

Пестрая и шумная Вена резко выделялась среди прочих городов монархии, значительно превосходя их и численностью населения, и интенсивностью культурной жизни, и развитием городской инфраструктуры (при всем убожестве последней, если исходить из современных представлений). Тем не менее и в Буде, Пеште, Праге, Загребе в последние годы XVIII века становятся заметны приметы модернизации: появляются мануфактуры и первые фабрики, больше становится мастерских, меняльных контор, лавок, открываются новые школы, церкви, больницы, театры… А вот обширные сельские районы Венгрии, Моравии, Трансильвании, Хорватии правление монархов-реформаторов, казалось, почти не затронуло: здесь было царство патриархальности, бедности и необразованности, что позволило канцлеру Меттерниху впоследствии пошутить, что «Азия начинается за восточными воротами Вены».

Особенно заметно это было в Венгрии, фундаментом экономики которой оставалось сельское хозяйство, основанное на крупном помещичьем землевладении. В политическом плане венгерский народ по-прежнему представляли несколько десятков тысяч дворян, которые считали себя единственными выразителями воли нации и в большинстве своем отличались квасным патриотизмом в духе лозунга тех лет – Extra Hungariam поп est vita («Вне Венгрии жизни нет»). По отношению к другим народам, обитавшим в землях короны св. Стефана, это сословие не испытывало ничего, кроме презрения; так, о словаках, составлявших одно из наиболее крупных национальных меньшинств Венгрии, говорили: Tot ember nem ember («Словак – не человек»). Идеи Просвещения затронули определенную, хоть и небольшую, часть мадьярской шляхты, которая положительно отнеслась к йозефинистским преобразованиям. Прежде всего это относится к протестантам, которым Патент о веротерпимости открыл путь к государственной карьере. Тем не менее политические представления венгерской элиты в целом к концу правления Иосифа II представляли собой коктейль из либерально-конституционных, националистических и традиционалистских идей. Эта идеологическая смесь, возникшая в результате реакции венгерского общества на радикализм Иосифа II, в 1790–1792 годах едва не вызвала новое столкновение Венгрии с Габсбургами. Умиротворение венгров стало одной из главных задач нового императора Леопольда II.

* * *

В отличие от покойного брата, Леопольд в совершенстве владел искусством divide et impera (разделять и властвовать). Ему удалось сыграть на внутривенгерских противоречиях и, умело сочетая политику кнута и пряника, в считанные месяцы усмирить непокорное королевство. Хватило нескольких, хоть и значительных, уступок: отмены налоговой реформы, уничтожения кадастров, возвращения латыни статуса официального языка и т. д. Корона св. Стефана была торжественно возвращена в Венгрию. Духом примирения проникнут и манифест Леопольда, изданный по случаю его коронации в качестве венгерского короля 15 ноября 1790 года. Сейм, в свою очередь, проявил подчеркнутую лояльность короне, избрав новым палатином (наместником) Венгрии эрцгерцога Александра Леопольда – одного из сыновей императора. (Эта традиция сохранялась вплоть до революции 1848 года; так возникла одна из младших ветвей Габсбургов – венгерская).

Успехи императора были связаны с заработанным им к тому времени в Европе авторитетом умелого и либерального правителя, каковым Леопольд зарекомендовал себя за четверть века, проведенную им в Великом герцогстве Тосканском. Пьетро Леопольдо, как называли его здесь, был, несомненно, одним из лучших правителей, когда-либо владевших этой итальянской провинцией, унаследованной им от отца – Франца I Стефана. Герцог упорядочил внешнюю и внутреннюю торговлю, введя единый торговый сбор, что способствовало оживлению экономики Тосканы. Была создана передовая для того времени система социальной помощи, открыто множество новых больниц, осушены болота, служившие рассадником лихорадки, пропагандировалось оспопрививание и другие профилактические меры. Леопольд запретил пытки, упростил судопроизводство, а свод тосканских законов, опубликованный в 1786 году, служил образцом для многих европейских государств. А вот в области церковной политики герцог, настроенный не менее реформаторски, чем его брат, благоразумно воздержался от радикальных мер, поскольку понял, что в Тоскане, где влияние церкви было чрезвычайно сильным, преобразования йозефинистского толка не вызвали бы ничего, кроме всеобщего возмущения.

Действия Леопольда были продиктованы его либеральными убеждениями, которые в чем-то перекликались со взглядами Иосифа II, но были куда более последовательными. Незадолго до вступления на императорский престол Леопольд писал сестре Марии Кристине: «Я убежден в том, что государь, даже наследственный, – лишь представитель своего народа, ради которого он живет и которому обязан посвящать свой труд и свои заботы; я верю в то, что каждая страна должна иметь законодательно закрепленные отношения или договор между народом и государем, ограничивающий полномочия последнего, так что в случае, если монарх не подчиняется законам… повиновение ему перестает быть долгом подданных». В этих словах заключена вполне законченная либерально-конституционалистская программа, В отличие от своего предшественника, император Леопольд признавал суверенитет народа и его право контролировать действия государя.

Именно Леопольдом II начинается традиция габсбургского либерализма, выразителями которой в XIX веке стали двое его сыновей – эрцгерцоги Карл и Иоганн, а позднее (с некоторыми оговорками) кронпринц Рудольф, сын Франца Иосифа I. Ни одному из названных лиц не удалось в сколько-нибудь значительной степени воплотить свои идеи в жизнь – по крайней мере в масштабах всей страны. Тем не менее само существование либеральной альтернативы способствовало переходу к конституционной монархии при Франце Иосифе, постепенному приспособлению политической и административной системы габсбургского государства к требованиям новой эпохи. Смягчив негативный эффект, вызванный радикально-деспотическим реформизмом старшего брата, Леопольд II не успел приступить к осуществлению собственных либеральных замыслов. В конце февраля 1792 года он простудился, начался скоротечный плеврит, и 1 марта 44-летний император умер. Через пять дней, спустя ровно два года после его прибытия в Вену, тело Леопольда II было похоронено рядом с несколькими поколениями его предков в склепе венской церкви капуцинов. Скоропостижная смерть не позволила императору дать ответ на вопрос, становившийся главным для австрийской политики: какой курс избрать по отношению к Франции, где набирала обороты машина революции?

Исходя из своих убеждений, Леопольд поначалу не видел в событиях во Франции ничего вредного и опасного. Косность и коррумпированность французской монархии были для него столь же очевидны, как легкомыслие и стяжательство сестры императора Марии Антуанетты и слабость ее мужа Людовика XVI. Передача законодательной власти в руки народных представителей, предусмотренная либеральной французской конституцией 1791 года, при сохранении за монархом исполнительной власти и ряда других полномочий, вполне соответствовала взглядам самого Леопольда. Однако умеренное крыло французских революционеров постепенно оттеснялось на задний план радикалами, со стороны которых все чаще звучали угрозы в адрес королевской семьи. Это уже не могло не вызывать беспокойства в Вене.

В июне 1791 года Людовик XVI, Мария Антуанетта и их дети попытались бежать из Франции, но были остановлены в Варение и силой возвращены в Париж. Фактически король и его семья стали заложниками революции. 6 июля Леопольд II послал ноты монархам Англии, России, Пруссии, Испании, Пьемонта и Неаполя с призывом объединить усилия для того, чтобы «восстановить честь и свободу короля и положить конец эксцессам французской революции». Полтора месяца спустя император встретился в Пильнице с прусским королем Фридрихом Вильгельмом II и подписал с ним конвенцию, согласно которой Австрия и Пруссия обязались прийти на помощь королю Франции и его семье в случае, если бы последним угрожала серьезная опасность. В феврале следующего года, за несколько недель до смерти Леопольда, Пильницкая конвенция была дополнена австро-прусским договором об оборонительном союзе.

Так была заложена основа будущих многочисленных антифранцузских коалиций. Незадолго до смерти тон высказываний императора стал угрожающим: «Если французы хотят войны, – писал он, – то они ее получат и увидят, что… Леопольд Миролюбивый умеет воевать. И платить за это придется им». Воевать, однако, пришлось уже не Леопольду, а его старшему сыну. Монархия вступала в критический период своей истории, события которого вначале поставили государство Габсбургов на грань уничтожения, но затем привели к сплочению его народов в борьбе с небывало сильным противником и в конечном итоге – к победе.

Часть вторая

Империя

IV. Схватка с революцией (1792–1815)

Хроника поражений: Вальми – Кампо-Формио

Леопольд II, подобно своему отцу Францу I Стефану, был, как иронически заметил один современник, «неутомимым народона-селителем»: он произвел на свет 16 законных детей и одного внебрачного потомка, став таким образом «стволом» ветвистого генеалогического древа Габсбургско-Лотарингской династии. Сыновья Леопольда оказались в большинстве своем неординарными личностями. Эрцгерцог Карл снискал славу единственного австрийского полководца, которому удалось (правда, лишь однажды) нанести поражение самому Наполеону; эрцгерцог Иоганн, управляя одной из австрийских провинций – Штирией, был известен всей Европе как просвещенный и дальновидный государственный деятель; эрцгерцог Иосиф, ставший после смерти брата Александра Леопольда венгерским палатином (1795), приложил немало усилий, чтобы наладить сотрудничество между династией и непокорным мадьярским дворянством; эрцгерцог Райнер, интересовавшийся естественными науками, был также неплохим финансистом и достойно проявил себя на посту вице-короля Ломбардии и Венеции, хоть и не смог предотвратить революционные события в Милане (1848). Но по иронии судьбы высшая власть досталась, наверное, наименее одаренному из братьев – Францу II (1792–1806, в 1804–1835 Франц I Австрийский).

Герб Священной Римской империи при двух последних императорах – Леопольде II и Франце II

Об императоре Франце принято говорить, с одной стороны, как о монархе, лишенном воображения и враждебном реформаторским устремлениям, этаком воплощении духа бюрократизма и косности. С другой стороны, в нем видят императора-мещанина, символ эпохи бидермайера – культурного стиля и образа жизни, свойственного средним слоям германского общества первой половины XIX века. Итак, невпечатляющая смесь чиновника-сухаря и примерного отца семейства на габсбургском троне? И да, и нет. Несомненно, Франц 11/1 не выглядит выдающимся государем не только на фоне своего главного противника – Наполеона, но даже в сравнении, например, с Александром I. Однако действия австрийского императора и характер его политики должны оцениваться в первую очередь как результат чрезвычайно неблагоприятных обстоятельств, в которых прошла первая половина его долгого царствования – с момента вступления на престол в 1792 году до окончательной победы над «корсиканским чудовищем» в 1815-м. Борьба с революцией, воплотившейся в Бонапарте и едва не погубившей дело многих поколений Габсбургов – дунайскую монархию, прошла через всю жизнь Франца и вполне закономерно превратила старшего сына либерального императора Леопольда в закоренелого консерватора. Эту борьбу Франц вел не слишком удачно (вплоть до 1813 года, когда против измотанного Наполеона объединились силы всей Европы), однако неизменно сохранял характерные для Габсбургов чувство верности долгу и веру в свое предназначение.

Если истинно старое утверждение, согласно которому подлинное величие не в том, чтобы никогда не падать, а в том, чтобы, сто раз упав, суметь сто один раз подняться, императору Францу и его монархии нельзя отказать в таком величии. Лишь после самого жестокого из своих поражений – в 1809 году, стоя на краю пропасти, австрийский император поступился принципами, вступив в союз с ненавистным Бонапартом и даже отдав ему в жены свою старшую дочь. Но стоит ли сурово осуждать за это монарха, спасавшего свое государство от окончательного крушения? Воспитание при дворе строгого, властного и эксцентричного Иосифа II, которого его племянник одновременно уважал и боялся, с одной стороны, сделало будущего императора образованным и любознательным человеком, с другой же – исковеркало его натуру, которая, по наблюдениям современников, была очень противоречивой. В характере Франца перемешались «неумолимая строгость и личная доброта, искренняя забота о благосостоянии подданных и беспощадное подавление любых устремлений к духовной свободе, постоянный страх перед революцией и безразличие к ударам судьбы»[38]. Внешне спокойного и даже холодного, но на самом деле весьма нервного и не уверенного в себе молодого человека (он грыз ногти до мяса, так что был вынужден, дабы отучиться от этой привычки, какое-то время постоянно ходить в перчатках) в возрасте 24 лет ждало испытание: после неожиданной смерти отца (за ним через месяц с небольшим последовала и мать, императрица Мария Людовика) он стал повелителем огромной страны, которая стремительно летела навстречу столкновению с революционной Францией.

20 апреля 1792 года в ответ на очередной австрийский ультиматум, касавшийся судьбы французской королевской семьи, Законодательное собрание Франции объявило войну «королю Богемии и Венгрии». Такая формулировка титула была вызвана тем, что, во-первых, Франц еще не был официально избран главой «Священной Римской империи», а во-вторых, в Париже не хотели конфронтации с германскими государствами, которая могла произойти, если бы война была объявлена Францу как немецкому князю. Однако помешать вступлению в войну Пруссии на стороне «венгерского и чешского короля» эта уловка не смогла. Ровно через пять месяцев войска Франции, где к тому времени пала монархия, праздновали первую крупную победу: 20 сентября им удалось потеснить австрийцев и пруссаков у деревушки Вальми. От этого сражения ведется отсчет эпохи революционных и наполеоновских войн. Первое поражение стало холодным душем для монархической Европы: оказалось, что армия, воюющая за идею, способна побеждать, даже не обладая блестящей выучкой и численным превосходством. 6 ноября французы закрепили успех, разбив австрийцев при Жемаппе. Вскоре Франц II с ужасом выслушал доклад о том, что все южные Нидерланды заняты противником.

В последующие два года военное счастье склонялось то на одну, то на другую сторону. Теснимая со всех сторон, якобинская республика летом 1793 года перешла к новому способу формирования армии: была введена levee en masse – всеобщая воинская повинность; под ружье поставили невиданное количество солдат – более 750 тыс. Все силы государства, подхлестываемого террористической машиной Робеспьера, были брошены на ведение войны. Результаты не замедлили сказаться: к началу 1794 года французская территория была очищена от войск противника, а затем революционные армии перешли в наступление на всех фронтах. В битве при Флерюсе 23 июня силы коалиции были наголову разбиты. Французы вновь заняли южные, а затем и северные Нидерланды (Голландию). Первая антифранцузская коалиция, старательно сколоченная Англией (в ее состав вошли Австрия, Пруссия, Пьемонт, Голландия, Неаполь, Испания, Португалия и Россия – последняя, впрочем, лишь формально), стала разваливаться.

Положение Австрии в этот период оказалось особенно сложным. Как и во времена Леопольда I и Иосифа I, она была вынуждена сражаться с Францией главным образом на английские деньги: собственных средств для ведения продолжительных и дорогостоящих кампаний не хватало. Только в 1794–1797 годах объем британских субсидий Вене составил более 6 млн 200 тыс. фунтов. Между тем баланс сил в Европе к началу XIX века сильно изменился. Во-первых, Франция – впервые после Людовика XIV – вновь достигла такого положения, при котором могла успешно противостоять остальным континентальным державам. Во-вторых, превосходства Великобритании на морях уже было недостаточно для того, чтобы принудить Париж к миру, как это случилось в 1748 и 1763 годах.

Стремительная карьера Наполеона Бонапарта резко снизила шансы Австрии на военный успех. Франц II/I сам не был стратегом, хотя несколько раз появлялся на передовой. Под знаменами императора служили в целом толковые, но не блиставшие талантами генералы. Но для того, чтобы противостоять Наполеону, нужен был военачальник, способный хотя бы отчасти сравниться с ним в полководческом искусстве. Таковым среди австрийских полководцев был разве что эрцгерцог Карл. Третий сын Леопольда II рос тихим и болезненным мальчиком (он страдал эпилепсией), однако с детства проявлял живой интерес к военному делу. С 1793 года молодой эрцгерцог участвовал в войнах против Франции. Три года спустя император Франц назначил его главнокомандующим австрийскими войсками на южногерманском фронте. Здесь Карлу удалось не только отразить наступление противника, но и оттеснить его за Рейн. Однако основным театром военных действий к тому времени стала Италия, где австрийцы не смогли ничего противопоставить стремительному продвижению армии Бонапарта. В октябре 1797 года, когда французы вторглись в Штирию и угрожали походом на Вену, Австрии пришлось заключить с Бонапартом, действовавшим практически без консультаций с французским правительством, невыгодный мир в Кампо-Формио. Франц II смирился с потерей южных Нидерландов и Ломбардии, а также возникновением в Италии «республик-сестер» – марионеточных государств, являвшихся де-факто французскими протекторатами. Единственным приобретением Австрии стала Венеция. Условия Кампоформийского мира настолько не устраивали Вену, что новое столкновение с Францией становилось лишь вопросом времени.

Хроника поражений: Кампо-Формио – Аустерлиц

Уже к 1799 году сложилась вторая антифранцузская коалиция: Англия, Австрия, Россия, Турция, Неаполь и Португалия. Основное финансовое бремя легло, как всегда, на Лондон, в военном же отношении опорой коалиции были русские и австрийские войска. Царь Павел I вызвал из ссылки опального фельдмаршала Суворова, который встал во главе союзной армии в Италии. Поскольку Бонапарт к тому времени увяз в песках Египта, русский полководец стал хозяином положения на итальянском фронте. В течение нескольких месяцев почти все территории, завоеванные два года назад Наполеоном, были потеряны французами. Эрцгерцог Карл, вновь назначенный командовать войсками на юге Германии, тоже теснил противника, хотя его наступление на швейцарском направлении понемногу застопорилось.

Между русскими и австрийцами все чаще возникали противоречия: Суворов предлагал наступать непосредственно на Францию, стратеги из венского гофкригсрата считали это слишком рискованным. Вдобавок их начало беспокоить влияние, которым благодаря своим победам стали пользоваться русские в Италии. Бесконечные ссоры между союзниками привели к тому, что Суворов, брошенный австрийцами, решился на отчаянный шаг – знаменитый переход через Альпы, ставший великолепным, но все же отступлением. Поведение союзников и разгром французами корпуса Римского-Корсакова привели к тому, что эксцентричный Павел I отдал войскам приказ возвращаться домой. В политике Петербурга произошел резкий поворот в сторону сотрудничества и даже союза с Францией. Австрия – во многом по собственной вине – вновь оказалась в изоляции.

К тому времени в Вене разразился политический кризис. Дальновидный эрцгерцог Карл настаивал на том, что громоздкая военная машина монархии, равно как и ее финансы, нуждается в серьезных реформах, без которых успешно противостоять Франции невозможно. Император и его советники опасались Карла, в котором многие в Австрии видели потенциальную замену нерешительному и слишком консервативному Францу. Эрцгерцога принуждали не заниматься политикой и сосредоточиться на чисто военных вопросах. Он не мог согласиться с этим и подал в отставку. Вдобавок в 1800 году закатилась звезда барона Тугута, определявшего внешнюю политику монархии в первые годы правления императора Франца. Образовался вакуум власти, венский двор погрузился в трясину интриг. Тем временем Наполеон, который вернулся из Египта и совершил военный переворот во Франции, в качестве первого консула республики развернул контрнаступление на итальянском фронте. 14 июня 1800 года основные силы французов и австрийцев сошлись в битве при Маренго. Австрийская армия, обладавщая численным перевесом, начала теснить противника, и ее командующий, старый фельдмаршал Мелас, даже отправил в Вену гонцов с вестью о победе, но вовремя подоспевшая колонна генерала Дезе ударила австрийцам во фланг и тыл, решив исход сражения в пользу Наполеона. Полгода спустя, 3 декабря, генерал Моро, пользовавшийся репутацией лучшего после Бонапарта полководца Франции, нанес австрийцам жестокое поражение у Хохенлиндена в Баварии. Французы вошли в Тироль, безопасность Вены вновь оказалась под угрозой. Война была проиграна.

9 февраля 1801 года представители Австрии и Франции подписали мирное соглашение в Люневиле. Согласно его условиям, восстанавливались все приобретения Франции, закрепленные за ней в Кампо-Формио; кроме того, французская граница перемещалась к Рейну, мелкие германские князья, потерявшие свои владения на левом берегу этой реки, должны были получить компенсацию за счет правобережных земель. Так начался процесс передела земельных владений в западной и южной Германии, завершившийся окончательным распадом и исчезновением «Священной Римской империи».

Заседания Регенсбургского рейхстага закончились в марте 1803 года принятием постановления специальной комиссии, согласно которому карта и внутреннее устройство древней империи менялись кардинальным образом. Прежде всего в невиданных до тех пор масштабах проводилась секуляризация церковных владений, число германских князей-епископов сокращалось с 81 до 3! Не менее впечатляющим было лишение 45 из 51 имперского города их статуса. Эти города, как и многие другие мелкие субъекты империи, подлежали медиатизации – переходу из непосредственного подчинения империи в ведение других ее субъектов. Поскольку этот процесс проходил под наблюдением и даже давлением со стороны Франции, неудивительно, что наибольших территориальных приобретений добились те германские государства, которые поддерживали с Парижем союзнические или добрососедские отношения – Пруссия, Бавария, Баден и Вюртемберг.

Так завершился первый этап создания «третьей Германии» – дружественной Франции группы немецких княжеств, которая служила одновременно буфером и противовесом Австрии и Пруссии. Тем самым «Священная Римская империя» была обречена на скорую смерть. К тому же благодаря происшедшим изменениям впервые в истории большинство в коллегии курфюрстов получили протестанты, что грозило Габсбургам в будущем потерей императорской короны. Помешать этому разгромленная Австрия никак не могла. Ей оставалось лишь приспосабливаться к новым условиям.

Когда летом 1804 года во Франции в результате плебисцита Наполеон был провозглашен наследственным императором, Франц II, в свою очередь, объявил об учреждении титула австрийского императора в своих родовых землях и стал носителем этого титула под именем Франца I. Был учрежден именно титул императора, но не империя, поскольку по внутриполитическим причинам Франц не мог уничтожить Венгерское и Чешское королевства как самостоятельные, с формально-правовой и исторической точек зрения, государственные образования. Наоборот, титул австрийского императора был сопряжен с титулами венгерского и чешского короля. Как писал Франц I эрцгерцогу Иосифу, «титул императора будет закреплен за представителями Австрийского правящего дома, но ни название, ни статус стран, входящих в состав монархии, не изменятся». Собственно говоря, «старый новый» император под давлением обстоятельств всего лишь законодательно оформил то, что давно уже было историческим фактом, а именно – зависимость влияния и веса Габсбургов в европейской политике от «этой империи (Австрийской. – Я. Ш.) как единого целого, а не от избрания курфюрстами на трон «Священной Римской империи»… Прагматическая санкция создала настоящую взаимосвязь между землями Габсбургов; возникновение Австрийской империи принесло новый титул государю и новое название его владениям, не более того»[39].

После Люневильского мира позиции эрцгерцога Карла при венском дворе снова усилились. Брат императора был назначен главой гофкригсрата и приступил к давно задуманной военной реформе, тесно связанной с упорядочением финансов монархии. Однако сделать он успел немного, поскольку в Вене опять начала брать верх «партия войны». Карл был убежден, что очередное столкновение с Наполеоном закончится новой катастрофой, если Австрия не сумеет выиграть время и тщательно подготовиться к войне. Но изменение позиции России, где молодой царь Александр I и аристократическая элита не скрывали ненависти к Наполеону, вдохнуло надежду на успех в сердца австрийских сторонников реванша. Захват и казнь французами герцога Энгиенского (представителя династии Бурбонов, жившего в Бадене), провозглашение Наполеона итальянским королем, русско-британское соглашение о субсидиях способствовали сближению Лондона, Вены и Петербурга и формированию третьей антифранцузской коалиции.

С самого начала союзники сделали стратегическую ошибку, решив, что главным театром военных действий снова будет Италия. Там сосредоточилась основная часть австрийских войск под началом эрцгерцога Карла. Тот одержал победу над французами у Кальдьеро, но она оказалась бесполезной в стратегическом смысле. Между тем Наполеон свернул Булонский лагерь, где его армия готовилась к вторжению на Британские острова, и быстрым маршем двинулся через Германию к австрийским границам. У антифранцузской коалиции в Германии не оказалось союзников: Пруссия сохраняла нейтралитет, а южногерманские государства (Бавария, Баден и Вюртемберг) встали на сторону Наполеона. 19 октября 1805 года император французов удачным маневром окружил и вынудил капитулировать под Ульмом 35-тысячную австрийскую армию генерала Мака. Месяц спустя Наполеон занял Вену; основные силы австрийцев отступили на северо-восток для соединения с русскими войсками. Впервые за более чем 300 лет, со времен венгерского короля Матиаша Корвина, габсбургская столица покорилась иностранному завоевателю. Однако надежды на успех у союзников еще сохранялись – и были развеяны лишь 2 декабря, когда под Аустерлицем (ныне Славков на юге Чехии) Наполеон нанес им сокрушительное поражение.

На второй день Рождества 1805 года Австрия подписала Пресбургский (Братиславский) мир, условия которого были еще более тяжелыми, чем положения договоров в Кампо-Формио и Люневиле. Император Франц уступал Итальянскому королевству (то есть Наполеону) Венецию, Истрию и Далмацию, Баварии – Тироль, Бадену и Вюртембергу – ряд небольших владений в Германии. Корона «Священной Римской империи», которую он формально все еще носил, окончательно стала лишь горьким напоминанием о былом могуществе и славе. Но впереди монархию ждали еще более трудные времена.

Хроника поражений: Аустерлиц – Ваграм

После Аустерлица в отставку были отправлены главные инициаторы и проводники прежней политики во главе с министром иностранных дел Кобенцлем. Новым руководителем австрийской дипломатии стал граф Иоганн Филипп фон Штадион. Снова укрепилось и положение эрцгерцога Карла, которому были даны неограниченные полномочия в области военного строительства. Карл реорганизовал систему подготовки офицеров, ввел в австрийской армии новый устав, способствовал подъему военного образования, много занимался вопросами перевооружения войск (последнее, впрочем, осложнялось финансовыми трудностями монархии).

Наполеон в битве под Аустерлицем.

Художник Франсуа Жерар

Тем временем Наполеон продолжал перекраивать карту Европы. Членам клана Бонапартов раздавались короны зависимых от Франции государств: старший брат императора Жозеф стал королем Неаполя, младший Луи – голландским королем, сестра Каролина и ее муж Иоахим Мюрат получили герцогство Бергское на западе Германии и т. д. Династические замыслы Наполеона дополнялись желанием поставить на колени Британию, для чего ему была необходима экономическая изоляция непокорного острова. Для этого нужно было завершить «реконструкцию» Германии, окончательно подчинив ее французскому влиянию. Здесь на пути Бонапарта встала Пруссия.

Непоследовательная политика короля Фридриха Вильгельма III, который то флиртовал с Наполеоном, то находился на грани войны с ним, излишняя самоуверенность прусской патриотической партии во главе с королевой Луизой, чрезмерные надежды, возлагавшиеся в Берлине на недавно заключенный союз с Россией, – все это привело к тому, что Пруссия выступила против Наполеона в самый неподходящий момент и фактически в полном одиночестве (русские войска на первом этапе войны не успели оказать ей поддержку). 14 октября 1806 года французы в «битвах-близнецах» при Иене и Ауэрштедте разнесли прусскую армию в пух и прах. Наполеон вступил в Берлин, и с Пруссией было бы покончено, если бы Россия не выполнила свои союзнические обязательства, начав войну против Франции. Кровопролитная кампания 1807 года завершилась победой Наполеона при Фридланде, после чего на плоту посреди Немана у селения Тильзит русский и французский императоры заключили мир, фактически разделивший континентальную Европу на сферы влияния двух империй. Пруссия благодаря заступничеству Александра I сохранилась как независимое государство, но в сильно урезанном виде и с армией, численность которой была ограничена 42 тыс. человек. Специально для младшего из братьев Бонапарт, Жерома, из отрезанных от Пруссии западных провинций между Эльбой и Рейном было создано королевство Вестфалия.

Еще до разгрома Пруссии под покровительством Наполеона был сформирован Рейнский союз, в который вошли 16 князей, объявивших о выходе из состава «Священной Римской империи». Франц II/I вынужден был смириться с гибелью древнейшего государственного образования Европы и торжественно сложить с себя титул и корону германского императора. Это произошло 6 августа 1806 года. Интересно, что Империя, просуществовавшая (если вести отсчет от Карла Великого) более тысячи лет, была оплакана очень немногими современниками. Ее формальное упразднение стало лишь окончанием долгой агонии, начавшейся после Вестфальского мира 1648 года. Сожаления, звучавшие в связи с концом империи в 1806 году, были связаны главным образом с обстоятельствами ее окончательного крушения. Австрийский посланник при рейхстаге в Регенсбурге Фаненберг так писал об этом: «Низко, очень низко во всех отношениях пала старая добрая Германия, которая, будучи единой, смогла дать отпор даже римлянам; теперь, уступив розни интересов, она пала столь низко».

Однако призрак империи будоражил умы немцев на протяжении последующих десятилетий. Она жила в их памяти как воспоминание – или напоминание? – о нереализованных возможностях, о несостоявшемся объединении, и уже скорее как миф, чем реальное историческое явление, способствовала подъему немецкого национализма в XIX столетии. Как бы то ни было, для Габсбургов отказ от римско-германского императорского титула и сопряженного с ним, пусть даже чисто формального, звания первого монарха Европы означал в первую очередь «завершение строительства Австрийской империи и отказ от старых универсалистских обязательств»[40]. Тем не менее вынужденную утрату древней короны в Вене не могли не считать очередным оскорблением со стороны «корсиканского узурпатора». Австрийская «партия войны», совсем было сломленная после Аустерлица, опять подняла голову. Душой этой партии стала императрица Мария Людовика – третья жена Франца I, дочь герцога Моденского Фердинанда, брак с которой император заключил в январе 1808 года. Третья супруга, в отличие от других жен императора, интересовалась политикой и была преисполнена ненависти к Наполеону, который лишил ее родителей Модены. Мария Людовика находилась в приятельских отношениях с графом Штадионом и всячески поддерживала его реформаторские усилия. «Я хотела бы быть мужчиной, чтобы служить государству», – писала пылкая императрица. Она и Штадион сходились во мнении, что монархия должна использовать первую подходящую возможность для того, чтобы отомстить корсиканцу.

Эрцгерцог Карл под влиянием Штадиона постепенно изменил свою позицию. Преувеличенное значение в Вене придавали поступившим в 1808 году вестям из Испании, где Наполеон столкнулся с ожесточенным сопротивлением. Известию о победе испанцев над французским отрядом при Байлене габсбургский двор радовался как триумфу собственных войск. В Австрии спешно создавалось народное ополчение – ландвер; так правительство сделало первый шаг к введению всеобщей воинской повинности и созданию современной армии. В апреле 1809 года сторонники войны увлекли за собой колеблющегося императора. Эрцгерцог Карл обратился с пламенным манифестом ко всему немецкому народу. «Наше дело – дело Германии!» – писал он. Это был едва ли не единственный случай, когда Габсбурги попытались использовать в своих целях националистические чувства. Уже сам этот факт говорит об исключительно серьезном положении, в котором оказалась монархия, вступая в новую войну с наполеоновской империей – без союзников, с недостатком средств и в условиях, когда военная реформа была еще далека от завершения.

Германия не откликнулась. Кроме восстания тирольских крестьян под предводительством Андреаса Хофера, авантюры майора Шилля, напавшего со своими сторонниками на несколько французских отрядов в Германии, и ряда других небольших выступлений, немцы не предприняли ничего, чтобы поддержать военные усилия Австрии. Во-первых, националистические настроения в Германии в тот момент еще не были столь сильны, во-вторых, слишком велик оказался страх перед непобедимым Наполеоном и слишком ничтожной представлялась вероятность того, что неоднократно битая габсбургская монархия сможет наконец одолеть его. Австрии пришлось воевать в одиночестве.

Боевые действия длились недолго. Французы, опрокинув австрийскую армию, 13 мая 1809 года вновь заняли Вену. Девять дней спустя основные силы австрийцев преградили Наполеону дорогу у селения Асперн. Армия эрцгерцога Карла, сражавшаяся упорно и мужественно как никогда, воспользовалась подарком судьбы – падением моста, отрезавшего часть французских войск от основных сил, – и нанесла Наполеону поражение. Вполне вероятно, что в этот момент Бонапарт был готов к мирным переговорам на достаточно выгодных для австрийцев условиях. Не менее вероятно, что решительные и энергичные действия эрцгерцога Карла сразу после Асперна могли бы превратить победу в сражении в победу в целой войне. Но австрийский командующий, похоже, сам испугался собственного успеха. Колоссальные потери, понесенные его армией, привели Карла в подавленное состояние духа. «От битвы у Регенсбурга и особенно после нынешней, у Асперна, – писал он родственнику, Альбрехту Саксен-Тешенскому, – не устаю повторять: мир, мир, мир. Лучше пожертвовать чем-то, нежели потерять всё». Наполеон получил возможность передохнуть и перегруппироваться. 5 июля обе армии вновь встретились у Ваграма. Сражение продолжалось два дня и отличалось чрезвычайно высокой для тех времен концентрацией артиллерии. «Большая батарея» Наполеона, составленная из сотни орудий, внесла заметный вклад в победу французов. Эрцгерцог Карл увел с поля боя остатки своих войск – достойно бившихся, но вновь проигравших.

Его генералы были деморализованы и тоже просили мира. Карл предложил Наполеону заключить перемирие и отказался от командования. Его воинская карьера была закончена.

Габсбургская монархия стояла на краю гибели. Шёнбруннский мир, заключенный 14 октября 1809 года, означал для Австрии потерю Зальцбурга, Иннской четверти, Каринтии, Западной Галиции и всего Адриатического побережья с Триестом. Габсбурги лишились территории в 100 тыс. кв. км с населением 3,5 млн человек. Численность австрийской армии ограничивалась 150 тыс. солдат и офицеров. Габсбургская монархия не была унижена до такой степени, как Пруссия, но ее значение в европейской политике резко уменьшилось: из великой державы она превратилась во второстепенную страну.

Победа Франции в 1809 году похоронила прежнюю систему государственно-политического устройства Центральной Европы, ядром которой была монархия Габсбургов. Наполеон, считавший себя преемником Карла Великого, возрождал давнюю универсалистскую мечту о европейской империи под властью одного государя – но на новых принципах, рожденных французской революцией. Много позднее, уже на острове св. Елены, низложенный император так, несколько приукрашивая, описывал свои цели: «Можно было бы подумать о Соединенных Штатах Европы по образцу Америки… Я хотел подготовить объединение основных интересов Европы – примерно так же, как у нас в стране объединил партии… Возникающее недовольство народов меня мало заботило – результат все равно повернул бы их ко мне… Европа вскоре фактически стала бы единым народом, путешествуя по ней, каждый находился бы в общем отечестве…».

В этой Европе не было места ни Габсбургам, ни их многонациональной монархии, объединенной на основе совсем другого принципа, органически чуждого революционерам, – легитимистско-династического. Отныне, чтобы выжить, Австрия должна была прибегнуть к самым экстравагантным средствам. И тогда в Вене вспомнили о старом оружии Австрийского дома – династических браках.

Хроника побед: Мария Луиза

За неделю до того, как австрийский представитель князь Лихтенштейн поставил подпись под унизительным Шёнбруннским договором, Франц I, приняв отставку удрученного Штадиона, назначил новым министром императорского двора и иностранных дел (эти должности по традиции были совмещены) графа Клеменса Венцеля Лотара фон Меттерниха. Этому человеку предстояло в течение почти 40 лет вершить судьбы габсбургской монархии и ее народов.

36-летний Меттерних имел довольно богатый дипломатический опыт: он участвовал в переговорах имперских представителей в Раштатте (1797–1799), затем был послом Австрии в Дрездене (1801–1803) и Берлине (1804–1806). Последние три года граф представлял императора Франца в Париже. Будучи родом из прирейнской Германии, Меттерних, чьи поместья были утрачены в результате медиатизации, осуществленной с благословения Наполеона, нашел в Австрии вторую родину. Удачная женитьба на внучке легендарного канцлера Кауница открыла ему путь к быстрой дипломатической карьере. Не имея причин симпатизировать французам и их выскочке-императору, Меттерних, консерватор до мозга костей, был достаточно гибким и разумным политиком, чтобы понимать гибельность для Австрии дальнейшей конфронтации с властелином Европы. В последние месяцы своей посольской службы в Париже он осторожно пытался убедить Франца I и Штадиона отказаться от военных планов. Тщетно. Но поражение Австрии принесло успех самому Меттерниху – он стал министром, хотя в тот момент мало кто позавидовал бы ему: положение габсбургской монархии в конце 1809 года выглядело просто отчаянным.

К тому времени император французов, находившийся на вершине могущества, всерьез задумался о продолжении рода. Его брак с Жозефиной де Богарне оставался бездетным. Наполеон, хоть и с тяжелым сердцем, развелся с Жозефиной и стал искать подходящую невесту среди отпрысков ведущих династий Европы. Александр I, ссылаясь на малолетство своей сестры, великой княжны Анны Павловны, твердо сказал французскому посланнику «нет». Зато не отказал император Франц, которого Меттерних убедил в том, что возможность превратить заклятого врага в родственника и союзника может больше не подвернуться. В начале 1810 года переговоры о браке Наполеона со старшей дочерью Франца I, 19-летней эрцгерцогиней Марией Луизой, уже шли полным ходом.

Мария Луиза была высокой, довольно миловидной девушкой, не выделявшейся особыми душевными и интеллектуальными достоинствами, но вполне подходившей для продолжения рода Бонапартов, что было главной целью Наполеона, который по-солдатски грубо заметил, что «женится на чреве». В Вене новость о готовящемся браке вызвала неоднозначную реакцию. Императрица Мария Людовика, мачеха невесты, повторяла, что ей недоставало только стать «тещей дьявола»; антифранцузская партия при дворе проклинала Меттерниха, решившего отдать габсбургскую принцессу «корсиканскому Минотавру»; люди же, далекие от дворцовых интриг, радовались, полагая, что брак Марии Луизы с Наполеоном избавит Австрию от бесконечных войн. Саму невесту о ее чувствах и желаниях никто не спрашивал: в роду Габсбургов браки по любви были исключением, а не правилом.

11 марта 1810 года в августинской церкви в Хофбурге был заключен брак per procurationem, то есть в отсутствие жениха, которого – ядовитая ирония судьбы – на церемонии замещал эрцгерцог Карл. Через два дня новоиспеченная французская императрица покинула Вену и отправилась к нетерпеливо ожидавшему ее супругу. Жена повелителю Европы явно понравилась: первые несколько месяцев он не отходил от нее, решая многие государственные дела в присутствии императрицы. Бонапарт, покоривший полмира, не был избалован искренней женской любовью и семейным счастьем. Мария Луиза сумела показать себя образцовой супругой, поэтому их совместная жизнь оказалась весьма гармоничной, «Я почти все время с ним, он горячо меня любит, я ему очень благодарна и отвечаю тем же, – писала Мария Луиза отцу. – Я нахожу, что он очень симпатичен, если только узнать его поближе; в нем много притягательного и есть обаяние, которому невозможно сопротивляться. Я убеждена, что буду счастлива с ним».

Скорее всего, императрица действительно верила в это, хоть и не питала к Наполеону большой любви. Его чувства оказались более глубокими: физическая страсть стареющего мужчины к молодой притягательной женщине переросла в нежную привязанность. Когда 20 марта 1811 года у Марии Луизы начались родовые схватки, акушеры поняли, что роды предстоят очень тяжелые, и в критический момент обратились к императору с вопросом: если не удастся сохранить жизнь как матери, так и ребенка, кого из них нужно спасать в первую очередь? Наполеон, так долго мечтавший о сыне, не раздумывая ответил: «Императрицу». К счастью, все обошлось, и в живых остались как маленький Наполеон Франц Карл Иосиф, получивший титул римского короля (Roi de Rome), так и его мать. Продолжение династии Бонапартов было обеспечено.

Мария Луиза оправдала и надежды, которые возлагали на нее в Вене: после ее брака с Наполеоном связи Австрии с Францией стали куда более прочными. Хотя это было не более чем societas leonis[41], положение габсбургской монархии в Европе понемногу начало укрепляться. Когда к концу 1811 года стало ясно, что разрыв Наполеона с Александром I неизбежен, император Франц по настоянию Меттерниха пошел на союз с французами, обязавшись в случае войны с Россией выставить 30-тысячный вспомогательный корпус. В то же время австрийские дипломаты в Петербурге давали понять, что всерьез воевать с восточным соседом их страна не собирается. Вена вела дипломатическую игру, целью которой было восстановление геополитического равновесия в Европе вообще и роли Австрии как важной составляющей концерта держав – в частности.

Мария Луиза, заложница большой политики, не слишком интересовалась дипломатическими комбинациями своего отца и его министра, равно как и военными экспедициями мужа. Перед началом войны с Россией, в мае 1812 года, Наполеон, отправляясь на фронт, наделил супругу полномочиями правительницы. Фактически власть во Франции в отсутствие императора принадлежала министру полиции Фуше и нескольким маршалам, а впоследствии также Жозефу Бонапарту. Мария Луиза почти не вмешивалась в деятельность правительства, которая тем не менее осуществлялась ее именем – из-за чего, например, юные рекруты, 15 – 16-летние мальчишки, поставленные под ружье в последние месяцы империи, получили прозвище «марии-луизы».

Мария Луиза Австрийская, императрица Франции со спящим королем Римским

Художник Жан-Пьер Франк

Она вообще с покорностью принимала изменения в своей судьбе и привыкла быть пассивной во всем, кроме разве что выбора любовников. После падения Наполеона экс-императрица без сопротивления и даже с облегчением вернулась к отцу вместе с маленьким «орленком», который так и не стал Наполеоном II, будучи вынужденным удовлетвориться титулом герцога Рейхштадтского, дарованным ему австрийским дедом. Низложенный император забрасывал жену письмами, требуя ее приезда на остров Эльбу; она не отвечала. Позднее по распоряжению великих держав в удел Марии Луизе досталось герцогство Пармское, где она правила с помощью своего второго мужа, кавалерийского генерала Адама Нейпперга, за которого вышла в год смерти Наполеона – 1821-й, а затем и третьего, графа Бомбелля. Старшая дочь Франца I ничем не выделялась среди итальянских монархов той эпохи, разве что в последние годы жизни уделяла большое внимание благотворительности. Она скончалась в 1847 году в возрасте 56 лет, на 15 лет пережив своего несчастного сына от первого брака, который умер в Вене в ранней молодости от туберкулеза.

Впрочем, в 1811 году Наполеон I еще повелевал огромной империей, а его маленький сын был наследником трона. Союз с этой империей граф Меттерних считал своим выдающимся достижением, добиться которого ему удалось, использовав традиционный прием Габсбургов – династический брак. Что бы ни говорили его недоброжелатели при венском дворе, женитьбу Наполеона на Марии Луизе Меттерних мог по праву приравнять к выигранной войне. Верность консервативно-легитимистским принципам сочеталась у австрийского министра с чрезвычайным прагматизмом. Именно это сочетание принесло ловкому графу (впоследствии князю), а вместе с ним и Австрии, неожиданные и выдающиеся успехи в годы, когда Наполеону начало изменять военное счастье.

Хроника побед: Лейпциг – Париж – Вена

3 декабря 1812 года в последнем бюллетене «Великой армии» императора Наполеона, которая полгода назад начала наступление на Россию, остатки некогда полумиллионного войска были извещены о том, что с официальной точки зрения Grande Armee более не существует. Для того чтобы понять это, не требовалось никаких бюллетеней: замерзающее, голодное воинство, собранное Бонапартом по всей покоренной Европе, не чаяло унести ноги из этой ужасной страны, с ее огромными расстояниями, страшными морозами, упорно сражающейся армией и враждебным населением. Русский поход закончился первой в жизни Наполеона полномасштабной военной катастрофой. Император бросил остатки армии и умчался в Париж – собирать новые войска.

В Вене известие о поражении Наполеона, с которым Австрия формально находилась в союзе, восприняли с плохо скрываемой радостью. Тревожился только Меттерних: что, если на смену французскому владычеству придет власть другого колосса – России, стремительно превращавшейся в первую державу Европы? Отныне политика главного австрийского дипломата, с которым был полностью солидарен Франц I, сводилась к обеспечению такого положения, при котором Франция не оказалась бы слишком ослабленной, а Россия – чересчур сильной. По мнению императора Франца и канцлера Меттерниха, Австрия должна была взять на себя роль посредника в восстановлении мира и равновесия в Европе. А заодно и вернуть себе кое-что из утраченного в ходе неудачных войн с Наполеоном.

Тем временем Россия и Пруссия поставили на ту же карту, которую четырьмя годами раньше пытался разыграть эрцгерцог Карл: в Калишском воззвании к народам Германии Александр I и Фридрих Вильгельм III призвали немецких князей и их подданных к началу национально-освободительной борьбы. На сей раз, в отличие от 1809 года, этот призыв возымел действие: германские сателлиты Наполеона один за другим отворачивались от него. Это вызвало беспокойство в Вене, где считали опасным любое движение под националистическими лозунгами. Австрия удвоила свои посреднические усилия, пытаясь склонить стороны к миру.

Кампания 1813 года началась для русских и пруссаков неудачно: в мае Наполеон разбил их под Люценом и Бауценом. Но и у французов уже недоставало сил для того, чтобы поставить в войне победную точку. Армии замерли на расстоянии нескольких дневных переходов друг от друга. В начале июня стороны, к большому удовольствию Меттерниха, заключили перемирие, которое длилось два месяца. Наполеон послал в Прагу на переговоры с противниками генерала Коленкура, принадлежавшего к «партии мира» при французском дворе. Но полномочия Коленкура были ограничены инструкциями императора: Бонапарт хотел продиктовать России и Пруссии условия соглашения, сохранив за собой большую часть завоеваний. В свою очередь союзники настаивали на выполнении Францией ряда условий: ликвидации герцогства Варшавского, созданного Наполеоном в 1807 году из польских земель, отобранных у Пруссии; восстановления Пруссии в границах 1806 года; роспуска Рейнского союза; возвращения Австрии Адриатического побережья. Переговоры быстро зашли в тупик.

26 июня 1813 года Меттерних лично отправился на аудиенцию к Наполеону. Тот принял его во дворце Марколини в Дрездене. Разговор великого императора с великим дипломатом подробно передан в мемуарах последнего. Трудно сказать, насколько правдиво Меттерних описал собственное поведение, но слова и образ действий Наполеона в его изложении выглядят вполне логичными для императора-солдата, привыкшего решать вопросы большой политики на поле боя, а не за столом переговоров. «Ваши властители, – заявил Наполеон Меттерниху, – рожденные на троне, могут двадцать раз позволить разбить себя и все же опять и опять возвращаться в свои резиденции, но я этого не могу, я – сын удачи! Моя власть ни на день не переживет тот момент, когда я перестану быть сильным и внушать страх». Наполеон не пожелал согласиться с условиями союзников. «Все, с ним покончено!» – заметил Меттерних маршалу Бертье, садясь в карету по окончании аудиенции. 10 августа боевые действия были продолжены, а два дня спустя Австрия официально присоединилась к новой антифранцузской коалиции.

16 – 19 октября 1813 года под Лейпцигом в грандиозной трехдневной «битве народов» объединенные войска России, Австрии, Пруссии и Швеции разбили армию Наполеона. Поначалу силы сторон были практически равны: 205 тыс. человек у союзников против 190 тыс. у французов. Однако в ходе сражения к коалиции подходили подкрепления, вдобавок немецкие части, остававшиеся в рядах наполеоновской армии, стали переходить на сторону союзников. Бонапарту удалось избежать окружения, но в результате «битвы народов» он вынужден был отступить за Рейн. Империя агонизировала.

Наполеон упрямо рыл собственную могилу. Союзные монархи уже не предлагали ему мир с сохранением «естественных границ» на Рейне, Альпах и Пиренеях, но были готовы оставить Наполеона у власти, если он смирится с возвращением Франции к рубежам 1792 года. Но Наполеон продолжал сражаться. Уже на территории Франции, располагая главным образом юными, плохо обученными «мариями-луизами», он ухитрился нанести врагам несколько серьезных поражений. Однако его страна устала от неугомонного и кровожадного повелителя. Маршал Мармон открыл союзникам путь на Париж, другие маршалы вынудили Наполеона подписать отречение в пользу сына, а тем временем ловкий министр иностранных дел Талейран готовил возвращение Бурбонов. 31 марта 1814 года союзные армии вступили в Париж. Война была окончена. Несколько дней спустя в столицу своей страны в карете, украшенной почти забытым французами гербом – королевскими лилиями, въехал пожилой, тучный, страдающий от подагры человек с добродушным лицом и печальными глазами – Людовик XVIII, милостью Божьей и волей союзных держав новый король Франции, младший брат короля, сложившего в 1793 году голову на гильотине.

* * *

Для австрийской дипломатии главной задачей теперь было восстановление своего влияния в центре Европы, то есть прежде всего в Германии и Италии. Война против Наполеона вызвала подъем национальных чувств немцев. Либерально настроенные представители дворянства, интеллигентские круги, значительная часть бюргерства мечтали об объединении страны на новых условиях, более соответствующих духу эпохи. Многим из них представлялась удобной модернизированная модель «Священной Римской империи», идея восстановления которой витала в 1814 году в воздухе. Восторженный прием, оказанный Францу I во время его поездки по южной и западной Германии, свидетельствовал о том, что многие немцы видят в Габсбургах потенциальных объединителей страны. Эти люди сильно ошибались: единая Германия не только не входила в число приоритетов габсбургской политики, напротив – ее возможное появление было кошмаром, который лишал сна Франца I и его верного министра. «Если они хотят сделать меня тем, чем я был раньше, то покорнейше благодарю, – заявил император, – если же они хотят меня сделать чем-то другим, то любопытно, как это у них получится».

Единая Германия означала Германию национальную, а это противоречило и характеру дунайской монархии как многонационального государства, и природе самой власти Габсбургов, построенной на наднациональном принципе. Восстановление Германской империи означало бы для династии неизбежные проблемы с принадлежащими ей землями, населенными негерманскими народами, в первую очередь с Венгрией. Кроме того, попытка Габсбургов встать во главе новой Германии привела бы к столкновению с Пруссией, также рассматривавшей небольшие немецкие государства как зону своего влияния. Наконец, немецкие либералы, игравшие заметную роль в националистическом движении, никак не могли быть союзниками консервативной австрийской династии, которая придерживалась совершенно иных взглядов на общественное устройство и отрицала либеральный принцип суверенитета народа.

Меттерних, возведенный в 1813 году Францем I в княжеское достоинство, имел свои представления о будущем Германии. «С мыслью о системе, построенной на теснейшем сотрудничестве Австрии и Пруссии, усиленных Германским союзом, который находился бы под равномерным влиянием обоих этих государств, причем Германия не перестала бы представлять собой единый политический организм, – с такой инициативой выступает австрийский кабинет, – писал «серый кардинал» императора Франца одному из прусских министров. – Вся позиция Австрии и заключенные ею договоры проникнуты этим духом, который благодаря позитивному влиянию союза двух центральных держав предоставит Германии гарантию спокойствия, а всей Европе – основу для всеобщего мира».

Реализации этого проекта Австрии удалось добиться в договоре о создании Германского союза, который стал частью итоговых документов Венского конгресса европейских держав, подписанных 9 июня 1815 года. Это был союз князей, а не народов: в качестве его основателей выступили австрийский император, пять королей (Пруссии, Баварии, Саксонии, Ганновера и Вюртемберга), семь великих герцогов, десять герцогов, двенадцать князей, один курфюрст, один ландграф и четыре вольных города (Бремен, Гамбург, Любек и Франкфурт). Последний стал местом заседаний Союзного совета, состоявшего из представителей государств – членов союза. Председательство в совете закреплялось за Австрией. Границы Германского союза в основном соответствовали границам «Священной Римской империи»: в него не вошли как негерманские земли Габсбургов, так и восточная часть владений прусского короля.

В Италии Меттерних видел «географическое, а не политическое понятие». Он не скрывал своих опасений: «Единая Италия возможна лишь как соединение самостоятельных частей, из которых состоит этот полуостров. Такое соединение может иметь лишь форму республики». Поэтому новое государственно-политическое устройство Италии, одобренное Венским конгрессом, не содержало никаких элементов, общих для всех государств, расположенных на Апеннинах. Прежние князья, изгнанные Наполеоном из своих владений, получили их обратно – в том числе младшие ветви Габсбургов, тосканская и моденская. В состав самой австрийской монархии было включено Ломбардо-Венецианское королевство с центром в Милане. Высшая власть в этом псевдоавтономном образовании принадлежала вице-королю, которым впоследствии стал один из братьев императора, эрцгерцог Райнер, однако на практике его полномочия сильно ограничивались центральным правительством. Австрия стала доминирующей державой на Апеннинском полуострове.

Кроме того, решениями Венского конгресса Австрия была восстановлена в границах 1797 года, за исключением небольшой области Брейсгау, отошедшей к Бадену, и южных Нидерландов, ставших частью новообразованного Голландского королевства. Таким образом, через шесть лет после самого тяжелого из своих поражений габсбургская монархия вернула себе практически все утраченное в ходе войн с Францией, расширила свои владения в Италии и вновь стала одной из ведущих европейских держав. Выражаясь языком торговли, которую порой так напоминает дипломатия, Вене удался блестящий гешефт: «Россия, вынесшая на своих плечах главную тяжесть борьбы с Наполеоном, получила 2100 кв. км земли с 3 млн населения; Австрия – 2300 кв. км с 10 млн, а Пруссия – 2217 кв. км более чем с 5 млн немцев»[42].

Политика князя Меттерниха полностью оправдала себя. Однако до появления устойчивого баланса сил в масштабе всей Европы, равно как и восстановления консервативного внутриполитического устройства в ведущих европейских странах, что оставалось целью австрийской политики, было еще далеко. Непрочность военных и дипломатических успехов коалиции продемонстрировали «Сто дней» Наполеона, который в начале марта 1815 года бежал с острова Эльбы, где находился в ссылке, и в считанные дни восстановил свою власть во Франции. Победа союзников при Ватерлоо навсегда покончила с «корсиканским чудовищем», но тревога и волнения, испытанные европейскими монархами в эти дни, заставили их искать новые способы укрепления консервативной системы в Европе. Австрии предстояло сыграть одну из ведущих ролей в этом процессе. Многолетняя схватка с революцией, в которой Габсбургам ценой огромных усилий удалось загнать противника в угол, должна была быть продолжена иными, невоенными средствами.

V. Felix Austria? (1815–1848)

Ангел-хранитель легитимистской Европы

«Наша страна, или лучше сказать – наши страны, относятся к числу наиболее спокойных, поскольку без всяких революций могут наслаждаться большинством нововведений, которые вырастают из пепла государств, потрясенных политическими беспорядками… Личная свобода абсолютна, равенство всех сословий перед законом безусловно, все несут одинаковое бремя; существуют титулы, но не привилегии. Нам не хватает разве что Morning Chronicle!» Так спустя десять лет после окончательного падения Наполеона писал в Лондон своей пассии, жене русского дипломата Доротее Ливен, князь Клеменс Меттерних, добившийся в 1821 года небывалого со времен Кауница почета: император Франц назначил его «канцлером правящего дома, двора и государства».

Человек, которого тогда называли «кучером Европы», несомненно, лукавил. Австрия отнюдь не являлась средоточием гражданских свобод, хотя, вопреки мифам, созданным впоследствии либеральной и националистической историографией, не была она и душным полицейским государством, «тюрьмой народов», из которой подданные габсбургской династии не чаяли освободиться. Внутренняя политика венского правительства в значительной степени служила продолжением политики внешней, направленной на сохранение мира, стабильности и равновесия в Европе на неопределенно долгий срок.

«Австрия – голова Европы», – любил повторять князь Меттерних. Еще до победы над Наполеоном, когда возвращение габсбургской монархии в число ведущих держав не было решенным делом, он писал своему императору: «Характерной особенностью положения Австрии является моральный престиж, который не могут поколебать даже самые неприятные события. Ваше Величество – единственный оставшийся представитель старого порядка вещей, построенного на вечном и неизменном праве… Этой роли присуще то, что не может быть заменено ничем». Согласно концепции Меттерниха, Австрия должна была стать главной движущей силой реставрации консервативно-абсолютистского порядка в Европе и одновременно – важнейшим звеном системы многосторонних соглашений, обеспечивающей, во-первых, равновесие сил на континенте и решение споров между державами дипломатическим, а не военным путем, а во-вторых – единство действий держав в борьбе с революционными движениями. Система коллективной безопасности, основанная на принципе balance of powers, – вот что представлял собой европейский проект Меттерниха.

В немецких землях желанное равновесие обеспечивалось, как было сказано выше, за счет сотрудничества Австрии и Пруссии и их совместного доминирования в «третьей Германии», инструментом которого должен был служить франкфуртский Союзный совет. В Италии залогом сохранения статус-кво была власть Габсбургов над наиболее густонаселенными и экономически развитыми провинциями. Оставались две важнейшие задачи: предотвращение новых попыток Франции добиться гегемонии на континенте и обуздание возможной экспансии России на юго-востоке Европы.

Князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних, канцлер Австрийской империи.

Художник Томас Лоуренс

Ради решения первой из этих задач Меттерних совместно с Талейраном сделал все, дабы подсластить Франции пилюлю поражения. Репарации, которые должны были заплатить побежденные по условиям Парижского мира 1815 года, составили не столь уж большую сумму в 700 млн франков; вывод 150-тысячного контингента союзных войск, оставленного на французской территории, начался уже в 1818 году, когда Франция присоединилась к «союзу четырех», заключенному тремя годами ранее Австрией, Англией, Пруссией и Россией. Появилась так называемая пентархия – альянс пяти держав, направленный на поддержание европейского мира и равновесия. Франция, остававшаяся в глазах австрийского правительства главным потенциальным источником угрозы на западе Европы, была нейтрализована – во всяком случае до тех пор, пока на троне в Париже восседали Бурбоны.

С Россией дела обстояли сложнее. С одной стороны, консервативная стратегия русской политики 1820 – 30-х годов была созвучна образу мыслей Франца I и его канцлера, с другой же – борьба за влияние на Балканах все чаще сталкивала лбами Вену и Петербург. Кроме того, в последние годы правления мистические, ультра-религиозные настроения, овладевшие некогда либеральным Александром I, наложили отпечаток на его внешнюю политику. Осенью 1815 года по инициативе царя монархи России, Австрии и Пруссии подписали совместную декларацию об образовании «Священного союза», в первой статье которой значилось, что «три договаривающиеся монарха при всех обстоятельствах… будут оказывать друг другу помощь и поддержку; рассматривая себя по отношению к подданным и армиям как главу семьи, они будут направлять их в том же духе братства, которым они воодушевлены, чтобы охранять религию, мир и справедливость».

Русский император рассматривал «Священный союз» не просто как очередную коалицию держав, а как мистическое братство монархов, целью которого является торжество христианских идеалов и окончательное искоренение зла, принесенного в мир французской революцией. Мистико-экуменические проекты царя, воодушевленного тем фактом, что Россия, Австрия и Пруссия были крупнейшими державами, представлявшими три основные христианские конфессии – православие, католичество и протестантизм, не находили понимания в Вене и Берлине, заинтересованных в решении практических задач политики и дипломатии, а не в спасении всего человечества. Кроме того, ярко выраженная антилиберальная направленность альянса отпугнула Англию, которая начала отходить от совместного курса континентальных держав. Чтобы замедлить этот процесс, Меттерних добился заключения «союза четырех», куда более «приземленного» и выдержанного в духе традиционной дипломатии. В рамках этого союза, к которому позднее присоединилась Франция, была создана система международных конгрессов, на которых представители держав обсуждали совместные действия по решению насущных политических проблем. С 1818 по 1822 годы такие конгрессы проходили регулярно. Показательно, что если Австрия, Россия и Пруссия почти всегда были представлены на них лично монархами, то Англия и Франция присылали лишь высокопоставленных дипломатов. Становился все более очевидным разрыв между двумя западными и тремя восточными членами «большой пятерки», во многом обусловленный разницей их политических систем.

Отсутствие единства между державами особенно ярко проявилось во время кризисов в Османской империи, связанных вначале с борьбой греческого народа за независимость а затем – с мятежом, который поднял фактический правитель Египта Мохаммед Али-паша против верховной власти султана. Англия, которую не устраивали ни французские, ни русские экспансионистские планы на Ближнем Востоке и в Средиземноморье, пришла на помощь султану и способствовала урегулированию кризиса. Что же до Австрии, то она была заинтересована в сохранении статус-кво на Балканах и Босфоре и потому поддерживала политику Англии, направленную на спасение Турции. Тем не менее в Вене понимали, что «восточный вопрос», вновь возникший в европейской политике в результате греческого и египетского кризисов, понемногу становится для Австрии вопросом жизни и смерти. Габсбургская монархия могла претендовать на роль великой державы только в случае сохранения равновесия сил и неизменности сфер влияния в Европе. Возможная русская экспансия на Балканах такое равновесие разрушала. Английский историк А.Дж. П. Тэйлор так описывает суть проблемы: «В восемнадцатом веке «восточный вопрос» представлял собой простое соревнование между Австрией и Россией за турецкие территории. Теперь это становилось невозможным. Последние русские приобретения, в 1812 году (по условиям Бухарестского мира между Россией и Турцией. – Я. Ш.), привели Россию на берега Дуная… Но Дунай оставался главной транспортной артерией, связывавшей Австрию с внешним миром, вплоть до появления железных дорог, и весьма важным торговым путем даже после их появления; Австрия не могла позволить, чтобы устье Дуная перешло в руки русских, не перестав при этом быть независимой державой»[43].

* * *

Фактически лишь в первые годы своего существования «Священный союз» действовал в относительном соответствии с представлениями его основателей и вдохновителей. Благодаря согласованным действиям «большой пятерке» удалось справиться с первой волной революционных выступлений, прокатившейся по югу Европы в начале 1820-х годов. Австрийские войска вторглись в Неаполитанское королевство и расправились с местными либералами, вынудившими короля Фердинанда I даровать конституцию. В том же году с подачи Меттерниха германский Союзный совет одобрил так называемые Карлсбадские установления, усилившие цензуру и ограничившие автономию университетов в немецких землях. В 1821 году белые мундиры австрийских солдат появились в Пьемонте, где они помогали королю ликвидировать беспорядки. Два года спустя по решению конгресса держав в Вероне уже Франция взяла на себя роль международного жандарма, подавив революционные выступления в Испании (при этом Великобритания не скрывала своего отрицательного отношения к интервенции).

Вторая революционная волна, поднявшаяся в Европе после парижской Июльской революции 1830 года, значительно осложнила положение «Священного союза». Политика короля-буржуа Луи Филиппа Орлеанского, пришедшего на смену старшей линии Бурбонов, возбудила в европейских столицах опасения по поводу возрождения французского экспансионизма. Либеральные французские власти не скрывали недовольства ситуацией в Италии и оказывали определенную поддержку местным революционным движениям, тем самым вторгаясь в сферу австрийских интересов. Вдобавок революция в Бельгии, провозгласившей независимость от Голландского королевства, заставила Меттерниха думать о возможности вооруженного вмешательства, которое позволило бы избежать присоединения бельгийских земель к Франции. Только крайне неблагоприятная финансовая ситуация в самой Австрии и решительные действия Англии, которой тоже не улыбалось новое усиление французских позиций на другом берегу Ла-Манша, заставили Вену отложить военные приготовления. Бельгия стала независимым королевством во главе с Леопольдом Саксен-Кобургским, родственником британского королевского дома.

В ноябре 1830 года полыхнуло совсем рядом, у австрийских границ, – в так называемой «конгрессовой» Польше, появившейся в 1815 году по решению Венского конгресса. Это королевство принадлежало России, точнее, находилось с ней в личной унии (русский царь был одновременно королем польским). «Конгрессовка» имела конституцию, дарованную ей Александром I (1818), сейм, собственную армию, судебную систему, паспорта – словом, все атрибуты независимого государства. Но многие обещания, данные полякам Александром в последнем приступе либерализма, не были исполнены. Русские вельможи по-прежнему играли первую скрипку в Варшаве. О возврате большинства территорий бывшего Великого княжества Литовского, утраченных при разделах Речи Посполитой, не приходилось и думать. Вступление на престол консервативного Николая I (1825) только ухудшило ситуацию. Нарыв прорвало, и в течение года между мятежной Польшей и Россией шла война, завершившаяся осенью 1831 года взятием Варшавы русскими войсками и ликвидацией той ограниченной автономии, которой пользовалась «конгрессовка».

Австрийское правительство, опасавшееся того, что волнения распространятся на Галицию, значительную часть населения которой составляли поляки, наглухо закрыло границу с «конгрессовкой» и выразило поддержку Петербургу. Примеру Австрии последовала Пруссия. Механизм «Священного союза» на сей раз действовал без сбоев. Николай I отблагодарил Австрию в 1849 году, придя на помощь Габсбургам в подавлении венгерской революции. Ни Франц I, ни тем более его преемник, добродушный эпилептик Фердинанд I (1835–1848), которого многие считали слабоумным, не задумывались о природе революционных и национально-освободительных движений. Габсбурги видели в них лишь проявление дьявольского «духа эпохи», наследие французской революции и угрозу порядку и стабильности, противостоять которой можно было лишь одним способом – приверженностью консервативно-абсолютистским принципам. Апофеозом такого мышления стал наказ Франца I сыну, написанный умирающим императором в феврале 1835 года. «Не сокрушай ничего, что является основой здания нашего государства, – значилось в этом послании. – Правь, ничего не меняя. Твердо и непреклонно придерживайся принципов, соблюдая которые, я не только сумел провести монархию через бури в самые жестокие времена, но и смог завоевать для нее то достойное и высокое положение, которое она занимает в мире… Доверяй князю Меттерниху, самому верному моему слуге и другу, так же, как доверял ему я все эти долгие годы. Не принимай решений, ни по общественным делам, ни об отдельных личностях, не узнав предварительно его мнения об этом».

* * *

Между тем Меттерних, интеллектуально превосходивший обоих императоров, которым ему довелось служить, не мог не понимать, что жизнь не стоит на месте, и изменения в общественном устройстве неизбежны. Меттерних никоим образом не стремился к восстановлению ancien regime в полном объеме, к возврату в патриархальные Терезианские, а то и более ранние времена, понимая, что это невозможно, да, видимо, и не нужно. Однако, будучи человеком, для которого порядок и стабильность представляли собой неизмеримо более высокие ценности, чем лозунги революции – свобода, равенство и братство, он предпочитал бороться за дело, которое ему самому порой казалось безнадежным, во имя спасения Австрии и Европы. Он знал лишь один способ добиться этой цели: всеми силами предотвращать возможность нового революционного взрыва и подавлять в зародыше любые поползновения к социальному перевороту. Мироощущение Меттерниха, особенно в последние два десятилетия его долгой жизни, было окрашено в трагические тона. «Моя жизнь пришлась на никудышное время, – жаловался канцлер. – Я родился то ли слишком рано, то ли чересчур поздно… Раньше я бы смог насладиться эпохой, позднее – участвовал бы в ее создании; сейчас же я занимаюсь укреплением прогнившей постройки».

Меттерних отлично знал и понимал особенности того государства, которому служил. Он чувствовал, что Австрийская империя по самой своей природе не терпит резких движений. Глубокое отвращение к революции, возникшее у него еще в молодости, когда он воочию наблюдал народные волнения в Страсбурге, где учился, привели Меттерниха к специфической консервативно-легитимистской философии, воплощением которой явились его политико-дипломатические конструкции. Суть этой философии уже пожилой Меттерних выразил в 1843 году в разговоре с американским профессором Джорджем Тикнором: «Только монархия способна объединять людей в компактную и эффективную массу, раскрывать их способности в совместном усилии, вести их к высокому уровню культуры и цивилизации», – заявил своему собеседнику Меттерних. Демократия же, по его мнению, «разделяя людей, создает разного рода соперничества, что способствует развитию благодаря возникающей конкуренции»[44].

Созданная Меттернихом система, основанная на равновесии и взаимозависимости главных действующих лиц европейской сцены, сама по себе была чрезвычайно удачным изобретением. Во-первых, благодаря ей Европа на рекордных 40 лет оказалась избавлена от крупных войн. Во-вторых, основой этой системы был принцип «договоры должны соблюдаться». Все участники «европейского концерта», по Меттерниху, обязаны были действовать, руководствуясь не только и даже не столько собственными интересами, сколько общим благом, выраженным в подписанных ими соглашениях. Таким образом, меттерниховская система была в какой-то степени идеалистической, особенно если сравнить ее с нравами, восторжествовавшими в европейской политике после ухода австрийского канцлера. Время Realpolitik, эпоха Бисмарка и Кавура оказалась эпохой хищников, жестокость и цинизм которых часто заставляли европейцев вспоминать о «старых добрых» временах Меттерниха, когда подпись государственного деятеля под договором значила гораздо больше, чем просто чернильный росчерк на листе бумаги.

Но именно в этом стремлении к общему благу и скрывалась причина краха меттерниховской системы. Ведь понятие такого блага толковалось австрийским канцлером с большой долей лукавства. Как справедливо отмечает английский историк Алан Скед, Меттерних «выступал в качестве глашатая мира, но это был мир, основанный на договорах 1815 года…то есть мир на его собственных условиях, точнее – на условиях габсбургской династии. Его система могла существовать лишь до тех пор, пока Европа была готова принимать эти условия. Меттерних очень хорошо понимал, что Австрия не настолько сильна, чтобы самостоятельно достичь своих целей. Его успехом было то, что ему удалось очень долго сохранять у великих держав впечатление, что Австрия необходима Европе…»[45]. Кроме того, внешнеполитическая система Меттерниха была слишком тесно связана с принципами легитимизма и консерватизма, которые он исповедовал во внутренней политике. «Европейский концерт держав», по Меттерниху, мог состоять только из однородных элементов, поскольку одной из его функций и было поддержание такой однородности: обеспечение торжества консерватизма внутри самих держав и совместное пресечение ими революционных поползновений по всей Европе. Эта цель оказалась утопией, поскольку различие во внутреннем устройстве членов «большой пятерки» с самого начала было довольно большим и с течением времени только увеличивалось.

Дополнительные проблемы канцлеру создавало его собственное положение в системе власти Австрийской империи. Меттерних, вопреки распространенным представлениям, не являлся полновластным руководителем австрийской политики. Если во внешнеполитических вопросах его голос действительно имел решающий вес, то во внутренней политике, начиная с середины 1820-х годов, позиции канцлера не были особенно прочными. Здесь серьезную конкуренцию ему составлял граф Франц Антонин фон Коловрат-Либштейн, эффективный бюрократ и опытный интриган, использовавшийся императором Францем в качестве противовеса Меттерниху.

Да и отношения канцлера с самим императором были неоднозначны. Меттерних в частном разговоре как-то заметил, что стоит ему сделать что-либо, не соответствующее воле государя, – ив течение 24 часов он перестанет занимать свой пост. Князь, скорее всего, преувеличивал, но не так уж сильно. Император-бюрократ любил лично вникать в дела государства и оставлять окончательное решение за собой – кроме тех случаев, когда был уверен, что его министры, прежде всего Меттерних, сами распорядятся должным образом. Подобных случаев было не так уж мало, и это создавало иллюзию отстраненности Франца I от текущих государственных дел и даже его зависимости от Меттерниха. Зависимость, очевидно, была, но иного рода – психологическая, ибо за долгие годы совместной работы император и его канцлер стали больше чем просто государем и его слугой: Франц считал Меттерниха своим другом, о чем и написал в предсмертном послании сыну.

Именно дружеские отношения с монархом, которого устраивали как взгляды канцлера, так и его политика, стали, особенно в последние годы правления Франца I, фундаментом могущества Меттерниха. После смерти императора положение князя при дворе несколько пошатнулось, и с его стороны потребовались серьезные усилия, чтобы вернуть себе статус человека № 1 в Вене.

Бидермайеровское семейство

В конце 50-х гг. XIX в. издававшийся в Мюнхене юмористический журнал Fliegende Blaetter («Летучие листки») начал публиковать цикл забавных историй, главным персонажем которых был Готтфрид Бидермайер – добропорядочный бюргер-семьянин, балующийся сочинением плохих сентиментальных стихов. Имя Бидермайера быстро стало нарицательным и впоследствии начало употребляться для обозначения ценностей лояльного и непритязательного немецкого мещанства, идеал которого – тихая зажиточная жизнь в семейном кругу. Вскоре бидермайером окрестили культурный стиль и образ жизни среднего слоя немцев и австрийцев целой эпохи – середины XIX столетия, совпавшей с апогеем власти Меттерниха и царствованиями Франца I и Фердинанда I.

Готтфрид Бидермайер.

Забавные истории о нем пародировали мещанский быт

Многочисленным бидермайерам – подданным Австрийской империи не нужно было далеко ходить за образцами для подражания: ими правили такие же бидермайеры, обитавшие зимой в Хофбурге и Шёнбрунне, а летом, как правило, в загородной резиденции Лаксенбург или на курортах в Карлсбаде и Ишле. Августейшая семья, несмотря на свое несметное богатство, избрала бидермайеровский, мещанский стиль жизни; исключением были разве что пышные придворные церемонии. В семейном же кругу Франц I и его родственники вели себя на удивление непритязательно. Известный портрет императора и членов его семьи – лучшее тому доказательство: в скромном седовласом господине в неброском коричневом сюртуке нипочем не распознать человека, который на протяжении более чем 40 лет распоряжался судьбой 30 с лишним миллионов людей. Остальные члены семьи выглядят столь же скромно и мирно – ни дать ни взять семейство какого-нибудь выслужившегося чиновника или владельца торговой фирмы.

Впрочем, на портрете изображена лишь небольшая часть изрядно разросшегося габсбургского рода: император, его четвертая жена Каролина Августа, сыновья, две дочери и внук – герцог Райхштадтский, сын Наполеона и Марии Луизы. Нет ни одного из многочисленных братьев Франца I, за которыми император всю жизнь ревниво следил, видимо, будучи не в силах забыть о 1809 годе, когда трон под ним зашатался и не исключено было отречение в пользу одного из братьев. Эрцгерцоги так никогда и не сыграли той политической роли, к которой по крайней мере двое из них, Карл и Иоганн, были готовы лучше, чем их венценосный брат. Этот факт даже заставил А.Дж. П. Тэйлора, явно преувеличивая, утверждать, что Франц I «терпеть не мог всех своих родственников, кроме слабоумных»[46].

Вопрос о престолонаследии в Австрийской империи долгое время не был разрешен окончательно. Франц I был женат четырежды, но потомство имел только от второго брака – со своей двоюродной сестрой Марией Терезией Неаполитанской. Она произвела на свет четырех сыновей и девять дочерей, но из мальчиков до взрослого возраста дожили лишь двое, и оба были, как сказали бы современные психологи, «проблемными детьми». Старший сын Фердинанд, родившийся 19 апреля 1793 года, с раннего детства страдал эпилепсией – заболеванием, наследственным в габсбургско-лотарингской династии (эпилептиком, напомним, был и эрцгерцог Карл). Помимо этого, несчастный ребенок отличался хилым телосложением, непропорционально большой головой (у него даже подозревали водянку мозга) и задержками в физическом и умственном развитии. Впрочем, эти задержки во многом были обусловлены пренебрежением, которое проявляли к слабому и болезненному ребенку его родители и воспитатели. В результате, когда к девятилетнему принцу был наконец приставлен толковый учитель, Франц Стеффанео-Карнеа, он с ужасом обнаружил, что мальчик не в состоянии сделать такие элементарные вещи, как самостоятельно напиться из стакана, открыть дверь, перенести с места на место даже легкий груз и спуститься с лестницы без посторонней помощи. Впоследствии, когда за воспитание Фердинанда взялись по-настоящему, наследный принц доказал, что слухи о его безнадежном слабоумии сильно преувеличены.

Австрийский историк Герд Холлер, врач по образованию, написавший биографию Фердинанда с характерным подзаголовком «Справедливость для императора», перечисляет достоинства своего героя: он «знал пять языков, играл на двух музыкальных инструментах (клавесине и трубе), был большим любителем музыки и опер, смог проехать верхом от Вены до Парижа, научился фехтовать, танцевать и стрелять, ходил на охоту, вел обширную переписку, причем писал красивым и ясным почерком, выдержал три коронационных обряда, каждый из которых длился по четыре часа…, и при этом не произвел ни на кого неприятного впечатления и не свалился с приступом эпилепсии»[47]. К этому можно добавить суждение другого историка – Лоренца Ми колец ко го, касающееся уже не человеческих, а политических качеств Фердинанда, проявленных им в дни революционных событий 1848 года: «Никому из Габсбургов не удалось создать политическую концепцию, сравнимую с системой Меттерниха, но Фердинанд оказался именно тем «слабоумным» Габсбургом, у которого хватило и разума, и мужества расстаться с этой системой, когда для этого настало время»[48]. Тем не менее, даже считая Фердинанда нормальным в умственном отношении человеком, нельзя отрицать того, что у него практически отсутствовали воля к действию, столь необходимая для абсолютного монарха, и сколько-нибудь четкие политические представления, идеи и концепции.

По характеру Фердинанд был чрезвычайно мягок (что принесло ему прозвище «Добрый»), любезен и доверчив. О нем ходило множество анекдотов, как издевательских, так и подчеркивавших его добродушие, а иногда совмещавших то и другое. Вот один из них. Как-то, отправившись на прогулку, Фердинанд увидел уличного попрошайку, притворявшегося слепым. «Быть слепым – как это ужасно!» – воскликнул принц, подавая ему золотой. «Ах, Ваше Высочество, ведь я еще и глухой», – сообразив, кто перед ним, сказал хитрый нищий. «Боже мой, еще и глухой! Какая трагедия!» – закричал Фердинанд и тут же одарил попрошайку еще одним золотым.

В конце 1820-х годов, когда здоровье императора Франца заметно ухудшилось, при дворе стали обсуждать возможность передачи власти в обход Фердинанда его младшему брату Францу Карлу. Последний, впрочем, тоже не отличался высоким интеллектом, и рокировка на троне, по сути дела, ничего не решила бы. Кроме того, Франц Карл был женат на Софии, дочери баварского короля Максимилиана, умной и честолюбивой женщине, к которой в случае провозглашения ее мужа императором могла перейти реальная власть. Это не соответствовало интересам Меттерниха, и он стал главным сторонником Фердинанда. По мнению канцлера, отступление от традиционного порядка престолонаследия явилось бы нарушением легитимистских принципов и уронило бы престиж династии. Стареющий Франц I внял доводам Меттерниха. После смерти императора никаких попыток отстранить Фердинанда I от власти не предпринималось. Это противоречило бы габсбургским правилам, согласно которым глава семьи, каков бы он ни был, пользовался непререкаемым авторитетом. В 1839 году, когда стало очевидно, что детей у новой императорской четы не будет, был издан статут об августейшей фамилии, в котором устанавливался порядок наследования трона: после Фердинанда императором должен был стать Франц Карл, а за ним – старший сын последнего Франц Иосиф, родившийся 18 августа 1830 года.

Франц Иосиф в значительной степени был продуктом эпохи бидермайера: он обожал порядок и дисциплину, не отличался большими интеллектуальными запросами и утонченным вкусом, зато обладал сильно развитым чувством долга и ответственности. С детства будущий император привык к упорному рутинному труду. В день своего 15-летия он писал в дневнике: «Пятнадцать лет – и все меньше времени для того, чтобы закончить образование! Я должен действительно очень стараться…». И он старался – вначале грызя гранит науки, а затем, после своего столь раннего вступления на престол в 1848 году, отдавая государственным делам по 12–15 часов в день. При этом Франц Иосиф ни в малейшей степени не был затронут либеральными веяниями, от которых его старательно оберегали родственники и воспитатели. Он вырос убежденным абсолютистом, и образцом государя ему служил его дед Франц I. Лишь горькие поражения и настоятельная необходимость заставили Франца

Иосифа впоследствии пойти на серьезные преобразования политической системы и административного механизма монархии. Впрочем, речь об этом впереди. Пока же юный эрцгерцог учился, с увлечением участвовал в военных парадах, ездил на охоту и слушал наставления матери, умной и властной эрцгерцогини Софии.

Мирная и в целом благополучная жизнь августейшего бидермайеровского семейства имела свою обратную сторону: эти Габсбурги не очень хорошо знали страну, которой правили, и слабо понимали проблемы народов монархии.

Между тем именно в 1830-40-е годы в Австрии понемногу накапливалась та критическая масса недовольства, которая весной 1848-го привела к революционному взрыву.

Кризис назревает: общество и государство

Австрийская империя, несмотря на выдающуюся роль в международной политике, которую она играла благодаря дипломатическому искусству Меттерниха, в первой половине XIX столетия оставалась относительно бедным государством. Многочисленные войны с Францией разорили монархию, так что в 1811 году казначейство вынуждено было фактически объявить дефолт, резко обесценив бумажные деньги, которые сохранили лишь четверть своей стоимости. Непрерывно рос государственный долг, что было связано как с неповоротливой, устаревшей налоговой системой, так и с неоправданно высокими расходами казны на содержание армии, бюрократии и двора. Вооруженные силы при Фердинанде Добром поглощали в среднем 37,5 % доходов государства, государственный аппарат – до 35 %. Неудивительно, что к 1848 году государственный долг составлял 1 млн 250 тыс. флоринов. Австрийская экономика была больна хроническим малокровием – недостатком денежных средств.

Тем не менее в целом динамика экономического развития габсбургской монархии в эпоху Меттерниха была положительной. С 1830 по 1845 годы рост производства составлял в угольной отрасли около 7 % в год, в хлопчатобумажной промышленности – более 7 %, в сахарной – почти 5 % и т. д. Хотя, в отличие от западноевропейских государств, австрийская промышленность не была сосредоточена исключительно в городах и значительную роль в ее развитии играли мануфактуры и фабрики, созданные крупными землевладельцами в своих поместьях, урбанизация в империи в начале и середине XIX века оказалась весьма заметной. В 1828 году население Вены превысило 300 тыс. человек, в Пеште в 1845 году жили 100 тыс., чуть меньше – в Праге и Брно. Пропорциональный рост населения крупнейших городов монархии за 45 лет (1785–1830) был таким же, как за предыдущие три столетия.

Опять-таки в отличие от Запада, в Австрии государство вплоть до революции 1848 года продолжало играть весьма заметную роль в экономике. Правительство сознательно проводило политику экономической автаркии, опоры на собственные силы. Региональные хозяйственные различия, и без того достаточно сильные, лишь углублялись – в первую очередь разрыв между промышленным северо-западом империи (альпийскими землями и Богемией), с одной стороны, и аграрными восточными и юго-восточными областями (Венгрией, Галицией, Трансильванией) – с другой. Кроме того, подобная политика вела к снижению конкурентоспособности австрийских товаров на европейском рынке и консервации общей экономической отсталости.

Австрия никак не принадлежала к числу «передовиков капиталистического строительства». Тем не менее изменения в экономике, которым способствовал длительный период мира, сопровождались соответствующими переменами в структуре австрийского общества. Сословные перегородки медленно, но верно разрушались, возникали новые социальные слои и группы со своим мировоззрением, взглядами, идеологией. Начиналась эра либерализма. В Австрийской империи, как и в восточной части Европы в целом, он имел иные корни и характер, чем на Западе. В Австрии к середине XIX века не существовало развитого, экономически и политически активного «третьего сословия», которое было движущей силой французских революций. Более того, значительная часть австрийской крупной буржуазии – финансисты, подрядчики при строительстве железных дорог, земельные магнаты, развивавшие промышленное производство в своих владениях, и т. д. были тесно связаны с правящими кругами, аристократией и высшей бюрократией, а потому не помышляли о каких-либо революционных переменах. Впрочем, определенная часть этого социального слоя все-таки оказалась затронута либеральными веяниями. Этим людям представлялось полезным и выгодным ускоренное экономическое развитие империи, важной предпосылкой которого могло стать высвобождение творческих сил и социальной инициативы различных групп общества, т. е. политическая либерализация.

Колоритную фигуру представлял собой лидер венгерских либералов – граф Иштван Сечени (1791–1860), прославившийся благородным поступком: он предоставил 70 тысяч флоринов (годовой доход от своих поместий) для основания Венгерской академии наук. В 1830 году Сечени опубликовал книгу «О кредите», в которой, руководствуясь опытом Великобритании, США и Франции, развивал идеи экономического и социального реформирования, необходимого Венгрии для преодоления отсталости. Сечени был не только теоретиком, но и практиком: в своих обширных владениях он осуществил многое из того, о чем писал в книге. Граф способствовал становлению финансово-кредитных институтов, основал множество мануфактур, построил первый в Венгрии каменный мост через Дунай, связавший Буду и Пешт. По убеждениям этот человек, которого еще при жизни называли «величайшим из венгров», был последовательным либералом. Образцом для него служила британская партия вигов. Сечени ратовал за предоставление определенных гражданских прав крестьянам, из которых, по его мнению, могло со временем вырасти жизнеспособное «третье сословие». В то же время он весьма критически относился к политическим претензиям мелкой венгерской шляхты (gentry).

Это стало причиной главного конфликта в жизни Сечени – его столкновения с вождем венгерской революции 1848–1849 годов Лайошем Кошутом, ультранационалистом и идеологом gentry. Умеренный Сечени, в целом лояльный Габсбургам, «имел мужество сказать своим соотечественникам, что причину отсталости их страны следует искать не в сосуществовании с Австрией, а в дворянских претензиях, устаревшей конституции, правовом статусе наследственных земель, крепостничестве, плохих средствах связи, недостатке предприимчивости»[49]. Однако верх в венгерской политике 1840-х годов взяли радикально-националистические элементы, опиравшиеся на мелкое дворянство, что привело к революционному взрыву с трагическими последствиями для Венгрии.

Шляхта представляла собой специфический и неоднозначный социальный феномен. В первую очередь он был характерен для Польши и Венгрии (в последней численность дворянского сословия превышала полмиллиона человек). Такая массовость шляхты уходила корнями в эпоху турецких войн, когда за доблесть в боях с турками целым деревням нередко жаловали дворянское достоинство. Для большинства шляхтичей, не располагавших ни значительными поместьями, ни крупными денежными средствами, их дворянство представляло собой единственное богатство. В сознании этой социальной группы происходило смешение традиционализма, приверженности древним привилегиям венгерского дворянства, национализма, который постепенно трансформировался из прежнего, сословного, в более современный общенародный, и либерализма. Парадоксальная на первый взгляд склонность значительной части gentry к либеральным идеям объясняется тем, что именно мелкая шляхта как бы заменила собой «третье сословие» в Венгрии.

В отличие от gentry, миллионы крестьян в середине XIX столетия представляли собой классический пример «безмолвствующего» народа. Имущественное расслоение, неизбежный спутник раннего капитализма, в сельской местности было относительно небольшим. Рост сельскохозяйственного производства, в первую очередь в Венгрии, тормозили сохранявшиеся феодальные повинности, отмененные только в 1848 году. Частые неурожаи и вопиющая бедность большинства крестьян вели к бунтам, которые, однако, оставались, как и в XVIII веке, формой стихийного протеста, лишенного сколько-нибудь четкой политической программы и идеологии. Лояльность большей части крестьянского населения высшей власти была при этом безусловной: селяне бунтовали против помещиков, но не против государя. В 1846 году в Галиции австрийское правительство направило энергию стихийного крестьянского бунта против местной польской шляхты, выступившей под националистическими лозунгами. «Галицийская резня», в ходе которой озлобленные земледельцы убивали своих господ целыми семьями, была на руку Вене, поставившей польских дворян перед выбором: или верность императору, или опасность оказаться беззащитными перед собственными крестьянами. Галицийские поляки хорошо усвоили урок: с этого времени и до самого конца австро-венгерской монархии они оставались одними из наиболее лояльных подданных Габсбургов.

Городское население, напротив, оказалось довольно сильно затронуто либерализмом. Это было прежде всего бюргерство, мелкие и средние собственники, в этническом отношении в основном немцы или онемеченные представители других национальностей (городская культура в Австрии в ту эпоху была почти исключительно немецкой). По мере того как набирала силу урбанизация, их становилось все больше, хотя в масштабах всей монархии они еще не представляли собой значительной силы. Претензии этой социальной группы к существующему строю были изначально экономическими: слишком высокие налоги, слишком жесткий государственный контроль, тормозивший развитие предпринимательства, и т. д. Однако уровень образованности и политического сознания городского населения неуклонно рос, жалобы бюргерства на жизнь понемногу трансформировались в требования больших свобод, не только экономических, но и политических.

Галицийская резня. Художник Ян Левицкий

Наиболее активными приверженцами и пропагандистами либеральных идей стали представители городской интеллигенции. Ее происхождение было пестрым: часть студентов и профессоров, адвокатов и «вольных художников», журналистов и людей искусства, особенно в Венгрии, была выходцами из рядов gentry (яркий пример – Лайош Кошут, адвокат и журналист, сын бедного шляхтича), другая включала в себя сыновей бюргеров, предками третьей были разбогатевшие или, наоборот, разорившиеся крестьяне, которые перебрались жить в город. Многие из этих людей успели побывать на Западе, были убеждены в необходимости либеральных преобразований на родине и питали отвращение к легитимистско-консервативной модели государственного устройства, тормозящей социальный прогресс. Таким образом, австрийский и вообще центральноевропейский либерализм приобрел свои характерные черты: «На одном уровне он демонстрировал эмоциональность и идеализм молодых студентов…, опьяненных идеями, заимствованными у других стран: английской конституционной монархией, французской демократией и даже утопическим социализмом. На другом уровне он лишь частично избавился от наследия местных традиций – просвещенно-йозефинистской или сословно-либертарианской. У него не было единого представления о том, как должно выглядеть будущее общественное устройство»[50].

* * *

Консервативные государственные деятели Австрийской империи не могли не замечать этих тенденций. Если сами Габсбурги, как уже говорилось, не слишком хорошо знакомые с действительным положением дел в собственной империи, руководствовались инстинктивным недоверием к либерализму, то их более информированные и одаренные сотрудники, в первую очередь Меттерних, задумывались над тем, что же следует противопоставить либеральной угрозе. Отсюда – попытки Меттерниха придать большую эффективность системе государственного управления. При этом ни канцлер, ни кто-либо другой из высших австрийских чиновников не рассматривал тогдашнее общество как совокупность различных социальных групп и не пытался привести государственную политику в соответствие с интересами и стремлениями этих групп, что способствовало бы установлению социального мира. В качестве своей опоры Габсбурги и их советники по-прежнему рассматривали «стоящую армию солдат, сидящую армию чиновников и коленопреклоненную армию священников». На этой базе можно было строить государство в XVIII столетии, но ХІХ-е требовало иного фундамента.

Внутриполитические проекты Меттерниха можно разделить на две части: преобразования центральных органов власти и реформа провинциального самоуправления. И те, и другие не были реформами в подлинном смысле слова: Меттерних не желал менять основы государственной системы, а лишь стремился сделать ее более упорядоченной. В 1817 году князь подал Францу I меморандум, в котором предлагал создать регулярный совещательный орган при императоре – Государственный совет (Staatsrat) или Имперский совет (Reichsrat); в него должны были войти, наряду с представителями императорской фамилии и главными сановниками, посланцы сословных собраний отдельных провинций. Совет, согласно представлениям Меттерниха, не должен был располагать какими-либо властными полномочиями, а лишь помогать монарху решать стратегические вопросы государственной политики. Осуществление принятых решений входило в компетенцию совета министров (Ministerkonferenz), члены которого были подотчетны непосредственно императору. Даже этот совсем не либеральный проект император посчитал покушением на свои прерогативы и спустил его на тормозах: меморандум Меттерниха провалялся на столе Франца I до самой смерти монарха.

После 1835 года Меттерних вернулся к своим замыслам и попытался осуществить их, добившись согласия эрцгерцога Людвига, главы регентского совета, учредить рейхсрат и совет министров. При этом канцлер рассчитывал лично возглавить оба органа. Интрига не удалась: главный соперник Меттерниха, граф Коловрат, совместно с эрцгерцогом Иоганном убедили слабохарактерного Людвига в том, что канцлер думает только об укреплении собственной власти, и планы Меттерниха вновь были похоронены. Более того, распри между Меттернихом и Коловратом, бездействие эрцгерцога Людвига, ограниченность влияния Иоганна, которого считали опасным либералом, и отстраненность императора Фердинанда от государственных дел привели к почти полному параличу системы управления империей. «Наша болезнь состоит в том, что на троне нет власти, и беда эта велика», – меланхолически заметил канцлер в 1842 году. Сам он к тому времени, похоже, разуверился в возможности что-то изменить и пытался лишь отдалить приход революции.

Одним из наиболее развитых и относительно эффективных государственных ведомств в те годы стала полиция, в ведение которой входили поддержание общественного порядка, надзор за «неблагонадежными» элементами и цензурные ограничения. Многолетний глава полицейской службы, барон Йозеф Седльницкий, добился в этой области больших успехов. Даже Фридрих Генц, известный публицист и близкий друг Меттерниха, сетовал в 1832 году: «Всеобщее недоверие, слежка со стороны ближайших лиц и перлюстрация писем достигли масштаба, равного которому трудно найти в истории». Последнее, конечно, было преувеличением. В Австрии не было университета, где бы не читали формально запрещенные либеральные журналы и другие подобные издания. Перлюстрация писем, существовавшая в ту эпоху во многих странах, стала настолько привычным явлением, что люди просто не доверяли государственной почте важную или тайную информацию, находя иные способы ее передачи.

Что же до запрета откровенно революционной печати, то даже многие либералы приветствовали эту меру, ибо радикальные публицисты зачастую допускали высказывания, которые не приветствуются и в наше время во вполне демократических странах. Так, после убийства в 1819 году революционно настроенным студентом Зандом писателя Августа Коцебу, агента русского двора, некий профессор Громан писал в «Медицинском журнале»: «Поступок Занда имеет лишь внешнюю форму коварного убийства; это было публичное проявление ненависти, поступок чувствительного сознания, взошедшего на высшую ступень морали и освященного принципами веры». В целом атмосфера в империи хоть и не была проникнута духом свободы, однако и не слишком сковывала творческие силы общества, жившего богатой культурной жизнью. Надо заметить, что властям Австрийской империи удалось избежать вспышек насилия на социально-политической почве, характерных в эту эпоху для многих стран Европы. В габсбургской монархии не было аналогов Питерлоо[51], бойни на улице Транснонэн[52] или русских и испанских военных мятежей.

Меттерних питал определенные иллюзии насчет того, что регулярная деятельность провинциальных собраний, сформированных по сословному принципу, с одной стороны, поможет устранить хотя бы часть недостатков центральной власти, а с другой – парадоксальным образом будет способствовать централизации империи. Речь шла прежде всего об обуздании сепаратистских тенденций в Венгрии, которую Меттерних мечтал уравнять в административном отношении с остальными частями монархии. «Раз уж Венгрией нельзя управлять иначе как с помощью конституции и сейма, – заявил канцлер в 1841 году на правительственном совещании, – необходимо изменить эту конституцию так, чтобы она позволяла править Венгрией обычным образом». Однако сделать это Меттерниху не удалось: политическое брожение в Венгрии было уже слишком сильным, и любое покушение на традиционные вольности немедленно вызвало бы мятеж.

Кризис назревает: империя и ее народы

В 1843 году в Австрийской империи жили чуть более 29 млн человек. Из них свыше половины (15,5 млн) составляли славянские народы – поляки, чехи, словаки, сербы, хорваты, словенцы и русины (украинцы). В 2 с лишним раза меньше было немцев (7 млн), 5,3 млн насчитывали венгры, 1 млн – румыны и около 300 тыс. – итальянцы. Добавим к этому довольно многочисленные еврейское и армянское меньшинства. Габсбургской монархии пришлось столкнуться с множеством проблем, связанных со становлением национального самосознания этих народов, их стремлением к культурной и административной автономии или даже собственной государственности. Чтобы понять суть этих проблем, необходимо остановиться на природе национализма и его особенностях в центре и на востоке Европы.

Национализм в современном значении этого понятия – продукт индустриального общества конца XVIII–XIX веков. В ходе промышленной революции разрушается социальная и культурная иерархия, свойственная доиндустриальным обществам, возникает качественно новый тип разделения труда, резко расширяется доступ различных социальных слоев и групп к образованию, результатом чего становится создание культурно однородного общества. В нем носителями развитой культуры, опирающейся на письменность, являются уже не элитные группы (дворянство, духовенство и т. п.), а практически все общество, за исключением небольших маргинальных слоев. Такая культура способствует формированию нового национального самосознания, возникновению народа как такового, т. е. сообщества, где «высокая культура, в которой они были воспитаны, является для большинства людей их ценнейшим достоянием, ядром их самоидентификации»[53]. С этого времени, например, венгры – это не только представители дворянского сословия, носители определенного социального статуса и привилегий, но и все, кто говорит по-венгерски и чувствует себя венгром. Новая общенародная национальная культура стремится закрепить свою самостоятельность и обеспечить безопасность своего дальнейшего развития. Наиболее действенным способом добиться этого является создание государственных механизмов, служащих «оболочкой» данной культуры. Так появляются предпосылки к возникновению национальных государств. Поскольку в доиндустриальную эпоху государства формируются по иным принципам, их границы не всегда совпадают с границами расселения отдельных народов. Отсюда – многочисленные межнациональные конфликты, свойственные веку национализма, когда создание этнически и культурно однородного государства становится основной целью «пробуждающихся наций». Поскольку исторические судьбы народов неодинаковы, возникают разные типы национализма и варианты решения межнациональных проблем, которые несет с собой индустриальная эпоха.

В Европе XIX века можно выделить несколько вариантов взаимоотношений между нациями и государствами. Один, свойственный западноевропейским народам, отличался тем, что здесь национализм опирался на «относительное этническое единство, которое было достигнуто еще до XIX столетия и соответствовало изменяющимся экономическим и политическим условиям»[54]. Иными словами, Франция, Англия, Голландия, Швеция, Дания, в определенной степени и Испания сложились как единые национальные государства в доиндустриальную эпоху, и формирование общенародного национального самосознания на базе вышеописанного культурного единства здесь почти не сопровождалось перекраиванием государственных границ.

Другой вариант – назовем его центральноевропейским – характерен для Германии, Италии и (с некоторыми оговорками) Польши. Здесь речь идет о народах с развитой национальной культурой, которые не имели единой государственно-политической «оболочки», сложившейся в доиндустриальный период, или, как в случае с Польшей, утратили ее. Стремление к созданию национального государства как залога сохранения и развития этой культуры определило характер истории трех перечисленных народов в XIX веке.

У народов Австрийской империи ситуация оказалась прямо противоположной: они не были «распылены» между множеством мелких княжеств, как немцы или итальянцы, а жили в рамках единого крупного государства, которое формировалось задолго до промышленной революции по династическому принципу и не отождествлялось ни с одним из народов, находившихся под его властью. Австрийская монархия не была и не могла быть немецкой, венгерской или славянской – она была именно австрийской, т. е. наднациональной и враждебной какому-либо национализму. Это и представляло главную проблему Габсбургов и их государства в век национализма. Ситуация осложнялась тем, что разноязыкие подданные императора находились на различных стадиях политического, экономического и культурного развития и обладали неодинаковым уровнем национального самосознания. Имеет смысл рассмотреть специфику отдельных народов монархии, поскольку проблемы каждого из них в той или иной степени предопределили дальнейшую судьбу государства Габсбургов.

Австрийские немцы. Если уж Габсбургов и можно ассоциировать с какой-либо этнической группой, то этой группой были, несомненно, их германоязычные подданные. Немецкий язык, будучи родным для большинства членов правящей династии, рассматривался ими, начиная с Иосифа II, в качестве официального языка монархии и наиболее предпочтительного средства межнационального общения ее обитателей. Немецкоязычной была в большинстве своем и высшая австрийская аристократия. (Даже граф Сечени, страстный патриот Венгрии, вел дневник на немецком языке, на котором изъяснялся более бегло, чем по-венгерски.) Кроме того, немцы являлись наиболее экономически развитой общиной Австрии, опорой ее хозяйственной системы: в первой половине XIX века они вносили в казну две трети налогов; один немец в среднем платил государству в 2 раза больше, чем чех или итальянец, почти в 5 раз больше, чем поляк, и в 7 раз больше, чем хорват или серб.

Немецкая культура преобладала в городах империи, на улицах которых звучала немецкая речь, хотя сами эти города зачастую были германскими островками в славянском, мадьярском или румынском море. Один из ведущих деятелей чешского национального возрождения, историк, политик и публицист Франтишек Палацкий вспоминал, что в середине 1840-х годов прилично одетый человек, спросивший у прохожего в Праге дорогу по-чешски, рисковал нарваться на грубость или услышать просьбу говорить «человеческим» языком, т. е. по-немецки. Впрочем, в Богемии и Моравии немцы жили со времен средневековья и чувствовали себя такими же богемцами, как и чехи. Их патриотизм был не национальным, а региональным. Однако в середине XIX века в сознании многих богемских и австрийских немцев произошли значительные перемены, связанные с ростом националистических настроений в Германии.

В «третьей Германии», этом конгломерате небольших государств, находившемся в эпоху Меттерниха фактически в совместном австро-прусском управлении, либерализм и национализм были чрезвычайно тесно связаны между собой. Стремление к национальному освобождению и объединению (в соответствии с вышеописанной логикой национализма) сочеталось у западно– и южногерманской интеллигенции, либерально настроенного дворянства и части бюргерства с требованием гражданских прав и социальных свобод. Впервой половине XIX века в большинстве средних и малых германских государств уже действовали умеренно либеральные конституции, цензурные ограничения были значительно мягче, чем в Австрии или Пруссии, существовали союзы студентов (Burschenschaften), литературные и научные кружки, на заседаниях которых зачастую звучали радикальные речи, и т. д. Действовали и подпольные революционные организации вроде «Молодой Германии». Определенная часть подданных австрийского императора, в первую очередь молодое поколение, начала сочувствовать германскому либеральному и национально-освободительному движению. Поскольку понятие «австриец» в то время не подразумевало ничего, кроме верности габсбургской династии и, соответственно, ее консервативной политике, либерально настроенные австрийские немцы предпочитали считать своим отечеством не многонациональную, неоднородную и «реакционную» Австрийскую империю, а Германию, которая пока не существовала, но рисовалась их воображению как мощное и в то же время свободное национальное государство в центре Европы.

Националисты представляли себе два основных варианта объединения всех земель, населенных немцами. Первый, так называемый «великогерманский» (grossdeutsche), предполагал создание огромной центральноевропейской конфедерации, в состав которой вошла бы не только «третья Германия», но и все владения австрийского императора и прусского короля, т. е. страны и провинции, населенные миллионами не немцев – славян, венгров, румын и т. д. Этот вариант считали угрожающим для немецкого народа сторонники иной, «малогерманской» (kleindeutsche) концепции.

Генрих Гейне, Людвиг Берне

Карл Гуцков, Генрих Лаубе

Теодор Мундт, Густав Кюне

Наиболее видные представители движения «Молодая Германия»

Они ратовали за этническую однородность будущей Германии, которая, по их мнению, должна была включать лишь земли бывшей «Священной Римской империи», полностью или преимущественно немецкие. Такой вариант угрожал распадом империи Габсбургов, поскольку поощрял стремления австро-немецких националистов, требовавших автономии тех земель монархии, в которых преобладало немецкое население. Тем не менее в середине XIX века сторонники «малонемецкого» решения были в Австрии довольно немногочисленны: «Верно, что призывы австро-немцев к созданию собственного государства в рамках федеративной Австрии (и Германского союза. – Я. Ш.) стали частыми уже в 1848 году и продолжали звучать вплоть до 1918 года. Однако эти федералистские тенденции никогда не доминировали в австрийской «ветви» германского национализма… Германофильский централизм, а не германофильский федерализм, как представлялось австро-немцам, давал им шанс управлять многонациональным государством»[55].

Несмотря на угрозу, которую нес империи немецкий национализм, Габсбурги по-прежнему видели в австрийских немцах одну из своих главных опор. «Я – немецкий князь», – скажет позднее император Франц Иосиф, обнаружив тем самым одно из главных психологических противоречий австрийского дома: будучи убежденными противниками национализма, в том числе и немецкого, Габсбурги оставались связанными множеством нитей с немецкой культурой и германской имперской традицией. Это автоматически превращало австрийских немцев в «привилегированный» народ и тем самым подрывало принцип равноудаленности высшей власти от отдельных этнических и социальных групп – принцип, который один мог служить гарантией сохранения габсбургского государства как общего дома центральноевропейских народов. Разрешить это противоречие Габсбургам так и не удалось.

Венгры. За исключением чехов, это был единственный из народов Австрийской империи, обладавший многовековой непрерывной традицией собственной государственности. Это резко выделяло венгров среди остальных подданных Габсбургов и одновременно превращало их в главную внутриполитическую проблему империи. Мадьяры – точнее, их дворянская элита – давно представляли собой политический народ, а поскольку мелкая и средняя шляхта, как уже говорилось выше, стала в Венгрии своего рода заменителем «третьего сословия», слегка модернизированные требования этого слоя легли в основу новой общенародной мадьярской националистической программы.

На первую крупную уступку венграм император Франц пошел, согласившись в 1825 году после долгого перерыва вновь созвать сейм. После этого Венгрия на четверть века стала ареной парламентских битв, которые привлекали внимание все более широких слоев населения и способствовали быстрой политизации венгерского общества. Главной политической проблемой Венгрии этой эпохи стало придание венгерскому языку статуса официального. В 1844 году венгерский наконец пришел на смену нейтральной латыни. Франтишек Палацкий, долгое время живший в Венгрии и хорошо знакомый с ситуацией в королевстве, считал этот момент ключевым в истории венгерского национализма: «Принцип национального равноправия не имел лучшего воплощения… ни в одной стране, чем в Венгрии на протяжении всех тех столетий, пока действовала старая конституция и пока латинский язык был языком дипломатическим, государственным и школьным; настоящая опасность возникла лишь тогда, когда из конституции исчезло это положение (о латыни как государственном языке. – Я. Ш.)»[56].

В то же время по отношению к главной экономической проблеме – феодальным повинностям крестьян, тормозившим развитие венгерской экономики, – дворяне-либералы были отнюдь не так последовательны, как в чисто политических и национальных вопросах: крестьяне получили возможность купить свою свободу, однако большинство сельских жителей из-за своей бедности не могло воспользоваться этим правом. А. Дж. П. Тэйлор справедливо отмечает, что «венгры проводили псевдолиберальную политику, но исключительно нелиберальными методами»[57]. В 1840-х годах происходила радикализация венгерской политики. Все большую популярность завоевывала националистическая группировка, лидером которой стал Лайош Кошут, триумфально избранный в 1847 году депутатом сейма. Радикалы предлагали глубокую и последовательную программу реформ, однако она была окрашена в ультранационалистические тона и представляла Вену главной виновницей венгерских бед. В мощном хоре радикалов потонули голоса более осторожных политиков, утверждавших, подобно барону Вешеленьи, что «вне австрийской стихии для венгров нет никакой надежды, никакой перспективы… Если бы Габсбурги не правили нами, нужно было бы посадить их на трон». Впрочем, и сторонники Кошута до поры до времени не имели ничего против самой династии, однако настаивали на том, чтобы законодательство всей империи было унифицировано по венгерскому образцу, т. е. приспособлено к традиционным мадьярским вольностям. Это превратило бы габсбургскую монархию в конфедерацию, почти столь же эфемерную, как в свое время «Священная Римская империя».

Характерной особенностью программы венгерских националистов было стремление к созданию национального государства не только там, где мадьяры составляли большинство населения, но и во всех землях короны св. Стефана. Тем самым венгры, сами боровшиеся против «чужеземного» габсбургского господства, отказывали остальным народам Венгерского королевства – румынам, словакам, хорватам, русинам, трансильванским немцам и др. – в праве на самостоятельное развитие. «Великая Венгрия» была мечтой Кошута и его приверженцев, и именно они стояли у истоков политики мадьяризации, которая впоследствии сослужила недобрую службу и Венгрии, и габсбургской монархии в целом. Как можно было рассчитывать на создание национальной Венгрии с мадьярским этносом в качестве доминирующего, когда уже в 1842 году, по данным венгерского статистика Эрне Феньеша, из 13 млн жителей Венгерского королевства мадьяры составляли лишь 4,8 млн, т. е. 38 %? При этом румын насчитывалось 2,2 млн (17 %), словаков – 1,7 млн (13 %), немцев – 1,3 млн (10 %), сербов – 1,2 млн (9 %), хорватов – 900 тыс. (7 %) и т. д.[58]

Могла ли Вена предотвратить революцию в Венгрии? Учитывая близкое к коллапсу состояние системы государственого управления в дореволюционной («предмартовской», от немецкого Vormaerz) Австрии, косность и чрезмерный консерватизм главных сановников империи и «отсутствие власти на троне», о котором говорил Меттерних, трудно было ожидать от центрального правительства политической виртуозности, которая требовалась для решения столь серьезной проблемы. Более того, власти вели себя в Венгрии как слон в посудной лавке, многими своими действиями (например, арестом и непродолжительным заключением Кошута) лишь подливая масла в огонь.

Итальянцы. Превращение Австрии после 1815 года в державу, доминирующую на Апеннинском полуострове, отнюдь не примирило национально ориентированную часть итальянцев с Габсбургами. В манифесте «Молодой Европы» – содружества революционных организаций, объединявших радикально настроенную молодежь разных стран (наиболее известной и активной из этих групп была «Молодая Италия»), – говорилось: «У каждого народа есть собственное предназначение, которое объединится с миссией всего человечества. Эта миссия и определяет национальность человека. Национальность – это святое». Так, конечно, думало меньшинство, зато меньшинство активное и готовое приносить жертвы за свои идеалы.

Носителям подобных взглядов власть Габсбургов над Ломбардией и Венецией, Тосканой и Моденой и австрийское влияние в остальной Италии не могли не казаться чужеземным игом. При этом положительные стороны габсбургского правления – например, относительная упорядоченность бюрократической системы и невиданная для тогдашней Италии честность чиновников – не принимались во внимание: главным было то, что эти чиновники, как и их государь, в большинстве своем говорили по-немецки и были чужаками на итальянской земле. Примирению между властью и народом не способствовало и постоянное присутствие в Ломбардо-Венецианском королевстве крупного австрийского воинского контингента, чей командующий, фельдмаршал Радецкий, де-факто располагал большей властью, чем вице-король.

Дворянство было озлоблено деятельностью императорских геральдических комиссий, которые после 1818 года «понизили» многих представителей итальянской знати, не признав их титулы: князья стали графами, графы – баронами и т. д. В свою очередь богатым землевладельцам незнатного происхождения стало куда сложнее приобрести дворянское достоинство. Отпрыскам дворянских и буржуазных семей Италии оказалось трудно сделать карьеру при Габсбургах, т. к. языком государственного аппарата был немецкий, которым владели немногие итальянцы. Городская интеллигенция была настроена либерально, революционно и националистически. Наконец, крестьяне, находившиеся под сильным влиянием церкви и папской курии, настороженно относились к австрийским властям, отношения которых с Римом со времен Иосифа II оставались непростыми. Еще более осложнилась ситуация после избрания папой Пия IX (1846), который в первые годы своего понтификата заигрывал с либералами и рассматривался многими из них как возможный лидер движения за объединение Италии. Недовольство итальянцев правлением Габсбургов усугублялось непреклонностью самих властей, придерживавшихся по отношению к Италии еще более жесткой линии, чем к Венгрии. Один из немногих миланских дворян, лояльных императору, как-то сказал Меттерниху, что «если бы итальянцам были предоставлены хоть какие-то преимущества, их довольно легко удалось бы привлечь к сотрудничеству с правящими кругами». Но в Вене предпочитали опираться главным образом на военную силу, которой итальянцам до поры до времени было нечего противопоставить.

Чехи. Еще при Марии Терезии чешские владения Габсбургов лишились остатков административной самостоятельности: управление ими перешло в ведение венского правительства. Политическая и этнокультурная ситуация на протяжении двух столетий после роковой битвы на Белой Горе оставалась неблагоприятной для коренного населения. В городах господствовали немецкая культура и язык; богемская и моравская аристократия, лояльная Габсбургам, в большинстве своем не имела чешских корней и была носительницей регионального, а не национального патриотизма; gentry в Чехии, в отличие от Венгрии, была куда менее многочисленной и не пользовалась политическим влиянием; чешский народ оставался лишен сколько-нибудь развитого национального самосознания.

Положение изменилось в первой половине XIX века, когда вследствие ускоренного экономического развития чешских земель местная социальная структура начала меняться. Возросла доля чехов в городском населении, появилась чешская интеллигенция, вставшая во главе движения за национальное возрождение. В предмартовский период число этих людей, правда, было настолько невелико, что один из них, уже упоминавшийся Франтишек Палацкий, как-то заметил, что если бы в комнате, где собрались поборники чешской культуры, вдруг обрушился потолок, с национальным возрождением было бы покончено. Серьезных трений между чехами и немцами в Богемии и Моравии в эпоху Меттерниха практически не возникало; столкновения между ними начнутся позднее, при Франце Иосифе, когда политические и экономические силы сторон станут примерно равными.

Пока же чешское национальное возрождение не представляло опасности для Габсбургов. Несмотря на приверженность части местной интеллигенции прорусским панславистским теориям, главным идейным течением среди образованных чехов был австроспа-визм, подчеркивавший благотворность и необходимость существования австрийской монархии для свободного развития западных и южных славян. В наднациональном характере государства Габсбургов многие чехи видели защиту как от великогерманских притязаний немецких националистов, так и от возможного русского господства. Как писал известный чешский публицист того времени Карел Гавличек-Боровский, «австрийская монархия есть лучшая гарантия сохранения нашего… народа, и чем сильнее будет Австрийская империя, тем прочнее будет его положение»[59].

В то же время сам факт существования королевства Богемия и маркграфства Моравия как государственно-административных единиц, воплощавших определенную историческую традицию, создавал почву для стремления чешских политиков к большей автономии их края. Поскольку определенная часть городской интеллигенции и буржуазии, как чешской, так и немецкой, к концу 1840-х годов была привержена либеральным принципам, соединение либерализма, стремления к региональной автономии и первых ростков чешского национализма привело к тому, что Богемия, в первую очередь Прага, тоже участвовала в событиях 1848 года, хотя здесь они не приобрели такого размаха, как в Вене и тем более в Венгрии.

Поляки. В предыдущей главе уже говорилось о «галицийской резне» – кровавом восстании 1846 года, когда руками крестьян австрийским властям удалось привести к повиновению местную польскую шляхту, выступившую под националистическими лозунгами. Тогда же было покончено с Краковской республикой – крошечным осколком Польши, существовавшим 30 лет под совместным протекторатом Австрии, Пруссии и России. Тем не менее в целом поляки, несмотря на ярко выраженное стремление к восстановлению национально-государственной независимости, на протяжении всего XIX века доставляли Габсбургам гораздо меньше хлопот, чем венгры.

Секрет относительной лояльности поляков заключался в том, что австрийский режим был по отношению к их культуре и традициям куда более либеральным, нежели русский или прусский. Поляки, в первую очередь местная шляхта, составляли элиту Галиции, которая после компромисса 1867 года стала административной единицей, пользовавшейся в рамках Австро-Венгрии довольно широкой автономией. Делопроизводство здесь велось на польском языке (за исключением переписки местных властей с центральными органами или учреждениями других провинций), существовали польские школы, университеты, театры и т. д. Еще в 1840-е годы многие поляки рассматривали Галицию как возможный плацдарм, откуда в будущем начнется восстановление Польши. Пока же следовало сотрудничать с Веной – и это сотрудничество приобрело столь активный характер, что поляков иногда называют третьим привилегированным народом Австро-Венгрии после немцев и венгров.

Не стоит забывать и о том, что Галиция была одной из наиболее экономически отсталых областей империи. Кроме Кракова и Львова (Лемберга), здесь не было крупных городов – главных «рассадников» либерализма в эпоху, предшествовавшую революции 1848 года. Тем не менее и поляки не остались в стороне от революционных событий: в июне 1848-го галицийская делегация присутствовала на заседаниях проходившего в Праге всеславянского съезда, а позднее небольшие польские подразделения участвовали в сражениях в Венгрии на стороне революционных войск.

Южные славяне. В середине XIX века в Австрийской империи жило больше сербов, чем в самой Сербии – автономном княжестве, находившемся под сюзеренитетом турецкого султана. С административной точки зрения часть из них была подданными Венгерского королевства, другая часть жила в Австрии, третья – служила императору в рядах гренцеров (граничаров), крестьян-солдат, которые обитали на границе с Османской империей и подчинялись непосредственно австрийскому военному ведомству. Сербы располагали религиозно-культурной, но не административно-политической автономией, и по мере того как в Венгрии, где жило большинство сербских подданных императора, набирали силу националистические тенденции, все больше сербов склонялось к Вене, которую они рассматривали как защитницу от мадьяризации.

В то же время рост национального самосознания заставлял многих австрийских сербов с надеждой смотреть на Сербское княжество и Россию, с помощью которой они надеялись добиться создания своего независимого национального государства. Подобные настроения усиливались и по другую сторону границы. Сербы в Австрии, писал один белградский студент в 1848 году своему другу, «хотят того же, что и мы. Чего? Основания Сербского королевства, восстановления [средневековой] Великой Сербии». Великосербский национализм и прорусский панславизм противоречили интересам Австрии – и как многонациональной империи, и как державы, для которой соперничество с Россией на Балканах приобретало все большее значение.

Полки приграничных провинций (граничары), формировались из сербов и хорватов

Гораздо более лояльными, чем сербы, Вене представлялись хорваты, которых с Габсбургами объединяла как католическая религия, так и конфликт с венгерскими националистами. Впрочем, этот конфликт окончательно оформился уже в ходе революции 1848–1849 годов, ранее же идейно-политический спектр хорватского общества был чрезвычайно пестрым. Хорваты находились на стадии формирования национальной культуры (литературный вариант сербохорватского языка с латинской письменностью сложился лишь к середине XIX века благодаря трудам хорватского просветителя Людовита Гая). О возможной государственно-политической «оболочке» этой культуры представители национальной интеллигенции имели неодинаковые представления. Кроме того, для хорватов, так же как и для чехов, был характерен «конфликт между историческим национализмом дворянства и нарастающим буржуазным национализмом»[60].

Определенное распространение в Хорватии накануне революции получили идеи иллиризма, пропагандисты которого надеялись на создание Иллирийского королевства под властью Габсбургов, в которое вошли бы Хорватия, Славония и Далмация. Позднее на смену иллиризму пришел югославизм, среди сторонников которого выделялся хорватский епископ Йосип Штроссмайер. Оба эти течения подчеркивали этническое родство хорватов с сербами и стремились к объединению южнославянских народов в рамках одного государственного образования. Однако культурно-религиозные различия между сербами и хорватами, их неодинаковая внешнеполитическая ориентация и ряд других факторов противодействовали такому объединению.

Третий южнославянский народ Австрийской империи, словенцы, пользовался репутацией наиболее германизированного славянского этноса. В описываемый период у словенцев еще не наблюдалось сколько-нибудь заметного подъема националистических настроений, и в подавляющем большинстве своем они были вполне лояльными (и довольно зажиточными) подданными австрийского императора.

Другие народы. Пробуждение национальных чувств было в середине XIX века характерно и для румын, словаков, галицийских украинцев (русинов). Однако его признаки проявлялись у них куда слабее, чем у других народов Австрийской империи. Это объяснялось главным образом экономической и культурной отсталостью восточных и юго-восточных окраин империи, где жило большинство румынского, словацкого и украинского населения, а. также отсутствием у этих народов традиций государственности.

Более того, у словаков и русинов вопрос о национальной идентичности не был окончательно решен вплоть до начала XX века. Так, многие чешские деятели считали словаков частью единого чехословацкого народа, а словацкий язык – диалектом чешского. В то же время, как и в случае с сербами и хорватами, несомненное этническое родство чехов и словаков сочеталось с их принципиально разным историческим опытом: в отличие от чехов, словаки никогда не знали собственной государственности и долгие века считались лишь славянскими подданными венгерского короля. Влияние мадьярской культуры и традиций на словацкую было значительным; кроме того, немалая часть словаков сохранила приверженность кальвинизму, что также отдаляло этот народ от чешских соседей.

У румын появление первых признаков национального самосознания относится к концу XVIII века, когда часть местной шляхты, священники и представители других сословий составили (на латыни) документ, в котором перечислялись требования и пожелания румынского народа (валахов). Всплеск национально-освободительного движения в Трансильвании (Молдавия и Валахия с их румынским населением оставались в составе Османской империи) пришелся на середину XIX века и привел к столкновению румын с венгерскими националистами. Румыны были вполне лояльны Австрийскому дому и, вынашивая автономистские проекты, до самого конца правления Габсбургов не помышляли о разрыве с Веной. (Движение в пользу присоединения Трансильвании к ставшей к тому времени независимой Румынии возникло уже в годы Первой мировой войны).

* * *

Чем более развитым было национальное самосознание того или иного народа империи, тем сильнее оказывались трения между политически активными представителями этого народа и габсбургской монархией. Неравномерность развития народов империи ставила Габсбургов перед выбором: или приводить своих разноязыких подданных к «общему знаменателю» путем последовательной и жесткой централизаторской политики, которая наконец превратила бы их всех в лояльных и равных между собой «австрийцев», – или же действовать по принципу «разделяй и властвуй», опираясь на более развитые и организованные народы, за счет лояльности и привилегированного положения которых династия могла бы обеспечить стабильность в империи и удержать под контролем тех своих подданных, которые не попали в число «привилегированных».

Как мы увидим дальше, Габсбурги попробовали и то, и другое. В период неоабсолютизма после поражения революции 1848–1849 годов Франц Иосиф и его советники склонялись к первому, нейтралистскому варианту. Результатом стал рост межнациональной напряженности, прежде всего в Венгрии, и болезненный компромисс 1867 года. Так произошел переход ко второму варианту, при котором, управляя империей, Габсбурги опирались в первую очередь на немецкоязычную военную и гражданскую бюрократию в австрийской части монархии и на мадьярскую элиту – в венгерской ее части. Таким образом, славянские и румынские подданные императора оказались в ущемленном положении, что привело к новому витку межнациональных конфликтов. Когда на эти конфликты наложилось колоссальное внешнее потрясение, вызванное вступлением Австро-Венгрии в мировую войну, существование империи оказалось под вопросом. Оба варианта национальной политики Габсбургов завели монархию и династию в тупик.

VI. Разрывы и примирения (1848–1867)

На грани гибели

«Я подчиняюсь силе, высшей, чем даже воля государя», – произнес 75-летний канцлер Меттерних, подавая в отставку 13 марта 1848 года. Вероятно, человек, руководивший внешней и отчасти внутренней политикой Австрии на протяжении почти 40 лет, имел в виду фатальную, предопределенную загадочной волей Господней неизбежность революционных событий. Канцлер так долго старался предотвратить их, но они все-таки начались через пару недель после того, как из Парижа, этого гнезда революций, пришла весть о свержении короля Луи Филиппа и провозглашении Второй республики.

Уже 3 марта громогласный Лайош Кошут выступил перед депутатами венгерского сейма в Пресбурге (Братиславе) и предложил проект конституции, с просьбой о признании которой, скорее напоминавшей требование, сейм обратился к императору Фердинанду. Несколько дней спустя петицию о необходимости законодательного закрепления гражданских свобод послали в Вену и представители сословий Богемии – как чехи, так и немцы. Наконец, 11 марта начались волнения в самой столице, которые достигли пика два дня спустя. Главным требованием толп, заполнивших центр Вены, была отставка Меттерниха, ставшего в глазах революционеров символом ненавистного старого порядка.

Бессилие и беспомощность высшей власти проявились в этот день в полной мере. Час за часом члены императорской семьи и высшие сановники обсуждали ситуацию, но не могли прийти к какому-либо решению. Меттерних тянул время, произносил бесконечные речи, чем вывел из себя своего старого недруга Коловрата. «25 лет заседаю с князем Меттернихом в одном совете, и все это время он говорит и говорит, но так и не удосужился сказать хоть что-то конкретное!» – воскликнул тот. Загнанный в угол канцлер наконец заявил: он уйдет, но лишь в том случае, если получит прямой приказ императора и его семьи. Около 9 часов вечера Фердинанд I, с испугом наблюдавший за сварой своих приближенных, наконец произнес: «Я суверен, и я решаю. Скажите народу, что я со всем согласен». За отставку Меттерниха высказались также наследник престола эрцгерцог Франц Карл и юный Франц Иосиф, впервые лично участвовавший в решении дел государственной важности – да еще в столь критический момент.

Вернувшись домой, отставной канцлер приветствовал супругу словами: «Дорогая, мы умерли». На следующий день они спешно покинули столицу империи, бурно праздновавшую уход Меттерниха. Князь добрался до Лондона, откуда с горечью наблюдал за крушением так долго оберегаемых им консервативных устоев.

* * *

15 марта произошел бескровный переворот в Будапеште. Сторонники революции выдвинули программу из 12 пунктов: обеспечение гражданских свобод, ликвидация феодальных повинностей крестьян, замена сословного сейма демократически избранным парламентом, ответственность перед которым должно было отныне нести правительство, ликвидация автономии Трансильвании и Хорватии, создание венгерской армии, самостоятельных военного и финансового ведомств и т. д. Вскоре на основании этих пунктов, которые представляли собой основу нового конституционного устройства Венгрии, было сформировано либеральное правительство во главе с графом Лайошем Баттяни. Кошут стал министром финансов, но постепенно сконцентрировал в своих руках всю исполнительную власть. Эрцгерцог Стефан, палатин (наместник) Венгрии, настроенный достаточно либерально, не противился переменам. Более того, 11 апреля конституционное устройство Венгрии было признано и одобрено императором Фердинандом. Это был один из ключевых моментов венгерской революции: согласие монарха легитимизировало действия будапештских политиков и впоследствии дало им основания обвинять Вену в нарушении закона.

В самой австрийской столице 25 апреля был опубликован проект конституции, составленной либеральным министром графом Пиллерсдорфом по образцу бельгийской. Она во многом соответствовала политической программе либералов. Однако логика революций неумолима: уступки властей, как правило, приводят лишь к выдвижению революционерами все новых и новых требований, а радикальные группировки постепенно оттесняют умеренных и начинают играть первую скрипку в политическом оркестре. Так случилось и в Вене: начало мая ознаменовалось новыми волнениями, правительство вынуждено было отказаться от проекта Пиллерсдорфа и пообещало созвать Конституционное собрание, на котором будет составлен текст новой конституции. Предполагалось, что депутаты собрания будут выбраны на основе всеобщего избирательного права для мужчин.

Обстановка в столице оставалась неспокойной. Членам императорской семьи и их приближенным все чаще приходили на ум неприятные аналогии с Людовиком XVI и его близкими. Пока большинство обывателей не выражало враждебности по отношению к Габсбургам: наоборот, когда император Фердинанд в компании Франца Карла и Франца Иосифа выезжал в коляске в парк Пратер, подданные с таким энтузиазмом приветствовали «доброго старого Фердля», что у того на глаза наворачивались слезы. Тем не менее племянник эрцгерцог Альбрехт, влиятельный двоюродный брат императора, эрцгерцогиня София и ряд высших придворных настаивали на том, что государю и его семье стоит на время покинуть Вену. Это и случилось 17 мая – причем простодушный Фердинанд искренне полагал, что они едут на прогулку, и только на одной из остановок императора известили, что двор по соображениям безопасности направляется в Инсбрук. Австрийский аналог бегства в Варенн удался: консервативно настроенное население Инсбрука восторженно встретило императорскую семью, а в городе и его окрестностях находилось количество войск, достаточное для того, чтобы Фердинанд и его двор чувствовали себя в безопасности.

Тем временем пламя революции охватило север Италии. Волнения в Милане и Венеции обернулись изгнанием австрийских гарнизонов. На помощь итальянским националистам пришла Сардиния (Пьемонт), объявившая Австрии войну. Однако сардинский король

Карл Альберт не мог похвастаться ни хорошо обученным войском, ни толковыми полководцами. Австрийский главнокомандующий фельдмаршал Радецкий провел перегруппировку и перешел в контрнаступление. 25 июля пьемонтцы были разгромлены в сражении при Кустоцце, в августе Радецкий вступил в Милан, а Карл Альберт поспешил заключить перемирие. Победа в Италии имела важное значение: она укрепила уверенность династии в своих силах и показала, что центральное правительство, в котором понемногу брали верх консерваторы-легитимисты, может рассчитывать на армию в решении не только внешне-, но и внутриполитических задач.

Что представляла собой в ту пору австрийская армия – главная опора трона? Она по-прежнему пополнялась за счет рекрутских наборов, причем эти наборы служили еще одним предметом разногласий между Венгрией и правительством в Вене, поскольку получить дополнительных венгерских рекрутов для ведения боевых операций армия могла только с согласия сейма. Срок службы нижних чинов составлял 14 лет и лишь в 1847 году был снижен до восьми. Под знаменами императора находились 58 пехотных, 37 кавалерийских, 5 артиллерийских и 1 бомбардирский полк, 20 отдельных бомбардирских и 12 егерских батальонов, а также отдельный полк императорских тирольских егерей. Командование тщательно избегало формирования какого-либо подобия национальных армий, поэтому большинство рекрутов, набиравшихся в той или иной провинции, служило далеко от родных мест. Уровень боевой подготовки, однако, был не слишком высоким, поскольку значительную часть генералов и офицеров составляли приверженцы старой школы, которые придерживались тактики, устаревшей еще в эпоху наполеоновских войн. Кроме того, армии катастрофически не хватало денег, хоть она и поглощала львиную долю расходов казны. Характерно, что составленный фельдмаршалом Радецким в 1834 году меморандум назывался «Как с небольшими расходами содержать хорошую сильную армию».

Именно подразделения, размещенные на севере Италии под началом Радецкого, представляли собой наиболее боеспособную часть армии, что и проявилось во время войны с Пьемонтом-Сардинией. Еще одному «рыцарю контрреволюции», князю Альфреду фон Виндишгрецу, летом удалось ликвидировать волнения в Праге. Здесь, как и в Вене, противниками властей были неорганизованные толпы горожан и студентов; дело дошло до строительства баррикад и уличных столкновений. Виндишгрец подверг Прагу интенсивному обстрелу с окрестных холмов, что сыграло решающую роль в подавлении восстания. В столице Богемии было введено чрезвычайное положение; зачинщики беспорядков предстали перед военными судами. Эрцгерцогиня София писала Виндишгрецу восторженные письма, выражая восхищение его беспощадностью, для чего у князя, впрочем, были сугубо личные причины: в самом начале пражских волнений шальной пулей была убита его жена.

Удержав под контролем ситуацию в Чехии, Италии и альпийских землях (кроме Вены), Габсбурги получили возможность заняться разрешением венгерской проблемы. «Апрельские законы», новая конституция Венгрии, не устраивали двор, поскольку фактически превращали Венгрию в самостоятельное государство, связанное с остальной монархией лишь хрупкими узами личной унии. К концу лета в Вене (куда император вернулся после того, как обстановка в столице стала более спокойной) пришли к выводу о том, что привести венгров к повиновению можно только силой. На руку Габсбургам была и националистическая политика Будапешта, чья великовенгерская программа вызвала отпор в Трансильвании и Хорватии. Последняя избрала в качестве защитника своих интересов генерала Йосипа Елачича, лояльного Габсбургам. Новый наместник (бан) Хорватии был ярым противником мадьярского национализма и сепаратизма. Он заявил председателю венгерского правительства графу Баттяни: «Вы хотите свободной и независимой Венгрии, я же обязался защищать политическое единство Австрийской империи. Если вы с этим не согласны, разрешить спор между нами может лишь меч».

11 сентября хорватские подразделения под командованием Елачича вторглись в Венгрию. Несколько дней спустя к власти в Будапеште пришло новое правительство во главе с Кошутом. Началась революционная война, получившая в венгерской историографии название войны за независимость. Так Габсбурги впервые в своей истории прибегли к решению внутриполитической проблемы способом, который вряд ли способствовал укреплению единства империи: столкновением ее народов между собой. Бои в Венгрии еще не принесли императорским войскам решающего успеха, когда ситуация в Вене вновь обострилась.

Граф Йосип Елачич-Бужимский.

Художник Иван Цаше

Поводом к новой революционной вспышке стали события в Будапеште, где 28 сентября толпа линчевала королевского представителя графа Ламберга. Императорский военный министр граф Байе де Латур приказал перебросить войска из столицы в Венгрию. Но венские радикалы, открыто выражавшие симпатии венгерской революции, попытались помешать отправке воинских подразделений. Начались демонстрации. 6 октября огромная разношерстная толпа – лавочники, студенты, рабочие, люмпены – собралась перед военным министерством. Несколько человек ворвались в здание и выволокли министра из кабинета. Старому графу разбили голову молотком, тело проткнули штыком и повесили на фонаре. Возбужденная толпа ринулась громить дома других «реакционеров»; некоторым из них пришлось искать убежища под сводами храма св. Стефана, но это их не спасло – расправа продолжалась и на освященной земле.

Узнав об этой бойне, от которой поспешили дистанцироваться либералы, император вновь покинул столицу. 7 октября был обнародован его манифест, в котором, в частности, говорилось: «Я полностью истощил запасы доброты и доверия, которые может проявить монарх по отношению к своим народам. Следуя велению времени и всеобщему желанию, я с радостью отказался от неограниченной власти, доставшейся мне от моих предков, и добровольно пошел на все уступки, необходимые для сохранения свободы и порядка… Анархия перешла всякие пределы, захлестнув Вену убийствами и поджогами… Я оставляю окрестности моей столицы, чтобы найти средства для спасения несчастного народа Вены и защиты истинной свободы. Тех, кому дорога Австрия и дорога свобода, я призываю сплотиться вокруг своего императора». Текст манифеста, над которым император работал лично, свидетельствует не только о полной ясности сознания Фердинанда I, но и об определенном величии, которое проявил в столь сложный момент этот человек, которого многие считали идиотом. Простодушный монарх гораздо лучше иных своих приближенных понимал дух и потребности эпохи, но, увы, не обладал волей и способностями, достаточными для того, чтобы, с одной стороны, пресечь поползновения «бешеных» из революционного лагеря, а с другой – не дать реакционерам окончательно восторжествовать при дворе.

26 октября армия под командованием Виндишгреца окружила Вену. Осажденным было предложено капитулировать. За отказом последовали методичный обстрел города и штурм. Жертвами уличных боев и последующих казней стали около 4 тысяч человек. К тому времени Елачич нанес венграм поражение у Швехата, не позволив им прийти на помощь осажденным венцам. В покоренной столице начались репрессии. «Зло должно быть вырвано с корнем, если мы не хотим, чтобы погибло все государство, – писала в конце ноября лояльная газета Zuschauer («Обозреватель»). – Для этого нужны средства, которые дает только чрезвычайное положение».

Тем временем императорский кортеж, сопровождаемый огромным воинским эскортом, медленно двигался из Вены в Ольмюц (Оломоуц) – город в Моравии, где находилась одна из самых мощных крепостей на территории монархии. Именно там предстояло свершиться заключительному событию царствования Фердинанда I Доброго – его отречению от престола, первому в истории габсбургской династии со времен Карла V.

Планы возведения на трон 18-летнего Франца Иосифа уже несколько месяцев разрабатывались Виндишгрецем и его зятем, князем Феликсом Шварценбергом – талантливым дипломатом и военным, бывшим советником Радецкого, назначенным в конце ноября 1848 года на должность главы правительства империи. В качестве преемника Фердинанда рассматривался именно Франц Иосиф: его отец Франц Карл, непосредственный наследник трона, был слишком бесцветной фигурой. К тому же юный император, как справедливо полагали Виндишгрец и Шварценберг, мог бы стать символом обновления и надежды, завоевав симпатии значительной части общества и повысив престиж монархии. После того как Шварценбергу удалось привлечь на свою сторону кроткую и набожную императрицу Марию Анну, дело было сделано: Фердинанд I, который искренне любил жену и прислушивался к ее советам, согласился отказаться от власти.

2 декабря 1848 года в Оломоуце в зале епископского дворца, где собрались члены императорской семьи и высшие сановники империи, прошла церемония передачи власти. Нетвердым голосом зачитав текст отречения, Фердинанд, в глазах которого стояли слезы, обнял племянника со словами: «Благослови тебя Бог, только будь молодцом, и Бог тебя не оставит. Я рад, что так случилось». Вероятно, сам император, измученный событиями революционного года, в этот момент испытал огромное облегчение.

Старая Австрия уходила в прошлое, хотели этого при дворе или нет. Новый император первоначально должен был именоваться Францем II, однако в конце концов был сделан выбор в пользу имени Франц Иосиф, которому придавалось символическое значение. С одной стороны, оно подчеркивало преемственность власти и габсбургских традиций, связанных с Францем I, а с другой – напоминало об Иосифе II, намекая тем самым на возможные реформаторские планы молодого монарха. Воцарение Франца Иосифа I (1848–1916) совпало с переломом в ходе революции. Но буря еще не улеглась.

Отказ от либерализма

«Виндишгрец, Елачич (lellacic), Радецкий» – так в конце 1848 года расшифровывали либеральные венские остряки слово Wir («Мы»), с которого начинался первый манифест юного государя («Мы, Франц Иосиф Первый, Божией милостью император Австрийский…»). Было модно говорить о камарилье – группе высших военных и придворных во главе с тремя перечисленными лицами, в руках которых якобы сосредоточилась власть в стране в первые месяцы нового царствования.

На самом деле камарильи как таковой не существовало. Несмотря на явное усиление позиций консерваторов, либеральная политическая альтернатива в Австрии существовала вплоть до весны 1849 года. Эту альтернативу в той или иной степени представляли собой члены нового правительства – министр внутренних дел граф Штадион, министр юстиции Александр Бах, в марте 1848 года стоявший рядом с революционерами на баррикадах в Вене, да и глава кабинета князь Феликс Шварценберг, практический политик, который презирал идеологию и видел свою задачу в восстановлении порядка и создании в Австрии эффективной системы государственного управления. Именно эти люди определяли курс Вены в гораздо большей степени, чем военные.

Кроме того, на протяжении более чем полугода – с июля 1848 по март 1849-го – в стране действовало Конституционное собрание. Его депутаты собрались в Вене в конце июля, разошлись после начала октябрьских событий в столице и в ноябре по приказу императора Фердинанда съехались вновь в моравском городке Кромержиж (немецкое название – Кремзир). Главным их достижением стало принятие 7 сентября 1848 года акта об освобождении крестьян от феодальных повинностей. Так спустя почти 70 лет было закончено дело, начатое Богемским патентом Иосифа II.

С проектом же конституции, который должен был стать итогом заседаний собрания, вышла заминка. Депутаты раскололись на ряд группировок в соответствии с политическими взглядами и национальной принадлежностью. Целью пангерманских радикалов, поддержанных польскими депутатами из Галиции, было включение большинства габсбургских владений в Германскую конфедерацию или же Германскую империю, к воссозданию которой в это время призывали члены немецкого парламента во Франкфурте. Германоязычные австрийские земли, Богемия, Моравия и Галиция остались бы связаны между собой исключительно личной унией; де-факто их включение в состав «большой» Германии означало бы конец власти Габсбургов. Такой вариант не устраивал ни династию, ни правительство, ни чешских депутатов, которым «не нравилось централистское правление Вены, но немецкого национализма Франкфурта они опасались еще больше»[61].

Палацкий, лидер чешской фракции, предложил смелый проект федерализации империи, согласно которому габсбургские владения должны были быть разделены на семь равноправных земель по национально-географическому признаку: австро-немецкую, чешскую (или чехо-славянскую), польско-русинскую, венгерскую, румынскую, югославянскую и итальянскую. Каждой из них Палацкий предлагал предоставить широкие полномочия, оставив в ведении центрального правительства лишь вопросы международной политики, армии, финансов, внешней торговли, транспорта и связи. Этот проект настолько противоречил централизаторским планам правительства Шварценберга, что Палацкого едва не обвинили в государственной измене, и он был вынужден надолго отойти от политической деятельности. Большая часть депутатов парламента разделяла идею равенства всех народов монархии, которая была закреплена в статье 21 проекта конституции: «Все народы империи обладают равными правами… Право использования своего языка в системе образования, государственного управления и в общественной жизни гарантировано государством». Конституция обеспечивала гражданские свободы и базировалась на принципе суверенитета народа, что было неприемлемо для Франца Иосифа, воспитанного в верности династическим принципам и божественному праву государей. К тому же документ сильно ограничивал полномочия императора, передавая большинство вопросов внутренней политики в ведение парламента и ответственного перед ним правительства. Основным недостатком кромержижской конституции стало, однако, то, что она обходила молчанием вопросы государственного устройства Венгрии и Ломбардо-Венеции. Авторы проекта тем самым предполагали, что эти земли будут располагать собственными конституциями. Последнее отнюдь не входило в планы молодого императора и убежденных централистов Шварценберга и Баха. Кромержижской конституции было суждено остаться в стадии незавершенного наброска: 4 марта 1849 года парламент был распущен, а народам империи дарована иная конституция, составленная министром внутренних дел Штадионом и его сотрудниками.

Тем не менее историческое значение кромержижского парламента и конституции трудно переоценить. Во-первых, представители разных народов монархии впервые в истории получили опыт парламентской работы и свободного обсуждения важнейших политических проблем. Во-вторых, упрочилось австрийское государственно-правовое сознание, ощущение принадлежности немцев, чехов, поляков, словенцев, русинов, участвовавших в работе парламента, к общему государственно-политическому организму, что способствовало укреплению единства империи – естественного, идущего снизу, а не искусственного, навязанного сверху силой штыков. В-третьих, официальное признание получил принцип равенства народов – хотя последующая политическая практика австрийских, а затем австро-венгерских властей не всегда соответствовала этому принципу. В-четвертых, культурная и ограниченная административная автономия отдельных народов противопоставлялась кромержижским парламентом агрессивному национализму «кошутовского» типа. В конце концов, даже если «национализму как таковому судьбой определен успех, но это не касается каждого отдельного национализма»[62]. Задача любого многонационального государства как раз и заключается в том, чтобы предоставить отдельным народам с их зачастую разнородными культурами и традициями общую политическую «оболочку», которая устраивала бы каждый из этих народов. Пути решения этой задачи (с которой Габсбургам в конце концов так и не удалось справиться) и намечала кромержижская конституция, касавшаяся в первую очередь тех народов, национализм которых еще не вылился в требование государственной независимости.

* * *

Между тем в Венгрии кипели бои между императорскими войсками и силами венгерского революционного правительства. Вскоре после воцарения Франца Иосифа Виндишгрец занял Будапешт, но через пару месяцев венгры вытеснили его из своей столицы. 14 апреля 1849 года в Дебрецене венгерский парламент (в отсутствие умеренных депутатов, полагавших, что радикалы ведут страну к гибели) объявил Габсбургов низложенными. Венгрия была провозглашена независимым государством с Кошутом в качестве регента.

Однако новоиспеченный правитель находился в полной изоляции: против его националистической политики восстали немадьярские народы Венгрии – хорваты, сербы, румыны, словаки; императорские войска под командованием генерала Хайнау наступали с запада; наконец, в мае в Венгрию по просьбе Франца Иосифа, действовавшего под давлением Шварценберга, вторгся русский экспедиционный корпус фельдмаршала Паскевича. Отчаянное сопротивление венгерских войск не могло увенчаться успехом; силы оказались слишком неравными. Летом Кошут попытался достичь примирения со славянами и румынами, объявив о согласии венгерского правительства с принципом равноправия наций, но было слишком поздно. Передав власть генералу Гёргеи, вождь революции бежал в Турцию, а оттуда – в Англию. До конца своих дней он не вернулся на родину, не примирился с Габсбургами и мечтал о возобновлении борьбы за независимость.

13 августа 1849 года венгерская армия под командованием Гёргеи капитулировала перед русскими войками в Вилагоше. Сдаваясь Паскевичу, Гёргеи рассчитывал, что русские смягчат удар, который австрийцы неизбежно обрушат на Венгрию. Однако ни Паскевич, ни тем более Николай I не испытывали ни малейшего сочувствия к венгерским «смутьянам». Хайнау, известный своей жестокостью, стал хозяином в побежденной стране. Репрессиям подверглись тысячи участников национально-освободительного движения – не только сторонники Кошута, но и вполне умеренные политики вроде графа Баттяни. В свое время он был утвержден императором Фердинандом в должности главы правительства Венгрии, но это не спасло графа от смерти 6 октября 1849 года – смерти мужественной и красивой: он сам отдал команду расстрельному взводу. В тот же день в Араде были казнены 13 венгерских генералов («мученики Арада»). Исключение сделали только для Гёргеи, который отделался 20 годами тюрьмы. На три года в Венгрии было введено военное положение. Несколько сотен сторонников независимости, которым удалось бежать за границу, были приговорены к смерти заочно.

Несколькими месяцами ранее, в марте 1849 года, 83-летнему фельдмаршалу Радецкому опять пришлось выступить в поход – после того как Пьемонт, решив воспользоваться обострением ситуации в Венгрии и непрекращавшимися волнениями в Ломбардии, вновь объявил войну Австрии. И на сей раз престарелому полководцу сопутствовал успех: уже 23 марта он разбил пьемонтцев под Новарой, что вынудило короля Карла Альберта отречься от престола. Его наследник Виктор Эммануил II немедленно заключил с австрийцами мир.

Подавление венгерской революции и победа Радецкого в Италии позволили молодому императору и Шварценбергу, ставшему его главным политическим советником, приступить к преобразованию системы управления империей в духе конституции Штадиона, которая была куда менее либеральной, нежели кромержижский проект. Отныне Австрия представляла собой унитарное государство, разделенное на провинции, которые располагали весьма ограниченной автономией. Один венгр, современник этих событий, иронически заметил своему хорватскому приятелю: «То, что мы получили в наказание, вам дали в качестве награды». Вся исполнительная власть принадлежала императору, законодательная – двухпалатному парламенту, верхнюю палату которого составляли представители провинций, нижнюю – депутаты, избиравшиеся всеми подданными императора, заплатившими специальный налог. Монарх обладал правом абсолютного вето на решения парламента, назначал министров, губернаторов провинций и других высших чиновников. При императоре существовал совещательный орган – имперский совет (рейхсрат), решения которого, однако, нуждались в одобрении парламента. Равенство всех австрийцев перед законом и всех народов между собой подтверждалось, равно как и важнейшие гражданские свободы. Окончательно уничтожались внутренние таможни, в первую очередь барьер между Венгрией и остальными габсбургскими землями.

Ставя все народы многонациональной страны на одну доску, конституция шла против реальности, которая заключалась в том, что венгры, итальянцы, отчасти поляки и немцы, остававшиеся под властью Габсбургов, действительно уже не могли довольствоваться одной лишь культурной автономией в рамках унитарного государства. Различный уровень национального самосознания и политического развития, достигнутый народами габсбургской монархии, требовал иных, более тонких действий, к которым ни Франц Иосиф, ни Шварценберг не имели ни малейшей склонности. Но то, чего не удалось добиться Иосифу II в конце XVIII века – превращения Австрии в однородную централизованную империю, – было еще менее достижимо в середине века Х1Х-го. Существовало и еще одно важное «но»: сама конституция, как говорилось в императорском манифесте, вступала в силу лишь после отмены чрезвычайного положения, вызванного революционными событиями. В действительности же из всех органов власти, предусмотренных конституцией, был создан лишь рейхсрат. Правительство было ответственно перед несуществующим парламентом и неопытным молодым императором. С либеральными претензиями было покончено; возник абсолютизм нового типа. Официально это было сделано 31 декабря 1851 года, когда император объявил о намерении управлять страной самостоятельно, хоть и с помощью министров и рейхсрата. О конституции более не вспоминали.

Феликс фон Шварценберг – австрийский государственный и политический деятель, фельдмаршал-лейтенант, князь. В 1848 г. стал министром-президентом и министром иностранных дел Австрии

Вне всякого сомнения, это имело катастрофические последствия для государства Габсбургов. «Весьма вероятно, что если бы монархия вовремя встала на конституционный путь по английскому или американскому образцу, патриотизм повсюду на ее территории мог бы принять столь же либеральную и демократическую форму, как, например, в Швейцарии – тоже многонациональном государстве… Двойной гнет, абсолютистский и национальный, породил националистическую идеологию, которая идентифицировала человека… по его этнической принадлежности, его корням, и стремилась к реорганизации империи не на универсальной конституционной, а на этнической основе»[63]. Ошибку, совершенную в 1851 году, так и не удалось исправить впоследствии.

Пирровы победы

Франц Иосиф, которому довелось править рекордно долго, 68 лет без нескольких дней, впоследствии неоднократно говорил о князе Феликсе Шварценберге как о лучшем из министров, когда-либо служивших ему. Возможно, теплые воспоминания, которые остались у императора о его первом премьер-министре, связаны с тем, что именно при Шварценберге и во многом благодаря нему было покончено с революцией, а сам князь стал для Франца Иосифа преданным слугой и политическим учителем в одном лице. Кроме того, деятельность Шварценберга была недолгой и оборвалась трагически (в 1852 г. он неожиданно умер от инфаркта), так что между императором и его министром не успели возникнуть сколько-нибудь существенные противоречия.

Шварценберг был первым в австрийской истории высокопоставленным государственным деятелем, проводившим в жизнь принципы Realpolitik, которая ставила во главу угла целесообразность, с презрением относясь к таким «пустякам», как идеология или договорные обязательства. Шварценберг сделал для крушения меттерниховской системы в Австрии и Европе в целом едва ли не столько же, сколько сама революция[64]. Будучи отпрыском одной из самых знатных фамилий империи, он не любил аристократов и в ответ на предложение сделать верхнюю палату австрийского парламента аналогом британской палаты лордов заметил, что во всей Австрии вряд ли найдется дюжина людей, достойных заседать в такой палате. С не меньшим презрением относился глава правительства и к либералам. В январе 1849 года, сообщая одному из друзей о том, что правительственный проект конституции почти готов, он не удержался от ядовитого замечания в адрес кромержижского парламента: «А потом (после обнародования конституции Штадиона. – Я. Ш.) всему этому никчемному собранию будет приказано убираться».

Шварценберг претендовал на роль австрийского Бисмарка или Кавура. Однако для успешного исполнения этой роли ему не хватало очень многого. Во-первых, за австрийским министром, в отличие от его немецкого и итальянского коллег, пришедших к власти несколько позже, стояла не нация, стремящаяся к объединению вокруг уже сложившегося крепкого государственного ядра (Пруссии в одном случае и Сардинии в другом), а многонациональная империя, только что пережившая революцию, которая едва не разрушила ее. Во-вторых, Австрия не только не располагала значительной военной мощью, но и не имела надежных союзников, которые могли бы компенсировать этот недостаток, – таких, каким для Италии стала Франция Наполеона III. В-третьих, сам Шварценберг не обладал столь же неограниченными полномочиями и влиянием на своего государя, как Кавур при Викторе Эммануиле II или Бисмарк при Вильгельме I. Все эти факторы в совокупности привели к тому, что политические и дипломатические победы Шварценберга и его преемника графа Буоля оказались пирровыми, а сама их деятельность не только не упрочила положение Австрии в Европе, но и послужила прологом к поражениям, которые империи было суждено потерпеть в период с 1859 по 1866 годы.

Война в Венгрии еще продолжалась, когда перед Шварценбергом, как в свое время перед Меттернихом, встала проблема борьбы за влияние в Германии. Хотя объединительные поползновения германских либералов не увенчались успехом, а король Пруссии Фридрих Вильгельм IV отверг императорскую корону, предложенную ему франкфуртским парламентом, события 1848–1849 годов дали сильнейший толчок делу объединения Германии, причем Пруссия вышла на передний план в качестве фактора интеграции. В 1850 году был создан так называемый Эрфуртский союз немецких князей во главе с прусским королем, что представляло собой открытый вызов Австрии. Шварценберг перешел в дипломатическое наступление, и Фридрих Вильгельм, не чувствовавший единодушной поддержки германских монархов, дал задний ход.

Перед Рождеством 1850 года в Дрездене собралась конференция Германского союза, на которой Шварценберг выступил с проектом «империи семидесяти миллионов», согласно которому вся Австрия, включая Венгрию и славянские земли, должна была вступить в Германский союз и таможенное соглашение германских государств (Zollverein). От такой идеи не были в восторге ни Пруссия, ни многие германские государства, опасавшиеся чрезмерного усиления Вены, ни западные державы, ни Россия, которым не улыбалось появление огромной империи в центре Европы. Шварценберг хотел слишком многого. В результате в мае 1851 года было решено вернуться к старым принципам Германского союза, существовавшим еще при Меттернихе. Австрия и Пруссия заключили оборонительное соглашение сроком на три года. Статус-кво был восстановлен, но на самом деле, как заметил один баварский министр, «борьба за гегемонию в Германии решена, и Австрия в ней проиграла». Окончательно убедиться в этом Францу Иосифу предстояло через 15 лет; пока же он был в целом доволен.

В 1853 году центр тяжести австрийской внешней политики, во главе которой после смерти Шварценберга встал граф Карл фон Буоль-Шауэнштайн, сместился на восток, где собирались тучи большой войны – первой за почти 40 лет. Россия оккупировала дунайские княжества (Молдавию и Валахию) и начала боевые действия против Турции в Болгарии. Флот под командованием адмирала Нахимова уничтожил турецкую эскадру в Синопской бухте, русские войска успешно наступали на Кавказе, и к 1854 году Турция стояла на грани поражения. Оно могло привести к дальнейшему усилению влияния России на Балканах, в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Это противоречило интересам как Австрии, так и западных держав – Великобритании и Франции.

Между тем Николай I, большая часть правления которого пришлась на эпоху Священного союза, рассчитывал, что в начавшейся Крымской войне, в которой против него на стороне Турции выступили Британия, Франция и даже Пьемонт-Сардиния, Вена сохранит по меньшей мере дружественный нейтралитет. По мнению царя, помощь, оказанная им Габсбургам в подавлении венгерской революции, должна была наполнить душу Франца Иосифа вечной благодарностью к России. Молодой австрийский монарх, однако, полагал иначе. «Наше будущее – на востоке, – писал он матери, – и мы загоним мощь и влияние России в те пределы, за которые она вышла только по причине слабости и разброда в нашем лагере. Медленно, желательно незаметно для царя Николая, но верно мы доведем русскую политику до краха. Конечно, нехорошо выступать против старых друзей, но в политике нельзя иначе, а наш естественный противник на востоке – Россия». Франц Иосиф оказался хорошим учеником Шварценберга: союзные обязательства и традиции не значат ничего, политическая целесообразность – всё.

В июне 1854 года Австрия предъявила России ультиматум, требуя немедленного вывода русских войск из дунайских княжеств. Петербург скрепя сердце согласился: военная отсталость николаевской России, плохие коммуникации и всеобщая коррумпированность не позволяли ей, помимо уже имевшихся фронтов в Крыму и на Кавказе, открыть боевые действия на своих западных границах. Николай I с горечью заявил австрийскому послу, что наибольшими глупцами в истории были польский король Ян Собесский и он сам, поскольку оба имели несчастье спасти династию Габсбургов. Царь в гневе повернул лицом к стене находившийся в его кабинете портрет Франца Иосифа, написав на обороте: «Du Undankbarer» – «Неблагодарный».

Отныне в Петербурге считали Австрию своим главным соперником на юго-востоке Европы и делали все, чтобы нанести ее интересам максимальный ущерб – хотя, как мы увидим, из тактических соображений Россия и Австрия еще не раз заключали между собой различные соглашения. Тем не менее опрометчивое решение, принятое Францем Иосифом в 1854 году, аукнулось ему 60 лет спустя. Путь к роковому для двух монархий столкновению 1914 года начался в дни Крымской войны. Стратегическая ошибочность курса Франца Иосифа и Буоля (куда менее самостоятельной фигуры, чем Шварценберг) проявилась во время Парижского конгресса держав, который подвел итоги Крымской войны. Вопреки ожиданиям, в изоляции на нем оказалась не проигравшая Россия, а Австрия, не сумевшая извлечь никаких существенных выгод из своих дипломатических маневров двух предыдущих лет. «Крымская война оставила Австрию без друзей. Россия приписывала свое поражение австрийской угрозе выступить на стороне [западных] союзников; союзники же полагали, что Россия не стала бы воевать, присоединись к ним Австрия с самого начала»[65].

Женитьба по любви – несчастье императора

Династии Габсбургов и Виттельсбахов соперничали с давних времен. Еще в XIV веке Людвиг Баварский «отбил» германскую корону у австрийского герцога Фридриха Красивого, разгромив его в битве при Мюлльдорфе. Позднее, однако, фортуна чаще улыбалась австрийской, чем баварской династии. В 1740 году Карл, курфюрст Баварский, взял было реванш у Габсбургов, став германским императором под именем Карла VII, но его недолгое правление обернулось катастрофой для Баварии и Виттельсбахов. Его сын и наследник признал претензии Габсбургов на императорскую корону, а дочь Мария Йозефа стала второй женой Иосифа II.

Это неудачное супружество было не первым и не последним в серии брачных союзов, связавших две древние династии, несмотря на их соперничество. Когда Франц Иосиф вырос и стал самым завидным женихом Европы, его мать, эрцгерцогиня София, в поисках невесты для сына естественным образом обратила взор на собственных баварских родственников. Виттельсбахи были хорошим выбором если не с генетической (представители этой династии не отличались стабильной психикой, да и браки между двумя семьями, повторявшиеся из поколения в поколение, грозили будущему потомству вырождением), то с политической точки зрения: союз с Баварией укреплял влияние Вены на юге Германии, а католицизм Виттельсбахов позволял избежать проблем, связанных с переменой конфессии одним из новобрачных.

Предполагалось, что супругой Франца Иосифа станет 19-летняя Елена (Йене), дочь герцога Максимилиана, представителя младшей ветви Виттельсбахов, и Людовики, родной сестры эрцгерцогини Софии. Однако произошло непредвиденное: в июне 1853 года, приехав на курорт в Ишле, где состоялось свидание с герцогиней Людовикой и ее дочерьми, 23-летний император без памяти влюбился. Но не в предназначенную ему Елену, а в ее младшую сестру Елизавету (Сиси), которой в ту пору было лишь 15 лет. Такое случилось с Францем Иосифом, обладавшим просто нечеловеческой самодисциплиной, сдержанностью и чувством долга, в первый и последний раз в жизни. Очевидно, к тому времени молодой император еще не приобрел ореол вознесенности над остальными людьми, которым он окружил себя впоследствии, превратившись из живого человека в ходячий государственный институт, лицо с портретов, о котором у его подданных порой закрадывалась крамольная мысль: да человек ли это вообще? Бьется ли его сердце, способен ли он плакать, радоваться, терять голову, как обычные люди?

Сердце билось. Франц Иосиф, подобно своему далекому предку Карлу V, прожил жизнь, в которой было много страданий и бед, стараясь не проявлять своих эмоций публично, поскольку это по его представлениям могло нанести вред престижу монарха. Но император умел любить и переживать, был способен на долгую привязанность и искреннюю дружбу. Любовь Франца Иосифа к Сиси стала стержнем его душевной жизни на многие десятилетия, хотя в конечном счете эта любовь принесла ему больше горя и одиночества, чем счастья.

Начиналось все идиллически: в августе 1853 года было объявлено о помолвке, а 24 апреля следующего года в Вене состоялась пышная свадебная церемония. 16-летняя девушка, со специфическими особенностями характера которой ослепленному любовью Францу Иосифу еще предстояло столкнуться, стала новой австрийской императрицей. Много лет спустя она выразит свое отношение к институту брака следующим образом: «Супружество – бессмысленная вещь. Пятнадцатилетними детьми нас продают, приносим клятву, смысла которой толком не понимаем, но которую уже никогда не смеем нарушить». По-своему Елизавета была права: как показала жизнь, они с Францем Иосифом совсем не подходили друг другу. Брак по любви, редкий случай в монарших семьях, в конце концов обернулся драмой, если не катастрофой.

Сиси, любимая и порядком избалованная дочь баварской герцогской четы, была девушкой очень красивой (позднее, годам к тридцати, ее красота, запечатленная на известном портрете работы Франца Винтерхальтера, расцвела в полную силу), живой и энергичной, но, как и большинство Виттельсбахов, чрезмерно впечатлительной, сентиментальной и неуравновешенной. Она не была приучена к строгому распорядку дня, жила в родительском доме как вольная пташка, проводя время в забавах, главной из которых была верховая езда (австрийская императрица будет известна как одна из лучших наездниц Европы). Бурная страсть Франца Иосифа оказалась для Сиси неожиданностью. Молоденькая девушка не была подготовлена к семейной жизни, да еще сопряженной с таким количеством представительских обязанностей. Елизавета унаследовала от предков отвращение к публичным акциям и любовь к уединению, так что и свадебная церемония, и последующая жизнь в Хофбурге, где все было подчинено строжайшим правилам дворцового этикета, стали для нее не просто испытанием, а ударом по нервам, и без того не слишком крепким из-за плохой наследственности.

Вдобавок отношения с тетей-свекровью, эрцгерцогиней Софией, у Сиси не сложились. Елизавета, еще ребенок, по-детски любила свободу и терпеть не могла дисциплину, в то время как София, которая испытала все «прелести» брака без любви, с человеком, уступавшим ей по интеллектуальным и душевным качествам, знала толк в политических комбинациях и дворцовых интригах. Она сознательно подчинила свою жизнь интересам династии и государства и не могла понять, как ее невестка осмеливается протестовать против необходимости обедать, не снимая перчаток («Австрийская императрица не может есть голыми руками!» – восклицала София), почему она предпочитает «простонародное» пиво изысканному вину и самое главное – почему всеми способами уклоняется от участия в многочисленных придворных церемониях. «Я ведь его очень люблю. Если бы только он был простым портным», – этот вздох Сиси лучше всего объясняет ситуацию. Титулы, звания, деньги – все это были понятия, которые не имели для молодой Елизаветы никакого значения. Она была очень эмоциональна и в своих детских фантазиях представляла будущий брак не иначе, как в идиллически-сентиментальных образах. Понятно, что пробуждение в Вене оказалось столь тяжелым»[66].

Впрочем, тяжело было не только Елизавете. Ее муж попал в ситуацию, кошмарную для любого мужчины: он оказался между двух огней – горячо любимой женой и не менее любимой и почитаемой матерью, причем предметом их разногласий и ссор зачастую служил он сам. Франц Иосиф, которому с малых лет было внушено сознание собственного долга перед династией и страной, тем не менее, настолько сильно любил Сиси, что не мог встать на сторону эрцгерцогини Софии, чьи жизненные установки были гораздо ближе его дисциплинированной натуре. Казалось, обстановка разрядится после того, как у молодых появится ребенок, но этого не произошло: когда 5 марта 1855 года Елизавета произвела на свет девочку (она получила имя в честь бабушки – София), мать императора забрала ребенка к себе, что возмутило Сиси. 15 июля следующего года у августейшей четы родилась вторая дочь – Гизела, появление которой вызвало в придворных кругах чуть ли не печаль: все ждали наследника престола, ведь ни один из братьев императора пока не обзавелся потомством, и будущее династии оставалось довольно неясным.

Императрица Елизавета Австрийская. Художник Франц Винтерхальтер

Еще более мрачной стала ситуация после того, как в мае 1857 года маленькая София умерла. Для Елизаветы это было особенно сильным ударом, поскольку именно она – вопреки воле свекрови – настояла на том, чтобы обе дочери сопровождали императорскую чету в поездке. Потрясенная императрица несколько месяцев не могла прийти в себя, причем смерть старшей дочери имела парадоксальные последствия для двух других детей – Гизелы и родившегося в 1858 году Рудольфа, по отношению к которым мать долгое время сохраняла удивительную холодность и отчуждение. Кроме того, как отмечает чешский историк Отто Урбан, «в столкновении двух противоположных тенденций – будет ли [Елизавета] образцовой императрицей, осознающей и выполняющей свои общественные обязанности, или останется в общем и целом частным лицом со своеобразным стилем жизни – трагедия 1857 года сыграла выдающуюся роль»[67]. Сиси (это детское прозвище сохранилось за ней до конца ее дней) стала, по словам ее биографов, «императрицей против собственной воли» или даже «антиимператрицей», что, однако, не помешало ей превратиться в живой миф, о природе которого мы поговорим ниже.

Тем не менее было бы ошибочным описывать первые годы супружества Франца Иосифа и Елизаветы в исключительно мрачных тонах. Можно сказать, что они не были, но бывали счастливы. Сама Сиси, считавшая себя поэтессой и оставившая довольно обширное собрание стихотворений (по большей части подражательных, навеянных творчеством Генриха Гейне, поклонницей которого была императрица), посвятила не одну прочувствованную строку «прекрасным минувшим годам». Любила ли она Франца Иосифа? По-своему – несомненно, однако разница характеров и огромное количество обязанностей, которые взвалил на себя император, мешали их взаимопониманию. Достаточно твердый в политике, Франц Иосиф всегда уступал жене, оправдывал ее причуды и странности и до самого конца их более чем 40-летнего супружества вел себя как образцовый муж – за некоторыми исключениями, о которых еще будет сказано.

Поражения и реформы

Государственные дела нелегко давались Францу Иосифу. Несмотря на необычайное усердие, он не был великим государственным деятелем – хоть и не являлся удручающей посредственностью, как впоследствии утверждали националисты всех мастей. Стать символом не только исторической эпохи, но и целой страны Францу Иосифу I помог отпущенный ему судьбой долгий век, а также воспринятые будущим императором в детстве и юности представления о собственной роли, заставлявшие его соблюдать дистанцию между собой и остальными людьми. Франц Иосиф с большой охотой играл придуманную им для себя роль государя-патриарха, всеобщего отца и покровителя. Этот образ, который активно культивировала вся государственная машина австро-венгерской монархии, тем не менее, не может заслонить собой тот факт, что всю жизнь императору не хватало гибкости ума и политического чутья.

Франц Иосиф, до преклонного возраста сохранявший отличную офицерскую выправку, и в политике был столь же прям и безыскусен. Лишь настоятельная необходимость заставляла его идти на уступки духу времени, придавая новый, более современный облик древней империи. Он был бы, наверное, недурным правителем в XVII или XVIII столетии, в эпоху абсолютистско-династической политики, когда суверену не ставили палки в колеса партии и парламенты, а подданные Габсбургов были как бы на одно лицо – без удручающих национальных честолюбий, доставлявших Францу Иосифу столько хлопот. Во второй же половине XIX и начале XX века представления императора об обществе и государстве, внутренней и международной политике являлись по большей части безнадежными анахронизмами. Он, впрочем, и сам понимал это, охарактеризовав в 1910 году в беседе с американским президентом Теодором Рузвельтом себя как «последнего монарха старой школы».

В это понятие, несомненно, входили и убеждения, сложившиеся у Франца Иосифа в первые годы царствования: глубокая приверженность авторитарным методам правления и недоверие ко всем общественным институтам, кроме трех – армии, бюрократии и церкви. Подавление революции не означало установления социального мира во всех провинциях Австрийской империи. Венгрия оставалась фактически оккупированной страной, в которой были сильны антигабсбургские настроения. Централизаторская политика Шварценберга и Баха, ставшего его преемником в области внутренней политики, не примирила венгров с новыми порядками. «Гусары Баха» (австрийские чиновники, в большинстве своем немцы, носившие в венгерских землях форму, которая напоминала традиционные мундиры гусар) повсеместно воспринимались как оккупационная администрация. Еще серьезнее оказалась ситуация в Ломбардо-Венеции, генерал-губернатором которой Франц Иосиф в 1857 году назначил своего младшего брата Максимилиана. Втом, насколько плохо обстоят дела в итальянских провинциях, императорская чета смогла убедиться лично во время поездки по этим землям, оказавшим Францу Иосифу и Елизавете ледяной прием. Продолжалось брожение в Чехии, Галиции, в самой Вене – словом, неоабсолютизм, экономическая стабильность которого была подорвана финансовым кризисом 1857 года, переживал не лучшие времена.

Чтобы укрепить свои позиции, в том числе в Италии, Франц Иосиф пошел на заключение конкордата с римско-католической церковью. Это соглашение стало явным отступлением от йозефинистских принципов религиозной политики, которых – хоть и не в столь радикальной форме, как при Иосифе II – Габсбурги, несмотря на свой строгий католицизм, придерживались в первой половине XIX века. Теперь были вновь расширены права церкви в сфере образования и гражданского законодательства, в первую очередь семейного права. Светские власти отказались от какого-либо контроля за перестановками в церковной иерархии и взаимоотношениями австрийской церкви с Римом. Австрия стала одним из самых клерикальных государств Европы. Конкордат, однако, не помог Францу Иосифу в итальянских делах: политический авторитет Пия IX к тому времени заметно снизился, а влияние Пьемонта-Сардинии, выступавшей в роли лидера Рисорджименто (объединения Италии), наоборот, быстро возрастало.

Консервативно-репрессивная политика Габсбургов в Ломбардии и Венеции вела к тому, что к концу 1850-х годов их власть в этих провинциях держалась на штыках армии Радецкого. После ухода старого полководца ее возглавил человек гораздо менее способный – «паркетный генерал» граф Дьюлаи, представитель той части венгерской аристократии, которая была лояльна Австрийскому дому. Эрцгерцог Максимилиан, пытавшийся наладить диалог между властями и населением, заслужил на севере Италии репутацию либерального, доброжелательного, но связанного Веной по рукам и ногам правителя. Вскоре он понял, что его усилия тщетны. «Я нахожусь здесь в роли осмеянного пророка, – с горечью писал Максимилиан матери, – который теперь на каждом шагу должен выслушивать то, что сам столько раз повторял глухим, и которого нынче – только для того, чтобы скрыть истинные причины, – осыпают упреками. Как будто я и только я… являюсь источником всех здешних бед». Нетрудно было догадаться, кого эрцгерцог подразумевал под «глухими». 20 апреля 1859 года, приняв решение о войне с Сардинией, Франц Иосиф отозвал брата с поста наместника.

К тому времени Наполеон III и сардинский премьер-министр Кавур заключили тайное соглашение, согласно которому Франция обязалась прийти на помощь Сардинии в случае столкновения с Австрией. Но хитрый Бонапарт продолжал уверять австрийцев, что наметившееся охлаждение между Веной и Парижем совсем не соответствует настроениям Франции. Наполеон усыпил бдительность Франца Иосифа, который ошибочно полагал, что ему придется воевать лишь с неоднократно битой и не слишком опасной Сардинией. Более того, император совершенно напрасно рассчитывал на то, что Пруссия прикроет его на Рейне – в случае, если Франция все-таки решится на враждебные действия.

21 апреля австрийский посол в Турине вручил Кавуру ультиматум с требованием отвести пьемонтскую армию от границ Ломбардии. Сардиния оставила это требование без ответа, и с 27 апреля обе страны находились в состоянии войны. Шесть дней спустя Наполеон III обратился к французскому народу с призывом помочь итальянцам в борьбе с «австрийской тиранией». Пруссия молчала. Франц Иосиф слишком поздно понял, что ввязался в крупную авантюру.

Дьюлаи оказался никудышным полководцем. Австрийцы сразу же отдали инициативу противнику, их маневры были невразумительны, войска страдали от болезней, недостатка продовольствия и боеприпасов. При этом армии императора противостоял не самый сильный противник: сардинцы воевали неумело, французы шли им на помощь медленно, да и сами солдаты Наполеона III явно уступали тем героям, которых полвека назад вел в бой Наполеон I.

31 мая Франц Иосиф прибыл в Верону, куда отвел войска нерешительный Дьюлаи, который вскоре был отправлен в отставку (впрочем, вполне почетную). Император лично – в первый и последний раз за 68 лет царствования – встал во главе армии. В 20-часовой битве у Мадженты австрийцы потерпели поражение и вынуждены были отступить, потеряв около 10 тыс. человек убитыми и ранеными – почти вдвое больше, чем противник. Тем не менее Франц Иосиф был в отличном расположении духа и рассчитывал на торжество «правого дела», о чем писал матери 16 июня. Его надежды развеялись 8 дней спустя в сражении при Сольферино – самом крупном военном столкновении в Европе со времен лейципгской «битвы народов». Безыскусная тактика австрийцев и техническая отсталость их армии по сравнению с французской привела к очередному поражению – на сей раз куда более серьезному, чем у Мадженты. «Теперь я знаю, что значит быть проигравшим генералом», – с грустью писал император жене на следующий день после Сольферино,

Этот разгром навсегда подорвал его веру в собственные полководческие способности. 11 июля Франц Иосиф лично встретился с Наполеоном III в Виллафранке под Вероной, где оба монарха обсудили условия мира, официально закрепленные позднее в Цюрихском договоре. Австрия отказывалась от прав на Ломбардию, которую передавала французам – с тем, чтобы те впоследствии уступили ее своей союзнице Сардинии. Венеция пока что оставалась в руках Габсбургов. Тем временем над Италией уже несся вихрь Рисорджименто, и спустя год после поражения Франц Иосиф был вынужден с горечью наблюдать за тем, как на южных границах его империи возникает единое и заведомо враждебное Австрии Итальянское королевство.

Ушла в прошлое эпоха, когда Австрия могла самостоятельно и успешно играть роль «европейской необходимости», за счет этого входить в число великих держав и обеспечивать неприкосновенность своих границ. Символично, что через несколько дней после битвы при Сольферино умер престарелый князь Меттерних. Поражение при Сольферино имело ряд важных последствий для австрийской политики. Во-первых, император произвел чистку среди высших должностных лиц: в отставку были отправлены министр иностранных дел Буоль, ряд других гражданских сановников и около 60 генералов. Во-вторых, Франц Иосиф преисполнился глубокого отвращения, если не сказать ненависти, к «вероломному» Наполеону III, для которого в приватной обстановке не находил иного выражения, кроме как «этот мерзавец в Париже». Неприязнь австрийского монарха дорого обошлась Франции в 1870 году, когда во время франко-прусской войны Вена сохранила нейтралитет, не поддавшись на французские уговоры ударить в тыл пруссакам. В-третьих, поведение самой Пруссии во время войны 1859 года не способствовало улучшению отношений между берлинским и венским дворами; путь к битве при Садовой был в каком-то смысле проложен у Мадженты и Сольферино. В-четвертых, проигранная война обострила внутренние противоречия в империи: в Венгрии вспомнили о Кошуте, неоабсолютизм трещал по швам. Франц Иосиф встал перед необходимостью реформ, к которым испытывал не большую любовь, чем к французскому императору.

* * *

Габсбургам и их советникам приходилось иметь дело одновременно и с политическими, и с административными проблемами, причем последние в силу специфики Австрийской империи имели ярко выраженный национальный оттенок. При этом перед Веной были четыре возможных решения, четыре формы правления, которые могли существовать в этом центральноевропейском конгломерате.

Первая – неоабсолютистский централизм, модель Шварценберга и Баха – была наиболее близка сердцу Франца Иосифа, однако к началу 1860-х годов обанкротилась. Сохранение подобного строя привело бы Габсбургов к новой революции, и император при всем своем консерватизме понимал это. Вторая, прямо противоположная модель – федерация (или конфедерация) народов, в политическом отношении устроенная как парламентская монархия, так никогда и не была реализована в габсбургском государстве – хотя в последние годы своего существования Австро-Венгрия медленно и тяжело, но все же двигалась именно в этом направлении. Третья и четвертая модели располагались как бы на полпути между двумя вышеописанными, по-разному сочетая административный и политический элементы. Это были неоабсолютистский федерализм и парламентский централизм. Стремясь вывести империю из нового кризиса, Франц Иосиф I попробовал и то, и другое.

Еще 29 мая 1860 года протокол заседания австрийского правительства сухо сообщал о том, что «в газетах все чаще проявляются конституционные тенденции, с подобными явлениями можно встретиться даже в высоких сферах. Его Величество, однако, твердо намерен не уступать подобным устремлениям и считает своим долгом воспрепятствовать заведению представительской конституции, которая совершенно не подходит Австрии». Однако менее чем через полгода, в октябре, император поставил свою подпись под документом, вошедшим в историю как Октябрьский диплом. Это был закон, вновь расширявший права провинциальных сословных собраний, но бесконечно далекий от реального парламентаризма, которому наученный горьким опытом Франц Иосиф пытался противостоять, но не напрямую, а косвенно, путем укрепления институтов, уже отживших свое.

Попытка оказалась не слишком удачной: даже в Венгрии, где были восстановлены автономия, сейм и официальный статус венгерского языка, Октябрьский диплом восторга не вызвал. Ведь, помимо указанных мер, он сохранял относительную самостоятельность Трансильвании и Хорватии. Недовольны были все, хоть и по разным причинам: централисты и федералисты, консерваторы и либералы, националисты немецкие и мадьярские, чешские и хорватские… Через несколько месяцев, убедившись в несовершенстве принятого решения, Франц Иосиф резко переложил руль государства в другую сторону. 26 февраля 1861 года был подписан Февральский патент. Формально он являлся уточняющим приложением к Октябрьскому диплому, но фактически означал возврат к централизму, на сей раз – под контролем парламентских ассамблей.

Февральский патент предусматривал создание двухпалатного парламента – рейхсрата, члены которого избирались на основе довольно высокого имущественного ценза. Права провинциальных представительных органов, в том числе венгерского сейма, были заметно урезаны. Речь также не шла о сколько-нибудь полном воплощении принципов парламентаризма: правительство не несло ответственности перед рейхсратом, а император сохранял за собой весьма обширные полномочия, особенно в области обороны и внешней политики. Франц Иосиф имел все основания писать матери: «Хотя теперь у нас будет какая-то парламентская жизнь, власть, тем не менее, остается в моих руках». Согласно Февральскому патенту, рейхстаг должен был стать как бы двойным: наряду с «большим» парламентом, где обсуждались дела всей империи, предусматривалось существование парламента «малого» – для всех провинций, кроме венгерских. Система выборов в провинциальные собрания, разбивавшая избирателей на 4 курии (крупных землевладельцев, горожан, членов корпораций – т. е. объединений торговцев, промышленников, ремесленников и т. п. – и, наконец, сельских жителей), была выгодна главным образом немцам, составлявшим абсолютное большинство во второй и третьей куриях. Посему Февральский патент не устраивал не только венгров, но и славян. Все они отказались послать своих депутатов в рейхстаг, что поставило под вопрос эффективность системы, задуманной новым влиятельным лицом при венском дворе – государственным министром Антоном фон Шмерлингом. Тем не менее даже в неполном составе парламент смог к концу 1862 года разработать и утвердить ряд важнейших законов – новую редакцию торгового кодекса, закон о прессе, освобождавший ее от большинства цензурных ограничений, реформу судебных учреждений и т. д. Австрия, несмотря на несовершенство административно-политического устройства, становилась все более современным и либеральным государством.

Февральский патент – конституционный акт Австрийской империи, опубликованный 26 февраля 1861 г.

Это понимали и в Будапеште. За время, прошедшее после подавления революции, радикализма у мадьярской элиты заметно поубавилось. Приверженцы Кошута продолжали играть определенную политическую роль, однако на передний план выдвинулись люди более умеренные и реалистически настроенные – в первую очередь Ференц Деак и Дьюла Андраши. Деак в 1848 году не принял радикализм Кошута и потому смог избежать преследования в эпоху неоабсолютизма. К началу 1860-х он стал признанным лидером конструктивной венгерской оппозиции, чьи взгляды сформулировал следующим образом: «Венгрия никоим образом не угрожает устоям монархии… Конфликта между наследственными землями (т. е. западной частью монархии. – Я. Ш.) и Венгрией нет, они способны сосуществовать… Мы всегда готовы конституционными средствами гармонизировать наши законы в соответствии с требованиями безопасности и единства монархии». Такая готовность не означала, однако, согласия поступиться историческими правами Венгрии как самостоятельного государственного образования.

Совместно с графом Андраши – бывшим революционером, вернувшимся на родину после амнистии в 1858 году, – Деак стал ключевой фигурой на переговорах с венскими властями. В конце концов венграм удалось «дожать» имперское правительство: Шмерлинг пал, и 20 сентября 1865 года Франц Иосиф приостановил действие Февральского патента. Однако потребовалось еще два года напряженных переговоров и очередное военное поражение, чтобы на смену системе Шмерлйнга пришел дуалистический компромисс (Ausgleich), превративший Австрийскую империю в Австро-Венгрию и придавший дунайской монархии облик, который она сохранила до конца своего существования.

* * *

Два медведя в одной берлоге не уживутся. Германская «берлога» нуждалась в одном хозяине, и по мере того, как все более очевидной становилась военная и политическая слабость габсбургской монархии, шансы Пруссии стать этим хозяином возрастали. Роковым днем для Австрии как германской державы стало (хотя в Вене об этом еще не подозревали) 22 сентября 1862 года, когда прусский король Вильгельм I назначил своим премьером и министром иностранных дел Отто фон Бисмарка.

Непревзойденному мастеру Realpolitik в то время исполнилось 44 года, и за плечами у него была довольно богатая дипломатическая карьера. Среди постов, которые доводилось занимать Бисмарку, была и миссия прусского посланника при германском Союзном совете; уже тогда этот самоуверенный и расчетливый бранденбургский помещик делал все возможное, чтобы досадить Австрии и ограничить ее влияние в Германии. Когда Бисмарк стал правой рукой своего государя, борьба Австрии и Пруссии за гегемонию в германских землях вступила в новую фазу.

В 1863 году Вена выступила с предложением реформировать Германский союз. Соответствующий проект Франц Иосиф вознамерился лично представить на съезде германских государей – что соответствовало консервативным настроениям самого императора, а кроме того, как полагали в Вене, оставило бы вне игры Бисмарка и прусский кабинет. С Вильгельмом I, добродушным пожилым бородачом, свято верившим в идею монаршей солидарности, Франц Иосиф и его новый министр иностранных дел Иоганн фон Рехберг рассчитывали поладить. Чтобы подчеркнуть значимость ассамблеи князей и важность присутствия на ней короля Пруссии, в качестве посланника к Вильгельму направили саксонского короля. Но Бисмарку не составило труда раскусить план австрийцев, и он употребил весь набор имевшихся в его распоряжении средств, чтобы отговорить своего государя от участия в съезде.

В меморандуме, касавшемся проекта реформы Германского союза, Бисмарк между прочим сообщил германским государям, что «интересы и потребности прусского народа неотделимы и никоим образом не отличны от интересов и потребностей немецкого народа; там, где этот принцип обретет свой истинный смысл и свою истинную значимость, Пруссии никогда не придется опасаться того, что она может быть втянута в политику, противоречащую ее собственным интересам». Это была перчатка, брошенная в лицо Австрии. Германские князья в большинстве своем согласились с предложениями Вены по реформе союза, но заявили, что какие-либо действия в этом направлении будут иметь смысл только после окончательного выяснения позиции Пруссии. Фактически австрийская инициатива была торпедирована.

Вскоре Бисмарку удалось еще раз оставить Австрию с носом. Конфликт разгорелся вокруг двух маленьких герцогств – Шлезвига и Гольштейна (Голштинии), расположенных на севере Германии, у датских границ. Дания и Пруссия вступили в спор за эти земли, которые формально находились под юрисдикцией датской короны, но были населены в основном немцами и входили в Германский союз. Берлину удалось склонить на свою сторону Вену, где считали претендента на голштинский престол принца Аугустенбурга опасным либералом. В возникшем конфликте Пруссия и Австрия выступили единым фронтом, Дания потерпела поражение, а оба герцогства в 1864 году были оккупированы прусскими и австрийскими войсками – но основные плоды победы пожала Пруссия.

Обстановка в Германии продолжала накаляться. Император не желал конфликта с Пруссией, но ее поведение становилось все более дерзким. Берлинская бюрократия тормозила ход переговоров о принятии Австрии в Германский таможенный союз, а тем временем Бисмарк проводил ускоренное перевооружение прусской армии. «В данных условиях союз с Пруссией является единственно правильным решением, – размышлял Франц Иосиф, – но мы обязаны продолжать наши неблагодарные усилия к тому, чтобы направить Пруссию на правильный путь и удерживать ее в пределах правовых норм». Загвоздка, однако, была в том, что для Бисмарка правовые нормы представляли собой ценность лишь до тех пор, пока соответствовали прусским интересам. К началу 1866 года «железный канцлер», очевидно, привел к выводу, что Пруссия достаточно сильна для того, чтобы навсегда отбить у Австрии охоту претендовать на роль лидера германских государств. В разговоре с начальником прусского генштаба Гельмутом фон Мольтке Бисмарк без обиняков заявил: «Условия, сложившиеся в Германии… после упадка, который пережил в последние годы престиж всех союзных институций, более чем когда-либо нуждаются в обновлении, соответствующем справедливым чаяниям нации». На общедоступном языке это означало: война. 8 апреля 1866 года был заключен тайный прусско-итальянский союзный договор сроком на три месяца. Бисмарк позаботился о том, чтобы Австрия подверглась нападению как с севера, так и с юга.

В Вене к войне оказались не готовы. В техническом отношении из-за хронической нехватки бюджетных средств австрийская армия уступала прусской: Франц Иосиф только разворачивал программу перевооружения, так что у его войск не было в достаточном количестве ни ружей новых систем, ни артиллерии, столь же дальнобойной, как у пруссаков. Редкая сеть железных дорог не справлялась с переброской воинских частей. Вдобавок вновь проявилась вечная беда Австрии – неудачные кадровые решения. Командующим Северной армией, которая должна была выступить против Пруссии, был назначен генерал Людвиг фон Бенедек, воевавший в свое время под началом Радецкого и, по его собственным словам, знавший каждое дерево на дороге в Милан. Ему было самое место в Южной армии, разворачивавшейся против итальянцев, однако командовать ею отправился эрцгерцог Альбрехт.

Стоит упомянуть и о неслыханном дипломатическом маневре, предпринятом Веной накануне «семинедельной войны». Невзирая на личную неприязнь, Франц Иосиф одобрил соглашение с Наполеоном III, согласно которому Франция сохраняла нейтралитет в австро-прусском конфликте, за что австрийцы обещали после войны уступить Венецию французской союзнице – Италии. Вознаградить себя за эту потерю император рассчитывал за счет Пруссии, отобрав у нее Силезию – во исполнение давней мечты своей прапрабабушки Марии Терезии. Похоже, при венском дворе просто не принимали во внимание возможность поражения Австрии. В результате случилась удивительная вещь: морские и сухопутные победы, одержанные Австрией над итальянцами, были совершенно бесполезными, поскольку австрийцы сражались за территорию, заранее отданную неприятелю их государем!

Остановить наступление пруссаков австрийской Северной армии не удалось; боевые действия развернулись в Богемии. 29 июня императорские войска и их саксонские союзники понесли серьезный урон от огня дальнобойной прусской артиллерии и вынуждены были отступить, заняв позиции в районе селения Садова, неподалеку от города Градец-Кралове (Кениггрец). На следующий день командующий Бенедек послал императору отчаянную телеграмму: «Умоляю Ваше Величество любой ценой срочно добиваться мира. Катастрофа представляется неотвратимой». Бенедек не был трусом, хотя после войны именно на него свалили всю вину за поражение. Он просто слишком хорошо видел недостатки собственной армии и достоинства войск противника.

Франц Иосиф молчал. 3 июля началось сражение при Садовой – крупнейшее на тот момент в европейской истории (в нем участвовали около 450 тыс. человек). Единственным шансом на успех для австрийцев было разбить 1-ю прусскую армию до подхода 2-й армии под командованием кронпринца Фридриха. Несмотря на отчаянные атаки кавалерии Бенедека, добиться этого не удалось. Подоспевшие прусские части рассеяли австрийцев. Предрешен оказался не только исход войны, но и судьба Германии. В качестве главной германской династии на смену Габсбургам пришли Гогенцоллерны.

Бисмарку с его великолепным политическим чутьем стоило немалых усилий убедить Вильгельма I в необходимости быть снисходительным к побежденным. «Я занимаюсь неблагодарным делом, – жаловался премьер-министр в письме жене, – подливаю воду в бурлящее вино и убеждаю, что мы не одни живем в Европе, что кроме нас здесь есть три сильных государства, которые испытывают к нам ненависть и зависть». Австрия, ослабленная и униженная, отныне была нужна Пруссии в качестве союзника: «второй рейх», который строил Бисмарк, ждало столкновение с гораздо более сильным врагом – Францией, да и перспективы отношений с Россией были неясны. Поэтому условия Пражского мира, которым закончилась «семинедельная война», оказались щадящими для Австрии. Она была исключена из Германского союза, потеряла Венецию, но, несмотря на разгром при Садовой, осталась заметной величиной в европейской политике.

Теперь перед Францем Иосифом стояла одна важнейшая проблема – внутриполитическая: сохранение единства дунайской монархии, создание гармоничного центральноевропейского государства, не отягощенного сверхзадачами установления своего господства на сопредельных территориях. В конце концов, нет худа без добра: неудачные войны 1859 и 1866 годов привели к тому, что «итальянский и немецкий национальные вопросы отныне практически перестали быть внутренним фактором существования [монархии]. Империя избавилась от тяжкого бремени, исчезла та раздвоенность и неуверенность, которую постоянно ощущали немцы Австрии, будучи… органической частью германской общности. Уход Австрии из Германии явился первой политической предпосылкой для самоидентификации австрийских немцев в качестве отдельной от Германии самостоятельной нации»[68].

Тем не менее поражение в «семинедельной войне» не только почти на полстолетия подорвало веру австрийских правящих кругов в боеспособность своей армии, но и породило чувство глубокого пессимизма у самого императора. Вскоре после битвы при Садовой он писал матери: «Когда весь мир против вас, когда у вас нет друзей, шансов на успех мало, но нужно… исполнить свой долг и уйти с честью». До конца своей долгой жизни Франц Иосиф I остался верен этому печальному кредо.

Венгерский компромисс

Поражение при Садовой резко изменило расстановку национальных и политических сил в Австрийской империи. Германоязычные подданные императора как бы осиротели, лишившись великогерманской «подпитки», игравшей заметную роль в их самоидентификации. Австрийские немцы – ведущий этнос западной части империи – составляли здесь не абсолютное, а относительное большинство, а потому опасались постепенного растворения среди славянских соседей. Точно в таком же положении в Венгерском королевстве уже давно находились мадьяры. Сложившаяся ситуация естественным образом подталкивала немцев и венгров к сближению. А поскольку представители обоих народов играли первую скрипку соответственно в венской и будапештской политике, соглашение между ними неизбежно должно было принять форму новой модели государственного устройства империи Габсбургов – в ущерб интересам славян и румын.

Тем не менее переговоры императора, венского правительства и мадьярских политиков оказались непростыми. Деак и его сторонники, занявшие доминирующее положение среди венгерской элиты, настаивали на восстановлении либеральных «апрельских законов» 1848 года. Франц Иосиф, в свою очередь, хотел поступиться как можно меньшим количеством властных полномочий. Впервые в политику вмешалась императрица Елизавета, питавшая к венграм глубокую симпатию, которую сохранила до конца своих дней. (Возможно, мадьярофильство Сиси объяснялось тем, что в венграх она видела естественных антиподов столь нелюбимого ею габсбургского двора). Она подталкивала императора к серьезным уступкам Будапешту и сыграла не последнюю роль в том, что главой первого правительства Венгрии после заключения компромисса стал Дьюла Андраши, к которому Елизавета была особенно расположена.

Суть компромисса (Ausgleich) была отражена в 69 статьях «закона XII», одобренного венгерским парламентом 20 марта 1867 года. Габсбургская монархия становилась двуединым (дуалистическим) государством, точнее – союзом двух государств, каждое из которых обладало широкими правами в сфере внутренних дел, имело собственный парламент и ответственное перед ним правительство. Совместные дела обсуждались на совещаниях так называемых делегаций – уполномоченных, выбранных парламентами обеих частей монархии. Государственное единство обеспечивалось особой австрийского императора и венгерского короля, который был верховным главнокомандующим вооруженных сил, определял характер внешней политики и осуществлял контроль за деятельностью трех министерств, общих для всей монархии – военного, финансового и иностранных дел. Государь обладал и правом «предварительной санкции», согласно которому правительственные законопроекты могли обсуждаться парламентами обеих частей монархии только с его согласия. В исключительных случаях император и правительство могли управлять западной частью страны (к Венгрии это не относилось) и без парламента, что впоследствии случалось во время политических кризисов и Первой мировой войны.

Процесс законодательного обустройства нового государства – Австро-Венгрии – был завершен 21 декабря 1867 года принятием свода законов монархии, так называемой «декабрьской конституции». Наряду с основными принципами дуализма, описанными выше, она содержала, в частности, закон о гражданских правах. 20 статей этого закона гарантировали равенство подданных императора и короля перед законом, основные гражданские свободы (слова, собраний, передвижения, вероисповедания и т. д.), неприкосновенность собственности и жилища, тайну переписки и, наконец, равенство всех народов империи. Таким образом, Австро-Венгрия становилась либеральной конституционной монархией. Теперь Франц Иосиф не мог, как в 1861 году, с полным основанием утверждать, что власть остается в его руках. Жизнь вынудила его поделиться ею.

До сих пор не прекращаются споры о том, чьей победой и, соответственно, чьим поражением был компромисс 1867 года. Известно высказывание Карла Люгера – лидера австрийских христианских социалистов, на рубеже XIX–XX веков много лет занимавшего пост бургомистра Вены, о дуализме как «самом большом несчастье, постигшем мою родину, – большем несчастье, чем войны, которые мы проиграли». Это мнение в той или иной степени разделяют и многие историки, полагающие, что Ausgleich дал Венгрии возможность не только добиться почти полной государственной самостоятельности, но и использовать остальные габсбургские земли в своих политических и экономических интересах.

Этому способствовал неопределенный статус западной части Австро-Венгрии – так называемой Цислейтании (от названия реки Лейт, или Литавы, разделявшей обе половины монархий). В отличие от Венгрии, Цислейтания, несмотря на наличие собственного парламента и правительства, не была единым государственным образованием, а ее официальное название вообще звучало до смешного неопределенно – «страны и земли, представленные в рейхсрате». Таких земель было 14: королевства Чешское и Галицкое, эрцгерцогство Австрийское, герцогства Зальцбург, Штирия, Каринтия, Крайна, Силезия, маркграфства Моравия и Истрия, Тироль и Горица, называвшиеся «графством в ранге княжества», Буковина, Форарльберг и, наконец, «город Триест с окрестностями». Их самоуправление и внутреннее устройство было неодинаковым, и вся эта мозаика служила одновременно напоминанием о том, как Габсбурги веками по кусочку собирали свою империю, и препятствием для эффективного управления империей в наступившую новую эпоху.

Большой Государственный герб Австро-Венгрии состоит из трех щитов.

На одном – герб Австрийской короны (Цислейтании). На втором – герб Венгерской короны (Транслейтании). По центру между двумя гербовыми щитами расположен фамильный щит Габсбургов-Лотарингских.

Герб стоит на орнаментальном подножии с лентой, на которой начертан девиз: «Единая и Неделимая»

Наиболее влиятельной из этнических общин Цислейтании – австрийским немцам – не удалось сконцентрировать в своих руках такую власть, какой располагали мадьяры в Венгрии. Более того: венгры смогли разрешить большинство своих противоречий с наиболее политически организованным национальным меньшинством королевства – хорватами – путем так называемого «малого компромисса», или Нагодбы, предоставившего Хорватии определенную самостоятельность. Немцы же, наоборот, все сильнее втягивались в конфликт со своими главными оппонентами – чехами. Это противостояние подрывало политическую стабильность Цислейтании и в конечном счете стало одной из важных предпосылок крушения габсбургской монархии. Главной проблемой австрийских немцев было то, что они со времен Баха «по понятным причинам ассоциировались с политикой правительства», а потому «были отделены от других народов [монархии] (кроме венгров и в какой-то мере галицийских поляков. – Я. Ш.) более широкой и глубокой психологической пропастью, чем когда-либо ранее»[69]. Однако сами австро-немцы в большинстве своем отнюдь не считали такое положение неестественным.

«Ausgleich был огромной победой венгров, – отмечает Барбара Джелавич, – хотя он не удовлетворил требования сторонников полной независимости… В последующие годы венгерское правительство выступало единым фронтом по всем основным вопросам. Напротив, австрийская часть [монархии] прошла через серию внутренних кризисов, которые ослабили ее способность добиваться компромиссов с Будапештом. Преобладание венгерских интересов было особенно очевидно во внешней политике»[70]. Венгерские историки, впрочем, не согласны с толкованием Ausgleich как однозначной победы Будапешта над Веной. По мнению одного из них, Ласло Петера, «поскольку государь был верховным главнокомандующим армии, которая [в правовом смысле] оставалась в большинстве случаев вне рамок, очерченных конституцией, Франц Иосиф располагал свободой действий во всех вопросах, которые касались монархии как державы… В высших сферах государственной политики Франц Иосиф остался самодержцем и после 1867 года»[71]. Петеру вторит А. Дж. П. Тэйлор: «Монарх отказался от части своих контрольных функций в области текущих внутренних дел, но по-прежнему располагал высшей властью… Многие проблемы, оставшись неразрешенными, обеспечивали его пространством для маневра с целью упрочения этой власти»[72]. Об ущербе, который нанес компромисс интересам Венгрии, писал из своего эмигрантского далека в 1867 году и Лайош Кошут, резонно отмечавший, что «дело самоопределения Венгрии сильно пострадало из-за ее подключения к внешнеполитическим замыслам, которые могут противоречить национальным интересам и… подтолкнуть страну к конфликту как с обеими державами, защиты от которых искал Деак (т. е. с Германией и Россией. – Я. Ш.), так и с соседними народами [Центральной Европы], чья дружба необходима Венгрии»[73].

С экономической точки зрения Венгрия, однако, действительно получила значительные привилегии. Единое таможенное пространство империи сохранялось, но каждые десять лет венгерский парламент должен был рассматривать вопрос о возобновлении таможенного союза. Точно также обстояло дело с отчислениями Венгрии в совместный бюджет, которые не раз становились предметом торга между Веной и Будапештом. Первоначально доля Венгрии в казне монархии составляла лишь 30 %, впоследствии она выросла до 34,4 %, однако и этот уровень был чрезвычайно выгодным для венгров. Законодательство и основные направления экономической политики Австро-Венгрии во все 50 лет ее существования были таковы, что разделение труда между отдельными частями монархии, наметившееся уже в первой половине XIX века, сохранилось и упрочилось. Образовался придунайский общий рынок, но при этом экономическое развитие каждого из его субъектов осталось несколько односторонним. В первую очередь это касалось Венгрии, за которой окончательно закрепился статус главной сельскохозяйственной зоны монархии. Впоследствии, после распада государства Габсбургов, такая специализация сослужила не слишком добрую службу независимой Венгрии, уровень индустриального развития которой оказался невысоким. Поэтому и в сфере экономики трудно прийти к однозначному выводу о том, кому же все-таки Ausgleich принес больше выгод.

Суммируя сказанное, можно отметить, что бесспорных победителей в результате компромисса 1867 года не было – и, наверное, не могло быть в силу чрезвычайно сложной ситуации, в которой оказалось государство Габсбургов после разгрома при Садовой. Победителями относительными стали, с одной стороны, Франц Иосиф, которому удалось сохранить империю, помириться с венграми, устранив неблагоприятные последствия событий 1848–1849 годов, и не поступиться при этом большинством властных привилегий, с другой же – мадьярская политическая элита, добившаяся официального восстановления венгерской независимости, пусть и под скипетром Габсбургов, воплощения значительной части либеральных принципов, за которые сражались революционеры 1848 года, и полного политического доминирования венгров в восточной части дуалистического государства.

Это доминирование было закреплено «Законом о правах национальностей» (1868), который предоставлял немадьярским народам Венгерского королевства ограниченную культурную автономию, но подчеркивал наличие в Венгрии «единственной политической нации – единой неделимой венгерской нации, членами которой являются все граждане страны, к какой бы национальности они ни принадлежали»[74]. Проблема заключалась не в самом провозглашении этнополитического единства Венгрии, а в том, что это единство толковалось венгерской аристократией, сосредоточившей в своих руках всю полноту власти, как оправдание собственного господства и политики мадьяризации.

Кто проиграл в 1867 году? «Непривилегированные», прежде всего славянские народы, за исключением, быть может, галицийских поляков и хорватов. Трудно не согласиться с венгерским историком Ласло Контлером: «Хотя компромисс, подготовленный государем и политическими элитами двух сильнейших наций габсбургской монархии в ущерб остальным народам, был реалистическим для своего времени шагом, система, которую он создал, рухнула сразу после Первой мировой войны по причинам, предсказанным уже большинством современных критиков [компромисса]: в рамках дуализма не удалось ни найти удовлетворительное решение всех конституционных проблем, ни совладать с центробежными силами, порожденными неразрешенным национальным вопросом»[75].

Тем не менее, когда в июне 1867 года Франц Иосиф торжественно короновался в древней Буде в качестве короля Венгрии, на сердце у него, наверное, было легко и спокойно. Раны, нанесенные честолюбию императора при Садовой, понемногу затягивались. Компромисс с непокорными мадьярами означал, что на смену тревожной и печальной эпохе разрывов – с Будапештом, Петербургом, Парижем, Берлином – эпохе, длившейся почти 20 лет, пришло время примирения. Именно под знаком примирения – с новым государственным устройством, новыми союзниками, новой ролью в Европе, с новыми нравами и новыми изобретениями – пройдут ближайшие несколько десятилетий жизни Франца Иосифа I и его империи, к числу древних символов которой отныне добавился новый, дуалистический – буквы к. и. к., kaiserlich und koniglich, «императорский и королевский».

VII. К. и. к. (1867–1898)

Искусство жить

Эта аббревиатура сопровождала жителей Австро-Венгрии от рождения до смерти. К. и. к. (на западе монархии – императорским, на востоке – королевским) было всё: больницы и школы, железные дороги и корабли, армия и чиновники… Как шутили остряки, над Австро-Венгрией каждый день встает «императорское и королевское солнце». Австрийский писатель Роберт Музиль позднее дал монархии, к тому времени уже погибшей, не слишком благозвучное для русского уха название, происходящее от аббревиатуры к. и. к., – Kakanien. А другой писатель, Стефан Цвейг, так говорил о самом главном, чем, по его мнению, отличалась Kakanien и чем она была дорога ее жителям (очень многим – уже post factum, в ином, неуютном, хрупком, всеми ветрами продуваемом мире межвоенной Центральной Европы): «Когда я пытаюсь найти надлежащее определение для той эпохи, что предшествовала Первой мировой войне и в которую я вырос, мне кажется, что точнее всего было бы сказать так: это был золотой век надежности. Всё в нашей тысячелетней Австрийской монархии, казалось, рассчитано на вечность, и государство – высший гарант этого постоянства».

Основы надежности и постоянства – довольно призрачного, как выяснилось впоследствии, – были заложены в первые годы после венгерского компромисса, когда экономическое и социальное развитие монархии, казалось, полностью подтверждало справедливость теории Адама Смита о «невидимой руке рынка», обустраивающей жизнь в городах и весях ко всеобщему удовольствию и процветанию. Действительно, конец 1860-х – начало 1870-х годов стали для Австро-Венгрии своего рода наградой за те потрясения, которые ей пришлось пережить в предыдущие 7–8 лет. Страну охватила грюндерская лихорадка (от немецкого gründen – основать): только в 1869 году возникло 141 акционерное общество с общим капиталом в 517 млн флоринов, а три года спустя 376 новых компаний располагали уже двухмиллиардным капиталом!

В 1866 году, сразу после разгрома при Садовой, австрийские и венгерские земледельцы собрали рекордный урожай; в этот и последующие годы объемы экспорта сельскохозяйственной продукции росли небывалыми темпами. Венгрия стала главной житницей Европы – и оставалась ею вплоть до притока на европейский рынок дешевого американского зерна. В то же время аграрный сектор, составлявший основу венгерской экономики, не избавился от родимых пятен минувшей эпохи, мешавших его модернизации. Во второй половине XIX века две с небольшим тысячи магнатских семей владели более чем четвертью земельных угодий Венгерского королевства, в том числе около 200 семей располагали поместьями площадью в 15 тыс. акров и более, а один лишь князь Мориц Эстерхази – 700 с лишним тысячами акров! При этом сотни тысяч крестьянских хозяйств Венгрии вполне соответствовали известной русской карикатуре того же времени «Мужичок на одной ноге» – настолько малы были их наделы. Тем не менее, несмотря на относительную отсталость и более низкий по сравнению с Цислейтанией уровень промышленного развития, в целом «темпы промышленного развития и в более отсталой части империи, в Венгрии… были более высокими, чем в России и даже в Австрии: соответственно 3,0 % в Венгрии и 2,5 % [в год] в австрийской половине монархии»[76].

Особенно бурный рост происходил в ряде отраслей промышленности и на транспорте. Добыча угля выросла с 800 тыс. тонн в 1848 году до почти 34 млн тонн в 1904-м. По темпам строительства железных дорог Австро-Венгрия отставала от большинства стран Западной Европы и России, но тем не менее уже в 1859 году протяженность железнодорожной сети в дунайской монархии составляла 4000 км. Южная железная дорога связала столицу страны с Адриатическим побережьем, а в начале 1860-х была построена линия Вена – Линц – Зальцбург. В Венгрии в год Ausgleich было не более 4700 км железных дорог, но к 1900 году их протяженность достигла 17,5 тыс. км, а к началу Первой мировой – 22 тыс.

Все сильнее проявлялась экономическая специализация отдельных регионов. В альпийских провинциях, на севере Богемии, в Моравии, отчасти в Словении развивалась тяжелая промышленность – металлургия, деревообработка, военные производства и т. п.; в Богемии, Верхней Силезии, центральной Венгрии – текстильная, стекольная, пищевая отрасли; Галиция, Буковина и Трансильвания оставались по премуществу сельскохозяйственными районами. В Нижней Австрии в последние годы XIX века на 100 кв. км приходилось в среднем 16 промышленных предприятий, в чешских землях – 10,5, а вот в Тироле, Галиции, Буковине и Далмации – всего одно. Степень концентрации производства в Австро-Венгрии к началу XX столетия оказалась куда меньшей, чем в Германии или Франции. В дунайской монархии было по-прежнему много маленьких мастерских и фабрик, выпускавших мебель и фарфор, ткани и сувениры, ювелирные украшения и домашнюю утварь – словом, то, что делает жизнь человека удобнее и красивее и что так ценилось средними и высшими слоями австрийского и венгерского общества.

Свои экономические достижения Австро-Венгрия намеревалась продемонстрировать на Всемирной выставке, которая открылась в Вене весной 1873 года. Это было пятое мероприятие такого рода – после выставок в Лондоне (1851,1862) и Париже (1855,1867), на которых восхищенное человечество могло насладиться собственными новейшими изобретениями, техническими чудесами и хозяйственными успехами. Франц Иосиф лично курировал подготовку выставки, которую, по расчетам организаторов, к концу года должны были посетить около 20 млн человек, что принесло бы императорской казне ощутимую прибыль. Свою продукцию в Вену привезли фирмы из 37 стран – в том числе 15 тыс. австрийских, 7 тыс. немецких и 700 американских. Речь на церемонии открытия выставки произнес младший брат императора Карл Людвиг, за которым с тех пор закрепилось прозвище «выставочного эрцгерцога» (его общественная деятельность по преимуществу сводилась к участию в такого рода мероприятиях). Однако уже через несколько дней, 9 мая 1873 года, на венской бирже произошел крах, который не только похоронил надежды на прибыль от выставки, но и положил конец семилетнему экономическому процветанию Австро-Венгрии.

Биржа, разогретая спекуляциями, в которых участвовали тысячи людей, лопнула с необычайным шумом. Закрылись более 60 банков, разорились десятки фирм, «черный четверг» стал причиной более чем тысячи самоубийств в одной только Вене. Среди покончивших с собой был, в частности, герой войн с Данией и Пруссией Людвиг фон Габленц. От банкротства государственную казну спасли Ротшильды, предоставившие монархии крупный заем. Франц Иосиф отблагодарил: Альбрехту Ротшильду был пожалован титул барона.

Австро-венгерская экономика вступила в фазу спада. Впрочем, биржевая катастрофа имела не только отрицательные последствия: она способствовала перетеканию капиталов из финансовой в производственную сферу. Да и сам кризис оказался не столь уж долгим. В 1880-е годы вновь начался подъем, который – с учетом колебаний, свойственных рыночной экономике, – продолжался вплоть до Первой мировой войны. Столь долгого периода поступательного экономического роста Центральная Европа не знала ни до того, ни после. Возможно, именно поэтому Франц Иосиф навсегда вошел в историю стран, которыми правил, как символ «старых добрых времен» – ведь значительная часть его царствования представляла собой ту «эпоху благополучия, мира и культурного расцвета, которую так часто идеализируют, сравнивая ее с катастрофами, ожидавшими придунайскую Европу в двадцатом столетии»[77].

Тем не менее до самого конца своего существования империя Габсбургов оставалась аграрно-индустриальной страной. В конце 1890-х годов в сельском хозяйстве здесь было занято 70 % трудоспособного населения (в соседней Германии – лишь 35 %). «Вторая промышленная революция», развернувшаяся в США, Германии, Франции, Великобритании, затронула Австро-Венгрию лишь отчасти. Новейшие отрасли промышленности – химическая, позднее электротехническая, автомобилестроение и т. п. – в габсбургском государстве находились в зачаточном состоянии. К тому же Австро-Венгрии не хватало собственных капиталов, ее экономика в значительной степени зависела от иностранных инвестиций. К 1913 году 60 % этих инвестиций были немецкими, что отводило дунайской монархии роль младшего, более слабого партнера в лоббировавшемся правящими кругами Германии проекте Mitteleuropa – единого экономического пространства Центральной Европы.

Новое государство Австро-Венгрия представляло собой конституционную дуалистическую монархию, разделенную на Транслейтанию и Цислейтанию. Цислейтания: 1. Богемия, 2. Буковина, 3. Каринтия, 4. Крайна, 5. Далмация, б. Галиция и Лодомерия, 7. Австрийское Приморье, 8. Нижняя Австрия, 9. Моравия, 10. Зальцбург, 11. Силезия, 12. Штирия, 13. Тироль, 14. Верхняя Австрия, 15. Форарльберг. Транслейтания: 16. Венгрия, 17. Хорватия и Славония, 18.Босния и Герцеговина

В начале XX века Австро-Венгрия занимала третье место в Европе по добыче угля и пятое – по производству чугуна и текстиля, однако в целом на ее долю приходилось лишь 6 % европейского промышленного производства. Недостаточное развитие промышленности и сильные региональные различия аукнулись монархии в ее последние годы, когда затяжная война легла на австро-венгерскую экономику непосильным бременем.

* * *

Как жилось обитателям Kakanien в конце XIX столетия? Австро-Венгрия, несмотря на в целом положительные тенденции экономического развития, не могла претендовать на звание богатой страны. Нет, богатства у отдельных подданных Франца Иосифа I было хоть отбавляй, но вот распределение денежных средств и собственности как в социальном, так и в географическом смысле оставалось весьма неравномерным.

В высших слоях общества в Австро-Венгрии, как и в других странах Европы, происходило постепенное слияние аристократии с крупной буржуазией. Формировались «верхние десять тысяч», узкий слой земельных магнатов, промышленников, банкиров, в котором отпрыски древних фамилий – Шварценберги, Лихтенштейны, Ауэрсперги, Эстерхази и прочие – соседствовали с теми, кого еще несколько десятков лет назад их предки не пустили бы на порог – богачами незнатного происхождения, нуворишами вроде строительного магната Альфреда Драшера или банкира и директора Северной железной дороги Йонаса Кёнигсвартера. Это соседство аристократии крови с аристократией денег вскоре нашло буквальное, географическое выражение. Представители обеих групп начали строить шикарные особняки на Рингштрассе в Вене, улице-витрине, пышной и ослепительной, призванной придать величественный и притом современный вид столице монархии. Реконструкция центральных кварталов Вены послужила образцом для других городов Австро-Венгрии. Повсюду – в Будапеште (обе его части, Буда и Пешт, официально стали единым городом только в 1872 году), Праге, Загребе, Триесте, Львове, Кракове – развернулось строительство, которое сильно изменило облик этих городов и придало им общие черты, и сегодня служащие зримым напоминанием о былом единстве Центральной Европы в рамках дунайской монархии.

Перестройка центра Вены была начата еще в 1850-е годы. Древние бастионы, отделявшие старый центр города от остальных районов, снесли, а на их месте прорубили широкий проспект в виде кольца – будущую Рингштрассе. Она начала быстро застраиваться особняками элиты. Возводились и общественные здания, придавшие центру Вены его нынешний вид – городская ратуша, парламент, новый оперный театр… Обширное строительство за несколько десятилетий превратило Вену из города, несшего на себе печать эпохи барокко и даже средневековья, в имперскую и одновременно очень буржуазную по духу столицу. Синонимом богатства и величия считались изобилие, разнообразие и пышность, отсюда необычайная стилистическая эклектика центральных районов Вены, обновленных при Франце Иосифе. Здесь есть все – псевдоготика и ренессанс, классицизм и подражание позднему барокко. «Ваше Величество, сейчас в Вене много строят. Но эта мешанина стилей мне лично совсем не нравится, – как-то пожаловался императору художник Фридрих фон Амерлинг. – Она напоминает ресторанное меню в камне!» – «Я в это не вмешиваюсь, – кротко ответил Франц Иосиф. – В таких вещах художники разбираются лучше». Подход, очень характерный для этого монарха: сознавая, что не поспевает за новой эпохой, не понимает ее дух, он все чаще предоставлял события их естественному ходу.

Впрочем, как раз принцип laissez faire, государственного невмешательства в экономическую и социальную жизнь, вполне соответствовал духу эпохи. Австро-Венгрия 1860 – 90-х годов была классическим либеральным государством с характерным для него культом успеха, материального благополучия и привычкой не замечать бед и страданий тех, кто оказался недостаточно сильным и зубастым, чтобы выжить в специфических условиях раннего капитализма. По мере того как развивались промышленность и транспорт, нищали деревни и целые провинции, тысячи жителей которых отправлялись на заработки в города. Кому-то удавалось «выбиться в люди», но большинство ожидало существование в условиях, подобных тем, о которых в 1888 году писала социал-демократическая газета «Глайхайт» («Равенство»): «Деревянные лавки, покрытые старой соломой, на которых тесно рядами лежат люди… В одном из таких помещений, где спят 50 человек, в углу примостилась супружеская пара. Две недели назад женщина заболела – и лежит здесь, среди полуголых, грязных мужчин, дыша смрадным воздухом». Так выглядело общежитие рабочих одной из крупнейших в Вене фабрик по производству кирпича. Подобных заведений в австрийской столице были десятки.

Большинству обитателей таких трущоб медицинская помощь была, естественно, не по карману. В бедняцких кварталах, не оснащенных водопроводом и канализацией, то и дело вспыхивали эпидемии. Одна из них, холерная, посетила Вену в 1873 году, совпав по времени с биржевым крахом. Продолжительность жизни понемногу росла, но все же еще в 1900 году в Богемии, одной из самых развитых областей монархии, женщины жили в среднем лишь 49, а мужчины – 47,5 лет. До поры до времени основным средством помощи бедным, больным и неимущим оставалась благотворительность. Ею активно занимались многие представители богатых семей, в том числе дочери Франца Иосифа – Гизела и Мария Валерия. Однако средства, собранные на благотворительных вечерах, балах и распродажах, были лишь ложкой меда в бочке дегтя, которую напоминала повседневная жизнь сотен тысяч подданных австрийского императора и венгерского короля.

Положение несколько изменилось в последние 15–20 лет XIX века, когда государство стало проводить целенаправленную социальную политику. Рабочий день был в 1885 году официально ограничен 11 часами (позднее, в 1901 году, его сократили до 9 часов), детский труд запрещен, введен обязательный выходной по воскресеньям, появилось страхование рабочих, получивших производственные травмы, возникли зачатки пенсионной системы, возводились больницы и приюты для бедняков. Многие предприниматели стали строить для своих работников приличное жилье. Например, рабочие одной из бумажных фабрик под Прагой жили в небольших, но вполне пристойных двухэтажных домах, каждый из которых был рассчитан на четыре семьи, которым полагался даже маленький садик.

Австро-венгерские власти шли за Бисмарком в его политике «государственного социализма», в результате чего к началу XX столетия Германия и Австро-Венгрия располагали самыми развитыми системами социального обеспечения в мире. Причины такой заботы государства о малоимущих гражданах были совсем не филантропическими. Резко усилившееся расслоение общества привело к появлению новых политических сил, в первую очередь социал-демократов и христианских социалистов, чья деятельность угрожала стабильности обеих монархий. Благодаря передовой для того времени социальной политике социальные контрасты в Австро-Венгрии хоть и оставались довольно выразительными, но были значительно меньшими, чем в таких странах, как Великобритания, Россия или Италия. Например, уровень доходов рабочего средней квалификации составлял в 1880-е годы в большинстве отраслей 400–500 флоринов (золотых) в год. Учитель средней школы получал до тысячи флоринов. В то же время чиновники императорского и королевского министерства иностранных дел, даже не самого высокого ранга, могли рассчитывать как минимум на четырехтысячное годовое жалованье.

Налоговая система способствовала процветанию наиболее зажиточных слоев населения: подоходный налог был низким, а его максимальная ставка взималась лишь с лиц, которые располагали колоссальными годовыми доходами в 210 тыс. флоринов и более. Жители Kakanien были в большинстве своем если не образованными, то по крайней мере грамотными. Система образования, основы которой заложила еще Мария Терезия, развивалась быстро и успешно: начальное образование в обеих частях монархии было объявлено обязательным, количество средних школ только в Венгрии за годы дуализма выросло в три раза, а число студентов высших учебных заведений – более чем в 17 раз. К концу 1880-х годов школу в Венгерском королевстве посещали 80 % детей (сразу после Ausgleich – не более 50 %). В то же время и здесь между разными провинциями монархии зияла пропасть: к началу XX века в Богемии и Моравии неграмотные составляли всего 5 % населения, зато в Галиции и Буковине читать и писать не умели более половины жителей, а в Далмации – свыше 70 %. В целом неграмотные составляли около трети подданных Франца Иосифа I.

Некогда клерикальная Австрия постепенно избавлялась от влияния церкви на воспитание, образование и личную жизнь населения. Согласно гражданскому законодательству, в которое в 1868 году были внесены серьезные изменения в либеральном духе, жители дунайской монархии могли жениться и выходить замуж за кого угодно, вне зависимости от религиозной и национальной принадлежности. Были разрешены и разводы, хоть соответствующая юридическая процедура оставалась довольно сложной. Зато строго воспрещались родственные браки, причем даже в третьем и четвертом колене. Это выглядело насмешкой над подданными со стороны династии, многие представители которой были плодами брачных союзов между весьма близкими родственниками. Впрочем, законы законами, а свобода нравов в городах монархии потрясала воображение. В Вене более четверти всех детей были внебрачными, проститутки исчислялись тысячами (не считая так называемых «дам полусвета» вроде Мицци Каспар, многолетней приятельницы кронпринца Рудольфа). При этом в деревнях по-прежнему царили патриархальные нравы времен «доброго императора Франца I», а для заключения брака лицам до 24 лет требовалось разрешение родителей или опекунов.

В 1868 году австрийское правительство с согласия императора провело ряд реформ, которые фактически перечеркнули конкордат. Вскоре аналогичные постановления вступили в силу и в Венгрии. Контроль за начальными и средними школами вновь перешел в руки государства, что вызвало гнев папы Пия IX, с отчаянием наблюдавшего, как габсбургская монархия возвращается к церковной политике времен йозефинизма. Пути римской курии и Вены разошлись еще сильнее в 1871 году, когда Франц Иосиф не проявил особого энтузиазма в связи с принятием Ватиканским собором догмата о непогрешимости папы. Тем не менее католическая церковь осталась влиятельной силой в австро-венгерском обществе, а сам император всю жизнь был добрым католиком.

* * *

Главным признаком общественного прогресса в последние 30 лет XIX века стал заметный рост среднего слоя – мелких и средних собственников, служащих, интеллигенции, людей свободных профессий, живших в основном в крупных городах. (Их, кстати, в Австро-Венгрии было немного: всего лишь 8 городов к концу века насчитывали более ста тысяч жителей, и только Вена и Будапешт перешагнули миллионную отметку). Австро-венгерский средний класс, собственно, и был тем слоем, который определял общественную атмосферу в империи, служил законодателем мод и стилей, привычек и обычаев. Своеобразная центральноевропейская городская субкультура и образ жизни, общий для Вены и Праги, Будапешта и Кракова, несмотря на национальные и культурные различия между их обитателями, появились на свет именно в эту эпоху. Это был мир узких улочек и уютных кафе, модных салонов и выставок, ярких витрин и пестрых гуляний в городских парках. Это была жизнь, невозможная без кофе и утренней газеты, будь то «Винер тагеблатт», «Мадьяр хирлап» или «Народни политика», без разговоров о политических событиях и биржевом курсе, без музыки «короля вальсов» Иоганна Штрауса и помпезных картин самого модного венского художника 1870 – 80-х Ганса Макарта, без восхищения техническими новинками, появлявшимися одна за другой, – телеграф, электричество, телефон, автомобиль… Это было особое искусство жить, которым средние слои австро-венгерского общества владели в совершенстве.

Моды и стили, конечно, менялись. Макарт достиг вершины своего мастерства, став режиссером торжественного шествия по случаю серебряной свадьбы императорской четы. Makart Festzug Tag («день процессии Макарта») в Вене 26 апреля 1879 года запомнился на долгие годы. В колоссальном шествии были представлены сцены из истории Австрии, Венгрии и императорского дома, делегации народов и сословии монархии, представители провинции, городов, профессиональных корпораций и объединений, технические новшества, включая огромную модель паровоза, артисты, музыканты и художники во главе с самим автором этого супершоу в огромной шляпе, сделанной по собственному эскизу. Всё это великолепие продефилировало перед императором и императрицей. Франц Иосиф расчувствовался и прослезился. Елизавета, как всегда в подобных случаях, выглядела усталой, встревоженной и недовольной. Время шло, менялись вкусы и настроения, идеи и представления. Пышущая здоровьем и изобилием буржуазность постепенно вышла из моды. Наступал fin de siecle, конец столетия, грань веков. Модернизм и декаданс, прогресс и упадок, надежда и разочарование – все то, что явственно ощущалось в австро-венгерском обществе, нашло отражение в Jugendstil, или сецессионе, стиле нового поколения художников и архитекторов, творивших на рубеже XIX–XX столетий. На смену Макарту пришел Климт, на смену Штраусу – Малер. Штраус умер в 1899 году, и какой-то отстрослов пустил гулять по венским салонам ядовитую шутку: «По сути дела, Франц Иосиф правил до смерти Иоганна Штрауса». Намек был ясен: старый император все чаще воспринимался обществом как живой анахронизм, продукт другой, давно минувшей эпохи. Он и сам чувствовал, что наступают новые, непонятные и чуждые ему времена, и выразил свое отвращение к ним, приказав занавесить окна Хофбурга, выходившие на знаменитый «дом без бровей» – здание, построенное в стиле модерн для одной из торговых фирм архитектором Адольфом Лоосом. Плоский фасад этого сооружения оскорблял эстетическое чувство Франца Иосифа, воспитанного во времена бидермайера.

Кстати, к техническим нововведениям император тоже относился настороженно. Он так и не привык, например, к телефону, не позволив поставить этот странный аппарат у себя в кабинете. Не жаловал Франц Иосиф и лифты, даже в 80-летнем возрасте предпочитая, пыхтя и отдуваясь, подниматься по лестнице. Отношение монарха к электричеству и телеграфу было более положительным, а вот автомобили он так и не полюбил, хотя несколько раз пользовался ими (конечно, в роли пассажира, а не водителя). Писал Франц Иосиф до самой смерти от руки, не помышляя ни о каких пишущих машинках. Неприязнь к новинкам техники была, очевидно, вызвана не только консерватизмом старого монарха, в конце кондов, естественным для его возраста, но и спартанскими наклонностями императора, который не любил роскошь и в быту вел себя очень скромно. В Шёнбрунне у него даже не было стационарной ванной комнаты: повелитель 50 миллионов человек мылся в раскладной резиновой ванне, как какой-нибудь коммивояжер в деловой поездке.

Было бы явной ошибкой представлять себе настроения fin de siecle как сплошные предчувствия грядущего упадка и краха. Мировосприятие людей той эпохи оставалось неоднородным, прогрессистские иллюзии и надежды причудливо смешивались с ощущениями тоски и безысходности. Общество сводило судорогами, как затекшую ногу, долго пребывавшую в неподвижности. За внешне стабильным и весьма респектабельным фасадом дунайской монархии нагромождались проблемы, которые грозили со временем похоронить уютный и пестрый мир Kakanien. Но пока жизнь была хороша, на аллеях Пратера играла музыка, на Рингштрассе по вечерам зажигали электричество, в Будапеште пустили трамвай, а в Праге создали телефонную сеть.

Именно в городах смешивались и взаимодействовали культуры центральноевропейских народов, но парадоксальным образом здесь же, в космополитических городах дунайской монархии, кипели национальные страсти, расшатывавшие габсбургское государство. Помимо искусства жить, подданным древней династии было необходимо овладеть куда более сложным умением жить вместе.

Искусство править

Всю свою долгую жизнь император Франц Иосиф I учился и переучивался. В детстве и юности ему были привиты меттерниховские представления о мире, обществе, государстве и роли монарха, которые молодой государь старательно пытался воплотить в жизнь на протяжении первых двадцати лет своего правления. Жизнь, однако, преподала ему несколько горьких уроков, в результате чего Францу Иосифу пришлось отказаться от абсолютистских иллюзий и стать конституционным правителем. Последние десятилетия XIX века вновь заставили пожилого императора учиться – на сей раз тому, как одновременно уменьшить пропасть между бедными и богатыми, грозившую монархии социальным взрывом, и удержать в рамках лояльности многочисленные народы, населявшие дуалистическое государство. Постепенно Франц Иосиф пришел к справедливому выводу о том, что именно национальный вопрос является самым болезненным для Австро-Венгрии.

Император Франц-Иосиф I.

Художник Юлиус фон Блаас

При этом в разных ее частях национализм принимал новые, неожиданные формы, вызывал к жизни политические силы, представлявшиеся императору невиданными диковинами, с которыми он поначалу не знал как обращаться. Так, австрийские немцы, которым компромисс 1867 года, казалось, предоставил немало политических выгод, не проявляли той лояльности и патриотизма, которых от них ожидали при дворе. Между ними появлялось все больше возмутителей спокойствия, выдвигавших требования, неприемлемые для властей. Самым заметным из таких деятелей стал в начале 1880-х Георг фон Шёнерер, выходец из дворянской среды, проникнутый патриотизмом – но не габсбургским, черно-желтым[78], а прусско-великогерманским. Основанная Шёнерером Национальная партия не скрывала своей враждебности Габсбургам и преданности Гогенцоллернам, в которых ее сторонники видели потенциальных объединителей всех немцев Европы. Шёнерер восторгался Бисмарком, хотя сам «железный канцлер» как-то заметил, что, вздумай австрийские немцы и вправду присоединиться к Германии, он пошел бы на них войной, поскольку исчезновение дунайской монархии никак не соответствует германским интересам. Шёнерер не преуспел в осуществлении своей программы, зато изобрел новую политическую тактику, в основе которой были не парламентские дебаты, а уличные демонстрации и силовые акции (вроде набега на редакцию одной из венских газет, по ошибке преждевременно сообщившей о смерти 90-летнего Вильгельма I). Позднее эти методы возьмет на вооружение будущий фюрер «третьего рейха», сын мелкого австрийского чиновника Алоиса Гитлера, родившийся в городке Браунау-ам-Инн весной 1889 года, когда молодчики Шёнерера вовсю бузили на венских улицах.

Более влиятельной силой стала другая массовая партия австрийских немцев – христианские социалисты. Их вождь, популярный оратор Карл Люгер, составил гремучую идеологическую смесь из традиционного австрийского католицизма, антилиберализма и антисемитизма. Люгер обличал либеральное общество, не заботящееся о бедняках; аристократов и финансистов, думающих только об удовольствиях и приумножении своих богатств; евреев, якобы поставивших себе на службу труд честных австрийцев; безбожных марксистов, ведущих Европу к гибельной революции… Все это имело успех – в первую очередь среди мелких буржуа, разорившихся лавочников, небогатых чиновников, приходских священников и альпийских крестьян. В 1895 году христианские социалисты одержали триумфальную победу на выборах в венский муниципалитет. Люгер был избран бургомистром Вены. Однако по тогдашнему законодательству он должен был быть утвержден императором. Франца Иосифа раздражали как необычайная популярность Люгера среди венских обывателей, так и его ксенофобия и антисемитизм (сам император был воплощением национальной и религиозной терпимости). «Пока я правлю, Люгеру не бывать бургомистром моей столицы!» – заявил Франц Иосиф. Действительно, он еще трижды отказывался подтвердить избрание лидера христианских социалистов главой муниципалитета. И лишь в апреле 1897 года наконец сдался, получив от Люгера гарантии того, что новый бургомистр будет руководить городом спокойно и конструктивно, без погромов и чрезвычайных мер.

Люгер действительно оказался, как сказали бы сегодня, «крепким хозяйственником», сделав многое для улучшения быта жителей Вены. Его партия играла ведущую роль в столичной, а затем и общегосударственной политике на протяжении 30 лет. Связи христианских социалистов с двором понемногу укреплялись: Люгер то и дело демонстрировал лояльность императору и, в отличие от Шёнерера, был убежденным австрийским патриотом. Отношения Люгера с евреями оказались не столь однозначными, как его антисемитские речи. Известно, что «король Вены» приятельствовал с несколькими богатыми еврейскими семьями и стал автором изречения, иногда ошибочно приписываемого «наци № 2» Герману Герингу: «Кто здесь еврей – решаю я!».

Если бургомистр Вены оставался кумиром значительной части австро-немецкого среднего класса, то «четвертое сословие» – рабочие, городская и сельская беднота – все охотнее шли за социал-демократами. Их лидером стал Виктор Адлер, начинавший как радикал, духовный наследник революционеров 1848 года. Характерно, что, будучи по происхождению евреем, в молодости будущий вождь социал-демократов считал себя немецким националистом и вместе с Шёнерером участвовал в разработке Линцской программы – манифеста австро-германского национализма. Программа предполагала превращение аморфной Цислейтании в немецкое национальное государство под формальным главенством Габсбургов и в теснейшем союзе с Германией. Единство с Венгрией должно было сохраниться, но лишь в форме личной унии. Галицию и Далмацию, населенные в основном славянами, предполагалось либо сделать автономными государственными образованиями, либо передать «под крыло» Будапешта.

Позднее Адлер отошел от национализма и стал уделять основное внимание проблеме социального неравенства. Основанная (точнее, преобразованная) им в 1888 году социал-демократическая партия организовывала массовые акции, «марши голодных» и народные гулянья на 1 мая. Репрессивные меры против левых были в Австро-Венгрии несколько более мягкими, нежели в Германии, где Бисмарк добился принятия «исключительного закона», оттеснившего социалистов на обочину политической жизни. Тем не менее в 1880 – 90-е годы Аддера арестовывали 17 раз. Со временем, однако, «красные» нашли общий язык с «черно-желтыми»: последовательный интернационализм социал-демократов импонировал властям. Франц Иосиф неожиданно увидел в них потенциальных союзников в борьбе с национализмом – немецким, венгерским, чешским и югославянским. Самого же Виктора Адлера, побывавшего на аудиенции у императора, более радикальные соратники во главе с его собственным сыном Фридрихом стали в насмешку называть «императорским и королевским социалистом». Однако идея классовой солидарности не могла служить равноценной заменой националистическим страстям. Именно национализм создавал между народами дунайской монархии трещины, которым со временем было суждено превратиться в пропасти.

* * *

В последние десятилетия XIX века на смену Венгрии в качестве главной головной боли монархии пришла Чехия. В чешских землях – Богемии, Моравии и части Силезии – со времен средневековья бок о бок жили чехи и немцы. Во второй половине XIX столетия чешская нация вступила в эпоху национального возрождения. Менялся социальный статус чехов: из народа преимущественно крестьянского, сельского они быстро превращались в современную нацию, со своей буржуазией, интеллигенцией, культурной и политической элитой. По мере роста образованности чешского населения развивалось национальное самосознание, рос интерес к собственной истории, культуре, языку – и одновременно неприязнь к немецким соседям как «поработителям», стремившимся сделать чешский народ «глухим и слепым». Празднование 70-летия чешского политика, историка и просветителя Франтишека Палацкого и торжества по случаю закладки первого камня Национального театра в Праге (1868) превратились в националистические демонстрации. Молодое поколение чешских политиков и интеллигенции выдвигало новые, более радикальные требования; звучали призывы не только к культурной и административной, но и к национально-государственной автономии чешских земель.

В начале 1870-х годов чешская политическая элита разделилась на старочехов и младочехов. Первые в союзе с аристократией, среди которой было немало немцев, считавших себя патриотами Богемии, стремились к восстановлению «исторических прав» чешской короны и фактической замене дуализма (Австрия и Венгрия) триализмом (Австрия, Венгрия и Чехия). Как писал императору Францу Иосифу один из богемских консерваторов граф Йозеф Гаррах, «чешский вопрос жизненно важен для Австрии… Народ земель чешской короны за свои заслуги перед монархией может быть назван… самым австрийским народом… Благодаря своим способностям он в состоянии понять интересы остальных народов [монархии], а потому корона могла бы с совершенным спокойствием предоставить ему тот статус, на который на основании исторического и документально подтвержденного права он может претендовать».

В 1871 году казалось, что требования старочехов будут удовлетворены – если не полностью, то в значительной мере. Глава австрийского правительства граф Карл Гогенварт начал переговоры с депутатами богемского и моравского земельных собраний, в результате чего были выработаны так называемые «фундаментальные статьи». В соответствии с ними земли короны св. Вацлава получали весьма широкую автономию. Однако ряд существенных оговорок, которые содержались в «фундаментальных статьях» и касались системы управления чешскими землями, позволяет утверждать, что «в данном случае речь шла не о триализме, а о субдуалистическом решении»[79]. Но и это решение не было реализовано. Богемские и моравские немцы выразили недовольство «фундаментальными статьями», поскольку чувствовали, что одними административными реформами дело не ограничится: перенос центра политических решений, касавшихся чешских земель, из Вены в Прагу был на руку чехам. Не приветствовала «компромисс Гогенварта» и венгерская элита, главной целью которой оставалось сохранение дуализма и ослабление влияния славян. «Фундаментальные статьи» вызвали отпор и у консервативного окружения императора. Франц Иосиф дал задний ход: 30 октября императорским рескриптом реализация соглашений с Чехией была передана в ведение рейхсрата, где преобладали противники чехов, и тем самым похоронена. Месяц спустя император отправил графа Гогенварта в отставку.

Эти события привели к углублению противоречий между старочехами и более радикальными младочехами, которые в 1874 году основали Национальную либеральную партию. Она уделяла больше внимания развитию национальной культуры, проблеме равноправия чешского языка и социальной политике. Однако по отношению к Вене до конца 1870-х годов чешские лидеры были едины: все они придерживались тактики «пассивного сопротивления», заключавшегося в отказе послать своих депутатов в рейхсрат. Ситуация изменилась лишь в 1879 году, с приходом на пост премьер-министра Австрии (Цислейтании) графа Эдуарда Тааффе, которому удалось преодолеть сопротивление чехов. Вернувшись в рейхсрат, чешские представители создали коалицию с консервативными австронемецкими и польскими (галицийскими) депутатами – так называемое «железное кольцо» (Eisenring), располагавшее парламентским большинством. Опираясь на него, граф Тааффе оставался во главе австрийского правительства рекордно долгое время – почти 15 лет.

«Эра Тааффе» – время наибольшей политической стабильности в истории Австро-Венгрии, поступательного экономического роста и культурного расцвета. Эдуард Тааффе, потомок дворянского рода, имевшего ирландские корни, был другом детства Франца Иосифа, который запросто называл его «Эдди». Он представлял собой классический тип австрийского чиновника – преданный династии, убежденный в действенности старых бюрократических рецептов йозефинизма, но при этом несколько скептически и иронично настроенный, граф всем своим поведением подавал пример спокойствия и миролюбия. В отличие от своего коронованного приятеля, Тааффе был изрядным сибаритом, не любил кабинетной работы и терпеть не мог носить мундир. При этом он отличался политическим чутьем и умением добиваться компромиссов. Премьер-министр прославился своим афоризмом о том, что народы Австро-Венгрии нужно держать «в состоянии постоянного легкого недовольства». В шутливой форме была выражена государственная мудрость: коль скоро монархия не могла раз и навсегда разрешить все противоречия между ее народами, стоило попытаться покончить хотя бы с самыми серьезными, чтобы недовольство подданных императора оставалось легким, но не более.

Платой правительства за компромиссы в национальном вопросе была консервативная политика в остальных сферах. Несмотря на довольно смелые социальные реформы, о которых говорилось в предыдущей главе, в целом Тааффе действовал в интересах аристократии, крупной буржуазии и клерикальных кругов, стоявших за «железным кольцом». Эти силы, равно как и австро-немецкие либералы, были заинтересованы в сохранении системы ограниченного представительства граждан в рейхсрате и законодательных собраниях провинций. Иными словами, рост числа избирателей, не говоря уже о введении всеобщего избирательного права, не устраивал как аристократов, так и либеральных немецких националистов. И те, и другие в этом случае теряли власть, поскольку в парламент могли прийти, с одной стороны, представители «непривилегированных», в первую очередь славянских народов, а с другой – социал-демократы. Поэтому, как только Тааффе выступил с проектом избирательной реформы, «железное кольцо» распалось, и премьер оказался в политическом вакууме.

Попытка провести реформу, в результате которой все взрослые мужчины в Цислейтании получили бы избирательное право в рамках четырех курий, стоила графу карьеры. К тому времени победа младочехов на выборах в Богемии лишила премьер-министра одной из его основных парламентских опор – умеренных старочехов. В Праге в 1893 году произошли серьезные волнения; были отмечены не только антинемецкие, но и антигабсбургские выходки: императорских орлов на государственных учреждениях забрасывали грязью. Тепло поблагодарив и наградив друга детства, император отправил его в отставку. «Золотой век» Австро-Венгрии подошел к концу. Тем не менее одному из преемников Тааффе, графу Казимиру Бадени, вставшему во главе правительства Цислейтании в 1895 году, удалось довести избирательную реформу до промежуточного финиша. Помимо уже существовавших четырех курий, была создана пятая, «всеобщая», в которой могли голосовать все мужчины старше 24 лет. Правда, эта курия избирала лишь 72 депутата рейхсрата из 425. Позиции аристократии и других зажиточных слоев оказались поколебленными, но не подорванными. Не были затронуты и политические привилегии австрийских немцев: этот народ, составлявший 35 % населения Цислейтании, обеспечивал 63 % налоговых поступлений и получил возможность контролировать 43 % депутатских мест. Реформа Бадени стала шагом навстречу всеобщему избирательному праву, введенному в западной части монархии в 1907 году.

Кабинет Бадени пал из-за новых беспорядков в Богемии. На улицах Праги чехи дрались с немцами; были убитые и десятки раненых. В городе Хеб великогерманские шовинисты провели невиданную по массовости манифестацию, участники которой послали Вильгельму II телеграмму с просьбой о поддержке и помощи. Знаменитый немецкий историк Т. Моммзен опубликовал в венской Neue freie Presse статью «О немцах в Австрии», в которой полностью встал на сторону своих соплеменников и отзывался о чехах в выражениях, не делавших честь этому выдающемуся ученому: «Будьте твердыми. Добавить ума в чешскую голову вряд ли удастся, но силу оплеухи поймет и она!» Причиной обострения ситуации стали так называемые «языковые установления», изданные в апреле 1897 года. Они разрешали употреблять в Богемии и Моравии в государственных учреждениях и официальной переписке как немецкий, так и чешский (например, если какое-либо прошение было подано на чешском, все бюрократические процедуры и слушания, связанные с этим делом, должны были вестись на этом языке). К середине 1901 года всем чиновникам в землях короны св. Вацлава предписывалось освоить оба языка. Это давало преимущество чехам, которые в большинстве своем владели немецким, в то время как среди богемских немцев (они вскоре стали именовать себя немцами судетскими, Sudetendeutschen – по названию Судетских гор, где проживала значительная часть немецкого населения Богемии и Моравии) мало кто умел бегло говорить и писать по-чешски.

Уличные столкновения и бурные протесты немецких депутатов рейхсрата спровоцировали правительственный кризис. 28 ноября 1897 года граф Бадени вручил императору прошение об отставке. Его преемник Пауль фон Гауч издал новое распоряжение, согласно которому чешские земли были разделены на три области – чешскую, немецкую и смешанную. В каждой из областей действовали особые правила, касавшиеся употребления языков в административной сфере. Но и этот порядок не устроил как немецких, так и чешских радикалов. Два года спустя «правила Гауча» тоже были отменены, и ситуация вернулась к существовавшей до 1897 года.

Казимир Феликс фон Бадени – австро-венгерский государственный деятель польского происхождения

Отношения между немецкой и чешской общинами Богемии и Моравии были самой тяжелой национальной проблемой Цислейтании – но далеко не единственной. Среди словенцев и хорватов, живших в юго-западных областях монархии, все большее распространение получали югославянские и панславянские идеи. Галицийские поляки были преданы императору, однако в качестве платы за лояльность требовали от правительства сохранения консервативного политического устройства Галиции, которое давало им возможность решать судьбу провинции вне зависимости от воли крестьянского, преимущественно украинского большинства. Наконец, у западных границ монархии мутила воду итальянская irredenta – движение за автономию и даже отторжение от Австро-Венгрии южного Тироля и Истрии, где проживали около 700 тыс. итальянцев. Проблема ирредентизма осложнила отношения Вены и Рима и стала одной из причин их окончательного разрыва в годы Первой мировой войны.

Узлы национальных проблем, затягивавшиеся в последние годы XIX столетия, стали еще более тугими с наступлением нового века. Была ли в этом вина императора, его министров и генералов, всего государственного аппарата монархии? Несомненно. Франц Иосиф и его приближенные чувствовали, что новая эпоха требует иной политики, при необходимости шли на уступки, умели добиваться компромисса – но всегда с опозданием. Им не хватало способности видеть ситуацию в развитии, просчитывать ее на несколько ходов вперед. Они не определяли ход событий, а почти всегда шли за ними, словно подтверждая давние слова Наполеона об Австрии, которая «всегда отстает – на год, на идею, на армию».

* * *

Ausgleich принес Венгрии кратковременное политическое умиротворение. Дуалистическое решение устраивало большую часть мадьярской элиты, а с приходом в 1875 году на пост венгерского премьер-министра графа Коломана Тисы эта элита получила лидера, умевшего одновременно отстаивать интересы Будапешта перед Веной и проводить относительно взвешенную политику в самой Венгрии. Тиса, как и его австрийский коллега Тааффе, был великим мастером политической тактики и потому оставался у власти в течение 15 лет. Лозунгом правительства Тисы стало Quieta non movere – «Не нарушать покоя». Его эпоха – время либеральной экономической политики (в конце 1880-х годов дополненной некоторыми мерами по социальной защите неимущих), укрепления позиций Венгрии в рамках дуалистической монархии и роста ее влияния на внешнюю политику. Другой важнейшей чертой венгерского политического курса стал постепенный отход от положений закона о национальностях 1868 года и начало мадьяризации «непривилегированных» народов Венгерского королевства.

Уже в 1875 году по обвинению в распространении панславистских идей было распущено словацкое культурно-просветительское общество «Матица словенска». Венгерское правительство всячески поощряло двуязычие среди словаков, хорватов, воеводинских сербов и трансильванских румын. В 1878 году был принят закон об обязательном изучении венгерского языка в школах, расширенный и дополненный в 1893 и 1907 годах. Кроме насаждения венгерского языка и культуры, по отношению к национальным меньшинствам Будапешт действовал по принципу «разделяй и властвуй», разжигая противоречия между сербами и хорватами, чехами и словаками, румынами и трансильванскими немцами.

В то же время говорить о полном бесправии немадьярских подданных Венгерского королевства было бы преувеличением. Например, один из лидеров сербов Воеводины, националист Стоян Милетич, дважды побывавший под арестом по обвинению в антигосударственной деятельности, был тем не менее членом венгерского парламента и градоначальником столицы Воеводины – города Нови-Сад. Более того, «непривилегированные народы» все громче заявляли о своих требованиях. Румынская национальная партия, существовавшая с 1881 года, добивалась возвращения Трансильвании автономного статуса; в Хорватии действовали как партии провенгерской ориентации, так и югославянские, и националистические группировки; среди венгерских сербов появились свои ирредентисты, мечтавшие о воссоединении Воеводины с Сербией, и т. д.

Расстановка политических сил Венгрии постепенно менялась неблагоприятным образом для либералов, лидером которых являлся венгерский премьер. Все большее влияние стала приобретать Партия независимости, объединявшая национал-радикалов, которые считали себя наследниками Кошута. Они добивались отмены дуализма и преобразования союза Цислейтании и Транслейтании в личную унию двух независимых государств. С подачи «неокошутовцев» в венгерском парламенте развернулась бурная дискуссия о проблемах армии. Партия независимости мечтала о самостоятельных венгерских вооруженных силах, но дуализм допускал существование в Венгрии лишь ополчения – гонведов. Армия оставалась прерогативой и любимым детищем Франца Иосифа, и в этой области император не был склонен к компромиссам.

Многие венгерские офицеры, разделявшие националистические идеи, демонстративно отказывались говорить по-немецки на службе, что нашло отражение в следующем анекдоте тех времен. Адъютант командира дивизии императорской и королевской армии докладывает своему начальнику: «Ваше превосходительство, к нам на стажировку прибыли два офицера. Один – из императорской японской армии, другой – из N-ского полка венгерских гусар». – «Очень хорошо. Надеюсь, японец говорит по-немецки, иначе как же я буду с ним объясняться?» – «С этим сложнее, ваше превосходительство. Японец по-немецки говорит, а вот венгр – нет».

Именно дебаты по вопросу об армии привели к падению правительства Тисы. В 1889 году премьер предложил компромиссный законопроект, который, по его мнению, устроил бы как императора, так и оппозицию. Однако проект вызвал не только бурю возмущения у националистов, но и демонстрации на улицах Будапешта. В конце концов Тиса добился своего, но его авторитет сильно пошатнулся. После того, как стараниями оппозиции едва ли не каждое правительственное предложение стало подвергаться обструкции в парламенте, граф был вынужден подать в отставку. В течение следующих 15 лет в Венгрии сменилось семь премьер-министров, каждый из которых боролся с теми же проблемами, что и Тиса, но с еще меньшим успехом.

Позиции национал-радикалов усиливались. Вспышку националистических страстей вызвали похороны Лайоша Кошута, который скончался в 1894 году в Италии. (Хотя после Ausgleich ничто не мешало возвращению бывшего вождя венгерской революции на родину, он демонстративно жил в эмиграции, продолжая оказывать влияние на политическую жизнь Венгрии.) Кроме того, в соответствии с дуалистической конституцией каждые 10 лет венгерский парламент должен был возвращаться к обсуждению политических и экономических условий союза двух частей монархии. Всякий раз это обсуждение, задуманное как юридическая формальность, становилось поводом для политических баталий. Особенно ожесточенный характер они приняли в конце 1890-х. Только после назначения новым премьер-министром Венгрии умеренного политика Коломана Селла (1899–1903) удалось добиться согласия, которое, однако, не было продолжительным. Венгерская политическая сцена разделилась на несколько лагерей. Либералам, остававшимся наиболее влиятельной силой, противостояли не только националисты, но и консерваторы, которые представляли интересы аристократов-землевладельцев и части интеллигенции. В условиях нарастающего социального напряжения быстро росла популярность социал-демократии. Появились и экзотические группировки – вроде «Всенародной антисемитской партии», которой, к счастью, не удалось стать крупной политической силой.

Антисемитизм оставался характерной чертой венгерского общества (как, впрочем, и австрийского, хоть и в меньшей степени). К началу XX столетия в землях короны св. Стефана жили около 1 миллиона евреев, что составляло почти 5 % населения королевства.

Консерватизм и патриархальность венгерской социальной структуры (влиятельная аристократия, многочисленная небогатая мелкая шляхта, слабость национальной буржуазии и т. д.) привели к тому, что значительная часть торговли, промышленности, финансовых операций оказалась под контролем «инородцев» – немцев, армян, евреев. Предприимчивость и конкурентоспособность евреев вызывали зависть и ненависть, которая накладывалась на традиционно негативное отношение к ним как иноверцам, особенно в тех районах, где сохранялось сильное влияние католической церкви. В каждой из двух частей монархии в конце XIX века было свое «дело Бейлиса» – судебный процесс по сфабрикованному антисемитами обвинению в ритуальном убийстве. В Праге подобное обвинение было предъявлено еврейскому юноше Леопольду Хильзнеру, причем в роли одного из общественных защитников обвиняемого выступил будущий президент Чехословакии Томаш Масарик. В Венгрии перед судом предстал молодой еврей из городка Тисаэслар, которого подозревали в ритуальном убийстве венгерской девушки-служанки. Оба процесса имели сильный общественный резонанс и вызвали в печати оживленную дискуссию об антисемитизме.

Значительная часть евреев быстро и успешно ассимилировалась; многие из этих людей уже считали себя не евреями, а немцами или венграми. Стремясь стать полноправными жителями монархии (гражданские права в полном объеме евреи получили лишь после образования Австро-Венгрии в 1867 году), они, как правило, «примыкали» к одной из двух наций, располагавших наибольшим политическим влиянием и властью. Однако тем самым евреи как бы противопоставляли себя остальным народам монархии: евреи, решившиеся на такой шаг, представлялись естественными союзниками немцев против чехов, венгров, поляков и т. д. Точно так же обстояло дело с евреями, которые перенимали венгерскую культуру в Словакии, Трансильвании, Хорватии или Далмации: они делали это как бы против румынского, хорватского и т. п. большинства. Стоит добавить, что и для многих венгров и австро-немцев ассимилировавшиеся евреи не стали «своими»: многовековые предрассудки так просто не исчезают. Таким образом, даже венские или будапештские евреи – ремесленники, учителя, врачи, адвокаты, актеры, журналисты, – чувствовавшие себя как рыба в воде соответственно в немецкой и мадьярской среде, на самом деле находились между двух огней.

К чести императора Франца Иосифа, он, в отличие от многих своих предков и родственников, резко отрицательно относился к антисемитизму. Ценя в евреях безусловную лояльность трону (ведь несмотря ни на что в Австро-Венгрии им жилось куда уютнее, чем в царской России или кайзеровской Германии), он неоднократно выражал им свое расположение и, в частности, открыл евреям доступ к любым должностям в армии и государственном аппарате, что в те времена было несомненно либеральным шагом. При всем своем консерватизме и мнимой «окостенелости» в действительности Франц Иосиф был удивительно толерантным человеком. Однако в эпоху, когда ему довелось править, одной терпимости для разрешения сложнейших национальных проблем было уже недостаточно.

Место под солнцем

Внешняя политика наряду с делами армии была основной сферой деятельности императора. После битвы при Садовой положение Австрии как великой державы заметно ухудшилось, но щадящие условия Пражского мира (1866) и последовавший год спустя Ausgleich влили в старые мехи габсбургской монархии новое вино. С начала 1870-х годов внешнеполитический курс Вены стоял на трех китах: союзе с Берлином, осторожном экспансионизме на Балканах и стремлении избежать новой войны, которая могла иметь роковые последствия для монархии.

Несмотря на чувства гнева и горькой обиды, которые испытывал Франц Иосиф по отношению к пруссакам после 1866 года, контакты между Веной и Берлином были восстановлены удивительно быстро. Обе державы оказались необходимы друг другу. У Австро-Венгрии не могло быть иного союзника, который прикрыл бы ей спину в противостоянии с Россией на Балканах. Пруссия, в свою очередь, нуждалась если не в союзе, то по крайней мере в благожелательном нейтралитете южного соседа при столкновении с Францией. Франко-прусская война, фактически спровоцированная Бисмарком, объединила Германию «сверху», превратив ее в одну из ведущих держав Европы.

Как ни велик был для австрийских генералов и самого императора соблазн отомстить за битву при Садовой, выступив против Пруссии в союзе с Наполеоном III, летом 1870 года, когда война началась, в Вене предпочли не бряцать оружием, тем более что к боевым действиям Австро-Венгрия – в который раз! – не была готова ни технически, ни финансово. Франц Иосиф не испытывал особых симпатий к обеим враждующим сторонам, поскольку те и другие успели насолить ему самому. Однако дальнейшее усиление Пруссии пугало императора сильнее, чем возможная экспансия наполеоновской Франции. Тем не менее повлиять на ход событий он не мог; оставалось лишь предаваться меланхолии, наблюдая за тем, как солдаты Вильгельма I разносят в пух и прах хваленые армии Бонапарта, а Вторую империю во Франции сменяет Третья республика. «Катастрофы во Франции ужасают и не сулят нам в будущем ничего доброго», – писал император матери 25 августа. Не оставалось иного выхода, кроме как наладить отношения с Берлином, тем более что в январе 1871 года объединившиеся германские государства с подачи Бисмарка предложили старому прусскому королю Вильгельму императорскую корону. Основой внешнеполитических комбинаций Бисмарка отныне было сотрудничество трех консервативных государств – Германии, Австро-Венгрии и России. Канцлер (теперь уже Германской империи) понимал, что разгрома 1870 года и отторжения Эльзаса и Лотарингии французы не простят немцам никогда, так что Франция на долгие годы останется главным противником Германии. Викторианская Британия строила заморскую империю и была, казалось, вполне удовлетворена своей splendid isolation («блестящей изоляцией»). С ее стороны в Берлине пока не ожидали ни угрозы германским интересам, ни помощи французам – конкурентам Британии в борьбе за заморские колонии. Оставалось укрепить позиции Германии на востоке – и Бисмарк предложил идею «союза трех императоров» (Dreikaiserbund).

6 июля 1873 года в Шёнбрунне Франц Иосиф принял Александра II. Оба монарха сознавали, что интересы их стран совпадают далеко не во всем, однако принципы консервативно-династической дипломатии Меттерниха по-прежнему кое-что значили для них, посему австро-русская конвенция была подписана. В сентябре к ней присоединился Вильгельм I. Бисмарк торжествовал. «Я хотел, – откровенничал канцлер с британским послом, – чтобы три императора представляли собой столь же гармоничную группу, как грации Кановы (композиция знаменитого итальянского скульптора. – Я. Ш.), а Европа получила бы живой символ мира и взаимного доверия».

Доверие, однако, не было ни прочным, ни долгим – во всяком случае между Веной и Петербургом. «Восточный вопрос» оставался камнем преткновения в отношениях двух держав. Вытесненная из Германии и Италии, не заинтересованная в завоевании заморских колоний, габсбургская монархия рассматривала Балканы как естественную и теперь уже единственную сферу своих жизненных интересов. Мечта русских царей об изгнании турок из Константинополя и контроле над Босфором и Дарданеллами вызывала в Вене ужас: это означало бы конец Австро-Венгрии как великой державы,

усиление панславистских настроений среди подданных Габсбургов и возможный крах монархии. Не лучшим вариантом было бы и создание на юго-востоке Европы крупного славянского государства, зависимого от России. Поэтому сохранение дряхлой Османской империи стало важным элементом внешней политики Вены. Граф Андраши, назначенный в 1871 году министром иностранных дел, отмечал: «Если мы не поддержим Турцию, все эти [националистические] настроения обернутся против нас… Если там (на Балканах. – Я. Ш.) появится новое государство – мы погибли, поскольку будем вынуждены принять роль «больного человека Европы».

В 1875 году ситуация на Балканах резко обострилась: вспыхнуло восстание в Боснии, затем – в Болгарии. Турки действовали против повстанцев с необычайной жестокостью. В России общественное мнение требовало от царя и правительства выступить в защиту «православных братьев». Отношения между Петербургом и Стамбулом быстро ухудшались. В Вене должны были принять какое-то решение: открыто выступить против русского союзника не представлялось возможным, поддержать его в борьбе против Османской империи означало бы поставить на карту будущее самой Австро-Венгрии. Бисмарк советовал Андраши договориться с русскими о разделе сфер влияния на Балканах – на случай полного вытеснения Турции из этого региона. Лучше всего было бы, если бы русские разбили турок, а дунайская монархия, оставаясь в стороне, смогла бы затем пожать плоды чужой победы. В январе и марте 1877 года были подписаны соглашения, в соответствии с которыми Вена обещала Петербургу в случае русско-турецкой войны благожелательный нейтралитет – в обмен на свободу действий в Боснии и Герцеговине и очень важное для австрийцев обещание не создавать на Балканах «крупное компактное государство, славянское или какое-либо еще».

24 апреля 1877 года Россия объявила войну Турции. Хотя армия султана оказала неожиданно упорное сопротивление у Плевны и на Шипкинском перевале, к началу следующей весны русские войска стояли у ворот Константинополя. 3 марта 1878 года в местечке Сан-Стефано было подписано перемирие. Его условия в Вене и других европейских столицах восприняли со страхом и недовольством: предусмотренное соглашением создание Болгарии, формально – государства под верховным сюзеренитетом султана, фактически – русского сателлита, было нарушением русско-австрийской договоренности о недопустимости возникновения «балканской Пруссии или Пьемонта». Значительно усиливались также Сербия и маленькая Черногория. Эта цепочка православных государств вдоль южных границ Австро-Венгрии представляла непосредственную угрозу ее интересам. К счастью для венских политиков, не они одни были обеспокоены резким ростом русского влияния на Балканах. На пересмотре итогов русско-турецкой войны настаивали также Париж и Лондон. Вовремя вмешался и Бисмарк: заявив, что Германия намерена играть роль «честного маклера» в разрешении возможного европейского конфликта, он предложил Берлин в качестве места проведения международного конгресса, на котором должен был обсуждаться балканский вопрос.

Захват Гривицкого редута под Плевной во время русско-турецкой войны.

Художник Николай Дмитриев – Оренбургский

Берлинский конгресс, открывшийся в конце июня 1878 года, стал триумфом графа Андраши. Австро-Венгрия получила разрешение великих держав оккупировать Боснию и Герцеговину, хотя формально эти провинции остались под властью султана. Территория Болгарии по сравнению с условиями Сан-Стефа некого перемирия уменьшалась более чем в 2,5 раза: вместо 164 тыс. кв. км ей оставили лишь 64 тыс., вместо 4,5 млн жителей – менее 2 млн. Южная часть Болгарии, так называемая Восточная Румелия, получила автономию, но в составе Османской империи. Конгресс урезал и территориальные приобретения Сербии и Черногории. Притязания России на господство на Балканах не были реализованы, австрийский же император мог гордиться тем, что впервые за 30 лет правления не потерял, а приобрел для монархии новые земли.

Правда, земли это были бедные, неустроенные, вдобавок населенные славянами, исповедовавшими три религии – католицизм, православие и ислам, что делало Австро-Венгрию государством еще более пестрым в этническом и религиозном плане. К тому же среди боснийцев оставалось немало приверженцев султана, и для того, чтобы оккупация Боснии и Герцеговины стала реальностью, императору все же пришлось воевать: в ходе столкновений с отрядами босняков в 1878 году австро-венгерский экспедиционный корпус потерял убитыми и ранеными более 5 тыс. человек. Это был не единственный негативный для дунайской монархии итог Берлинского конгресса. Наиболее проницательные политики сознавали, что причиной решений, принятых в Берлине, «не была сила Австро-Венгрии и тем более Турции. Истинная причина заключалась в том, что Россия поняла: Великобритания, а возможно, и Германия готовы поддержать обе обветшавшие империи, которые становились европейской необходимостью – со всеми неудобствами подобного положения»[80].

Отношения между Веной и Петербургом после Берлинского конгресса были явно испорчены. «Союзу трех императоров» был нанесен сокрушительный удар, зато коалиция Вены и Берлина становилась все более прочной. 7 октября 1879 года в Вене было подписано тайное австро-германское союзное соглашение. Австро-Венгрия сделала свой геополитический выбор. Когда десятилетием позже, вопреки различиям политических систем, самодержавная Россия начала сближаться с республиканской Францией, возникли первые контуры двух коалиций, впоследствии превратившихся во враждующие лагеря, которые в 1914 году ввергли Европу в пропасть мировой войны.

* * *

Успехом внешней политики дунайской монархии в 1880 – 90-е годы можно считать превращение ее ближайшего балканского соседа, Сербии, в сателлита Вены. Сербская экономика находилась в полной зависимости от австро-венгерского рынка, куда сербы поставляли свои основные экспортные товары – живой скот, фрукты, масло, ткани и т. д., получая взамен разнообразную промышленную продукцию. Сербский князь (с 1881 года король) Милан Обренович был экстравагантным и неуравновешенным человеком, не вылезавшим из долгов, так что лишь субсидии императорского правительства помогали ему держаться на плаву. Милан дошел до того, что предложил Францу Иосифу… купить Сербию, но тот отказался, резонно рассудив, что присоединение этого государства вряд ли пройдет без внешнеполитических осложнений, а в самой монархии славяне получат опасный численный перевес.

Еще одним важным направлением внешней политики Вены стало итальянское. Взаимная неприязнь Австрии и Италии имела глубокие исторические корни. Отношения между Веной и Римом омрачала проблема ирредентизма. Тем не менее после Берлинского конгресса итальянская дипломатия начала искать пути сближения с центральноевропейскими державами, что объяснялось в первую очередь соперничеством итальянцев с французами в Средиземноморье и Северной Африке. В Берлине приветствовали инициативу Италии, которая, несмотря на очевидную экономическую и военную слабость, могла бы в случае новой франко-германской конфронтации отвлечь на себя часть сил Франции. «Мы будем довольны, если хотя бы один итальянский капрал с флагом и барабаном встанет у французских границ», – говорил Бисмарк. Тем не менее «железный канцлер» считал урегулирование итало-австрииских отношении непременным условием союза Италии с Германией. Франц Иосиф и итальянский король Умберто обменялись визитами, и наконец 20 мая 1882 года в Вене родился Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии. Последняя всегда была самым слабым звеном этой противоречивой коалиции, поскольку стремилась не ограничиваться сотрудничеством с центральными державами и поддерживала довольно тесные связи с Великобританией, а позднее также с Францией и Россией. Тем не менее Тройственный союз просуществовал 30 лет, позволив Австро-Венгрии сосредоточить внешнеполитические усилия на балканском направлении, которое оставалось для Вены главным.

Между тем в Германии произошли политические перемены. В 1888 году умер престарелый Вильгельм I. Правление его сына Фридриха III, вступившего на престол смертельно больным, продолжалось лишь 99 дней. Следующим германским императором стал 29-летний Вильгельм II – человек, который сыграл во многом роковую роль в истории Европы. По мнению ряда его биографов, это объяснялось психической неустойчивостью императора, вызванной родовой травмой и неудачным лечением ее последствий. «…Вильгельм уже при рождении получил легкое повреждение мозга, – пишет английский историк Джон Рёль. – Такого рода патология проявляется обычно в нарушениях поведения типа гиперактивности, повышенной раздражительности, ослаблении способности к концентрации внимания, склонности к импульсивным действиям и недостаточной стойкости, неспособности «держать удар»[81].

Он мечтал о славе и мировом господстве, пропагандировал предельно жесткую, силовую политику, но был крайне непоследователен. Претендуя на полный контроль за государственными делами, император, однако, не смог создать сколько-нибудь стройную внутри– или внешнеполитическую концепцию. Зато Вильгельм быстро сблизился с военной верхушкой, которая отличалась резкой враждебностью не только к Франции, но и к России, и критиковала Бисмарка за слишком осторожный курс по отношению к восточному соседу. Уже через год после вступления Вильгельма II на трон между молодым императором и старым канцлером возникли серьезные противоречия. После ряда столкновений 18 марта 1890 года Бисмарк направил Вильгельму II прошение об отставке, которое два дня спустя было удовлетворено. Император не преминул пролить крокодиловы слезы, заявив, что принимает отставку канцлера «с тяжелым сердцем» и «в глубоком волнении».

Курс Бисмарка на поддержание равновесия в Европе сменился так называемой Weltpolitik – «мировой политикой». Германия начала строить колониальную империю, взвинтила темпы экономической экспансии – в том числе, к неудовольствию Вены, и на Балканах, которыми во времена Бисмарка немцы практически не интересовались (канцлер как-то заметил, что «весь восточный вопрос не стоит костей и одного померанского гренадера»). Обострение отношений Германии с Россией и Великобританией, не говоря уже о Франции, беспокоило Франца Иосифа и его дипломатов. Австро-Венгрия была заинтересована в сохранении мира, и хотя генштаб императорской и королевской армии еще в конце 1880-х начал совместно с германскими коллегами разрабатывать планы военных операций против России, было ясно, что со стороны дунайской монархии эти операции могут быть только оборонительными.

В 1895 году главой австро-венгерского внешнеполитического ведомства стал граф Агенор Голуховский – богатый польский аристократ, красавец и бонвиван, официальный титул которого «министр внешних сношений» остряки тут же переделали в «министра сносной внешности». Характер Голуховского толкал его к поиску компромиссов – что соответствовало желаниям императора, который всегда оставлял за собой последнее слово в вопросах заграничной политики. Смена на русском троне, где в 1894 году преемником Александра III стал не искушенный в дипломатических баталиях Николай II, способствовала началу нового этапа в русско-австрийских отношениях. В августе 1896 года молодой царь посетил Вену и выразил желание договориться с австрийцами о Балканах. Весной следующего года Франц Иосиф в сопровождении Голуховского, в свою очередь, поехал в Петербург, где и было заключено соглашение, которое более чем на десятилетие привело в равновесие силы обеих держав на юго-востоке Европы.

«Несмотря на существование в Европе двух военно-политических блоков и крушение «союза трех императоров», интересы России и Габсбургов на Балканах в последнее десятилетие XIX века были очень близки. Обе стороны стремились к сохранению спокойствия в регионе… В течение десяти лет два правительства предпринимали совместные усилия для предотвращения нового кризиса, способного оживить «восточный вопрос»[82]. Тем не менее временное сотрудничество не устраняло глубоких противоречий между Россией и АвстроВенгрией. В частности, в Петербургском договоре 1897 года обходились две важнейшие проблемы балканского региона – Босния и Герцеговина, которую в Вене мечтали превратить из оккупированной турецкой провинции в полноценную часть дунайской монархии, и Босфор и Дарданеллы, контроль над которыми оставался одной из стратегических целей русской политики. Это были мины замедленного действия, позднее взорвавшие хрупкое русско-австрийское согласие.

В новый век дунайская монархия вступала с неоднозначными внешнеполитическими результатами. С одной стороны, ее позиции в западной части Балканского полуострова и на Адриатике выглядели прочными как никогда. Благодаря Тройственному союзу границы монархии с Италией находились в относительной безопасности. С Францией у Австро-Венгрии не было очевидных противоречий, что позволяло поддерживать с ней корректные отношения. Ну а возрастающая военная и экономическая мощь главного союзника Габсбургов, Германии, сулила благополучный исход возможного столкновения центральноевропейских держав с тем или иным внешним врагом.

С другой стороны, тот же союз с Германией сокращал пространство для внешнеполитических маневров Австро-Венгрии. Охлаждение в британо-германских отношениях в конце 1890-х отразилось и на связях между Веной и Лондоном: прервалось сотрудничество австрийцев с британцами в районе Средиземного моря, служившее для Австро-Венгрии дополнительной страховкой на случай очередного наступления русских. Франц Иосиф чувствовал, что его страна постепенно становится заложницей Германии, во главе которой стоит непредсказуемый и импульсивный Вильгельм II. Это пугало императора, но он уже не мог, подобно Марии Терезии и Кауницу, совершить «перемену альянсов» – ведь к началу XX столетия дунайская монархия как великая держава была необходима прежде всего Германии. Европа была расколота, но пока еще никто не предполагал, какие беды принесет ей этот раскол.

Несвятое семейство

Давным-давно не было на свете Феликса Шварценберга, но и спустя полвека после его смерти Франц Иосиф, казалось, продолжал руководствоваться заветом своего первого премьер-министра: оставаться консерватором по убеждениям и прагматиком в практической политике. Посему эта политика порой казалась сторонним наблюдателям беспринципной, и противники монархии позднее не преминули составить целый список очевидных противоречий в действиях предпоследнего габсбургского императора. В действительности, однако, изменчивость его политики объяснялась не беспринципностью Франца Иосифа I, а как раз твердой приверженностью одному-единственному принципу – династическому. Сохранение власти Габсбургов над народами Центральной Европы являлось главной целью императора, и для ее достижения все средства были хороши. Он был не просто главой государства или, подобно Иосифу II, первым чиновником своей империи – несмотря на то, что фигура старого монарха за письменным столом в шёнбруннском кабинете стала хрестоматийной. Франц Иосиф всю жизнь стремился быть в первую очередь главой династии, а значит – хозяином доставшегося от предков огромного домена, который нужно было сохранить и передать наследникам. Если Николай II, заполняя анкету во время переписи населения, в графе «род занятий» гордо написал «хозяин земли Русской», Франц Иосиф мог бы ответить на этот вопрос так: «Глава дома Габсбургов». Положение первого лица династии было для него отправной точкой, фундаментом и причиной всего остального – долгих дней за письменным столом, круговерти приемов, балов и парадов, переговоров с иностранными государями, выстраивания политических комбинаций и, наконец, одиночества и глубокой тоски, которые с годами все больше овладевали шёнбруннским старцем, принесшим в жертву интересам династии вначале свою молодость, а затем – человеческие радости, увлечения и личное счастье.

Сама династия, состоявшая к концу XIX столетия из нескольких десятков эрцгерцогов и эрцгерцогинь – детей, внуков, братьев, кузенов и кузин, племянников и племянниц императора, – стала иной. Она уже не могла быть основой и смыслом существования дунайской монархии. Крушение старой Австрии на поле битвы при Садовой и появление дуалистической Австро-Венгрии привели к тому, что габсбургское государство сохранилось, но, по сути дела, лишь внешне осталось имперским. Ведь основой империи, построенной предками Франца Иосифа, был габсбургский миф – сложившееся в XVI–XVII веках представление об Австрийском доме как первой династии западного мира, оплоте истинной (католической) веры и спасителе христианства от мусульманского нашествия. Во второй половине XIX столетия этот миф стал явным экспонатом музея древностей. Габсбурги оставались для своих подданных олицетворением почтенной исторической традиции и важной частью государственного устройства монархии, позволявшей народам Центральной Европы жить вместе, поддерживая и обогащая друг друга. Но священный ореол Австрийского дома явно поблек. Династии нужно было приспосабливаться к новым историческим условиям.

Некоторые ее представители совсем не хотели этого. Одним из самых последовательных защитников традиций Габсбургов, пытавшихся сохранить за династией то исключительное положение в социальной иерархии, которое она занимала со средних веков вплоть до эпохи Меттерниха, был эрцгерцог Альбрехт (1817–1895), сын героя Асперна – эрцгерцога Карла. В дни революции 1848 года он командовал войсками, расквартированными в Нижней Австрии, и отдал приказ стрелять по толпе, пришедшей к императорскому дворцу требовать гражданских свобод. Позднее Альбрехт, бывший по воспитанию и мировоззрению солдатом, сделал военную карьеру, увенчанную в 1866 году победой над итальянцами при Кустоцце, которая, впрочем, никак не отразилась на плачевном для Австрии исходе «семинедельной войны». Трагедии в собственной семье (единственный сын Альбрехта умер во младенчестве, супруга скончалась, не дожив до сорока лет, а младшая дочь погибла 17-летней в результате несчастного случая) ожесточили эрцгерцога, от природы суховатого и упрямого, сделали его еще более непреклонным и недоверчивым ко всяким переменам. Альбрехт пользовался репутацией «серого кардинала» Габсбургов, но в главных своих начинаниях не преуспел: ему не удалось ни предотвратить превращение консервативной Австрийской империи в умеренно либеральную Австро-Венгрию, ни помешать ее сближению с Германией, ни хотя бы дополнить это сближение прочным союзом с Россией (к самодержавию Романовых эрцгерцог питал неизменную симпатию).

Эрцгерцог Альбрехт Фридрих Рудольф, герцог фон Тешен. Фотография 1895 г.

Альбрехт много размышлял над тем, что должно служить духовным основанием, идеей, raison d'etre дунайской монархии. В переписке с юным кронпринцем Рудольфом, которого он пытался отвлечь от либеральных идей, эрцгерцог утверждал, что залогом прочности могут быть «не либеральные абстрактные концепции государственности, а армия… и Австрийский дом как воплощение идеи Отечества, за которую его подданные готовы проливать кровь и умирать – династия, правящий дом, должна быть отделена пропастью от своих подданных; ни одному из них, на какую бы высоту он ни поднялся, не должно быть позволено пользоваться такими же почестями, как даже самому младшему из эрцгерцогов… Император – глава династии, ее судья, ее суверен, и ее члены должны выражать ему почтение и быть его преданными слугами, подавая пример всем подданным; сами они не являются и не могут быть подданными в полном смысле слова, поскольку каждый из них обладает правами на престол в соответствии с установленным порядком наследования… Вот принципы, благодаря которым Австрийский дом в течение столетий достиг могущества и процветания, став одной из старейших и наиболее уважаемых династий Европы. Если эти принципы… будут отброшены, династия потерпит крушение…, столкнувшись с сообществом народов, до сих пор связанных между собой исключительно обязательствами перед династией и ее армией».

Многие из этих ультраконсервативных идей, уходящих корнями в Терезианскую, если не более раннюю эпоху, были созвучны мыслям и настроениям Франца Иосифа. Однако, в отличие от своего двоюродного дяди, император был (вернее, с течением времени стал) человеком компромисса. Он с огорчением наблюдал, как сама история уничтожает ту социальную и психологическую пропасть, которая еще при Франце I действительно существовала между Австрийским домом и его подданными и о сохранении которой так пекся эрцгерцог Альбрехт. Сопротивляться переменам было невозможно, поскольку в эпоху парламентских дебатов и свободной (хотя бы отчасти) прессы даже Габсбурги не могли оставаться для своих подданных полубогами, сидящими где-то на сияющих вершинах наследственной власти. К тому же в частной жизни многие представители династии давно предпочитали аристократическому стилю мещанский, буржуазный, и это еще больше способствовало превращению членов Австрийского дома из вознесенных над толпой фигур с композиций эпохи барокко просто в первую семью государства – со своими проблемами, дрязгами и «скелетами в шкафу», которые часто становились предметом всеобщего обозрения и обсуждения.

Для себя Франц Иосиф избрал ту самую роль патриарха, о которой писал эрцгерцог Альбрехт, однако исполнял эту роль он с гораздо меньшей суровостью, отстраненностью и непреклонностью, чем считал нужным его родственник. Поведение Франца Иосифа по отношению к членам семьи, все чаще выбивавшимся из рамок династической традиции, определялось непрестанной борьбой, которая шла в душе императора между чувством долга, верностью раз и навсегда усвоенным правилам – и снисходительностью, которая подпитывалась сознанием того, что и он сам «не без греха». Один из скандально известных Габсбургов, Леопольд Вольфлинг, начинавший жизнь как эрцгерцог Леопольд Сальватор и впоследствии отказавшийся от прав члена династии, в своих подчеркнуто критических мемуарах называл Франца Иосифа «судьбой и роком» и даже «Немезидой собственной семьи». С этим трудно согласиться: к эрцгерцогам и эрцгерцогиням, нарушившим отчасти формальный, отчасти неписаный кодекс династического поведения, император часто бывал суров, но практически никогда – безжалостен. Когда в 1900 году наследнику престола Францу Фердинанду удалось добиться у Франца Иосифа разрешения на морганатический брак с графиней Софией Хотек, стало ясно: мечты эрцгерцога Альбрехта об Австрийском доме, вознесенном над своими подданными, навеки останутся консервативной утопией, вызывающей у потомков лишь грустную улыбку.

Впрочем, мог ли быть беспощадным судьей своих родственников человек, чьи отношения с собственной женой и сыном не только были далеки от идеальных и стали причиной растянувшейся на десятилетия семейной драмы?

* * *

21 августа 1858 года в Вене гремели пушечные залпы: столица Австрийской империи салютовала младенцу, которого произвела на свет императрица Елизавета. Третий ребенок императорской четы был наконец-то мальчиком, наследником габсбургского трона. Его назвали Рудольфом – и это имя, навевавшее воспоминания о Рудольфе I, родоначальнике императоров и королей из династии Габсбургов, будило смутные надежды на обновление древней монархии, которое начнется через много лет, когда этот младенец подрастет и сменит своего отца на престоле. Впрочем, среди коронованных Рудольфов, предков малютки кронпринца, был и Рудольф II – пражский затворник, чудак-меланхолик, покровитель наук и искусств, плохой политик и несчастный человек. Как показала жизнь, сын Франца Иосифа имел гораздо больше общего с этим Рудольфом, чем с Рудольфом Старшим.

Очень скоро многим стало казаться, что из наследника престола, как когда-то из Иосифа II, выйдет «революционер на троне». Кстати, из всех габсбургских монархов именно Иосиф привлекал наибольшее внимание юного Рудольфа, который в 1876 году написал об этом государе нечто среднее между историческим рефератом и панегириком. Эрцгерцог Альбрехт, ознакомившись с творением родственника, огорчился и попытался наставить Рудольфа на истинный, т. е. консервативный, путь. Однако старания эрцгерцога пропали даром: либерализм стал политическим кредо кронпринца.

Впрочем, истоки бунтарства Рудольфа, очевидно, следует искать не столько в прослушанных им лекциях венских профессоров и дружбе с журналистами либеральных газет, сколько в характере самого кронпринца и специфической атмосфере императорской семьи.

Детство и юность Рудольфа могли бы стать благодатным материалом для психоаналитического исследования. Талантливый, не по годам развитый мальчик, увы, унаследовал от матери расшатанные нервы Виттельсбахов. На это несчастливое наследство наложились негативные последствия солдафонских экспериментов его первого воспитателя генерала Гондрекура и раннее приобщение к жизненным удовольствиям, к которым – прежде всего женщинам и алкоголю – принц стал проявлять прямо-таки ненасытную тягу. Но главное – отношения с родителями у наследника не были нормальными. Елизавета, то отсутствующая, то предающаяся меланхолии, оставалась для него вечной загадкой. Рудольф стремился понять мать и сблизиться с ней, но в силу особенностей характера императрицы так и не смог найти дорогу к ее душе. Отец, погруженный в государственные заботы, замкнутый и на первый взгляд лишенный душевной теплоты, так и не стал для принца по-настоящему родным человеком. Их переписка носит дружеский характер (с неизменной сыновней почтительностью со стороны Рудольфа), но темы этих писем удивительно однообразны: это охота, парады и учения. Самыми близкими людьми в семье для наследника стали сестры – Гизела и Мария Валерия.

Либерализм, так и не вылившийся у Рудольфа в сколько-нибудь стройную политическую концепцию, был отражением психологического протеста кронпринца против габсбургских условностей и ритуалов, против сковывающей, лицемерной атмосферы в семье, против несчастных особенностей собственного характера – страха, нервозности, неуверенности в своих силах, которые с юных лет подтачивали душевные силы Рудольфа. «Австрийский Гамлет», несомненно, был одним из наиболее одаренных Габсбургов. Его перу, помимо статей и трактатов на исторические и политические темы (большинство из них было опубликовано анонимно, и Франц Иосиф не догадывался о том, кто является автором этих проникнутых оппозиционным духом текстов), принадлежат научные труды по орнитологии, которой Рудольф серьезно занимался. В 1885 году при авторском и редакторском участии наследника начала выходить 24-томная энциклопедия «Австро-Венгерская монархия словом и образом». Кронпринц знал толк в музыке, разбирался и в военных вопросах. Но все его дарования производят впечатление какой-то неупорядоченности, носят отпечаток хаоса, который царил в душе Рудольфа и с годами только усиливался. Он был крайне непоследователен во всем. Стремился стать образцовым офицером (вначале в Праге, где служил в пехотном полку, затем в Вене, где был инспектором сухопутных войск), но вел образ жизни, весьма далекий от установок воинской дисциплины. Дружил с венской либеральной интеллигенцией, среди которой было немало евреев, но не раз отпускал замечания, антисемитскому духу которых рукоплескал бы и Карл Люгер. Сознавал всю величину ответственности, которая однажды ляжет на его плечи, но словно бы сгибался под ее тяжестью, стараясь забыться на охоте, в попойках и беспорядочных связях с женщинами, от придворных дам до проституток.

Он уважал, может быть, в глубине души даже любил отца, но одновременно ненавидел его – за вечную холодность и консерватизм, за суровую самодисциплину, которой он, Рудольф, был начисто лишен, за то, что не подпускает его, наследника, к государственным делам. Кронпринц отлично видел недостатки Франца Иосифа и не щадил его, создав в одном из писем злую словесную карикатуру: «У нашего императора нет друзей, весь его характер… не допускает этого. Он в одиночестве стоит на вершине, говоря с теми, кто служит ему, об их обязанностях, но избегая настоящего разговора… Он мало знает о том, что думают и чувствуют люди, об их взглядах и мнениях… Он верит в то, что мы живем в одну из самых счастливых эпох австрийской истории… В газетах он читает лишь отчеркнутое для него красным карандашом… Он отрезан от всех человеческих контактов, от любого непредвзятого мнения. Было время, когда императрица говорила с императором о серьезных вещах, высказывая взгляды, диаметрально противоположные его собственным. Это время прошло… Сейчас он снова окунулся во времена бабушки (эрцгерцогини Софии. – Я. Ш.) – набожный, жесткий и подозрительный».

Столь же противоречивым было и отношение Рудольфа к монархии, трон которой ему предстояло унаследовать. Вот два высказывания кронпринца об Австро-Венгрии, свидетельствующие о том, как любил и ненавидел наследник престола собственную страну. Первое – из юношеских записок Рудольфа (1873): «Это королевство стоит, подобно могучей руине, живет сегодняшним днем, но в конце концов все равно рухнет. Оно держалось веками, и пока народ слепо позволял вести себя, все шло хорошо, но сегодня его роль сыграна, люди стали свободными, и грядущая буря сметет развалину». Второе – из письма французскому политику, будущему премьер-министру Франции Жоржу Клемансо (1886): «Габсбургское государство давно уже осуществило мечту Виктора Гюго о «Соединенных Штатах Европы», пусть и в миниатюрной форме. Австрия – блок разных стран и народов под единым руководством… Это идея, имеющая огромное значение для мировой цивилизации. И хотя пока что реализация этой идеи, выражаясь дипломатически, не совсем гармонична, это не означает ошибочности самой идеи».

Франца Иосифа, впрочем, больше беспокоили не политические взгляды сына, о которых он не имел полного представления, а его личная жизнь. В 1881 году Рудольфу нашли невесту – принцессу Стефанию, дочь бельгийского короля Леопольда II. Кронпринц поначалу был доволен женой и отзывался о ней восторженно – как о «единственном человеке, на чье понимание я могу рассчитывать». В 1883 г. у них родилась дочь, названная в честь императрицы Елизаветой – Эржи, как на венгерский лад звали ее дед и бабушка. Но вскоре отношения Рудольфа и Стефании разладились. Принцесса была женщиной, с одной стороны, консервативно настроенной и властолюбивой (в старости, в 1930-е годы, она выпустила мемуары под названием, звучащим как печальный вздох о несбывшемся – «Я должна была стать императрицей»), с другой стороны – гордой и твердой, не намеренной прощать мужу его сомнительные похождения. К тому же Рудольф заразился венерической болезнью, которая передалась и Стефании, из-за чего супруги уже не могли иметь детей. Болезнь привела к окончательному охлаждению между ними. Из нескольких предсмертных писем, оставленных Рудольфом, послание жене будет самым холодным и даже ироническим: «Дорогая Стефания! Теперь ты освобождена от моего присутствия и [связанных с ним] неприятностей; будь счастлива. Будь добра к бедной малышке – единственному, что после меня останется…»

Наследник престола быстро катился по наклонной плоскости. Пропасть между ним и отцом углублялась, по Вене ходили слухи о крупных ссорах Франца Иосифа с сыном. (Одна из них была якобы вызвана дебошем и оргией, устроенной Рудольфом и группой молодых аристократов, среди которых находились члены императорского дома, в отеле в Зальцбурге.) Кронпринц пил, его поведение становилось все менее уравновешенным и предсказуемым. Он не переставал мечтать о реформах, о том, как, став императором, все изменит, но сам чувствовал, что этим мечтам, видимо, не суждено стать реальностью – не только из-за отца, который не собирался ни умирать, ни отказываться от власти, но и в силу того, что здоровье самого Рудольфа быстро ухудшалось. Он страдал болями в суставах, бессонницей, у него то и дело воспалялись глаза, болело сердце… Боли Рудольф глушил алкоголем, к которому впоследствии добавился морфий. К тридцати годам кронпринц представлял собой человека, чье физическое и психическое состояние не давало надежд на долгую жизнь.

В июне 1888 года, процарствовав всего три месяца, умер от рака гортани германский император Фридрих III – либерально настроенный монарх, которого Рудольф глубоко уважал и с которым надеялся, став императором, изменить облик Европы. Преемник Фридриха, Вильгельм II, был ровесником кронпринца, но отношения между ними не сложились с момента знакомства. Рудольф стал высказываться против союза с Германией, которой теперь правила, по его выражению, «горячая голова», за что получил новую выволочку от отца. Наследник все чаще впадал в депрессию и мечтал о смерти. «С каждым годом я старею, становлюсь все менее свежим и работоспособным, – жаловался он, – ведь неизбежная ежедневная деятельность, вечная подготовка и ожидание больших перемен притупляют творческие силы». Своим приближенным он признавался, что чувствует себя закоренелым неудачником, планам которого не суждено сбыться. Одной из своих любовниц, даме полусвета Мицци Каспар, Рудольф предложил вместе с ним покончить жизнь самоубийством. Мицци, далекая от столь мрачных настроений, подняла его на смех.

Зато подобные мысли, видимо, пришлись по душе другой близкой знакомой кронпринца – юной баронессе Марии Вечера. 17-летняя девушка влюбилась в Рудольфа, окруженного, несмотря на довольно заурядную внешность, славой покорителя сердец, романтика и бунтаря. Мария сознательно пошла на сближение с наследником – роль сводницы при этом сыграла некая графиня Лариш, по слухам, сама бывшая когда-то любовницей Рудольфа, – однако именно он выглядит в истории их недолгих отношений циничным и бессердечным. Романтическая версия смерти Рудольфа и Марии, согласно которой влюбленные покончили с собой, поняв, что не могут рассчитывать на развод принца со Стефанией и последующий морганатический брак с Марией, не выдерживает критики. О Марии ровным счетом ничего не говорится в предсмертных письмах Рудольфа; он практически не упоминал о ней и в разговорах с друзьями. Хотя в последние годы жизни наследник престола действительно задумывался над тем, как официально покончить с браком, которого фактически уже не существовало, едва ли он намеревался развестись именно из-за Марии Вечера. Вряд ли усталый, больной и пресыщенный 30-летний мужчина мог до такой степени увлечься молоденькой баронессой.

Как бы то ни было, 30 января 1889 года в охотничьем домике Майерлинг под Веной раздались выстрелы. Приближенные Рудольфа нашли его в спальне мертвым с раной на голове, произведенной, как потом удостоверили врачи, выстрелом в правый висок. Рядом лежало тело Марии Вечера – также со смертельным огнестрельным ранением. Судя по всему, Рудольф застрелился через несколько минут после того, как убил свою любовницу – возможно, с ее согласия. Тем не менее ни одна из бесчисленных книг и статей о трагедии в Майерлинге, вышедших за минувшие с того времени 125 лет, не может похвастаться ни основанной на неопровержимых доказательствах реконструкцией случившегося, ни убедительным обоснованием причин смерти Рудольфа и Марии. Упоминались и личные, и политические мотивы, предполагалось даже, что самоубийство наследника на самом деле было убийством – то ли, как сказали бы сегодня, «заказным», то ли случайным. (Последнему противоречит тот факт, что Рудольф заранее написал предсмертные письма жене, матери, сестре и друзьям; для отца у него не нашлось ни строчки). Много раз обыгрывалась загадочная фраза, проскользнувшая в одном из писем – о том, что только смерть «может спасти мое доброе имя». И все же события в Майерлинге остаются исторической загадкой, которая, видимо, никогда не будет разгадана до конца.

Перед смертью кронпринц оставил и своего рода политическое пророчество, написав Марии Валерии: «Однажды, когда папа навсегда закроет глаза, в Австрии станет очень неуютно. Я слишком хорошо знаю, что произойдет, и советую вам после этого уехать». Возможно, это был намек на Франца Фердинанда, племянника императора, который станет наследником после смерти Рудольфа. С двоюродным братом у кронпринца одно время были приятельские отношения, но затем между ними произошел разлад.

Застрелившийся кронпринц Рудольф на смертном одре

Родителям Рудольфа сообщили о гибели наследника через несколько часов. Характерно, что ни примчавшийся из Майерлинга со страшной новостью приближенный кронпринца графХойош, ни генерал-адъютант императора граф Паар не нашли в себе мужества самим сказать о случившемся Францу Иосифу. Пошли к императрице. Именно она и рассказала мужу обо всем. После этого венский двор повел себя так, как, наверное, и следовало ожидать от Габсбургов: было сделано все возможное, чтобы «не запятнать репутацию династии», а значит – скрыть обстоятельства смерти наследника престола, о баронессе Вечера же не упоминать вовсе. (Родственникам приказали похоронить девушку как можно скорее и с соблюдением строгой тайны, что и было сделано.) Майерлинг оцепили жандармы. После того, как тело наследника торжественно перевезли в Вену, а формальное расследование было закончено, уютный охотничий домик, как и его бывшего обитателя, ждала смерть: он был отдан в распоряжение женского монастыря и капитально перестроен, причем на месте спальни, где прошли последние минуты жизни Рудольфа и Марии Вечера, оказалась часовня. Несколько раз в годовщину гибели сына Франц Иосиф и Елизавета приезжали туда и подолгу молились.

По распоряжению свыше австрийские газеты писали о смерти наследника глухо и невнятно, хотя за границей смаковались подробности трагедии в Майерлинге – зачастую искаженные невероятным образом. В первые дни февраля 1889 года между Веной и папским престолом шли интенсивные переговоры о том, чтобы позволить похоронить Рудольфа – убийцу и самоубийцу – по католическому обряду. На этих переговорах в ход был пущен весь арсенал политических ухищрений, граничащих с шантажом. В конце концов злополучный наследник был, как и остальные Габсбурги, погребен в склепе церкви капуцинов. Изуродованную выстрелом голову венчала белая повязка, кое-как прикрытая траурными венками.

На похоронах сына Франц Иосиф словно окаменел – но в последний момент не выдержал, рыдая, припал к гробу Рудольфа, после чего поднялся и, опустив голову, быстро вышел из склепа. Знал ли он о строках из письма кронпринца матери, в которых тот признавался, что «недостоин быть его сыном»? Что творилось в душе императора в день похорон и позже, когда он размышлял о трагической судьбе Рудольфа? Была ли это лишь скорбь, или к ней примешивались другие чувства – недоумения, вины (в конце концов он, Франц Иосиф, принес обязанности отца в жертву делам монарха), а может быть, даже обиды? Ведь, исходя из суровой династической логики, Рудольф своим самоубийством предал – семью, отца и себя самого, поскольку предпочел печальную свободу отчаявшегося человека обязанностям члена династии Габсбургов, которым полностью подчинил свою жизнь император.

О Рудольфе как будто забыли. До 1918 года в Австро-Венгрии считалось дурным тоном вспоминать о злосчастном наследнике. Только потом, когда государство Габсбургов перестало существовать, о кронпринце и Майерлинге стали много говорить и писать. Но качество значительной части этих «свидетельств» и «воспоминаний» часто наводило серьезных историков на мысль о том, что иногда молчание и забвение действительно являются благом.

* * *

Лето 1867 года было одним из самых счастливых в жизни императора Франца Иосифа. Конфликте Венгрией был благополучно разрешен, в Буде на уже лысеющую голову императора и короля торжественно возложили корону св. Стефана, но главное – рядом с ним снова была его Сиси. Монаршья чета на 14-м году брака переживала нечто вроде второго медового месяца. Его плодом стала младшая дочь – Мария Валерия, любимый ребенок Елизаветы, родившаяся 22 апреля 1868 года в Венгрии, любимой стране императрицы.

Подобные недели семейной идиллии выпадали на долю Франца Иосифа нечасто. Характер его супруги, отмеченный многими странностями, с течением времени отнюдь не улучшался. Длительный конфликт Елизаветы с матерью императора, эрцгерцогиней Софией, привел к тому, что Сиси, никогда не чувствовавшая себя в Вене дома, стала все чаще уезжать из столицы. В жизни императрицы было несколько страстей: путешествия, верховая езда, забота о своей внешности, Венгрия и поэзия Генриха Гейне. К несчастью для Франца Иосифа, ему не удалось попасть в число увлечений собственной жены. В этом, наверное, был отчасти виноват он сам: неизменно любящий, но сухой и сдержанный, к тому же постоянно занятый государственными делами, император вряд ли мог вызвать страсть у такой романтической особы, как Сиси. Гораздо привлекательнее для нее был иной тип мужчины – горячий, эмоциональный, остроумный, взрывной… Воплощением всех этих качеств являлся граф Дьюла Андраши, во многом обязанный своей карьерой той симпатии, если не сказать больше, которую к нему питала императрица. Вокруг отношений Елизаветы и Андраши ходило немало слухов, но скорее всего все ограничилось платонической влюбленностью Сиси в статного венгра.

Позднее Елизавете приписывали любовные связи с британским офицером Бэем Миддлтоном, с которым во время поездки по Англии она совершала длительные верховые прогулки, с неким загадочным красавцем-графом, который одно время появлялся в ее свите, и даже с королем Баварии Людвигом II – еще одним романтиком на троне, который к концу жизни сошел с ума и в 1886 году утопился в озере. Но сведения о романах Елизаветы почти наверняка можно отнести к разряду светских сплетен: судя по всему, императрица была весьма холодной дамой и в сексуальном, и – во многих отношениях – эмоциональном плане. До конца жизни у Елизаветы так и не появился настоящий душевный контакт ни с сыном Рудольфом, ни со старшей дочерью Гизелой. В 1873 году 16-летняя Гизела была выдана замуж за баварского принца Леопольда, причем во время свадебной церемонии императрица сделала все возможное, чтобы затмить дочь красотой и нарядом и привлечь к себе всеобщее внимание.

Впрочем, трудно всерьез осуждать Сиси. Она просто не была создана для семейной жизни, поскольку оставалась психически нестабильным человеком. Неустойчивость ее нервной системы доставляла наибольшие страдания ей самой. Постоянные недомогания, которые испытывала императрица во время нечастого пребывания в Вене, явно носили характер невроза: стоило ей удалиться из нелюбимой столицы, как словно по волшебству исчезали куда-то навязчивая анорексия и головные боли, вновь появлялись силы и интерес к жизни. Она любила одиночество, но не могла подолгу оставаться на одном месте, а потому колесила по Европе, вызывая толки и пересуды в политических кругах и аристократических салонах разных стран. Главными психологическими проблемами императрицы были меланхолия и душевная неудовлетворенность. Очарованная красотой греческого острова Корфу, она уговорила Франца Иосифа построить там для нее великолепную виллу Ахиллеон, но, пробыв на ней очень недолго, уехала и впоследствии просила императора продать Ахиллеон.

«…Она думала прежде всего о себе. С удовольствием пользовалась выгодами, которые приносило ее высокое положение, но не желала исполнять обязанности, связанные с этим положением»[83]. Подобные суждения историков и беллетристов звучат слишком категорично, хоть и не лишены оснований. Сиси действительно ненавидела церемонии и приемы, стремилась как можно реже появляться рядом с мужем на официальных мероприятиях, что часто ставило Франца Иосифа в неудобное и неприятное положение. Однако вряд ли мотивом действий императрицы был сознательный протест или холодный эгоизм. Елизавета стремилась к свободе, но не могла найти ее – не потому, что габсбургский двор был для нее «золотой клеткой», а потому, что тюрьму представляла собой ее собственная душа. Романтический ореол, по сей день окружающий фигуру Сиси, не позволил многим писавшим о ней высказать «крамольную» мысль: императрица была психически не совсем нормальна, и именно это послужило главной причиной краха семейной жизни австрийской монаршей четы. Франц Иосиф, реалист до мозга костей, человек долга, который обладал невероятной самодисциплиной, был полной противоположностью Сиси, с детства привыкшей к жизни «птиц небесных, иже не сеют и в житницы не собирают». Отклонения в психике императрицы превратили эту привычку в странный образ жизни, от которого она не могла, да и не хотела избавиться.

Женившись по любви, император обрек себя на одиночество. Он писал Елизавете – на Корфу, в Италию, в Англию, в Швейцарию, всюду, куда влекла ее страсть к бесконечным и бессмысленным перемещениям, и сквозь привычную сдержанность прорывалась страшная тоска мужчины, который был обречен даже не на несчастную любовь, а на еще большую муку – обладать, не обладая: «Если бы ты приехала, я был бы бесконечно счастлив… Милый ангел, сейчас я снова наедине со всеми своими заботами и скучаю по тебе. Приезжай навестить меня, если позволит здоровье… Я очень люблю тебя… Будь осторожна, особенно при поездках верхом, ведь я очень о тебе беспокоюсь…».

Будучи обыкновенным, хоть и коронованным, мужчиной, Франц Иосиф, конечно, находил себе «утешения» во время долгих разлук с Сиси. Примерно 10 лет продолжалась его связь с Анной Наговски – молодой женой железнодорожного чиновника, родившей двоих детей, которые были, скорее всего, детьми Франца Иосифа. Император косвенно сам признал свое отцовство, подарив Анне после рождения дочери Елены в 1883 году очень большую сумму в 100 тысяч флоринов. Однако три года спустя встречи с Анной прекратились: у императора появилось новое увлечение – Катарина Шратт, остававшаяся подругой Франца Иосифа до конца его дней.

Катарина, происходившая из зажиточной мещанской семьи, родилась в 1853 году – в год, когда молодой Франц Иосиф влюбился в Сиси. В юности она избрала театральную карьеру и к середине 1870-х стала одной из самых известных венских актрис. Император впервые увидел ее на сцене Бургтеатра в конце 1873 года – в шекспировском «Укрощении строптивой». Шесть лет спустя Катарина, которая не отличалась ослепительной красотой, но была чрезвычайно обаятельна, а потому имела множество поклонников, неожиданно вышла замуж за одного из них – сидевшего по уши в долгах венгерского барона Николауса Киша фон Иттебе. Спустя год она родила сына, и вскоре брак распался, хотя формально Катарина оставалась супругой Киша еще долгие годы. В конце 1883 года госпожа Шратт (она была известна под девичьей фамилией) подписала выгодный контракт с венским придворным театром. Как полагалось в таких случаях, актриса испросила аудиенции у императора, чтобы поблагодарить его за высокую честь быть членом придворной труппы. Судя по всему, именно во время аудиенции симпатичная и раскрепощенная, но в то же время почтительная Катарина произвела сильное впечатление на Франца Иосифа. Он все чаще стал появляться в театре на спектаклях с ее участием.

С 1886 года их отношения перешли в новую стадию: император начал наносить актрисе частные визиты. В них не было ничего фривольного – просто разговоры за чашкой кофе, театральные и городские слухи и сплетни в живом изложении фрау Катарины, вообще жизнь с той ее стороны, которая оставалась закрытой для Франца Иосифа, погруженного в мир государственных дел, официальных мероприятий и рутинной чиновничьей работы за письменным столом. Елизавета не имела ничего против отношений своего мужа с молодой актрисой и даже «маскировала» эти отношения, так как мадам Шратт официально считалась подругой императрицы, и они действительно достаточно тепло относились друг к другу. Сиси не только не приходило в голову ревновать – наоборот, она была очень довольна тем, что во время ее продолжительных вояжей муж не чувствует себя одиноким и брошенным. Франц Иосиф же был просто счастлив: в доме Катарины Шратт в венском Хитцинге он нашел домашнее тепло, уют и спокойствие – все то, чего за 44 года брака так и не смогла дать ему его обожаемая Сиси.

Францу Иосифу и его окружению удалось придать связи императора и актрисы настолько приличный и благородный вид, что в обществе эту связь воспринимали как нечто само собой разумеющееся и не бросающее никакой тени на репутацию монарха и его семьи. Более того, детали отношений Франца Иосифа и Катарины были окутаны таким туманом, что по сей день неясно, была ли актриса всего лишь подругой и платоническим увлечением пожилого императора или же чем-то большим. Известно, что в 1888 году они обменялись письмами, в которых вопрос об их дальнейших отношениях был затронут – и решен Францем Иосифом так: «Я и люблю свою жену, и не хотел бы злоупотреблять ее доверием и ее дружбой к Вам». Заметив, что он «слишком стар для чувств братской дружбы», император добавил, что хотел бы стать для Катарины «другом-отцом», но при этом не очень-то по-отцовски признался, что «обожает» ее.

Последующие письма Франца Иосифа госпоже Шратт, особенно после размолвки, случившейся между ними в 1900 году, свидетельствуют о том, что «отцовская дружба» Франца Иосифа все-таки была поздней любовью, скрасившей довольно грустную старость императора. «Я думаю о Вас с такой тоской и так часто вспоминаю о былых, лучших временах… – писал он своей подруге, покинувшей Вену после того, как Франц Иосиф не пошел навстречу ее просьбам уволить директора Бургтеатра, с которым Катарина поссорилась. – По утрам первая моя мысль всегда принадлежала Вам… Надежда увидеть Вас, быть в Вашем милом обществе всегда была для меня утешением и придавала мне силы, а теперь на старости лет я вынужден оставаться в одиночестве… Не верю, чтобы Вы этого хотели, Ваше доброе сердце не позволит этого». Переписка Франца Иосифа с женщинами, которых он любил, Елизаветой и Катариной Шратт, производит странное впечатление: человек, имевший право приказывать 50 миллионам подданных, выступал по отношению к этим двум дамам в роли скромного просителя. Однако, к чести императора и его женщин, он никогда не позволял им оказывать влияние на политические решения – а они, за редчайшим исключением, к этому не стремились.

Между тем Сиси в последние годы жизни еще больше отдалилась от своего супруга. Они по-прежнему обменивались неясными письмами, иногда встречались, но в целом стали почти чужими людьми. Самоубийство кронпринца Рудольфа потрясло и без того хрупкую психику Елизаветы; с тех пор ее поведение стало еще более странным, а тоска и мечты о смерти окончательно завладели душой императрицы. «Ад порой ждет человека уже на земле», – как-то заметила она. В последний раз супруги были вместе в июле 1898 года – в том самом Ишле, где когда-то познакомились. Франц Иосиф был в штатском; привыкший к военной форме, он чувствовал себя не в своей тарелке. Они долго гуляли по аллеям парка – две фигуры в черном, грустные тени прошлого. Вскоре Сиси уехала в Швейцарию, к Женевскому озеру. Франц Иосиф вернулся в Вену.

В половине пятого вечера 10 сентября 1898 года генерал-адъютант императора граф Паар вошел в кабинет Франца Иосифа. Он принес телеграмму из Женевы, в которой значилось: «Ее Величество императрица тяжело ранена». Через несколько минут явился другой адъютант – со следующей телеграммой: «Ее Величество императрица скончалась». Франц Иосиф медленно опустился на стул и пробормотал: «Похоже, в этой жизни ничто меня не миновало…». Вскоре стали известны подробности случившегося: императрица в сопровождении придворной дамы направлялась на пароход, который должен был доставить ее в Монтрё. На набережной к ней подбежал бедно одетый, всклокоченный молодой человек, сильно ударил в грудь и тут же скрылся. Императрица упала, но быстро поднялась и, спросив фрейлину, чего же хотел «этот страшный человек», в недоумении продолжила путь. Лишь 15 минут спустя, уже на борту парохода, Елизавете стало плохо, она потеряла сознание и через некоторое время скончалась.

На груди императрицы, в области сердца, нашли небольшую, почти не кровоточившую ранку. Как оказалось, убийца, итальянский анархист Луиджи Луккени, ударил ее остро заточенным напильником. Целью Луккени не была именно австрийская императрица: на допросе итальянец, арестованный через несколько минут после покушения, признался, что хотел совершить «выдающийся поступок во имя освобождения человечества». Наиболее подходящим Луккени казалось убийство какой-нибудь высокопоставленной особы. Елизавета, оказавшаяся в Женеве в одно время с молодым анархистом, была в этом смысле наилучшей мишенью. Швейцарский суд приговорил Луккени к пожизненному заключению. В 1910 году убийца Сиси повесился в тюремной камере.

«Как я любил эту женщину!» – вырвалось у Франца Иосифа вскоре после получения страшного известия. В целом, однако, привычная сдержанность, принимаемая многими за холодность, не изменила императору. Через три дня после смерти Елизаветы Мария Валерия писала в дневнике об отце: «Все это время он работает как обычно и сам распоряжается обо всем, что должно быть сделано в соответствии с [траурным] церемониалом». Франц Иосиф с его застегнутой на все пуговицы душой не смел открыто выражать свое горе и не желал сочувственных слов даже от самых близких людей. Да при габсбургском дворе и не принято было открыто проявлять свои чувства. «Вижу, как он страдает, но бессильно стою перед этой болью, не имея никаких средств облегчить ее, кроме старых традиционных шаблонов…» – сокрушалась Мария Валерия. Монарх во Франце Иосифе не победил, а лишь подавил человека. Но человек отомстил монарху – тоской и одиночеством.

Убийца императрицы Елизаветы анархист Луиджи Луккени

Еще при жизни императрица Елизавета стала фигурой почти мифической. После ее смерти «миф Сиси» расцвел пышным цветом стараниями самых разных людей – от венгерских политиков, чтивших в Елизавете свою покровительницу, до противников габсбургской власти, приписывавших ей чуть ли не революционные настроения, и бульварных романистов, видевших в «романтической императрице» неисчерпаемый источник вдохновения. До сих пор на могиле Сиси в склепе церкви капуцинов в Вене множество венков (большинство украшено лентами венгерских национальных цветов). Однако эти почести воздаются «мифу Сиси», прекрасной даме со знаменитого портрета Винтерхальтера, а не реальной исторической фигуре – одинокой, несчастной, одаренной, но неуравновешенной женщине, которая так и не сумела стать ни хорошей женой, ни доброй матерью, ни настоящей императрицей. Зато ей удалось превратиться в символ эпохи, живое знамение приближающегося заката государства Габсбургов и всей старой Европы. «Fin de siecle дунайской монархии нашел свое воплощение в Елизавете, не желавшей жить как императрица»[84].

VIII. Закат (1898–1914)

Опоры трона и подрыватели устоев

«Стоящая армия солдат и сидящая армия чиновников» – таковы были традиционные опоры власти австрийского дома. Бури нового века до основания сотрясали каждую из них.

Армия оставалась «любимой игрушкой» монарха. В одном из манифестов Франц Иосиф провозглашал: «Моя армия останется такой, какая есть – общей и единой. Верные своей присяге, мои вооруженные силы пойдут дальше по пути безукоризненного исполнения своих обязанностей, проникнутые духом единства и гармонии, который чтит особенности каждого народа, но уничтожает всякие различия – тем, что использует преимущества каждой отдельной нации во имя общего успеха». Благие пожелания императора – или, скорее, его вера в то, что так было, есть, должно быть и будет – вступали в противоречие с реальностью. Армия постепенно утрачивала то самое единство, которое позволило ей спасти монархию в годы революции 1848–1849 годов и которое, по убеждению эрцгерцога Альбрехта, было гарантией сохранения власти Габсбургов.

Этнический состав императорских и королевских вооруженных сил становился все более пестрым, что было неудивительно, учитывая многонациональный характер государства. На рубеже XIX–XX веков из насчитывавшихся в армии 102 пехотных полков 35 были славянскими, 12 – немецкими, 12 – венгерскими и 3 – румынскими, остальные – смешанного состава. В качестве отдельных видов сухопутных войск существовали австрийские (ландвер) и венгерские (гонведы) внутренние войска, а также ополчение – ландштурм, призывавшийся в случае всеобщей мобилизации. К началу XX столетия 29 % личного состава армии составляли немцы, 18 – венгры, 15 – чехи, 10 – южные славяне (сербы, хорваты и словенцы), 9 – поляки, 8 – русины (украинцы), по 5 – словаки и румыны и 1 % – итальянцы. Но среди офицеров это соотношение было иным: здесь явно доминировали немцы и венгры, из славянских народов были представлены главным образом хорваты, поляки и чехи, но было совсем немного сербов, румын, словаков и украинцев.

В императорской и королевской армии существовали «предохранители» против трений между представителями отдельных народов монархии. Так, если в каком-то полку представители той или иной национальности составляли свыше 20 % военнослужащих, их язык признавался полковым языком, знание которого (на уровне, необходимом для нормального несения службы) являлось обязательным для всех офицеров и унтер-офицеров данной части. Командным языком при этом – для всех родов войск, кроме венгерских гонведов, – был немецкий, и каждый солдат, не говоря об офицерском составе, должен был знать на этом языке хотя бы набор основных команд и военных терминов. Немецкий являлся также служебным языком армии: на нем велась переписка между армейскими структурами, им пользовались военные суды, тыловые и хозяйственные службы и т. д. «Многонациональная армия была изначально создана как организм наднациональный, и, несмотря на ее внешнюю «немецкость», какие-либо проявления национализма в ней не должны были иметь места. Главным сторонником и защитником этого принципа был император», – отмечает чешский военный историк Иван Шедивы[85].

По-настоящему влиять на боевые качества армии межнациональные противоречия стали лишь в последние годы мировой войны. Тем не менее уже раньше начался тревожный процесс: вооруженные силы понемногу лишались той монолитности, на которую надеялся Франц Иосиф. Этому способствовала и демократизация офицерского корпуса: в дуалистической монархии, особенно в Цислейтании, аристократия постепенно утрачивала ведущие позиции в государственном аппарате. Так, в 1880–1910 годах доля майоров императорской и королевской армии, имевших дворянский титул, снизилась с 37,7 % до 18,2 %, подполковников – с 38,7 % до 26,8 %, полковников – с 46,7 % до 27 %. Если в 1859 году носителями дворянских титулов были 90 % австрийского генералитета, то к концу Первой мировой войны – лишь каждый четвертый генерал[86]. Хотя большинство военных оставались лояльными подданными императора (поручик Лукаш из «Похождений бравого солдата Швейка» в этом смысле – вполне типичный австрийский офицер), националистические настроения мало-помалу проникали и в офицерскую среду. Особенно ярко это проявилось после 1914 года, когда в результате всеобщей мобилизации и массовой гибели кадровых военных на фронте все большую часть офицерского корпуса стали составлять резервисты – призванные в армию вчерашние учителя, врачи, лавочники, адвокаты, студенты и т. д. К 1 октября 1918 года из 188 тыс. австрийских и венгерских офицеров только 35 тыс. были кадровыми военными.

Офицер в дунайской монархии был весьма уважаемой персоной. Начиная с 1870-х годов любой кадровый военный в чине от лейтенанта и выше мог, например, свободно появляться при дворе. Офицеры получали неплохое жалованье, хотя с течением времени их материальное положение несколько ухудшилось. Единство армии и династии укреплялось и тем, что практически всех молодых эрцгерцогов ждала военная карьера, причем нередко речь шла о службе в полках, весьма отдаленных от «центров цивилизации». Так, эрцгерцог Карл, будущий последний император, служил в небольшом чешском городке Стара-Болеслав, а затем – в совсем уж захолустной Коломые в Восточной Галиции. Тем не менее на членов императорской семьи распространялись несколько иные правила несения воинской службы, чем на простых смертных: их карьера чаще всего была куда более гладкой, да и спрашивать с родственников самого государя по всей строгости их командиры решались далеко не всегда. В результате среди мужской половины дома Габсбургов накануне Первой мировой было несколько десятков фельдмаршалов, генералов и полковников, но очень немногие из них проявили сколько-нибудь заметные полководческие дарования.

Ни в численном, ни в техническом отношении австро-венгерская армия не относилась к наиболее мощным и передовым в Европе, хоть явно превосходила, например, армии Италии, Османской империи и балканских государств. В 1902 году 31 пехотная и 5 кавалерийских дивизий были разбиты на 15 корпусов, рассредоточенных по всей монархии. Численность армии в мирное время по состоянию на 1905 год составляла 20 с половиной тысяч офицеров и около 337 тысяч нижних чинов при 65 тысячах лошадей и 1048 артиллерийских орудиях. Общее число военнообязанных в это время равнялось 3 млн 700 тыс., но только треть от этого количества имела удовлетворительную военную подготовку. В Германии же обученными в 1905 году могли считаться свыше 4 млн (!) военнообязанных. Призыву в военное время подлежали лишь около 8 % подданных Франца Иосифа, в то время как даже в Италии, Сербии и Черногории этот показатель превышал 10 %.

Техническая оснащенность армии также оставляла желать лучшего. На протяжении нескольких десятилетий во главе генерального штаба стоял личный друг императора, старый фельдмаршал граф Фридрих фон Бек-Ржиковский. Толковый офицер, обративший на себя внимание Франца Иосифа еще в дни несчастной «семинедельной войны» 1866 года, Бек, почти ровесник своего государя, к началу нового века уже не мог идти в ногу со временем. Армии не хватало новых видов оружия, а бюджетные расходы на содержание войск явно не соответствовали международной обстановке, когда из-за соперничества великих держав угроза новой войны в Европе становилась все более ощутимой. Военные расходы Австро-Венгрии в 1906 году составили 431 млн немецких марок, причем Франция в том же году потратила на эти цели 940 миллионов марок, Германия – 998 млн, Россия – 1 миллиард 34 млн, и только в Италии этот показатель был ниже, чем в дунайской монархии, – 371 млн марок. В ноябре 1906 года под давлением наследника престола Франца Фердинанда император сместил Бека (который получил почетную должность командующего гвардией) и назначил новым шефом генштаба амбициозного генерала Франца Конрада фон Гетцендорфа.

Этот человек стал душой венской «партии ястребов» и сыграл во многом роковую роль перед мировой войной. Взгляды Гетцендорфа характеризует его диалог с Францем Иосифом во время очередных маневров. Когда в ответ на воинственные речи начальника генштаба, буквально помешанного на идее «превентивной войны» против Италии или Сербии (а лучше против обеих сразу), император заметил, явно погрешив против исторической правды, что «Австрия никогда не начинала войну первой», Конрад воскликнул: «Увы, Ваше Величество!» Тем не менее благодаря усилиям Гетцендорфа и Франца Фердинанда австро-венгерская армия в 1906–1914 годах сделала явный шаг вперед в области оснащенности и боевой подготовки личного состава. Согласно закону, принятому летом 1912 года, численность регулярной армии в военное время увеличивалась с 900 тысяч до полутора миллионов человек (не считая ландвера, резервных частей и ополчения). Заметно возрастали расходы на оборону, были одобрены программы строительства новых укреплений, перевооружения флота и развития боевой авиации. Тем не менее в мировую войну Австро-Венгрия, по старой недоброй традиции Габсбургов, вступила недостаточно подготовленной.

Нельзя не отметить и две другие особенности императорских и королевских вооруженных сил, относящиеся уже не к технической и финансовой, а к морально-психологической области. Во-первых, габсбургская армия не воевала почти полвека – после того, как разгром при Садовой отбил у Франца Иосифа охоту к военным авантюрам. (Операция в Боснии в 1878 году носила локальный характер.) Отсутствие боевого опыта не могло не отразиться на духе вооруженных сил, и эрцгерцог Франц Фердинанд полагал, что при всей их внешней внушительности австро-венгерские войска не в состоянии вести длительные боевые действия против сильного противника. Конрад фон Гетцендорф считал иначе, и эта разница во взглядах привела к трениям между начальником генштаба и наследником престола. Время показало, что ближе к истине был Франц Фердинанд. Во-вторых, со времен Радецкого габсбургские военные не знали побед, и это тоже сказывалось на их боевом духе. Офицеры и солдаты австро-венгерской армии в большинстве своем не были трусами, однако армия, не привыкшая побеждать, изначально находится в невыгодном положении при столкновении с любым неприятелем. Франц Иосиф понимал это и неоднократно заявлял, что его политика – это политика мира, чем доводил до исступления Гетцендорфа и его сторонников. Император рассматривал войска в первую очередь как своего рода цемент, скрепляющий здание монархии, которое все сильнее шаталось под напором националистических страстей.

* * *

Своеобразным социальным слоем было гражданское чиновничество дунайской монархии – другая опора габсбургского трона. Главным чиновником государства являлся сам император, большую часть времени проводивший за письменным столом в своем кабинете в Хофбурге (в последние годы жизни – в Шёнбрунне). Объем работы, выполнявшейся монархом, был огромен. Однако Франц Иосиф не очень-то умел отделять главное от второстепенного и уделял равное внимание как законопроекту о введении всеобщего избирательного права в Цислейтании (1906), так и какой-нибудь инструкции о числе пуговиц и нашивок на мундирах нижних чинов ландвера. Впрочем, у императора были свои любимые и нелюбимые темы: с особым рвением он занимался всем, что касалось армии и внешней политики, а вот в политике внутренней сосредотачивался лишь на наиболее существенных вопросах.

Как и династия, австрийское чиновничество оставалось наднациональным. Хотя в западной части монархии официальным языком был немецкий (кроме Галиции, а после 1905 года отчасти также Моравии), говорить о какой-либо целенаправленной политике германизации, проводимой властями, вплоть до 1914 года нельзя: употребление немецкого языка являлось скорее технической необходимостью, делавшей деятельность бюрократического аппарата Цислейтании более эффективной. Что касается взглядов и убеждений большинства императорских чиновников, то они претерпели не слишком заметные изменения со времен Иосифа II и даже Марии Терезии. Главным принципом, на котором основывалась деятельность бюрократического аппарата, была безусловная лояльность монарху и династии. В этом, очевидно, и заключалась одна из главных проблем Австро-Венгрии: те, кто отвечал за проведение в жизнь государственной политики, как правило, мыслили категориями абсолютистской империи, каковой дунайская монархия после 1867 года более не являлась. «Лояльность императору Францу Иосифу означала преданность ему лично, но не составную часть [более широкого понятия] лояльности габсбургскому… государству»[87]. Дуалистическая монархия, будучи де-факто многонациональным постимперским государством, хоть и сохранившим многие черты «континентальной полиэтничной империи классического типа»[88], никак не могла выработать жизнеспособную Staatsidee, государственную идею, которая дополнила и приспособила бы к требованиям нового времени древнюю династическую идею Габсбургов.

В венгерской части монархии ситуация была еще более сложной. Здесь государственный аппарат, состоявший главным образом из мадьяр или мадьяризованных представителей других народов, являлся проводником одновременно традиционной габсбургской и национальной венгерской политики. Степень бюрократической централизации в Транслейтании была выше, чем на западе монархии, методы работы государственных структур в целом напоминали австрийские, однако все это было сдобрено большой дозой венгерского национализма. Бюрократический аппарат Венгрии был в гораздо меньшей степени склонен к компромиссам, особенно в вопросах межнациональных отношений, и подчинен интересам буржуазноаристократической олигархии, располагавшей всей полнотой власти в стране. Высшие посты в госаппарате как бы передавались по наследству: должности членов правительства из поколения в поколение занимали представители политически активных и влиятельных семейств – Тиса, Андраши, Кароли, Аппоньи, Баттяни и др.

Стиль работы высших эшелонов австрийской и венгерской бюрократии был неодинаков в разных ведомствах и при разных начальниках. Так, на венской Балльхаусплац, в министерстве иностранных дел, период кропотливой рутинной работы при суховатом дисциплинированном педанте Густаве Кальноки (министр в 1881–1895) сменился более непринужденной атмосферой при жизнелюбе Агеноре Голуховском (1895–1906). Его преемник Алоис фон Эренталь (1906–1912) придерживался авторитарных методов руководства, а ставший министром после смерти Эренталя Леопольд фон Берхтольд (1912–1915), наоборот, предпочитал коллегиальность. Тем не менее, нечто общее в работе практически всех ведомств монархии было. Во-первых, оставался жив йозефинистский дух просвещенной бюрократии, носители которого были уверены в том, что данные «сверху» правильно составленные и строго соблюдаемые законы способны регулировать жизнь общества в интересах управляющих и на благо управляемых. Законы Австро-Венгрии действительно были достаточно либеральны, но в то же время настолько консервативны, чтобы исключить возможность реального демократического контроля за деятельностью государственного аппарата. «Влиятельность австрийского чиновничества… была обусловлена тем, что конституционные органы законодательной власти, т. е. рейхсрат и ландтаги, создавались рядом с уже существовавшими традиционными… органами власти исполнительной. Эта двойственность государственного управления и самоуправления была одной из характерных черт австрийской системы власти. Существенным при этом было то, что исполнительные органы, как местные, так и центральные, хоть и находились до некоторой степени под общественным контролем и формально не могли действовать по собственному произволу, тем не менее оставались центром тяжести государственного аппарата.

Леопольд фон Берхтольд – 7-ой министр иностранных дел Австро-Венгрии

Исполнительная власть интерпретировала законодательство и в своей повседневной практике сама определяла формы и методы практического применения законов… Чем ниже по ступенькам государственной иерархии, тем больше была реальная власть конкретного чиновника»[89].

Во-вторых, австрийская бюрократия, в отличие от опруссаченной германской, всегда была, с одной стороны, менее дисциплинированной, но с другой – более мягкой, допускавшей возможность разрешения конфликтных ситуаций не только распоряжениями вышестоящих инстанций, начиная с императора, но и путем взаимной договоренности конфликтующих сторон (как, например, случилось при урегулировании языковой проблемы в Моравии в 1905-м и Буковине в 1910 году). Такая гибкость бюрократического аппарата имела и свои теневые стороны – в первую очередь знаменитую «австрийскую лень», стремление дать событиям естественный ход, надеясь на то, что время само разрешит возникшие проблемы ко всеобщему удовольствию. Как правило, подобные ожидания не оправдывались. Тем не менее трудно не согласиться с выводом чешского историка Франтишека Шамалика: «Просвещенные бюрократы в Австрии, в отличие от своих на первый взгляд куда более успешных прусских коллег, сохранили больше… сдержанности и скептицизма, прагматизма и здравого смысла, что, с одной стороны, нашло свое выражение в духе терпимости и размахе пресловутой «австрийской безалаберности», но с другой стороны – защитило общество от… подчинения гражданских прав и свобод полумифическому культу государства и иерархии… Австрийская традиция – в отличие от прусской – смогла сохранить болуее трезвый, инструменталистский подход к государству»[90].

Дуалистическая монархия была правовым государством, и даже те случаи, когда власти действовали в обход обычных законов, были предусмотрены законами чрезвычайными (наиболее известной была статья 14 «декабрьской конституции» 1867 года, позволявшая императору в кризисных ситуациях управлять западной частью монархии, не советуясь с законодательной властью; на Венгрию действие этой статьи не распространялось). Все изменилось после 1914 года, когда рейхсрат был надолго распущен, полномочия многих гражданских учреждений переданы военным властям, в ряде областей монархии введено чрезвычайное положение и резко ограничены гражданские свободы. Именно с началом войны сошел на нет просвещенный дух австрийской бюрократии, а власть закона сменилась властью грубой силы. Конец старого австрийского чиновничества, умиравшего вместе с монархией, блестяще описан в «ностальгических» романах Йозефа Рота «Капуцинский склеп» и «Марш Радецкого». Главный герой последнего, барон Франц фон Тротта – типичный бюрократ средней руки, лояльный, честный, консервативный и несколько закосневший чиновник, этакий Франц Иосиф в миниатюре (автор намеренно придал своему персонажу сходство с императором, вплоть до пышных бакенбардов, впрочем, действительно популярных в чиновной среде эпохи Франца Иосифа). Тротта окружен разными людьми, многие из которых высказывают «крамольные» идеи, не верят в будущее монархии – и постепенно вера в стабильность и вечность государства, которому он служит, покидает и душу чиновника. На войне гибнет его сын, Австро-Венгрия понемногу катится в пропасть, и в этих условиях ежедневная погруженность окружного администратора в бумажные дела напоминает попытку заслониться зонтиком от летящей бомбы. «Каждый день он шел на работу. Никто не мог и представить себе, что господин фон Тротта уже ни во что не верит… Он напоминал виртуоза, в котором погас огонь, в чьей душе темно и пусто, но чьи пальцы с холодным, давно усвоенным мастерством находят верные тона». Йозеф Рот заставил своего персонажа умереть в тот день, когда Франц Иосиф I был похоронен в склепе венской церкви капуцинов. Жизнь обыкновенного чиновника закончилась одновременно с жизнью чиновника-императора и почти одновременно с историей империи, одним из столпов которой была просвещенная консервативная бюрократия. Новая эпоха больше не нуждалась в ней.

* * *

После падения кабинета Казимира Бадени (1897) монархия вступила в период политической нестабильности, когда работа рейхсрата была парализована стычками депутатов разных национальностей. Особенно ожесточенными оказались столкновения между немцами и чехами. Противоречия между ними не сводились лишь к вопросам употребления того или иного языка в качестве официального; это был, по справедливому замечанию А. Дж. П. Тэйлора, «конфликт между двумя нациями с собственными историческими традициями, столкновение королевства св. Вацлава со Священной Римской империей германской нации. Он не мог быть разрешен мирным путем»[91].

Будущий основатель Чехословакии профессор Томаш Масарик писал в 1899 году своему более консервативно настроенному коллеге Карелу Крамаржу: «Главное: вы боитесь за Австрию! Я – нет. Палацкий сказал: были мы до Австрии, будем и после нее. Но если у Палацкого это была лишь фраза, то я хочу, чтобы это был факт».

Чехи бросили вызов положению австро-немцев как привилегированной нации, и разрешение конфликта в их пользу могло поставить под сомнение сам принцип разделения народов монархии на привилегированные и «остальные», на котором держалась дуалистическая система. Это понимали не только чешские и австронемецкие политики, но и представители других национальностей. В результате формировавшиеся политические элиты других славянских народов стали все чаще выдвигать требования, аналогичные чешским. Эти требования наталкивались на ожесточенное сопротивление «исторических» наций – венгров в Транслейтании, поляков в Галиции, немцев в Крайне (провинции, населенной главным образом словенцами), итальянцев в Далмации и т. д.

Тем не менее в 1900 году внутриполитическая обстановка еще не казалась безнадежной. Стремясь восстановить эффективность государственного управления, император в очередной раз сделал ставку на лояльную наднациональную бюрократию, назначив премьер-министром Цислейтании Эрнста фон Кёрбера – одного из самых способных представителей австрийского высшего чиновничества. Казалось, появилась давно ожидавшаяся консерваторами «твердая рука», способная навести порядок в запутанных австрийских делах. Кёрбер напоминал своего современника Петра Столыпина: он тоже полагал, что укрепление благосостояния народов монархии будет способствовать смягчению политических противоречий, а потому сосредоточился на экономических и финансовых реформах. В 1902 году ему удалось – впервые за 4 года – добиться принятия госбюджета законным путем, с одобрения рейхсрата. Тем не менее надежды главы императорского правительства на нормализацию обстановки не оправдались: парламент вновь вышел из-под контроля, стычки на национальной почве продолжались. В 1904 году Кёрбер подал в отставку, и после переходного кабинета фон Гауча к власти пришел новый «премьер с идеями» – Макс Владимир фон Бек.

Правительство Бека попробовало разрешить конфликты между народами монархии новым способом. Речь шла о введении всеобщего избирательного права, что, как полагали Франц Иосиф и его премьер, помогло бы обуздать националистические страсти в рейхсрате. «Политическая жизнь австрийской части империи Габсбургов была парализована именно в результате… разделения по национальным интересам… Парламентская система потерпела полный крах, так как ни одно правительство не могло получить большинства в парламенте. Поэтому введение всеобщего избирательного права в 1907 году было не только уступкой соответствующим требованиям, но и отчаянной попыткой мобилизации масс избирателей, которые стали бы голосовать не по национальному признаку (например, за католиков или даже за социалистов), против непримиримых и вечно конфликтующих национальных блоков»[92]. Когда один из богемских аристократов в разговоре с императором стал убеждать его, что результаты всеобщих выборов, могут быть непредсказуемыми, Франц Иосиф спокойно ответил: «Да, наверное, придет много социалистов». Как видим, «красная угроза» представлялась монарху куда менее опасной, чем национализм и сепаратизм.

В мае 1907 года в Цислейтании впервые состоялось всеобщее прямое равное и тайное голосование на выборах в рейхсрат, в которых имело право участвовать все мужское население западной части монархии в возрасте от 24 лет. Выборы проходили по мажоритарной системе в одномандатных округах. Прогноз старого императора в целом оправдался: из 516 депутатских мест 96 завоевали христианские социалисты и 87 – социал-демократы. Но одержать победу над националистами не удалось: только Немецкий национальный союз, объединявший представителей австро-немецких националистических и либеральных партий, получил 90 кресел в парламенте. Оказались представлены в рейхсрате и младочехи, и польские, словенские, украинские, румынские националисты… Вторые и последние свободные выборы, состоявшиеся в западной части монархии в 1911 году, не слишком изменили картину. Более того: многие левые, на последовательный интернационализм и лояльность которых рассчитывали при дворе, оказались заражены националистическими настроениями столь же сильно, как их политические противники из либерального лагеря. Таким образом, демократизация избирательной системы в Цислейтании не выполнила ту задачу, которую перед ней ставили император и его помощники. Национализм оказался куда более сильным и опасным противником, чем они предполагали.

Говоря о растущем национализме народов Австро-Венгрии, не стоит, однако, забывать, что вплоть до Первой мировой войны среди сколько-нибудь влиятельных политических сил дунайской монархии не было ни одной, которая открыто выступала бы за ликвидацию государства Габсбургов. Программа австронемецких националистов, одобренная их съездом в 1897 году, требовала административного преобразования монархии и германизации ее западных земель, но не упразднения единого государства. А вышеупомянутый Томаш Масарик, критиковавший других политиков за чрезмерную «заботу об Австрии», сам в 1905 году утверждал: «Наша (т. е. чешская. – Я. Ш.) политика не может быть успешной, если ее движущей силой не будет подлинная сильная заинтересованность и забота о дальнейшей судьбе Австрии – причем речь идет не о бессознательной пассивной лояльности…, а о культурных и политических усилиях, соответствующих потребностям нашего народа работать во имя совершенствования всей Австрии и ее политического устройства». Австро-Венгрия, при всех недостатках ее политической системы и бесконечных внутренних противоречиях и конфликтах, тем не менее пока представлялась центральноевропейским народам государственным образованием, способным развиваться, совершенствоваться и в целом удовлетворительно защищать интересы своих граждан.

Новые тучи на внутриполитическом горизонте начали собираться накануне Первой мировой, когда снова обострился чешско-немецкий конфликт. Граф Карл Штюргк, занявший пост главы правительства Цислейтании в 1911 году, не отличался ни политической изворотливостью Тааффе, ни харизматическим обаянием Кёрбера, ни основательностью Бека. После того, как в декабре 1913 года чешские депутаты рейхсрата вновь прибегли к испытанному средству – бойкоту парламентских заседаний, премьер-министр обратился к императору с просьбой распустить рейхсрат, работа которого в который раз оказалась парализованной, и править западной частью монархии в соответствии со статьей 14, т. е. фактически самодержавно. 16 марта 1914 года Франц Иосиф удовлетворил пожелание Штюргка. Цислейтания на три года лишилась законодательной ветви власти. Руки у правительства оказались развязаны, однако в целом случившееся «представляло собой большой шаг назад в политическом развитии монархии»[93]. Трудно сказать, как долго сохранялось бы такое положение в мирное время, однако начавшаяся война лишь усугубила ситуацию, снабдив дополнительными аргументами сторонников «беспарламентского» правления. В 1917 году, когда преемник Франца Иосифа Карл I попытался вернуться к конституционным методам, было слишком поздно: война сделала противоречия между центральноевропейскими народами неразрешимыми.

* * *

В Венгрии всеобщее избирательное право угрожало как монополии мадьярского этноса на власть в исторической Венгрии (при том, что в 1910 году мадьяры составляли лишь 48 % населения Венгерского королевства и 20 % всех жителей дунайской монархии), так и привилегиям венгерской элиты. Если в 1848 году правом голоса в землях короны св. Стефана обладали около 10 % населения (почти исключительно венгры), то за годы дуализма доля избирателей даже несколько снизилась – в то время как практически во всех европейских странах во второй половине XIX века она резко возросла. Неудивительно, что в этих условиях мадьяры по-прежнему располагали более 90 % мест в парламенте королевства. Именно поэтому угроза демократизации политической системы была использована императором и его советниками при урегулировании острейшего политического кризиса, который разразился в Венгрии в 1905–1906 годах.

Либеральная партия, почти безраздельно господствовавшая в венгерской политике при Коломане Тисе, в 1890-е годы вступила в период упадка. Ей противостояли, с одной стороны, консерваторы, с другой – национал-радикалы во главе с сыном Лайоша Кошута Ференцем; нельзя было сбрасывать со счетов и социал-демократов, чья популярность среди беднейших слоев населения с каждым годом росла. В 1903 году император (точнее, король – в Венгрии он выступал под этим титулом) назначил новым премьером Венгрии сына Коломана Тисы Иштвана. Этот выдающийся государственный деятель понимал, что в изменившихся исторических условиях Венгрии нужна качественно новая политика, но, на беду свою и страны, так и не смог отойти от традиций и стереотипов, опутывавших венгерскую политическую систему и мешавших свободному развитию общества.

Очень скоро Тиса-младший столкнулся с объединенной парламентской оппозицией в составе консерваторов, части либералов, покинувших правящую партию, и националистов – Партии независимости Ференца Кошута. Оппозиционеры – в который раз! – требовали пересмотра условий компромисса 1867 года, ликвидации таможенного союза с Цислейтанией и фактического превращения Австро-Венгрии в унию двух государств, объединенных лишь особой монарха. На выборах, состоявшихся в январе 1905 года, коалиция, ядро которой составила Партия независимости, завоевала большинство мест в парламенте. Непримиримость кошутовцев и нежелание короля идти на уступки, прежде всего в вопросах, касавшихся армии, привели к новому разрыву между Веной и венгерскими политиками. В июне 1905 года Франц Иосиф назначил премьер-министром королевства лояльного престолу генерала Гёзу Фейервари. Тот начал сложную политическую игру, пытаясь использовать против националистической оппозиции социал-демократов и представителей национальных меньшинств. Однако ситуация вышла из-под контроля; левые требовали от властей радикальных социальных реформ, невенгерские народы королевства настаивали на расширении их политических прав, а Тиса и его либералы, поначалу лояльные новому кабинету, в свою очередь, возмутились попытками Фейервари «надругаться над венгерской независимостью».

Венгерская оппозиция попыталась привлечь на свою сторону хорватов и сербов, политические представители которых выступили с так называемой «Задарской декларацией». Они требовали строгого соблюдения условий Нагодбы (венгерско-хорватского компромисса) и перевода Далмации, где славянское население составляло подавляющее большинство, под хорватскую юрисдикцию. Характерно, что в «Задарской декларации» о сербах и хорватах говорилось как о «едином народе под разными именами» – одно из основных положений идеологии югославянства, получившей некоторое распространение на юге монархии. Мадьярские политики выразили желание пойти навстречу хорватам, однако после того, как им удалось добиться соглашения с Веной (см. ниже), забыли о своих обещаниях. Хорваты и сербы были обмануты во второй раз: в 1848 году Габсбурги, использовав их лояльность при подавлении венгерской революции, и не подумали отблагодарить югославянских подданных; в 1906-м уже венгры использовали их в своих интересах во время конфликта с Габсбургами. Такая политика была чрезвычайно близорука, поскольку отталкивала южных славян и от Будапешта, и – позднее – от Вены. Между тем до сих пор «подавляющее большинство хорватов и даже большая часть сербов, живших в пределах монархии, выступали за ее сохранение и требовали лишь улучшения условий своего национального развития. Настоящей проблемой здесь был не югославянский экстремизм и непримиримый национализм, а непреклонная политика мадьяризации, проводившаяся правящими кругами Венгрии, с которыми Франц Иосиф в 1906 году опять пошел на компромисс»[94].

Гёза Фейервари де Комлош-Керестеш – венгерский генерал и политический деятель

В феврале 1906 года, когда обстановка в Венгрии была накалена до предела, «апостолический король» фактически совершил государственный переворот: войска оцепили здание парламента в Будапеште и не дали депутатам возобновить работу, действие венгерской конституции было приостановлено. Но вслед за кнутом монарх показал венграм пряник: националистическая коалиция получила право сформировать правительство – в обмен на отказ от военной реформы, утверждение ряда торговых соглашений, подписанных кабинетом Фейервари, и фактическое примирение с дуализмом в его прежнем виде. Главной же уступкой Франца Иосифа стал отказ от введения всеобщего избирательного права в землях короны св. Стефана. На планах демократизации венгерской политики был поставлен крест, и это стало победой мадьярской политической элиты, которая вновь проявила изрядное лицемерие: «В радикальных антиавстрийских лозунгах националистов, денно и нощно клявшихся именем легендарного Кошута, недостатка не было. Но и склонности к компромиссу с династией и Австрией у этих политиков было вполне достаточно»[95].

На выборах в мае 1906 года Партия независимости и ее союзники получили подавляющее большинство голосов. Новый кабинет сформировал Шандор Векерле, министрами стали Ференц Кошут, Дьюла Андраши-младший и другие лидеры победившей коалиции. Политика мадьяризации при этом правительстве набирала обороты. Так называемый «закон Аппоньи» (1907) сделал обязательным изучение венгерского языка в невенгерских начальных школах. Тогда же знание венгерского стало вменяться в обязанность работникам железных дорог, в том числе в Хорватии, что противоречило Нагодбе. Наиболее сильно последствия мадьяризации ощущались в Словакии: число начальных школ с обучением на словацком языке с середины 1880-х до 1914 года снизилось в 3,5 раза; из 1664 государственных чиновников, работавших в 1910 году в словацких районах, лишь 24 были словаками, из 750 врачей – только 26. В 1907 году в словацкой деревне Чернова венгерские жандармы открыли огонь по толпе, убив 12 человек. Причиной была акция протеста местных жителей, не желавших, чтобы церковь в Чернове освящал венгерский, а не словацкий священник (последним, кстати, был Андрей Глинка, с 1912 по 1938 годы – лидер словацких националистов в Венгерском королевстве, а затем в Чехословацкой республике). С 1898 по 1908 годы по обвинениям в подстрекательстве к беспорядкам, оскорблении венгерского флага, антигосударственной пропаганде и т. п. в королевстве были осуждены 503 словака и 216 румын.

Тем не менее было бы преувеличением говорить о каком-то организованном сопротивлении «непривилегированных» народов Венгрии или об их стремлении к национально-государственному самоопределению в той форме, какую оно приобрело в 1918 году. Пожелания национальных меньшинств не шли далее федерализации габсбургского государства (см., например, вышедшую в Вене в 1906 году книгу трансильванского политика, румына по национальности, Аурела Поповича «Соединенные Штаты Великой Австрии») или возможности свободного развития собственной культуры. Сербский ирредентизм – стремление к воссоединению с Сербией в рамках единого национального государства – приобрел действительно широкое распространение среди сербов, живших в землях короны св. Стефана, лишь в последние годы перед мировой войной. Румынского ирредентизма в Трансильвании практически не было вплоть до 1914 года – поскольку власти Румынии, долгие годы балансируя между Антантой и Тройственным союзом, не желали портить отношения с Австро-Венгрией и не оказывали существенной поддержки румынским националистам в государстве Габсбургов. Мадьяризация сыграла свою роль в обострении межнациональных противоречий, но вряд ли можно считать ее одной из основных причин краха Австро-Венгрии. Она была лишь следствием порочного принципа неравенства народов монархии, на котором – пусть не формально, но фактически – основывался дуализм.

К 1910 году консервативно-националистическая коалиция Векерле – Аппоньи – Кошута стала трещать по швам. На политическую сцену вновь вернулись либералы во главе с Иштваном Тисой – теперь под именем Национальной партии, которая одержала убедительную победу на выборах. Тиса склонялся к мысли, что проведение экономических и социальных реформ возможно лишь при сильном правительстве. Он не был демократом и сопротивлялся введению всеобщего избирательного права. Однако именно он в конце концов провел реформу, расширившую электорат Венгерского королевства почти вдвое – с 1 до 1,9 млн человек (1913).

Тем не менее общий характер государственно-политического устройства Венгрии эти меры изменить не могли. Соглашение, достигнутое Францем Иосифом и политической элитой королевства в 1906 году, продлившее жизнь выдыхавшейся дуалистической системе, предопределило печальное будущее исторической Венгрии. «Габсбурги и венгерские дворяне-землевладельцы никогда не были лучшими друзьями, но их интересы, нередко по взаимном кровопролитии, каждый раз совпадали в вопросе о сохранении монархии и существующего строя. Династия часто подстрекала крестьян и немадьярские народы к выступлениям против мятежного дворянства, но никогда и не думала о том, чтобы начать править без помощи последнего; хотя Франц Иосиф чувствовал сильную неприязнь по отношению к магнатам-оппозиционерам и вечно недовольной мелкой шляхте, он понимал, что для сохранения великодержавного статуса [Австро-Венгрии] они необходимы»[96].

Последнее, впрочем, было иллюзией: ставка на традиционную политическую элиту Венгрии не только осложняла отношения династии с «непривилегированными» народами королевства, но и ограничивала простор для действий Вены во внешней политике, поскольку венгерские правящие круги, боявшиеся «славянской угрозы», были ориентированы на теснейший союз с Германией. Это отлично сознавали и в Берлине. Еще в 1897 году германский посол в Вене князь Лихновски писал Вильгельму II: «Нынешний [австрийский] централизм стоит на фундаменте дуалистической конституции. Дуалисты – наши друзья; это немцы – помимо мощного национального движения, большая часть… клерикалов, особенно в альпийских землях, – а также нынешние [политические] представители венгров и поляков. Основой дуалистической конституции служит владычество (Vorherrschaft) немцев, венгров и поляков в империи, следствием чего является союз с Германией». Шанс провести радикальное реформирование государственно-политического устройства Венгрии, первым шагом к которому могло стать введение всеобщего избирательного права в обеих частях габсбургского государства, был упущен. 76-летнему Францу Иосифу, усталому, разочарованному и очень осторожному, кардинальные преобразования были не по плечу. А ситуация требовала прямо противоположного – решительных действий, поскольку «вопрос о пересмотре дуалистического компромисса и преобразовании габсбургских владений в федерацию на этнической основе приобретал необычайную остроту… Такое преобразование могло быть успешным лишь в том случае, если бы монархия обеспечила себе поддержку низшей части среднего класса (lower middle classes), крестьян и рабочих разных национальностей по всей империи – может быть, утратив поддержку нейтралистской бюрократии, крупных предпринимателей, офицерства и, возможно, церкви. Иными словами, монархия должна была решить вопрос о том, стоит ли сотрудничество с массами, чьи политические и социальные интересы не обязательно предполагали верность монархическому принципу, того, чтобы лишиться поддержки со стороны классов, которые традиционно служили опорой трона»[97].

Шаг за шагом к катастрофе

Короля и королеву изрубили саблями, а изуродованные тела выбросили из окна на каменные плиты двора. Так в ночь на 11 июня 1903 года закончилось царствование сербской династии Обреновичей. Короля Александра, последнего представителя этой династии, и его жену Драгу убила группа офицеров-заговорщиков, недовольных самовластием взбалмошной и непопулярной королевы, под каблуком у которой находился слабый супруг, коррупцией и воровством, процветавшими при Обреновичах, и проавстрийской политикой Александра, который в этом отношении шел по стопам своего отца Милана. После переворота, вызвавшего ужас и отвращение в европейских столицах, заговорщики позвали на белградский трон уже немолодого принца Петра Карагеоргиевича – потомка «Черного Георгия» (Карагеоргия), героя борьбы за независимость Сербии, воевавшего против турок в начале XIX века.

Событиям в Белграде было суждено оказать немалое влияние на дальнейший ход европейской политики. Новый король Петр I, напуганный страшной участью своего предшественника, находился под сильным влиянием военной верхушки, у которой большой популярностью пользовались идеи великосербского национализма, югославизма и панславизма. Влияние Австро-Венгрии в Сербии стало стремительно уменьшаться, зато столь же быстро росло влияние России. Некоторые представители русских правящих кругов (например, Николай Гартвиг, занимавший пост посла России в Белграде с 1909 по 1914 год) старательно поддерживали в горячих головах сербских политиков мечты о воссоздании средневековой «Великой Сербии» – с включением в нее Боснии и Герцеговины, а также всех земель монархии Габсбургов, населенных южными славянами.

Резкому ухудшению отношений с Белградом способствовала и неразумная экономическая политика императорского правительства. До начала XX века Сербия находилась в хозяйственной зависимости от Австро-Венгрии, куда направлялось до 90 % сербского экспорта – живой скот, мясо, фрукты, некоторые виды тканей и т. п., в обмен на которые сербы получали разнообразную продукцию австрийских и венгерских предприятий – от ткацких станков до оружия. Но в 1906 году сербское правительство заключило таможенное соглашение с Болгарией, несколько уменьшавшее зависимость рынка Сербии от товаров из дунайской монархии. В ответ Вена и Будапешт объявили Белграду таможенную войну, вошедшую в историю как «свиная» (из-за основной статьи сербского экспорта). Это было колоссальной ошибкой, поскольку Сербия не только не была поставлена на колени, на что рассчитывали при венском дворе, но и сумела быстро найти замену импорту из государства Габсбургов. Так, на смену винтовкам чешского производства пришла продукция французской оружейной фирмы «Шнайдер – Крезо», а многие другие виды товаров, ранее ввозившиеся из Австро-Венгрии, сербы теперь покупали в Германии. В Вене могли сколько угодно сетовать на «вероломство» германского союзника, но факт оставался фактом: к 1910 году сербский рынок для монархии был практически потерян, и министр сельского хозяйства Сербии Стоянович с удовлетворением отмечал, что «нынешнее правительство находится в куда более благоприятном положении по отношению к Австро-Венгрии при заключении торговых соглашений, поскольку последние годы показали, насколько несоразмерными были [прежние] австро-венгерские требования». Габсбурги проиграли «свиную войну», утратив вместе с перспективным рынком сбыта и остатки политического влияния в Сербии.

Конечно, великие державы понимали, что дело не в Сербии, которая оставалась небольшим, довольно отсталым в экономическом и военном плане государством, вряд ли способным самостоятельно противостоять северному соседу в случае вооруженного конфликта (впрочем, как показали первые месяцы мировой войны, потенциал сербского сопротивления заметно недооценивался австрийцами). За спиной Белграда стояла Россия, рассматривавшая Сербию как своего рода таран, которым она проломит ворота, ведущие к господству на Балканах, включая вожделенную цель русской имперской политики – власть над Босфором и Дарданеллами, а их посредством – над всем восточным Средиземноморьем. Однако эта цель находилась в прямом противоречии с интересами Австро-Венгрии, для которой Балканский полуостров оставался «мягким подбрюшьем», откуда исходила наибольшая угроза стабильности и самому существованию габсбургской монархии. Благодаря вмешательству других великих держав Габсбургам в 1878 году удалось предотвратить окончательное утверждение России на Балканах и создание там крупного православного государства, которое могло бы претендовать на роль «балканского Пьемонта» – потенциального объединителя южных славян. В начале XX века благодаря русско-сербскому сближению призрак этого «Пьемонта» вновь стал пугать венских политиков.

Взаимное недоверие правящих кругов России и Австро-Венгрии оставалось глубоким, о чем свидетельствует замечание Сергея Сазонова, министра иностранных дел Российской империи в 1910–1916 гг.: «Относительно чувств к нам Австрии, мы со времен Крымской войны не могли питать никаких заблуждений. Со дня ее вступления на путь балканских захватов (имеется в виду оккупация Боснии и Герцеговины в 1878 году – Я. Ш.), которыми она надеялась подпереть расшатанное строение своей несуразной государственности, отношения ее к нам принимали все менее дружелюбный характер»[98]. Не меньше предрассудков по отношению к России было и у некоторых руководителей внешней политики Вены. Тем не менее вплоть до 1908 года русско-австрийские отношения развивались в режиме осторожного, но конструктивного диалога. Так, 2 октября 1903 года в замке Мюрцштег было подписано соглашение о сотрудничестве двух держав в македонском вопросе. (Обстановка в Македонии, принадлежавшей Османской империи, обострилась настолько, что великие державы потребовали от султана Абдулхамида II провести в этой провинции реформы, которые учитывали бы интересы христианского населения.) Однако ситуация на Балканах менялась, и разрешить новые назревавшие противоречия Вена и Петербург оказались уже не в состоянии.

Серьезную озабоченность русского правительства вызывали дипломатические маневры габсбургской монархии в Болгарии и Румынии. Обе эти страны в Вене рассматривались в качестве противовеса усиливавшейся Сербии, а значит, и России. Соглашение с Румынией, дополненное в 1896 году секретным протоколом по военным вопросам, вроде бы привело эту страну в германо-австрийский лагерь, однако здесь было сразу несколько «но». Во-первых, союз был заключен с королем Румынии Каролем I, который происходил из младшей ветви рода Гогенцоллернов и был настроен

прогермански, но не с румынским правительством и парламентом, где оставалось немало сторонников России и Франции. Во-вторых, тот факт, что в состав дунайской монархии входила Трансильвания с ее многочисленным румынским населением, обращал друг к другу взоры румынских националистов по обе стороны границы и служил препятствием для подлинного союза Австро-Венгрии и Румынии.

Не менее сложной была и обстановка в Болгарии. Князь (с 1908 года царь) Фердинанд I Саксен-Кобургский, лисья натура которого вызывала неприязнь у столь разных людей, как Франц Иосиф, Вильгельм II и Николай II, мечтал о превращении страны, на трон которой он был посажен в 1887 году, в балканского гегемона – и даже о возможном завоевании Константинополя. (Фердинанд даже сфотографировался в костюме византийского императора, чем вызвал у своих коронованных собратьев одновременно возмущение и смех.) Сил для этого у Болгарии пока не хватало, к тому же внутри страны шла постоянная борьба между сторонниками возвращения к союзу с Россией и политиками, ориентировавшимися на Вену и Берлин. Царь Фердинанд ловко маневрировал между ними, и за его страну вплоть до 1915 года шла упорная дипломатическая борьба между блоками великих держав – пока наконец верх не взяли Германия и Австро-Венгрия.

В балканском вопросе дунайская монархия изначально была обречена на «игру черными», положение обороняющейся стороны. Военного и экономического потенциала Австро-Венгрии было недостаточно для того, чтобы рассчитывать на успех в возможной войне против России. Поскольку столкновение с Сербией также фактически означало бы конфликт с Россией, по отношению к южному соседу монархии нужно было вести себя предельно аккуратно. Поддержка Германии могла бы изменить соотношение сил в пользу Вены, но до поры до времени в Берлине не горели желанием воевать за интересы союзника на Балканах. Более того, германская экспансия на сербский рынок, потерянный австрийцами, несколько осложнила отношения между Центральными державами. В качестве противовеса России Австро-Венгрия могла бы использовать Турцию, но последняя оказалась настолько ослаблена внутренними неурядицами, что ее сложно было рассматривать в качестве серьезного союзника.

Фердинанд I Максимилиан Саксен-Кобургский – великий князь и царь Болгарии

Несмотря на все эти трудности, с 1906 года внешняя политика Австро-Венгрии приобрела новый, наступательный характер. Инициатором изменения курса стал барон (впоследствии граф) Алоис Лекса фон Эренталь, сменивший на посту министра иностранных дел монархии умеренного и осторожного Голуховского. За плечами у Эренталя, небогатого дворянина родом из Богемии, была большая дипломатическая карьера. В последние годы перед назначением на Балльхаусплац он служил послом в Петербурге, где выучился хорошо говорить по-русски и пользовался симпатиями при дворе Николая II. Сам Эренталь, в свою очередь, питал к России добрые чувства и полагал, что, несмотря на все противоречия, обе державы могут и должны сотрудничать. Бернгард фон Бюлов, в 1900–1909 годах занимавший пост канцлера Германии, писал Вильгельму II, что «многие при австрийском дворе, а особенно барон Эренталь, по-прежнему считают «союз трех императоров» своим политическим идеалом. Австрия будет тем сильнее стремиться к союзу с нами, чем более она будет уверена в том, что наши отношения с Россией в хорошем состоянии… и что Ваша дружба с царем не расстроилась, несмотря на серьезные внутренние трудности, с которыми столкнулось его правительство (имеется в виду русская революция 1905 года – Я. Я/.)». Тот факт, что именно при Эрентале русско-австрийские отношения испортились окончательно, можно считать иронией истории.

Между тем немецкая Weltpolitik, пришедшая на смену бисмарковскому курсу на поддержание равновесия в Европе, привела к противостоянию Германии и Великобритании. Отношения Германии с Францией оставались далекими от нормальных со времен франко-прусской войны 1870–1871 годов. Франция вышла из дипломатической изоляции, вступив в начале 1890-х в союз с Россией, антигерманская направленность которого была несомненна – несмотря на то, что между Петербургом и Берлином не было крупных геополитических противоречий. Эти противоречия появились позднее, когда резко усилилась активность немецкой дипломатии, военных и деловых кругов на Балканах, в первую очередь в Турции. Невиданные темпы роста германской экономики в последние годы XIX – начале XX века, впечатляющая программа развития и перевооружения сухопутных и военно-морских сил, осуществляемая Берлином, колониальная экспансия Германии в Африке, Китае и Океании – все это способствовало формированию англо-русско-французского военно-политического блока, вошедшего в историю как Антанта.

Германия понемногу оказывалась в изоляции, поэтому дальнейшее сближение с Австро-Венгрией и Италией в рамках Тройственного союза было для берлинской дипломатии жизненно важным. Сознавая это, канцлер Бюлов в 1908 году прямо заявил, что «на Балканском полуострове, где у нас есть лишь экономические интересы, определяющими для нас были и останутся пожелания, потребности и интересы дружественной и союзной нам Австро-Венгрии». Тем самым Германия фактически благословила рискованную политику, которую стал проводить на Балканах Эренталь. Он встал во главе австро-венгерского внешнеполитического ведомства в момент, когда «возникло редкое стечение обстоятельств, благоприятных для усиления позиций дунайской монархии. С одной стороны, изоляция вынудила Германию в большей степени учитывать интересы союзника, с другой – в лице Эренталя внешнюю политику Вены возглавил человек, который смог этой ситуацией воспользоваться. В отличие от некоторых своих предшественников, он обладал инициативой, решительностью и ясным представлением о положении Австро-Венгрии в международной политике»[99].

* * *

Тридцать лет Босния и Герцеговина была фактически частью монархии Габсбургов, оставаясь номинально частью Османской империи. О последней в этой провинции напоминало немногое – разве что флаги с полумесяцем, которые вывешивались в людных местах в дни мусульманских праздников. Положение территорий, оккупированных Австро-Венгрией в 1878 году, было странным: ни Циспейтания, ни Венгерское королевство не захотели взять Боснию и Герцеговину под свою опеку, опасаясь дальнейшего обострения этнических и религиозных конфликтов – ведь население этой области на 42 % составляли православные сербы, на 21 % – хорваты-католики и на 34 % – босняки, или славяне-мусульмане, чьи предки некогда приняли ислам. Поэтому управление Боснией и Герцеговиной осуществлялось императорским и королевским министерством финансов, глава которого граф Каллаи много сделал для экономического и социального развития отсталой провинции. Относительно спокойной была здесь и политическая обстановка, поскольку габсбургская администрация старалась не противопоставлять друг другу народы, населявшие Боснию.

Аннексия Боснии и Герцеговины, т. е. ее присоединение к монархии не только де-факто, но и де-юре, могла бы, по мнению Эренталя, укрепить позиции Австро-Венгрии в стратегически важной части Балканского полуострова. К немедленным действиям Вену побуждал и тот факт, что в результате переворота, осуществленного младотурками в июле 1908 года, в Османской империи было восстановлено действие конституции и назначены парламентские выборы. Поскольку Босния и Герцеговина формально оставалась частью османского государства, она также получила право послать своих депутатов в турецкий парламент. Это могло привести к ослаблению контроля Австро-Венгрии над провинцией и грозило в будущем непредсказуемыми последствиями. 19 августа на заседании кабинета министров Эренталь заявил, что настал выгодный момент для аннексии Боснии и Герцеговины. По его словам, это можно было сделать, не вызвав серьезных внешнеполитических осложнений. Экспансионистские планы министра иностранных дел были поддержаны начальником генштаба фон Гетцендорфом и другими сторонниками решительных действий. Напротив, наследник престола Франц Фердинанд, еще недавно симпатизировавший и Гетцендорфу, и Эренталю, считал аннексию авантюрой: «Я решительно против подобных демонстраций силы, учитывая неблагополучное состояние наших домашних дел… Я против мобилизации и не думаю, что мы должны приводить войска в повышенную боеготовность».

Старый император колебался. С одной стороны, соблазн окончательно закрепить за монархией некогда завоеванную территорию был велик. С другой, конфронтация с Россией, которая могла стать следствием аннексии, никак не входила в планы Франца Иосифа. Однако Эренталь заявил, что достигнет компромисса с русскими – и действительно, 16 сентября на переговорах в моравском замке Бухлау с министром иностранных дел России Александром Извольским ему удалось добиться от последнего обещания, что Петербург не станет возражать против присоединения Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии. За пять дней до этого свидания заместитель Извольского Николай Чарыков, знавший о планах австрийцев, писал своему начальнику, что «решение Вены в ближайшее время объявить об аннексии Боснии и Герцеговины представляется… окончательным и бесповоротным. [Это] решение… не касается ни наших стратегических, ни экономических интересов». В самом деле, Австро-Венгрия лишь окончательно забирала то, чем фактически владела уже 30 лет. Тем не менее реакция Петербурга на дальнейшие события оказалась бурной – благодаря некоторым обстоятельствам переговоров Эренталя и Извольского.

Александр Петрович Извольский, занимавший пост министра иностранных дел Российской империи в 1906–1910 годах, был человеком со сложным характером. Его преемник Сазонов, в целом относившийся к Извольскому положительно, пишет о нем следующее: «Этот талантливый и в сущности добрый, несмотря на наружное бессердечие, человек имел слабость, которая чрезвычайно усложняла и портила жизнь как ему самому, так и всем его окружающим… Он усматривал во всем, что происходило в области как политической, так и частных отношений, и что могло касаться его хотя бы самым отдаленным образом, признаки личной к себе несправедливости и злого умысла»[100]. К тому же Извольский, видимо, страдал манией величия: он был очень высокого мнения о своих дипломатических способностях. На встрече с Эренталем Извольский заявил, что Россия не станет возражать против аннексии Боснии и Герцеговины, если Австро-Венгрия, в свою очередь, поддержит требование Петербурга изменить статус Босфора и Дарданелл. (Россия уже давно добивалась свободного прохода своего военного флота через проливы.) Эренталь согласился, поскольку резонно полагал, что другие великие державы, в первую очередь Великобритания, не пойдут навстречу пожеланиям русских. Так и случилось: в Лондоне Извольского ждал отказ. Тем временем 6 октября 1908 года Франц Иосиф официально объявил об аннексии. Этот шаг, а также тот факт, что шеф русской дипломатии согласился с экспансионистскими планами Вены, касавшимися земель, на которые претендовала Сербия, вызвал бурю негодования среди славянофильски настроенной русской общественности. Извольский подвергся резкой критике в Государственной Думе, а патриотическая печать обвиняла его чуть ли не в предательстве.

Почувствовав себя одураченным, царский министр заявил, что Эренталь надул его, поскольку в Бухлау, мол, австрийский дипломат и словом не обмолвился о том, что Вена совершит аннексию в ближайшие дни, а говорил об этом лишь как о планах на будущее – без указания конкретных сроков. Извольский явно лгал, поскольку в конце сентября – т. е. в период между встречей в Бухлау и манифестом австрийского императора об аннексии – на переговорах с немецкими и итальянскими дипломатами он сам упоминал о том, что Эренталь, скорее всего, представит план аннексии в начале октября. Старательно растравляя в себе не очень-то обоснованное чувство обиды, русский дипломат дошел до того, что в разговоре с немецким канцлером Бюловом употребил по отношению к Эренталю совсем не дипломатические выражения, назвав его «грязным жидом» (ходили слухи, что предки австрийского министра были еврейскими торговцами).

Венская дипломатия, впрочем, тоже наделала немало глупостей. Так, австро-венгерский посол в Париже Кевенхюллер в разговоре с министром иностранных дел Франции Питоном обронил фразу о возможности аннексии Боснии и Герцеговины и ее сроках за несколько дней до того, как об этом было объявлено. Информация просочилась в парижскую прессу, и Извольский, находившийся в то время во Франции, узнал о случившемся из газет, что привело его в состояние крайнего негодования. Схожие чувства испытал и Вильгельм II, которого глубоко задело то, что о планах ближайшего союзника он узнал позже, чем его заклятые враги – французы. Но главные трудности ждали Австро-Венгрию впереди. Турция, естественно, не согласилась с потерей (пусть и формальной) обширной провинции. Будучи неспособной вести войну, Османская империя, однако, энергично протестовала и объявила бойкот австро-венгерским товарам. Если учесть, что за день до объявления об аннексии Фердинанд Болгарский провозгласил себя царем, а свою страну – полностью независимой (Болгария номинально имела статус автономного княжества под сюзеренитетом султана), обстановка на Балканах складывалась действительно непростая. К тому же возмутилась Сербия, правящие круги которой повели себя так, будто это они, а не султан, потеряли Боснию и Герцеговину. Белградское правительство объявило мобилизацию резервистов и выделило дополнительно 16 млн динаров на военные расходы.

Мотивы поведения Белграда вполне понятны. Во-первых, окончательный переход под контроль Габсбургов Боснии и Герцеговины, где жило немало сербов, делал проблематичным создание в будущем великосербского государства. Во-вторых, стратегическое положение Сербии в результате аннексии ухудшилось: теперь она была окружена австро-венгерской территорией с трех сторон. Тем не менее, при всей показной решительности Белграда, сербское правительство действовало с оглядкой на Петербург и не пошло бы на столкновение с Австро-Венгрией без благословения России. Но, несмотря на все возмущение, вызванное аннексией у русской общественности, значительная часть которой ставила знак равенства между понятиями «патриотизм» и «панславизм», такого благословения сербы не дождались.

Россия, ослабленная неудачной войной с Японией и революцией 1905 года, не могла воевать – особенно с учетом того, что из Берлина прозвучали заверения в безусловной верности Германии союзу с дунайской монархией. Извольский, сгорая от злобы и ненависти к австрийцам, тем не менее, вынужден был успокаивать влиятельного сербского политика Николу Пашича, прибывшего в Петербург за поддержкой, и внушать ему, что Сербия должна проявить сдержанность. Однозначно против войны высказался и глава русского правительства Петр Столыпин: «Не можем мы меряться силами с внешним врагом, пока не уничтожены злейшие внутренние враги величия России – эсеры. Пока не будет проведена полностью аграрная реформа, они будут иметь силу, пока они существуют, они никогда не упустят ни одного удобного случая для уничтожения могущества нашей Родины, а чем же могут быть созданы более благоприятные условия для смуты, чем войной?»

Единственное, что попыталась сделать Россия – это добиться территориальной компенсации для Сербии за «потерю» Боснии и Герцеговины. Эренталь резонно возражал, что сербы ничего не потеряли, однако его ссылки на международное право были в данном случае неубедительны, поскольку, совершив аннексию, Австро-Венгрия сама нарушила решения Берлинского конгресса. Тем временем монархия начала военные приготовления. В начале 1909 года между немецким и австро-венгерским генеральными штабами шли интенсивные консультации о возможных совместных действиях в случае столкновения с Россией и Сербией (а значит, и с Францией, связанной с Россией союзными обязательствами). Готовность Центральных держав, особенно Австро-Венгрии, к войне была неполной. Поэтому Берлин прилагал дипломатические усилия к тому, чтобы нормализовать отношения между Веной и Петербургом.

Между тем дунайская монархия достигла компромисса с Турцией, которая в обмен на ряд экономических уступок и денежное вознаграждение смирилась как с аннексией Боснии и Герцеговины, так и с независимостью Болгарии. Соглашение с Османской империей стало важной победой Эренталя, поскольку тем самым аннексия превращалась из международной проблемы, подлежащей суду великих держав (как это предусматривала статья 25 Берлинского соглашения 1878 года), в проблему двусторонних отношений Австро-Венгрии и Турции. Претензии России и Сербии, равно как и неудовольствие, неоднократно выраженное британским кабинетом, теряли всякую обоснованность.

8 (20) марта под председательством Николая II состоялось заседание русского правительства, на котором предложение о проведении частичной мобилизации было решительно отвергнуто из-за неготовности страны к войне. День спустя посол Германии в Петербурге барон Пурталес получил от канцлера Бюлова срочную телеграмму. В ней послу поручалось известить русского министра иностранных дел о намерении Германии оказать давление на Вену, стем чтобы последняя официально попросила великие державы аннулировать вышеупомянутую 25-ю статью Берлинских соглашений. Тем самым боснийский кризис был бы разрешен в пользу Австро-Венгрии, но остальные державы получали возможность сохранить лицо. Немцы, однако, выдвигали условием своей посреднической миссии предварительное согласие России с аннексией Боснии и Герцеговины. В послании Бюлова содержались угрожающие строки о том, что Германия будет считать любой «неясный ответ» или выдвижение русской стороной каких-либо дополнительных условий «равносильным отказу» и в таком случае «предоставит события их естественному ходу; вся ответственность при этом падет на господина Извольского». Возможностей для дальнейшего сопротивления у Петербурга не было. Согласившись с предложением Германии, Россия проиграла, но сделала шаг к мирному разрешению боснийского кризиса.

Именно тон предложения Берлина, в целом достаточно разумного, впоследствии принес телеграмме Бюлова репутацию ультиматума. Россия, вне всякого сомнения, потерпела серьезное дипломатическое поражение, поскольку «русскому правительству приходилось выбирать между двумя тягостными решениями: либо пожертвовать Сербиею, либо отказаться от определенно высказанного им взгляда на незаконность австрийского захвата. Оно выбрало второе, принеся в жертву свое самолюбие»[101]. Тем не менее, на наш взгляд, справедливо утверждение американского историка Сиднея Фэя, считавшего шаг, сделанный правительством Германии, не ультиматумом, а «попыткой… преодолеть пропасть между Россией и Австрией и предотвратить войну между Австрией и Сербией»[102]. Возможно, немецкое предложение было сделано не в самой мягкой и любезной форме. Но, в конце концов, нелепо упрекать державу, в силу обстоятельств оказавшуюся в более выгодном положении, чем ее партнер, в том, что она действует с позиции силы.

Карикатура французского журнала на «Боснийский кризис» 1908–1909 гг.

После дипломатической капитуляции России Великобритания, пытавшаяся выступать в роли посредника между Веной и Белградом, посоветовала сербам смириться с требованиями Австро-Венгрии. Последняя настаивала на прекращении Сербией военных приготовлений, согласии с аннулированием 25-й статьи, роспуске националистических полувоенных формирований и обязательстве Белграда поддерживать с монархией Габсбургов «добрососедские отношения». 31 марта 1909 года нота, в которой сербское правительство согласилось со всем вышеперечисленным, была передана австро-венгерскому министерству иностранных дел. Боснийский кризис завершился. Эренталь мог торжествовать победу, однако победа эта была, несомненно, пирровой. Генрих фон Лютцов, в те годы – посол Австро-Венгрии в Италии, перечислял политические, моральные и материальные потери, понесенные его страной в результате боснийского кризиса: «54 миллиона крон наличными (в качестве компенсации туркам. – Я. Ш.), мобилизация, нанесшая тяжелый ущерб нашим финансам…всеобщее недоверие к нашей политике и яростная враждебность России». К этому стоит добавить внутриполитические осложнения: присоединение к Австро-Венгрии усилило националистические настроения боснийских сербов. Кроме того, император получил еще несколько миллионов славянских подданных, что вызвало, мягко говоря, настороженную реакцию австрийских немцев и венгров.

Плюсы тоже были, но куда менее крупные – в первую очередь укрепление союза с Германией, в котором более слабая Австро-Венгрия на какое-то время парадоксальным образом получила роль более активного партнера. Теперь уже Берлин шел за Веной, защищая ее интересы на Балканах и забыв о заветах Бисмарка, который когда-то не желал принести в жертву «восточному вопросу» ни одного померанского гренадера.

* * *

В последние шесть лет перед Первой мировой европейская политика представляла собой череду почти непрерывных кризисов. Соперничество между двумя военно-политическими блоками – Антантой и Тройственным союзом – становилось все более острым. При этом в руководстве великих держав как по одну, так и по другую сторону геополитической баррикады не было единства.

Практически в каждой европейской столице наблюдалось противостояние «ястребов» и «голубей», тех, кто считал, что лишь меч может разрешить противоречия между странами-конкурентами, и тех, кто предпочитал дипломатические методы – или по крайней мере желал отложить военный конфликт до лучших времен. В Вене после боснийского кризиса одним из лидеров умеренных неожиданно стал Эренталь. При всей своей склонности к силовой политике министр иностранных дел был реалистом и понимал, что большая война, особенно с Россией, могла бы стать для дунайской монархии последней. Тем самым Эренталь нажил себе врага в лице Конрада фон Гетцендорфа, который по-прежнему рвался в бой, если не с Россией, то по крайней мере с Сербией или Италией. Францу Иосифу, не желавшему внешнеполитических обострений, пришлось осадить ретивого начальника генштаба, напомнив ему, что политика мира, которую проводит Эренталь, – это его, императора, политика.

В 1911 году Германия вернула себе положение лидера Тройственного союза, вступив в конфликт с Францией из-за политического и военного влияния в Марокко. Не вдаваясь в подробности этого кризиса, отметим лишь, что некоторое время военные трубы и барабаны звучали довольно громко как в Берлине, так и в Париже. Но, с одной стороны, программа перевооружения германских вооруженных сил еще не была завершена, а с другой – Россия, главная союзница Франции, по-прежнему давала понять, что воевать не готова. Оба этих фактора привели к тому, что воинственный пыл немцев и французов понемногу иссяк. Австро-Венгрии в ходе марокканского кризиса пришлось выступить в роли лояльного, но не слишком влиятельного союзника Германии, поддержав претензии последней. Независимость внешней политики, продемонстрированная Веной в 1908–1909 годах, была вновь утрачена. К тому же события в Марокко показали, что рассчитывать на Италию как на надежного союзника Центральные державы более не могут: Рим не выразил Берлину однозначной поддержки и стал откровенно заигрывать с Антантой. Поведение Италии было на руку Гетцендорфу и другим австрийским «ястребам», которые давно доказывали, что от итальянцев нельзя ожидать ничего, кроме предательства, и призывали к превентивной войне с ними.

В 1912 году (в начале этого года граф Эренталь умер от скоротечной лейкемии) на первый план вновь вышли балканские проблемы. Оказалось, что далеко не все в этом взрывоопасном регионе зависит от веши (воли?) великих держав. Небольшие балканские государства взялись продемонстрировать миру, что способны самостоятельно защищать свои интересы. Османская империя, «больной человек Европы», агонизировала: соседи отрывали от нее одну провинцию за другой. Вначале Италия атаковала турок в Ливии (Триполитании) и на Адриатике. Затем, летом 1912 года, Болгария, Греция, Сербия и Черногория создали направленный против Турции Балканский союз. Эта коалиция сколочена стараниями России, однако в результате последующих событий в Петербурге были ничуть не меньше, чем в Вене, удивлены и обеспокоены прытью «православных братьев».

8 октября 1912 года черногорская армия начала наступление на турок в Албании, день спустя к ней присоединились союзники. В ходе этой войны, вошедшей в историю как Первая балканская, войска султана потерпели поражение, болгары вышли к предместьям Константинополя, греки заняли Салоники и значительную часть Македонии, сербы и черногорцы – Албанию и Косово. В июне 1913 года турецкое правительство было вынуждено подписать мир на условиях, продиктованных победителями, согласившись с утратой практически всех территорий, которые оставались у султана на Балканском полуострове. Историческая эпоха, связанная с многовековым господством Османской империи на юго-востоке Европы, завершилась. Но последнюю точку в этой эпопее поставили не Габсбурги, начавшие при Леопольде I вытеснять турок обратно в Азию, а балканские государства.

Едва заключив мир с Турцией, победители переругались между собой. Болгария, внесшая наибольший вклад в общую победу, претендовала на львиную долю добычи, стремясь вытеснить Грецию и Сербию из Македонии. В ночь на 30 июня 1913 года болгары атаковали недавних союзников. Последние оказали ожесточенное сопротивление и, кроме того, быстро нашли общий язык как с побежденной Турцией, так и с Румынией, которая решила отобрать у Болгарии Добруджу. Царь Фердинанд переоценил свои силы: его армия была остановлена и начала отступать. Полный разгром Болгарии, однако, не входил в планы великих держав, и при их посредничестве враждующие стороны подписали Бухарестский мир. В результате Второй балканской войны Болгария утратила большую часть того, что приобрела после Первой балканской. Зато территория Сербии увеличилась почти вдвое, Греции – на две трети, Турция же вернула себе Адрианополь (Эдирне) с окрестностями, слегка подсластив пилюлю недавнего поражения. Бухарестский мир выглядел настолько непрочным, что Франц Иосиф вскоре после его подписания сказал своему послу в Румынии Оттокару фон Чернину: «Этот мир удержать нельзя… Мы идем навстречу новой войне. Дай Бог, чтобы она ограничилась Балканами».

Раскол между балканскими государствами был отчасти на руку Австро-Венгрии, поскольку исключал возможность такого развития событий, при котором, как писал Конрад фон Гетцендорф, «победоносные балканские страны разделят завоеванные территории между собой и заключат союз, который приобретет значительный вес».

Однако другим, гораздо более существенным результатом балканских войн для дунайской монархии стало новое обострение отношений с Сербией. Поддержав идею создания независимого албанского государства (которое она заранее рассматривала как свой протекторат), Австро-Венгрия в конце 1912 года вновь оказалась на грани войны с сербами, которые совместно с черногорцами заняли большую часть Албании. 24 ноября министр иностранных дел Леопольд фон Берхтольд официально заявил, что Австро-Венгрия не позволит Сербии получить выход к Адриатическому морю, поскольку это ущемляет государственные интересы монархии. Напряжение нарастало: начались угрожающие передвижения русских войск у венгерской границы, на что Франц Иосиф ответил приказом о переброске дополнительных воинских подразделений в северо-восточные районы страны.

Тогда европейской войны снова удалось избежать. Россия, в отличие от боснийского кризиса, на сей раз занимала более воинственную позицию – в Петербурге тоже имелись «ястребы», внушавшие Николаю II, что пришла пора всей мощью Российской империи поддержать сербов. Однако Франция и особенно Великобритания не хотели ввязываться в общеевропейскую войну из-за конфликта, который казался им частным делом Австро-Венгрии и Сербии. В свою очередь Вильгельму II тоже изменила его воинственность, и 9 ноября 1912 года он заявил своим дипломатам, что «мы не собираемся из-за Албании выступать в поход на Париж и Москву». Сотрудничество Берлина и Лондона, равно заинтересованных в тот момент в сохранении мира, отдалило войну на полтора года. Хотя Австро-Венгрии удалось добиться того, что сербы и черногорцы покинули Албанию, которая обрела формальную независимость, в целом императорская дипломатия не могла похвастаться успехами. Во-первых, в результате Второй балканской войны заметно укрепилась Сербия, которая обрела-таки черты пресловутого «балканского Пьемонта». Во-вторых, австро-сербские отношения после албанского кризиса оказались испорчены еще сильнее, чем после боснийского. В-третьих, столкновение Румынии и Болгарии в ходе второй балканской войны разрушило многие дипломатические комбинации австрийцев, связанные с этими странами. В-четвертых, дороги Австро-Венгрии и Италии, формально остававшихся союзниками, расходились все дальше. «Альянс с нами был для каждого итальянца вынужденным, заключенным в момент изоляции и напряженности в отношениях с Францией, – писал австрийский дипломат Генрих фон Лютцов. – Лишь незначительное, политически опытное меньшинство [итальянцев] понимало выгоды этого союза и положения великой державы, которым [благодаря нему] пользовалась Италия… В сердце каждого итальянца, который интересовался политикой, жила… тихая надежда на то, что Трентино… рано или поздно достанется Италии».

Круг сужался. В 1913–1914 годах в Австро-Венгрии победоносная война представлялась возможным выходом из непростой внутри– и внешнеполитической ситуации уже не только Конраду фон Гетцендорфу. Но все ожидали от грядущего столкновения разного. Австро-немецкие националисты и мадьярская элита надеялись на решительную схватку со славянством, которая позволила бы наконец отбросить Россию далеко в Азию, обескровила славян в самой монархии и навеки подчинила их германскому и венгерскому влиянию. Радикальные славянские, особенно сербские лидеры, напротив, видели в войне возможность покончить с монархией и объединиться со своими соплеменниками в рамках «Великой Сербии». Славянские и румынские политики, лояльные Габсбургам, в свою очередь, рассчитывали «обменять» эту лояльность на расширение прав непривилегированных народов Австро-Венгрии и замену дуализма более справедливой системой.

Но подавляющее большинство обычных жителей Kakanien все-таки уповало на мирный исход, на то, что император, вопреки призывам «ястребов», разрешит проблемы страны, не прибегая к массовому кровопусканию – тем более, что победа в возможной войне была отнюдь не гарантирована. Немало людей связывали подобные надежды не с одряхлевшим Францем Иосифом I, а с тем, кто в любой момент мог прийти ему на смену. С наследником, давно уже дожидавшимся своего часа в венском замке Бельведер, – эрцгерцогом Францем Фердинандом д’Эсте.

Наследник

Необычная церемония проходила в старом габсбургском дворце Хофбург 28 июня 1900 года. В присутствии императора, всех совершеннолетних эрцгерцогов, премьер-министров Цислейтании и Венгерского королевства, министра двора, высших церковных иерархов и знатнейших вельмож монархии 36-летний наследник престола Франц Фердинанд торжественно отказывался от прав дальнейшего наследования за своих еще не рожденных детей и от прав и почестей, полагающихся австрийской эрцгерцогине и будущей императрице, – за свою невесту. Франц Фердинанд намеревался жениться по любви, а за это в монарших семьях часто приходится платить немалую цену.

Хотя его избранница, богемская графиня София Хотек, принадлежала к древнему и довольно знатному, пусть и не очень богатому роду, по рождению она не могла и не должна была стать супругой Габсбурга, тем более будущего императора и короля. И стала ею лишь благодаря любви, настойчивости и упрямству Франца Фердинанда. По странному стечению обстоятельств старый император дал согласие на этот брак 28 июня – ровно за 14 лет до того, как пули сербского юноши Гаврилы Принципа оборвали жизни Франца Фердинанда и Софии. Впрочем, 28 июня 1900 года наследник трона меньше всего думал о смерти. В конце концов, он совсем недавно победил ее, вылечившись от туберкулеза, что по тем временам, не знавшим спасительных вакцин, было подарком судьбы.

В жизни эрцгерцога Франца Фердинанда д’Эсте несчастья чередовались с успехами. Старший сын эрцгерцога Карла Людвига, самого непритязательного и незаметного из братьев императора Франца Иосифа, появился на свет 18 декабря 1863 года в австрийском Штайре. Через семь с небольшим лет его мать, эрцгерцогиня Мария Аннунциата, дочь короля Обеих Сицилий Фердинанда II, чье королевство исчезло вместе с объединением Италии, умерла от болезни легких, которые всю жизнь оставались слабым местом ее старшего сына. Два года спустя Карл Людвиг женился снова, и молодая мачеха, португальская принцесса Мария Тереза, стала одним из самых близких Францу Фердинанду людей. Еще два года – и 12-летний Франци получает наследство дальнего родственника, Франца V, низложенного герцога Модены и Эсте, последнего представителя одной из младших ветвей Габсбургов. Отныне Франц Фердинанд – один из самых состоятельных членов династии. Эрцгерцог подрастает, учеба дается ему довольно легко (за исключением иностранных языков – способностями к ним будущий наследник трона не обладал), затем, как почти все молодые Габсбурги, он поступает на военную службу.

В 1880-е годы Франц Фердинанд сталкивается с первыми проблемами. Образ жизни молодого эрцгерцога, который любит гульнуть и часто отлучается из своего полка в Вену, вызывает недовольство старших членов семьи и самого императора. Кронпринц Рудольф, такой же кутила, в то время еще поддерживавший с двоюродным братом приятельские отношения (позднее они рассорились), спешит предупредить его: «Дорогой Франци! Хочу посоветовать тебе быть осторожным… Император сердится, правда, не столько на тебя…, сколько на командира твоего полка, который так часто дает тебе увольнительные. Ты, несомненно, должен избежать того, чтобы император наказал тебя». Эрцгерцог берет себя в руки, усердно командует одним из батальонов 102-го полка, размещенного в Праге, – и тут из Вены приходит известие о самоубийстве Рудольфа. Формально наследником престола становится пожилой, набожный и почти не интересующийся политикой Карл Людвиг, фактически – и все это понимают – его сын, Франц Фердинанд.

В 1896 году право наследования переходит к нему и де-юре – после того, как Карл Людвиг, путешествуя по Святой земле, напился воды из священной реки Иордан, заразился кишечной инфекцией и вскоре скончался. Проблемы со здоровьем преследуют и Франца Фердинанда: молодой человек то и дело просыпается в холодном поту, на глазах слабеет и подозрительно кашляет. Врачи ставят диагноз – туберкулез. Начинается период его жизни, который сам эрцгерцог впоследствии не раз называл «адом». Император вынужден отправить наследника с военной службы в бессрочный отпуск. Франц Фердинанд ездит с курорта на курорт – Альпы, Истрия, Греция, Египет… Большую часть времени он вынужден проводить в постели, его окружают доктора и очень немногочисленные друзья, эрцгерцог тоскует, злится, подозревает… Как пишет его чешский биограф Ян Галандауэр, «Габсбурги всегда отличались подозрительностью, а Франц Фердинанд особенно. К этому необходимо добавить психические изменения, сопровождающие туберкулез. Один из специалистов, занимающихся влиянием туберкулеза на психику больных, называет возникающую у них подозрительность "туберкулезным психоневрозом с параноидальными элементами"»[103]. Эрцгерцогу казалось, что все вокруг настроены против него и строят козни, чтобы помешать ему в будущем унаследовать престол. Так, он ревновал императора к своему младшему брату Отто, которому Франц Иосиф симпатизировал, несмотря на нелепые и иногда постыдные выходки беспутного племянника, которому суждено было умереть в 40 лет от последствий венерической болезни.

Эрцгерцог Франц Фердинанд

Когда болезнь Франца Фердинанда приняла угрожающий характер, император стал давать младшему племяннику поручения, полагавшиеся по статусу наследнику престола. К неожиданному возвышению Отто приложил руку министр иностранных дел Голуховский, которого Франц Фердинанд терпеть не мог. Разъяренный наследник пишет из вынужденной ссылки одной из своих знакомых: «Желаю милому Отто, который то и дело в слезах просит у меня прощения (трудно сказать, соответствовало ли это утверждение Франца Фердинанда действительности, однако отношения между братьями, несмотря ни на что, не испортились. – Я. Ш.), всего наилучшего и даже больше, но мне не дает покоя чувство несправедливости… По приказу Голуховского Отто теперь посвящают во всё, посылают в Берлин – одним словом, он должен изображать настоящего наследника престола, а меня вообще ни о чем не спрашивают, меня не замечают…»

Годы болезни, одиночества и отстраненности от государственных дел окончательно сформировали характер Франца Фердинанда. Получился человек не из приятных – подозрительный, суровый, нервный, но в то же время очень целеустремленный, упрямый и авторитарный. Наилучшим определением характера Франца Фердинанда будет, наверное, слово «страстный» – поскольку ко всему, что считал в этой жизни важным, эрцгерцог относился со страстной увлеченностью. Любил охоту – и превратил ее в беспощадное истребление животных: по приблизительным подсчетам, за свою жизнь Франц Фердинанд убил около ста тысяч (!) зверей и птиц. (Смерть эрцгерцога от пули может даже показаться мистическим воздаянием за эту многолетнюю стрельбу.) Поссорился в молодости с мадьярскими офицерами, не желавшими говорить по-немецки за обедом, – и перенес эту неприязнь на весь венгерский народ. Познакомившись на балу, влюбился в графиню Хотек, уже далеко не юную, – и остался верен ей на всю жизнь. С детства глубоко религиозный, несмотря на выходки ранней молодости, наследник, которому к весне 1898 года удалось-таки справиться с туберкулезом, стал чрезвычайно набожным, считая избавление от болезни благословением Божьим.

О романе наследника престола, завязавшемся, по утверждениям его биографов, еще перед болезнью, стало известно не сразу. Согласно популярной, хоть и не стопроцентно достоверной версии, Франца Фердинанда выдал медальон, который он случайно забыл у своего дальнего родственника эрцгерцога Фридриха после очередного визита к последнему в Пресбург (Братиславу). Супруга Фридриха, эрцгерцогиня Изабелла, давно мечтала выдать за Франца Фердинанда одну из своих шести дочерей. Каково же было ее изумление и негодование, когда в забытом наследником медальоне она обнаружила портрет Софии Хотек – одной из своих придворных дам! Теперь стала ясна причина частых приездов Франца Фердинанда. Разразился скандал, и эрцгерцог, не собиравшийся отказываться от любимой женщины, был вынужден направить императору следующее письмо: «В отчаянной ситуации, в которой нахожусь уже давно, обращаюсь к отцовскому сердцу Вашего Величества с горячей просьбой об исполнении моего единственного… и самого сокровенного желания, от которого зависит все мое будущее существование, мое счастье и мой покой… Брак с графиней – единственная для меня возможность стать тем, кем хочу и должен быть: человеком, который верен своему призванию, счастливым человеком… Иной брак заключить не могу и никогда не заключу, поскольку не мог бы соединиться без любви с другой, сделав несчастными ее и себя, в то время как мое сердце принадлежит графине и будет принадлежать вечно. Доброе сердце Вашего Величества не может взять на себя ответственность за то, что станет со мною, если… мне не будет позволено жениться на графине… Ваше Величество изволило заявить, что мой брак нанес бы ущерб монархии. Позволю себе покорнейше заметить, что именно заключив этот брак, я смогу наилучшим образом исполнять свои обязанности по отношению к монархии…

Ваше Величество может быть уверено, что ему никогда не придется сожалеть о милости, которую мне окажет».

Чего только нет в этом письме – мольба, гордость, которую Франц Фердинанд вынужден подавлять, проявляя подчеркнутую покорность воле дяди-императора, пафос, которому позавидовали бы и бульварные романисты, даже элементы шантажа по отношению к Францу Иосифу – мол, если не позволите мне жениться на графине Хотек, Бог знает что со мной станет… История знает примеры отказа от короны из-за любви. Так, в 1936 году отрекся от престола британский король Эдуард VIII – поскольку общество, правительство и парламент не одобрили его намерение заключить брак с дважды разведенной американкой Уоллис Симпсон. Однако Франц Фердинанд был совсем другим человеком: он не собирался уступать право наследования.

Опасения, которые вызывал у Франца Иосифа морганатический брак наследника, были обоснованными с династической точки зрения. Если австрийское положение (статут) об императорской фамилии однозначно указывало на невозможность наследования престола потомками Габсбургов от неравного брака, то законы Венгерского королевства ничего подобного не предусматривали. Это означало, что «худородная» София Хотек не имела права стать австрийской императрицей, но вполне могла быть королевой Венгрии, а значит, и ее дети от Франца Фердинанда являлись бы полноправными наследниками короны св. Стефана. Возникшая таким образом секундогенитура (вторая линия наследования) рано или поздно исполнила бы давнюю мечту венгерских националистов и разделила дунайскую монархию – причем вполне законно – на два самостоятельных государства. Этого Франц Иосиф допустить не мог, а потому была изобретена церемония 28 июня 1900 года, на которой Франц Фердинанд провозгласил и скрепил своей подписью обязательство никогда не искать трона для своих будущих детей от брака с Софией Хотек – нив Австрии, ни в Венгрии. Сам эрцгерцог при этом сохранил все права и полномочия наследника престола.

1 июля 1900 года в Райхштаде (ныне Закупы на западе Чехии), где жила мачеха наследника, эрцгерцогиня Мария Тереза, состоялась свадьба Франца Фердинанда и Софии Хотек – наверное, самая скромная из всех свадеб габсбургских эрцгерцогов за много столетий. Из членов династии на ней присутствовали только упомянутая Мария Тереза и две ее дочери – сводные сестры жениха. Император, впрочем, проявил благосклонность, произведя в этот день Софию в княгини. Через несколько лет Франц Иосиф, который с чисто человеческой точки зрения ничего не имел против жены племянника, даровал ей титул герцогини фон Гогенберг. Но полноправным членом династии София Хотек не стала никогда.

Все эти династические тонкости, несомненно, задевали эрцгерцога – ведь они касались его супруги, а затем и детей, которых у них было трое: София, Макс и Эрнст (будущие герцоги фон Гогенберг). Но так ли уж много все это значило для наследника по сравнению с тем фактом, что на 37-м году жизни ему наконец удалось стать счастливым человеком? Выполнить другое свое заветное желание – стать императором – Францу Фердинанду д Эсте не будет суждено никогда.

Бельведер против Шёнбрунна

Замок Бельведер в южной части Вены, ставший официальной резиденцией наследника, понемногу превратился в центр власти, альтернативный императорским Хофбургу и Шёнбрунну. Вокруг Франца Фердинанда группировались политики, недовольные положением дел в стране и желавшие радикальных реформ. Эрцгерцог олицетворял для них надежду на сильную власть, был противовесом Францу Иосифу – как писал близкий к Францу Фердинанду словацкий политик Милан Ходжа, «рядом со… старым и усталым императором наследник трона представлял собой символ будущего».

Эрцгерцог, в отличие от своего дяди, не был человеком компромиссов, Его страстность проявлялась и в политике – особенно во всем, что касалось Венгрии, которую наследник считал воплощением зла в монархии, источником сепаратизма и нестабильности. Это убеждение было следствием не столько трезвого анализа ситуации, сколько ряда субъективных впечатлений, К ним можно отнести упоминавшиеся столкновения Франца Фердинанда с националистически настроенными мадьярскими офицерами, холодность и гордость венгерской аристократии, которую наследник наблюдал во время своих немногочисленных поездок в Будапешт, наконец, сложность венгерского языка, который Францу Фердинанду не удалось освоить, так что при своей болезненной подозрительности эрцгерцог не мог чувствовать себя уютно, когда вокруг разговаривали по-венгерски. Вступив на трон, он намеревался обойтись с Венгрией так, чтобы навсегда покончить с всевластием мадьярской шляхты и сделать наконец земли короны св. Стефана лояльными провинциями единой и гармоничной монархии Габсбургов.

Для этого после восшествия на престол Франца II (под этим именем намеревался править Франц Фердинанд) предполагалось назначить главой венгерского кабинета кого-нибудь из преданных трону мадьярских генералов, министра внутренних дел подобрать из политиков, представлявших национальные меньшинства, королевским указом ввести в Венгрии всеобщее избирательное право и затем, после избрания нового парламента, в котором мадьяры составили бы лишь одну из фракций, изменить венгерскую конституцию. Только после принятия всех этих мер, для проведения которых в жизнь Франц Фердинанд готов был даже ввести в Венгрии военное положение, новый король должен был короноваться в Будапеште. (Более ранняя коронация связала бы ему руки, поскольку составной частью древнего обряда являлась клятва короля в верности традиционным венгерским свободам.) Программа действий нового императора была разработана в тиши кабинетов и салонов Бельведера в 1910–1911 годах «альтернативным правительством» – кругом честолюбивых, в большинстве своем молодых гражданских и военных чиновников, окружавших Франца Фердинанда.

Враждебность по отношению к венграм привела наследника престола к сближению с представителями национальных меньшинств королевства. К трансильванским румынам Франц Фердинанд относился особенно тепло, видя в этом многочисленном народе естественный противовес мадьярскому влиянию. (Эрцгерцог был разъярен, когда во время одной из поездок венгерские гонведы, охранявшие его поезд, в Трансильвании штыками отгоняли местных жителей, пришедших с цветами поприветствовать наследника.) Автономистские планы некоторых трансильванских политиков соответствовали намерениям эрцгерцога федерализовать монархию. Для этого необходимо было сокрушить Венгрию, которая, по мнению Франца Фердинанда, слишком много выторговала для себя в 1867 году, став краеугольным камнем дуалистической системы. Кстати, именно сравнение с камнями использовал эрцгерцог, описывая свои представления об оптимальном устройстве монархии: «Подобно тому, как при производстве надежно скрепляющего [конструкцию] бетона крупные камни размельчаются, чтобы… получить гомогенную массу и создать из нее несокрушимый монолит, так и части федеративного государства должны быть одинаковыми и равноценными для того, чтобы было обеспечено единство целого».

Сложнее складывались отношения Франца Фердинанда с чехами – хотя именно в Чехии, недалеко от Праги, он приобрел в 1887 году замок Конопиште, ставший позднее любимой резиденцией эрцгерцога и его семьи. Наследник действительно поддерживал рабочие и личные отношения со многими богемскими аристократами – князьями Францем Туном и Карлом Шварценбергом, будущим министром иностранных дел графом Чернином и другими. Однако консервативная богемская аристократия оставалась именно богемской, а не чешской, национальное чувство было чуждо (за очень редким исключением) даже тем ее представителям, в жилах которых текла чешская кровь. Не чувствовала себя чешкой и жена наследника, принадлежавшая к одному из старых чешских дворянских родов. Поэтому нет ничего более далекого от истины, чем бредовые обвинения, выдвинутые позднее против Франца Фердинанда Гитлером в «Майн кампф»: «Всеми возможными средствами… будущий правитель дуалистической монархии стремился к дегерманизации… Главной идеей этого нового Габсбурга, семья которого говорила только по-чешски…, была постепенная подготовка к созданию в Центральной Европе славянского государства, которое для того, чтобы противостоять православной России, должно было стоять на фундаменте католицизма».

«Славянофильская» репутация эрцгерцога сложилась не из-за его мнимого «чехолюбия», а главным образом благодаря планам наследника преобразовать дуалистическую монархию в триалистическую. Здесь Франц Фердинанд следовал по стопам Эренталя, выдвигавшего подобные проекты. Предполагалось даровать Хорватскому королевству, в состав которого должны были войти все земли монархии, населенные южными славянами, равные права с Циспейтанией и Венгрией. Таким образом под скипетром Габсбургов мог возникнуть противовес Сербии как потенциальному объединителю югославянских народов. Характерно, что ведущую роль в этом новом королевстве должны были играть хорваты, которых с Габсбургами сближала католическая религия. Вероятно, Франц Фердинанд рассматривал триализм как первый шаг на пути к дальнейшей федерализации монархии. В проекте манифеста о восшествии на престол Франца II (под этим именем собирался править Франц Фердинанд) заявлялось: «Нашим принципам равноправия всех народов и сословий соответствует наше стремление к тому, дабы каждой народности в монархии была обеспечена свобода национального развития – если стремление к оной свободе будет осуществляться в ее, монархии, рамках… Да живут народы дунайской монархии, близкие друг другу исторически и географически, в братской любви, да состязаются они лишь в прогрессе хозяйственном и культурном»[104].

Однако, говоря о реформаторских планах наследника, нужно быть осторожным. Во-первых, они так и не были проработаны достаточно четко, а во-вторых, федерализация «а ля Франц Фердинанд», будь она осуществлена, скорее всего, имела бы мало общего с представлениями демократически настроенных политиков того времени. Эрцгерцог был консерватором, и та федерация центральноевропейских народов, о которой он мечтал, очевидно, стала бы собранием равных между собой автономных образований, объединенных общей и весьма сильной властью габсбургского монарха. Не было ничего более чуждого политическим взглядам Франца Фердинанда, чем демократическая концепция федерализма, согласно которой «федеративное государство может успешно развиваться прежде всего в условиях высокой степени демократии»[105].

Не исключено поэтому, что в конечном итоге такая модель оказалась бы похожа на баховский централизм 1850-х годов, т. е. никак не отвечала бы требованиям XX столетия. Об этом, конечно, мы можем только догадываться. Тем не менее планы радикального реформирования государственного устройства Австро-Венгрии будили надежды, о крахе которых деятели, когда-то близкие Францу Фердинанду, сожалели и через много лет после его гибели и крушения дунайской монархии. «Возможность спасти монархию… зависела от готовности Франца Фердинанда править твердой рукой на конституционной основе федерацией автономных и свободных народов, – вспоминал Милан Ходжа, – от того, удалось бы ему привести эту политику в соответствие с новой политикой в Европе. Это была последняя возможность установить переходный режим и тем самым способствовать мирному и постепенному разрешению национальных проблем в Центральной Европе».

* * *

Во многих отношениях эрцгерцог был близок своему дяде-императору. «При всех различиях характеров и судеб их обоих объединяло самое главное – безусловная вера в высокую историческую миссию Габсбургов, монархов милостию Божьей, и убеждение в исключительности положения государя, который находится в центре всего происходящего. Франц Фердинанд д’Эсте тоже относился к «старой школе» и, подобно императору, всем образом своей жизни утверждал представления о… трудолюбивом «слуге государства», который полностью сознает важность своей роли»[106]. Тем не менее отношения между Францем Иосифом и его возможным преемником не были безоблачными. Оба, конечно, помнили о трагических обстоятельствах, которые привели к тому, что Франц Фердинанд стал наследником престола, и вполне вероятно, что племянник был для старого императора живым напоминанием о покойном Рудольфе и о собственной несостоятельности в роли отца. Мешала сближению и разница темпераментов обоих Габсбургов, и история с женитьбой Франца Фердинанда.

Нет никаких свидетельств того, что эрцгерцог предпринимал какие-либо шаги, направленные на отстранение старого императора от власти. И уж тем более вряд ли он, искренне и глубоко верующий человек, желал Францу Иосифу смерти. Тем не менее явное, хоть и тщательно скрываемое соперничество императора и наследника, нетерпение, проявляемое последним в ожидании момента, когда дядя наконец уступит ему трон, имели определенные политические последствия. Как говорил один из влиятельных сотрудников венского кабинета Рудольф Зигхарт, «участь министров часто была незавидной. Принимая решения, они должны были оглядываться одновременно на Шёнбрунн и на Бельведер. Явно привыкнув к этому, они стали принимать такое косоглазие за подлинно государственный взгляд на вещи».

Франц Иосиф и Франц Фердинанд на свадьбе Карла I и принцессы Зиты

Стремясь направить активность наследника в определенное русло, Франц Иосиф поощрял его интерес к военным вопросам. После 1906 года военная канцелярия Франца Фердинанда, шефом которой стал способный и энергичный майор Александр Брош фон Ааренау, приобрела значение второго генерального штаба. Соперничество ее сотрудников с офицерами генштаба, возглавляемого Конрадом фон Гетцендорфом, было тем более острым, что взгляды Франца Фердинанда и Гетцендорфа на роль армии и военную политику монархии заметно отличались. При всей своей решительности наследник престола оставался последовательным противником военных авантюр и рассматривал армию как важнейший элемент внутреннего единства монархии, главную опору и оружие императора, которое необходимо держать всегда готовым к бою, – но в первую очередь с внутренним, а не с внешним врагом. Еще в 1896 году эрцгерцог писал: «Противоречия в нашей монархии постоянно нарастают. В Венгрии мы идем навстречу революции, в этой части империи набирают силу сепаратистские националистические тенденции… Точно так же в низших слоях населения, особенно среди рабочих, находят себе почву социалистические подрывные идеи… В трудные времена кто и что удержит трон, династию? На этот вопрос есть один ответ – армия. Ее главной задачей является охрана… трона и подавление… внутренних врагов»[107].

Поэтому вынашиваемые генштабом планы превентивной войны против Сербии и Италии раздражали эрцгерцога, возможное же столкновение с Россией он и вовсе считал гибельным для обеих монархий: «Война с Россией – это для нас конец… Неужели австрийский император и русский царь должны свергнуть друг друга и открыть путь революции?» – эти пророческие слова можно найти в дневниковых записях Франца Фердинанда. И Конрад фон Гетцендорф, и Франц Фердинанд усердно заботились о перевооружении и боевой подготовке армии и флота. Последний являлся предметом особых забот наследника, который в 1902 году был произведен императором в адмиралы. Во многом его стараниями на развитие флота выделялись дополнительные средства, на которые строились новые боевые корабли; один из них получил в 1909 году имя «Эрцгерцог Франц Фердинанд». Два года спустя наследник участвовал в церемонии спуска на воду крупнейшего военного корабля в истории Австро-Венгрии – дредноута водоизмещением свыше 20 тысяч тонн. К началу Первой мировой войны под императорским флагом на Адриатике, в портах Пула и Котор, находились уже четыре дредноута («Святой Стефан», «Вирибус унитис»[108], «Тегетхофф» и «Принц Евгений»), 8 линейных кораблей, 7 тяжелых крейсеров, 55 торпедных катеров и 6 подводных лодок. Этот флот не мог составить конкуренцию британскому или германскому, но его оказалось вполне достаточно для того, чтобы успешно противостоять главному сопернику Австро-Венгрии на море – Италии.

Консервативное политическое мышление наследника престола отразилось и на его внешнеполитической концепции: Франц Фердинанд считал возможным и необходимым не только ставший традиционным союз с Германией, но и сближение с Россией, т. е. постепенный возврат к «союзу трех императоров». Неудивительно, что действия Эренталя, спровоцировавшего боснийский кризис, вызвали резкую критику со стороны эрцгерцога: «К чему нам эти дешевые лавры, если из-за этого может возникнуть европейский конфликт, а затем, быть может, война на два или три фронта, которую мы вести не в состоянии?». Наследник и в дальнейшем настаивал на необходимости мира для сохранения монархии и проведения назревших внутриполитических реформ.

С Вильгельмом II, чья империя оставалась главным союзником Австро-Венгрии, Франц Фердинанд поддерживал ровные приятельские отношения. Они были на «ты», хотя в переписке эрцгерцог обращался к императору «Ваше Величество». Вполне вероятно, что Вильгельм «купил» расположение Франца Фердинанда своим почтительным и благожелательным отношением к его жене, с которой многие Габсбурги вели себя демонстративно холодно. После этого эрцгерцог изменил свой взгляд на германского императора, о котором в молодости не раз отзывался критически. В то же время взгляды Гогенцоллерна и Габсбурга далеко не совпадали. Если Вильгельм II был ярым противником всего славянского и именно в славянах видел главную угрозу целостности дунайской монархии и интересам Германии, то Франц Фердинанд, как уже говорилось, опасался прежде всего венгров. Особенно неприязненным было отношение эрцгерцога к венгерскому премьер-министру Иштвану Тисе, которого он считал воплощением надменности, национализма и сепаратистских устремлений мадьярской аристократии.

В последний раз Вильгельм II и Франц Фердинанд увиделись 12 июня 1914 года, когда кайзер побывал в гостях у эрцгерцога в Конопиште. Позднее в странах Антанты распространялись слухи о том, что во время этой встречи обсуждались агрессивные военные планы Центральных держав и, по сути дела, была подготовлена Первая мировая война. Утверждалось даже, что Вильгельм и Франц Фердинанд якобы договорились «о признании Германией одного из сыновей эрцгерцога будущим наместником или даже королем южной части триединой монархии Габсбургов»[109]. Вряд ли эти сведения хоть сколько-нибудь соответствуют действительности. Нет никаких свидетельств того, что за полмесяца до смерти Франц Фердинанд вдруг сменил свои умеренно прорусские и явно антивенгерские взгляды на прямо противоположные, свойственные Вильгельму. Без совпадения же во взглядах на общего противника трудно всерьез разговаривать о совместных действиях на полях битв. Какими бы теплыми ни представлялись окружающим отношения германского монарха с наследником короны Габсбургов, в них все же было гораздо больше рассудочного, чем сердечного. Как справедливо отмечал военный атташе австро-венгерского посольства в Берлине Йозеф Штюргк, «дружба, связывавшая наследника трона с Вильгельмом II, была несомненной. Но… ею не двигала взаимная симпатия. Франц Фердинанд был… слишком австрийцем, привязанным к традициям своего дома, для того чтобы протянуть потомку Гогенцоллернов сердце на ладони… Дружба с обеих сторон… основывалась на убеждении: мы очень нужны друг другу, а значит, должны быть друзьями».

Сараево

В 1913 году император назначил наследника генеральным инспектором вооруженных сил. Таким образом, на Франце Фердинанде теперь лежала ответственность за боеготовность армии и флота. Все чаще эрцгерцогу приходилось бывать на маневрах и штабных совещаниях – тем более что престарелый Франц Иосиф уже не мог нормально исполнять обязанности верховного главнокомандующего. В начале лета 1914 года наследник готовился к поездке на очередные маневры. На сей раз местом их проведения стала Босния. Обстановка в этой провинции давно уже не была безоблачной: аннексия Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией спровоцировала рост радикально-националистических настроений среди местных сербов и отчасти мусульман. В 1910 году молодой серб Богдан Жераич совершил покушение на губернатора провинции генерала Варешанина. Жераич погиб, но стал героем в глазах боснийских радикалов, пользовавшихся негласной поддержкой ультранационалистически настроенных кругов в Белграде. Мозговым центром, душой и движущей силой этих кругов являлась тайная организация сербских офицеров «Черная рука» («Объединение или смерть») во главе с полковником Драгутином Димитриевичем, прозванным за необычайную физическую силу и выносливость Аписом (священный бык в одном из древних языческих культов).

«Черная рука» была создана в 1911 году группой радикально настроенных сербских военных, большая часть которых ранее состояла в другой националистической организации – «Народна одбрана». Некоторые из них, в частности Драгутин Димитриевич, принимали участие в убийстве короля Александра Обреновича и его жены в 1903 году. Главной целью «Черной руки» было объединение сербов в рамках единого государства (Великой Сербии), хотя Димитриевич и большинство его соратников увлекались и идеей единства южных славян – разумеется, под сербским руководством. «Черная рука» являлась тайным обществом, что было закреплено в ее уставе (впрочем, о существовании организации были хорошо осведомлены король Петр, принц Александр, премьер-министр Пашич и другие высшие представители политических кругов Сербии). Члены организации «Объединение или смерть» выражали приверженность «методам революционной борьбы», под которыми подразумевался и террор по отношению к «противникам сербской идеи». К последним, несомненно, относились и высокопоставленные представители австро-венгерской монархии.

Не подлежит сомнению существование контактов между «Черной рукой» и группой «Млада Босна», осуществившей теракт 28 июня. Однако так до конца и не ясно, произошли ли трагические события в Сараево по воле Аписа и его соратников, или же те в последний момент по ряду причин, связанных с внутриполитической обстановкой в Сербии, решили дать задний ход, но фанатично настроенные юноши из «Млады Босны» вышли из-под контроля белградских опекунов и сделали то, что считали нужным для победы своего дела. Как бы то ни было, в конце июня 1914 года, когда эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга отправились в Сараево, там их ждали не только подготовленные к маневрам части императорской армии и высшие чины местной бюрократии, но и семеро молодых боснийцев, решивших покончить с наследником, который представлялся им воплощением габсбургского гнета и одним из главных препятствий на пути к единству южных славян. Как впоследствии заявил на суде Гаврило Принцип, «идеалом молодежи было объединение… сербов, хорватов и словенцев, но не под властью Австрии, а в виде какого-нибудь государства, республики или чего-нибудь в этом роде. Я считал, что если Австрия окажется в затруднительном положении, то произойдет революция. Но для такой революции сначала надо было подготовить почву, создать настроение… Убийство могло создать такое настроение». Аргументация, весьма характерная для революционеров-террористов конца XIX – начала XX веков. Примерно так же рассуждали русские народовольцы, убившие Александра II – их опытом, кстати, активно пользовались члены группы «Млада Босна».

23 июня Франц Фердинанд и его жена отправились в последнее путешествие. Позднее, после сараевской трагедии, родственники и приближенные убитых приводили ряд деталей, якобы свидетельствовавших о том, что Франц Фердинанд предчувствовал свою смерть. Его поездка в боснийскую столицу приобрела в свете этих воспоминаний роковой, мистический характер. Так, жена эрцгерцога Карла, будущая императрица Зита вспоминала, что как-то в 1913 году, приехав к ним в гости, Франц Фердинанд в разговоре ни с того ни с сего произнес: «Должен вам кое-что сказать. Меня… меня скоро убьют!» Новенький салон-вагон, в котором должны были ехать эрцгерцог и его жена, ни с того ни с сего сломался (что-то случилось с одной из колесных пар), и высокопоставленные пассажиры отправились обычным вагоном первого класса. В Вене, где эрцгерцог пересел в салон-вагон премьера Штюргка, неожиданно отказало электрическое освещение. В купе зажгли свечи, и Франц Фердинанд сказал своему секретарю: «Как вам нравится этот свет? Будто в склепе, правда?»

Маневры 15-го и 16-го корпусов, размещенных в Боснии и Герцеговине, прошли благополучно. 27 июня наследник телеграфировал императору: «Состояние войск и их подготовка… выше всяких похвал. Отличный боевой дух, высокая степень обученности и эффективности. Почти нет больных, все здоровы и бодры. Завтра я навещу Сараево и вечером отправлюсь обратно». Между тем опасения по поводу безопасности наследника и его супруги существовали еще перед поездкой. Многих смущала дата визита Франца Фердинанда: 28 июня сербы отмечали Видовдан (день св. Вита) – годовщину битвы на Косовом поле (1389), в которой сербское войско было разбито турками, что стало началом многовекового османского ига. Во время той битвы сербу Милошу Обиличу удалось пробраться в стан врага и зарезать султана Мурада I. Лояльные боснийцы опасались, что сербские радикалы могли бы ознаменовать Видовдан покушением на австрийского наследника – так сказать, повторением подвига Обилича. Между Софией фон Гогенберг и хорватским политиком Йосипом Сунаричем, предупреждавшим герцогиню о возможной опасности, 27 июня произошел следующий диалог: «Дорогой Сунарич, вы, однако, ошиблись, все совсем не так, как вы утверждали… Мы побывали всюду, и везде сербское население принимает нас столь радушно и искренне, что мы действительно счастливы». – «Ваше Высочество, я молю Бога, чтобы завтра вечером, когда я буду иметь честь увидеть вас снова, вы бы смогли повторить те же слова. Тогда у меня с сердца спадет камень, большой камень!»

Помимо ста двадцати полицейских, несших свою обычную службу, никаких жандармов или войсковых частей, призванных охранять Франца Фердинанда, в Сараево 28 июня 1914 г. не было. Причины поразительной самоуверенности и беспечности, проявленной генерал-губернатором Оскаром Потиореком, отвечавшим за прием эрцгерцогской четы в Боснии, остаются одной из загадок сараевской трагедии. Ведь четырьмя годами ранее, когда боснийскую столицу посетил император Франц Иосиф, улицы города были оцеплены кордоном солдат. Контраст оказался настолько разительным, что позднее многие, присутствовавшие в роковой день в Сараево, говорили и писали о «ловушке», в которую якобы попал наследник. Словно бы сербские террористы, желавшие гибели Франца Фердинанда, и австрийские чины, призванные его охранять, действовали заодно. Конечно, это было не так. Однако халатность, допущенная Потиореком и его подчиненными, говорит о далеко не блестящем состоянии государственного аппарата монархии, который оказался не способен защитить второго человека в государстве. А также о странном отношении к наследнику, жизнь которого была поставлена под угрозу с такой бесшабашностью, будто речь шла о каком-нибудь захудалом майоре.

Сараевское убийство описано очевидцами и историками буквально поминутно. Утром 28 июня, осмотрев казармы местного гарнизона, Франц Фердинанд и София в сопровождении генерал-губернатора Потиорека, мэра Сараево Чурчича и небольшой свиты на автомобилях направились по широкой набережной реки Милячка в муниципалитет, где должен был состояться прием в честь высоких гостей. Поскольку программа визита наследника не была секретной, члены группы «Млада Босна» успели подготовиться и занять места на улице вдоль пути следования кортежа – среди толпы, приветствовавшей эрцгерцога по-сербски и по-немецки. Первый террорист, молодой босняк Мухаммед Мехмедбашич, оробел и не бросил бомбу, лежавшую у него в кармане. Стоявший чуть поодаль серб Неделько Чабринович оказался решительнее: он метнул в машину наследника (скорость кортежа не превышала 20 км в час) гранату, которая отскочила от сложенной «гармошкой» крыши – день был жаркий и солнечный, поэтому эрцгерцог ехал в открытом автомобиле. По другим сведениям, Франц Фердинанд увидел, что какой-то темный предмет летит из толпы прямо в Софию (она находилась ближе к террористу), и рукой отбил бомбу, как мяч, после чего та, срикошетив от крыши, упала на землю и взорвалась. Несколько человек из свиты, ехавшие в задних машинах, получили ранения. Чабриновича арестовали на месте. Кортеж наследника продолжил путь.

Франц Фердинанд был не испуган, а взбешен. Прибыв в муниципалитет, он обрушился на мэра Сараево, который меньше других был виновен в случившемся: «Господин бургомистр! Я приехал в Сараево с визитом – а здесь в меня бросают бомбы! Это возмутительно!» Чурчич дрожащим голосом произнес заранее подготовленную приветственную речь. Эрцгерцог понемногу успокоился и по окончании приема даже поблагодарил мэра и жителей Сараево «за овации, которыми они встретили меня и мою супругу – тем более, что тем самым была выражена и радость по поводу неудавшегося покушения». Затем наследник решил, что дальнейший маршрут будет изменен: вместо того, чтобы отправиться в центр города, к местному музею, кортеж должен был снова проехать по набережной к госпиталю, поскольку эрцгерцог решил навестить раненных бомбой Чабриновича. Однако в возникшей суматохе об изменении программы не сообщили водителю автомобиля, и когда у Латинского моста тот повернул направо – в соответствии с прежним маршрутом, – Потиорек закричал шоферу, чтобы тот остановился и вернулся на набережную. Водитель затормозил. Машина эрцгерцога оказалась в паре метров от места, где стоял другой член «Млады Босны» – 19-летний Гаврило Принцип, вооруженный револьвером. Принцип, как и другие террористы, не знал, чем закончилось покушение Чабриновича, и в смятении бродил по улицам, пока – совершенно случайно! – не оказался лицом к лицу со своими жертвами. Один из офицеров свиты, находившихся в машине, которая ехала за автомобилем эрцгерцога, вспоминал: «Я увидел, как молодой человек, стоявший справа от машины, поднял руку и с расстояния в 5–6 шагов выстрелил в наследника».

Франц Фердинанд и графиня София Хотек в Сараево в день убийства эрцгерцога. 28 июня 1914 г.

Сам покушавшийся между тем находился в таком состоянии, что, как он позднее признался на допросе, стрелял, почти не целясь. Тем более удивительно, насколько точной оказалась его стрельба: одна из пуль Принципа разорвала аорту Софии фон Гогенберг, другая перебила шейную артерию Франца Фердинанда. Герцогиня скончалась почти моментально, успев лишь воскликнуть: «Боже, что случилось?!» Ее муж жил еще несколько минут. Согласно показаниям графа Гарраха, стоявшего слева от наследника на подножке автомобиля, Франц Фердинанд успел прокричать: «Соферль, Соферль[110], не умирай! Живи, ради наших детей!» Позднее правдивость слов Гарраха подвергалась сомнению, поскольку ранение наследника было настолько тяжелым, что он вряд ли был способен произнести эти фразы. Впрочем, даже если бы граф «по какой-то непонятной причине выдумал эти слова…, их можно считать великолепной подделкой, поскольку звучат они абсолютно правдоподобно. Когда силы оставляют человека, он часто обращается к глубинным источникам своей жизни. Для Франца Фердинанда [таким источником] была его семья»[111].

Все было кончено. Стрелявшего задержали на месте преступления – полицейские с трудом отбили Принципа у толпы, готовой линчевать его. Вскоре удалось задержать и остальных членов террористической группы. 29 июня траурная процессия пронесла гробы с телами Франца Фердинанда и Софии по улицам Сараево. 2 июля их доставили в Вену. Затем останки убитых супругов были выставлены в хофбургской часовне для прощания. Обер-гофмейстер императорского двора князь Монтенуово решил соблюсти все детали придворного траурного церемониала: гроб Софии стоял на постаменте куда более низком, чем гроб ее супруга, поскольку герцогиня была «всего лишь» придворной дамой, не заслуживавшей равенства с Габсбургами – даже после смерти. Франц Фердинанд догадывался о том, что его неравный брак когда-нибудь будет иметь подобные последствия, а потому завещал похоронить себя не с остальными Габсбургами в склепе церкви капуцинов, а вместе с женой, которая значила для него куда больше, чем все родственники вместе взятые. Местом захоронения должен был стать замок Арштеттен под Веной. Процессия, сопровождавшая останки наследника и его супруги в Арштеттен, стала своеобразной демонстрацией протеста против формализма габсбургского двора, поставившего древние традиции и этикет выше уважения к убитым. Во главе этой тихой демонстрации за гробом своего дяди шел молодой эрцгерцог Карл – новый наследник трона.

Получив известие об убийстве Франца Фердинанда и его жены, престарелый император воскликнул: «Бедные дети!» – имея в виду, впрочем, не погибших, а их детей, Софию, Макса и Эрнста, оставшихся сиротами. Затем с уст престарелого императора сорвалась загадочная фраза, значение которой историки по-разному толкуют до сих пор: «Ужасно. Нельзя бросать вызов Всевышнему… Провидение восстановило тот порядок, который я, увы, не смог сохранить». Что хотел сказать Франц Иосиф? Имел ли он в виду морганатический брак наследника, которым тот «бросил вызов Всевышнему», нарушив «священные» монархические традиции, или же речь шла о том, что Франц Фердинанд, по мнению его дяди, не годился для императорской короны, а потому пули Гаврило Принципа послужили орудием судьбы? Бог весть.

Как бы то ни было, особой скорби по поводу гибели племянника император, видимо, не испытывал. Близости между ними никогда не было, а душа самого Франца Иосифа оказалась настолько закалена многочисленными предыдущими утратами, что черствость, проявленная царственным старцем после сараевского убийства, никого особенно не удивила. Да и в обществе по резкому, замкнутому и вспыльчивому Францу Фердинанду скорбили не слишком сильно. В Будапеште правящие круги почти откровенно радовались гибели своего давнего недоброжелателя, среди славянских подданных императора и короля царило по большей части равнодушие (хотя газеты наперебой возмущались «подлым убийством»), сочувствующие сербским националистам потирали руки, а лояльные Габсбургам обыватели отмечали, что даже в Вене «нет никакого траурного настроения. В Пратере… повсюду играет музыка». Только приближенные покойного эрцгерцога были в отчаянии: вместе с Францем Фердинандом погибли их надежды на реформирование Австро-Венгрии. Но и эти люди в первые июльские дни 1914 года еще не представляли себе, чем обернутся для монархии, Европы и всего человечества выстрелы, прозвучавшие в Сараево.

IX. Война и крах (1914–1918)

Расстановка сил: Австро-Венгрия

Франц фон Мачеко был советником императорского и королевского министерства иностранных дел и считался там одним из наиболее толковых дипломатов-аналитиков. В июне 1914 года министр

граф Берхтольд поручил Мачеко составить меморандум, в котором должна была быть подробно проанализирована международная ситуация, в первую очередь положение на Балканах, с точки зрения австро-венгерской дипломатии и перспектив дунайской монархии. Предполагалось, что документ, составленный Мачеко, будет представлен Берхтольдом германскому руководству – не только для того, чтобы Берлину стала окончательно ясна позиция ближайшего союзника, но и с целью подтолкнуть Вильгельма II и его дипломатов к совместным с Веной действиям, прежде всего в балканском вопросе. Речь шла именно о дипломатической активности Центральных держав: силовые методы разрешения ситуации на Балканах австро-венгерское руководство (за исключением Гетцендорфа) вплоть до Сараево считало слишком рискованными. Однако после убийства наследника престола меморандум Мачеко был переработан и в начале июля уже служил для обоснования радикального, то есть военного, решения.

Мачеко работал быстро: для составления обширного меморандума ему понадобилось менее двух недель. Первая версия документа была готова 24 июня – за несколько дней до выстрелов в Сараево. Дипломат отмечал, что «если сравнить сегодняшнюю ситуацию с той, которая имела место перед большим кризисом (двумя балканскими войнами. – Я. Ш.), необходимо констатировать, что общий результат [развития событий], с точки зрения как Австро-Венгрии, так и Тройственного союза в целом, ни в коем случае не может быть назван благоприятным». Причину такого положения Мачеко видел, с одной стороны, в нарастающей агрессивности держав Антанты, особенно России и Франции, а с другой – в отсутствии у Германии и Австро-Венгрии четкой стратегии действий, направленных на упрочение своего влияния на юго-востоке Европы.

Особое внимание в меморандуме Мачеко уделялось отношениям двух центральных держав с Румынией и Болгарией. Неожиданный визит Николая II в румынский порт Констанца в начале июня 1914 года, теплый прием, оказанный там царю, явное усиление проантантовских сил в Бухаресте и, наконец, дерзкая выходка русского министра иностранных дел Сазонова, который во время автомобильной поездки вместе со своим румынским коллегой Ионом Братиану как бы ненароком заехал на территорию венгерской Трансильвании, – всё это привело Мачеко и Берхтольда к выводу о том, что шансов удержать Румынию в сфере влияния Тройственного союза остается все меньше. В качестве альтернативного союзника Центральных держав на Балканах могла рассматриваться

Болгария, но здесь многое зависело от немцев: болгарское правительство находилось в тяжелом финансовом положении, и крупный кредит, предоставить который болгарам мог лишь Берлин (у Вены для этого не было достаточных средств), представлялся реальной возможностью склонить царя Фердинанда на сторону Тройственного союза. Австро-венгерская дипломатия, впрочем, наилучшим решением считала союз с Болгарией при одновременном благожелательном нейтралитете Румынии. Для этого, однако, Центральные державы должны были устранить румыно-болгарские противоречия, которые в результате Второй балканской войны приобрели дополнительную остроту.

Сильно беспокоил Австро-Венгрию и албанский вопрос. После поражения Турции в Первой балканской войне Албания получила независимость, но стабильное правительство в этой горной и очень бедной стране так и не появилось. Албанскими междоусобицами пользовалась Италия, рассчитывавшая сделать Албанию своим плацдармом на Балканах. Эта проблема наряду с итальянским ирредентизмом в юго-западных областях монархии подрывала прочность Тройственного союза. Многие в Вене, впрочем, давно уже не сомневались во враждебности итальянцев. Конрад фон Гетцендорф злобно шутил, что на Италию действительно можно положиться: нет никаких сомнений в том, что свои союзнические обязательства она не выполнит. Английский историк Сэмюэл Уильямсон на основании анализа австро-венгерской дипломатической корреспонденции первой половины 1914 года даже пришел к заключению, что «ни одна проблема, включая Сербию, не занимала Вену в последние месяцы перед сараевским покушением до такой степени, как албанский вопрос и обусловленная им нелояльность итальянцев»[112]. Впрочем, поведение Италии в Албании было следствием, а не причиной «нелояльности» Рима. Причины заключались в давней, исторически обусловленной неприязни Италии к Габсбургам.

Главной головной болью императорских дипломатов все-таки нужно считать Сербию. Дополнительным фактором беспокойства для Австро-Венгрии в 1913–1914 годах стали упорные слухи о готовящемся объединении Сербии и Черногории, что привело бы, с точки зрения венских правящих кругов, к еще большей изоляции монархии на Балканах. Сербская проблема имела более длительную историю, чем албанская, и к ней в Вене как будто успели привыкнуть. Тем не менее ни Мачеко, ни его шеф, ни сам император не питали в 1914 году иллюзий относительно характера австро-сербских отношений и той опасности, которую представляют для монархии великосербский проект и панславизм. Корни этой опасности австро-венгерские политики видели, однако, не в Белграде, а в Петербурге, полагая, что самоуверенная политика Сербии в значительной степени обусловлена поддержкой со стороны России.

Мачеко считал, что агрессивность России, которую он усматривал в ее стремлении расширить сферу своего влияния на Балканах, окончательно вытеснить из региона Австро-Венгрию, не говоря уже о Турции, и в конечном итоге овладеть выходом в Средиземное море – все это обусловлено ходом самой истории Российской империи: «Если мы посмотрим на развитие России в течение последних двух веков, колоссальный рост численности ее населения, территории, экономической и военной мощи и примем во внимание тот факт, что эта великая империя… по-прежнему отрезана от свободных морей (т. е. Средиземноморья и Атлантики. – Я. Ш.), можно понять, почему русская политика уже давно носит… столь агрессивный характер». Поэтому, заключал австрийский дипломат, «в общих интересах [дунайской] монархии и Германии… вовремя дать отпор такому развитию ситуации [на Балканах], которое поддерживается Россией, поскольку позднее было бы уже невозможно предотвратить подобное развитие».

По мнению Сэмюэла Уильямсона, «благодаря французским финансам и британской снисходительности Санкт-Петербург проводил агрессивную политику на Балканах… Ни Вена, ни Берлин не могли игнорировать тот факт, что Россия кое-что знала о заговоре (против Франца Фердинанда; никаких подтверждений этого «знания» Уильямсон, впрочем, не приводит. – Я. Ш.) или по меньшей мере помогла создать атмосферу, в которой подобный террористический акт мог стать актом государственной политики (очевидно, сербской; однако доказательства прямой причастности сербского правительства к сараевскому убийству так никогда и не были найдены. – Я. Ш.). Русская угроза в гораздо большей степени… предопределила реакцию [Австро-Венгрии и Германии] на случившееся в Сараево, чем англо-германское морское соперничество или даже австро-сербский антагонизм»[113]. Для того чтобы проверить основательность этого утверждения, а также понять, почему в роковые дни, последовавшие за убийством эрцгерцога, Вена и Берлин, Петербург и Белград, Париж и Лондон действовали так, а не иначе, и почему эти действия в конечном итоге привели к мировой войне, стоит взглянуть на расстановку геополитических сил, сложившуюся к июлю 1914 года. Взглянуть – и попытаться по возможности непредвзято проанализировать позиции сторон.

Многообразные факторы, вызвавшие в 1914 году колоссальное военное столкновение, можно разделить на три группы по временному признаку: долгосрочные, среднесрочные и непосредственные. Ведь нельзя забывать о том, что каждый шаг, совершенный сторонами в июле 1914 года – «решение Австрии предпринять решительную акцию против Сербии, германское решение поддержать Австро-Венгрию, сербское решение не принимать часть условий австрийского ультиматума, русское решение оказать поддержку Сербии, британское решение вмешаться и, наверное, самое важное – решения России и Германии объявить мобилизацию, – все это предопределялось множеством ранее принятых решений, планов, сложившихся представлений, суждений и отношений, которые необходимо проанализировать, если мы хотим понять, что же случилось в июле 1914 года»[114].

К непосредственным факторам, которые привели к началу войны, следует отнести как само сараевское убийство, так и действия политического руководства разных стран после этого события, т. е. весь июльский кризис, заметную роль в развитии которого сыграли субъективные мотивы и частные обстоятельства (например, возраст императора Франца Иосифа или установившаяся в Австро-Венгрии практика предоставления летних отпусков солдатам для уборки урожая – см. следующую главу). Значение этих факторов ни в коем случае не следует преуменьшать. Стоит представить себе, к примеру, что вместо графа Берхтольда министром иностранных дел Австро-Венгрии летом 1914 года оказался бы миролюбиво настроенный граф Тиса, а при русском дворе влиянием пользовались бы не министр земледелия Кривошеин и военный министр Сухомлинов, сторонники военного вмешательства в австро-сербский конфликт, а более здравомыслящие люди – и результат июльского кризиса мог оказаться совсем иным.

Вторая группа факторов – среднесрочные – включает в себя обстоятельства, возникшие в Европе, в первую очередь на Балканах, в 1908–1914 годах, т. е. после боснийского кризиса. Именно в этот период отношения между великими державами превратились в цепь дипломатических конфликтов, каждый из которых углублял политическую и психологическую пропасть между его участниками. В эти же годы приобрело особый размах национальное движение балканских народов, произошел всплеск национализма, причем не только на Балканах, а небольшие государства, такие как Сербия или Болгария, превратились в самостоятельные геополитические факторы, осложнявшие и запутывавшие и без того тяжелую ситуацию. Без учета этой среднесрочной ретроспективы невозможно понять, почему сараевское убийство стало спичкой, брошенной в бочку с порохом, – ведь сам по себе теракт против высокопоставленной особы не был в тогдашней Европе ничем из ряда вон выходящим.

Карта неосуществленной федерализации Австро-Венгерской империи.

Была опубликована в книге «Соединенные Штаты Великой Австрии» одним из помощников эрцгерцога Франца Фердинанда

В свою очередь, боснийский и все последующие кризисы, закончившиеся мировой войной, имели собственные предпосылки, т. е. долгосрочные факторы, которые отнюдь не сводились к ленинским «империалистическим противоречиям», хотя отрицать существование таких противоречий было бы глупо. Движущей силой мировой политики в начале XX века стал национализм, о природе которого уже шла речь выше. Основным противоречием, свойственным эпохе «классического империализма», было поэтому противоречие между внешней «формой» и внутренним «содержанием» большинства европейских держав. С одной стороны, эти державы во все большей степени становились государствами национальными, с другой же – вели имперскую политику, важнейшей характеристикой которой является универсализм, стремление к решению задач если не мирового, то уж во всяком случае наднационального масштаба.

В дунайской монархии это противоречие было особенно острым. В Вене по-прежнему не понимали особенностей новой эпохи, и габсбургская дипломатия в начале XX столетия зачастую действовала так же, как и сто лет назад, надеясь найти в удачном разрешении внешнеполитических проблем рецепт для решения проблем внутренних. Однако специфика многонациональной дунайской монархии была такова, что многие ее внешнеполитические проблемы служили продолжением проблем внутренних. Так, присоединение Боснии и наличие в южных провинциях дунайской монархии крупного сербского меньшинства делали практически неразрешимым конфликт между Австро-Венгрией и Сербией. Либо последняя должна была отказаться от реализации «великосербской» программы и фактически вернуться к положению государства-клиента Габсбургов, как это было при короле Милане Обреновиче; либо первая должна была смириться с постоянным ирредентистским воспалением в своем «мягком подбрюшье», грозившим всей австро-венгерской государственной конструкции крахом. «Австрийские политики, принимавшие решения (decision-makers), постепенно утрачивали веру в эффективность стандартных дипломатических процедур при разрешении конфликта интересов с Сербией», – отмечает британский историк Кристофер Кларк[115].

Сербская проблема была для Вены, возможно, наиболее острой, но не единственной. Подобная ситуация складывалась и в Восточной Галиции, где сталкивались интересы Австро-Венгрии и России. Последняя активно поддерживала «москвофильское» движение среди русинского населения самой восточной провинции государства Габсбургов. В свою очередь австрийские власти благосклонно относились к подъему в Галиции украинского национализма, который не только представлял собой противовес и «москвофильству», и национальным устремлениям галицийских поляков, но мог рассматриваться также как ориентир и полюс притяжения для украинских активистов в Российской империи[116]. (На это Австро-Венгрия, впрочем, сделала ставку уже в основном во время Первой мировой войны). Схожей была ситуация в провинциях Австро-Венгрии, граничивших с Италией и Румынией – и здесь габсбургским властям приходилось сталкиваться с проявлениями ирредентизма, поддерживаемыми из-за рубежа, в первом случае довольно активно, во втором – в значительно меньшей мере.

Эта переплетенность внешних и внутренних политических факторов дополнялась тем, что, как об этом писал Мачеко, после балканских войн геостратегическое положение Австро-Венгрии ухудшилось. За исключением аннексии Боснии (которая тоже имела свою теневую сторону), дунайская монархия давно не могла похвастаться крупными внешнеполитическими успехами. В результате в высших политических кругах Австро-Венгрии возникло ощущение, что страна прижата к стенке, ей некуда отступать, и в случае очередного кризиса следует давать максимально жесткий ответ на полученный вызов. В противном случае, как представлялось очень многим, на карту окажется поставлено само существование габсбургского государства: «Чувство изоляции в сочетании с провокациями 1912 – 13 годов[117], в свою очередь, увеличивало готовность Вены прибегнуть к односторонним мерам»[118]. Всё это сыграло негативную роль в дни июльского кризиса 1914 года.

Главной бедой дунайской монархии, очевидно, было то, что остальные великие державы под влиянием духа национализма, противоречившего самому устройству государства Габсбургов, перестали смотреть на Австро-Венгрию как на «европейскую необходимость». В 1849 году, в разгар венгерской революции, выступая в парламенте, британский министр иностранных дел лорд Пальмерстон говорил: «Австрия – важнейший элемент равновесия сил в Европе… Политическая независимость и свобода Европы, на мой взгляд, связаны с сохранением Австрии как великой европейской державы; поэтому всё, что ведет… к ослаблению Австрии или к ее превращению из перворазрядной державы во второстепенное государство, означает для Европы большую катастрофу»[119]. В 1914 году немногие европейские политики отважились бы повторить эти слова.

Расстановка сил: другие державы

Чтобы не запутаться в хитросплетениях европейской политики накануне Первой мировой, представляется удобным проанализировать внешнеполитический курс каждой из европейских стран, причастных к возникновению Великой войны.

Германия. Напористая политика, которую правящие круги Германии стали проводить после отставки Бисмарка, явилась одной из причин того, что атмосфера в Европе к началу второго десятилетия XX века стала предгрозовой. При этом нужно отметить, что сама Weltpolitik («мировая политика») представляла собой логическое следствие политического, экономического и национального подъема немецкого народа, сильнейший толчок которому дало объединение Германии. Способ этого объединения – «сверху», «железом и кровью» – определил облик Германской империи и характер ее политики в конце XIX – начале XX века.

Наиболее ярким проявлением энергичной борьбы немцев за место под солнцем стала впечатляющая программа перевооружения, в первую очередь строительство мощного современного военно-морского флота. Все это вызывало тревогу главным образом в Лондоне и Париже. Впрочем, рассматривать Германию как серьезного и опасного соперника в борьбе за господство на морях и в колониях руководители британской политики стали далеко не сразу. Так, «в 1898–1901 годах постоянно зондировалась возможность англо-германского союза, хотя до конкретных переговоров дело не дошло. В конце концов эти планы потерпели неудачу главным образом из-за того, что немцы думали: Англия и так от нас никуда не денется; если англичане готовы договариваться уже сейчас, когда наш флот по большей части еще находится на бумаге, тем более сговорчивыми станут они, когда наши позиции на море усилятся»[120].

От этой иллюзии Берлин избавился лишь позднее – после того, как Великобритания в 1904 году разрешила свои колониальные противоречия с Францией и заключила с ней союз (Entente cordiale, «Сердечное согласие», ставшее основой Антанты), а три года спустя подписала соглашение о сотрудничестве и с Россией, пойдя на компромисс в вопросе о сферах влияния двух держав в Иране и Средней Азии. Тем не менее британцы не стремились к разрыву с Германией, стараясь наладить с ней корректные отношения. Камнем преткновения здесь была военно-морская программа Германии, и Лондон безуспешно добивался от кайзеровского правительства ее замораживания – в обмен на возможные компенсации в колониях. Впрочем, британцы не собирались поступаться ни пядью земли своей империи, предлагая Германии поживиться за счет португальских или бельгийских владений в Африке.

В феврале 1912 года в Берлин приехал британский министр обороны Роберт Холдейн, попытавшийся уговорить немцев умерить военно-морские амбиции. Вильгельм II и его канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег, в свою очередь, потребовали от Великобритании гарантий нейтралитета в случае войны на континенте, что противоречило планам Лондона, который годом раньше пошел на укрепление военного сотрудничества с Парижем. Миссия Холдейна не удалась. Шеф австро-венгерской дипломатии Алоис Эренталь незадолго до смерти с тревогой отмечал, что «антагонизм между Германией и Англией вступает в более серьезную стадию, так что не исключено, что мы как верные союзники будем должны вступить в бой на стороне Германии». Опасения же Лондона объяснялись тем, что «в 1914 году Германия несла угрозу не какой-то конкретной [британской] колонии…, а скорее общую угрозу, которую представлял собой немецкий флот для стратегически важных линий коммуникации и британской мировой торговли»[121].

В то же время многие историки полагают, что «германская угроза» была во многом мифом, жертвами которого стали многие британцы, от ведущих политиков до простых обывателей. Найалл Фергюсон, считающий вступление Британии в Великую войну величайшей исторической ошибкой, доказывает, что Германия прекрасно понимала, что ей не суждено выиграть гонку вооружений с Британской империей. Так, в 1908 году немецкое издание Marine-Rundschau («Военно-морское обозрение») писало: «Нанести поражение Британии сможет лишь держава, которая овладеет британскими морями. Для этой цели ей понадобится флот, который не только был бы равен Royal Navy по общему числу кораблей, но и имел бы над ним перевес в тяжелых крейсерах. Германия, замкнутая между Францией и Россией, должна судержать крупнейшую сухопутную армию в мире… Очевидно, у германской экономики нет возможностей одновременно финансировать строительство флота, который по своей численности мог бы превзойти британский»[122]. Агрессивных намерений в отношении Британии у Германии не было: основным конфликтным узлом для этой страны по-прежнему оставались отношения с Францией, стремившейся к реваншу за поражение 1870 года. Когда 1 августа 1914 года Вильгельм II получил известие (позднее оказавшееся ложным) о том, что британское правительство готовится объявить о своем нейтралитете, он приказал принести шампанское. Однако радовался император преждевременно.

Отношения Германии с Россией накануне Первой мировой войны были еще более сложными и запутанными, чем с Великобританией. Еще при Бисмарке, в 1887 году, обе империи заключили так называемый «перестраховочный договор», согласно которому, «если одна из высоких договаривающихся сторон окажется в состоянии войны с третьей державой, другая сторона сохранит по отношению к первой благожелательный нейтралитет и приложит все усилия к тому, чтобы конфликт был локализован. Это обязательство не касается войны против Франции или Австрии, которая возникла бы в случае, если бы одна из… сторон напала на одну из указанных держав». Кроме того, по секретному протоколу Германия брала на себя обязательства сохранять благожелательный нейтралитет в случае войны России в защиту входа в Черное море (т. е. Босфора и Дарданелл) от посягательств иностранных держав. Однако после ухода «железного канцлера» договор продлен не был, поскольку его положения перестали соответствовать стратегическим целям германской политики.

В 1896 году адъютант принца Генриха (брата Вильгельма II) Мюллер составил для своего шефа служебную записку, в которой обосновал два тезиса. Первый – война с Британией без предварительного надлежащего роста германской военной мощи, прежде всего на морях, потребовала бы объединения усилий Германии с рядом других держав, в том числе с Россией. Второй – такая ситуация даже в случае победы не принесла бы Германской империи больших выгод, поскольку при этом «Германия дорого платит за право иметь колонии и получает взамен чудовищное усиление России». Против сближения с Россией выступал и адмирал Альфред фон Тирпиц, ставший инициатором и вдохновителем программы обновления кайзеровского флота. Однако поскольку перспективы отношений с Англией были по-прежнему неясны, немецкая дипломатия на рубеже XIX–XX вв. предпочитала вести по отношению к России сложную игру, в которой союз двух держав все-таки рассматривался в качестве одного из возможных вариантов развития событий. Бернгард фон Бюлов, канцлер Германии в 1900–1909 годах, писал: «Отношения с Россией остаются первым пунктом нашей внешней политики… Считаю полезным улучшение [этих] отношений».

Более того: в июне 1905 года, во время встречи с Николаем II на яхтах в балтийском Бьёрке, кайзеру удалось убедить царя подписать новый союзный договор. В пункте первом этого документа говорилось о том, что каждая из сторон обещает, в случае нападения на другую сторону, прийти на помощь своей союзнице в Европе всеми сухопутными и морскими силами. Далее отмечалось, что обе державы в таком случае обязуются не вступать в сепаратные соглашения с противником одной из них. При этом Россия брала на себя обязательство не сообщать Франции о подписанном соглашении до его вступления в силу. Этот момент, в свою очередь, должен был наступить только после подписания мирного соглашения между Россией и Японией, которые находились тогда в состоянии войны. Стремясь преодолеть колебания нерешительного царя, Вильгельм II даже пообещал сколотить «континентальный альянс», присоединив к союзу Германии и России… Францию, что, учитывая характер франкогерманских отношений, было совершенно нереально. Это вскоре поняли и в Петербурге, и в ноябре 1905 года Николай II предложил германскому императору дополнить договор поправкой, согласно которой его первая статья не вступала в силу в случае войны Германии с Францией. Это не устраивало Берлин, и Бьёркский договор в конце концов так и остался пустой декларацией.

В первые годы XX века, с одной стороны, понемногу сглаживались противоречия между Россией и Великобританией из-за соперничества в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, которые ранее несколько раз ставили обе державы на грань войны. С другой стороны, в Берлине больше не разделяли мнения Бисмарка о том, что «весь восточный вопрос не стоит костей и одного померанского гренадера». Активность Германии на Балканах и Ближнем Востоке возрастала, что беспокоило как Великобританию, так и Россию. В этом отношении политику Германской империи можно назвать близорукой: немцы сами подталкивали своих западных и восточных соседей друг к другу.

Внешнеполитический курс Берлина по отношению к Российской империи строился на желании оттеснить русских подальше от европейских дел, заинтересовав их колониально-экспансионистскими проектами на Ближнем и Дальнем Востоке, где интересы России неизбежно пересекались с британскими, что было выгодно Германии. В мае 1912 года во время очередной русско-германской встречи на высшем уровне Вильгельм II вступил в длительную беседу с министром иностранных дел России Сазоновым, которому, по воспоминаниям последнего, в частности, сказал: «Желтая опасность не только не перестала существовать, но стала еще грознее прежнего и, конечно, прежде всего для России… Вам остается только одно – взять в руки создание военной силы Китая, чтобы сделать из него оплот против японского натиска… Задачу эту может взять на себя одна только Россия, которая к тому предназначена, во-первых, потому, что она более всех заинтересована в ее выполнении, а во-вторых, потому, что ее географическое положение ей прямо на нее указывает»[123]. На это русский дипломат возразил императору: «Россия граничит с Китаем на протяжении приблизительно восьми тысяч верст, и… одного этого обстоятельства достаточно, чтобы она не стремилась к созданию на своих границах… могущественной иноземной силы, которая могла бы легко обратиться против нее самой»[124].

Несмотря на попытки найти общий язык с Россией, германский генеральный штаб давно учитывал возможность одновременной войны на западе и востоке. Из этого исходил «план Шлиффена», в соответствии с которым действовали германские войска в начале Первой мировой войны. В качестве главного противника Германии генерал-фельдмаршал фон Шлиффен, занимавший до 1906 года должность начальника генштаба, рассматривал Францию. «Германия должна сосредоточиться на одном неприятеле, – писал он, – самом сильном и опасном, каковым [для нее] может быть только Франция». России отводилась роль второго противника, активные действия против которого могли быть развернуты только после разгрома Франции. Такой подход объяснялся не только чисто военными соображениями, но и тем, что в Берлине понимали: непосредственных поводов для военного столкновения у Германии и России почти не было, даже если учитывать описанную выше активность немцев на Балканах и Ближнем Востоке и ряд экономических противоречий между двумя странами.

Сам по себе достаточно справедлив риторический вопрос современного российского историка: «Какие у России с Германией (не Австро-Венгрией) были такие уж острые разногласия, чтобы из-за них хвататься за оружие? По существу, никаких»[125]. Можно сказать, что обе державы стали в какой-то мере жертвами заключенных ими союзов с третьими странами: Германия – с Австро-Венгрией, Россия – с Сербией и Францией. После сараевского убийства, когда стало ясно, что в Вене намерены во что бы то ни стало примерно наказать Сербию, Германия была вынуждена поддержать своего союзника, т. к. разрыв с дунайской монархией, как уже не раз говорилось, грозил бы Берлину политической изоляцией. В свою очередь Россия, оставаясь на протяжении четверти века верной союзу с Францией, обрекла себя на неприятельские отношения с Германией, поскольку разрешение германо-французских противоречий мирным путем после 1870 года не представлялось возможным.

Рассуждения о том, кто более всего виновен в том, что соперничающие державы наконец сошлись в решающей схватке, представляются непродуктивными. Давно уже поставлен под сомнение тезис, выдвинутый в 1960-е годы немецким историком Фрицем Фишером, о намеренном планировании Германией европейской войны как следствии Weltpolitik, развернутой Берлином при Вильгельме II. Безусловно, Германия активно боролась за укрепление своего положения среди великих держав, но эти усилия были ничуть не интенсивнее, чем, к примеру, политика Франции, направленная на формирование прочного антигерманского союза с Россией и Великобританией, или стремление России к доминированию на Балканах. Категорические заявления о том, что «июльский кризис (а значит, и Первая мировая война. – Я. Ш.) был инициирован политикой Австро-Венгрии и Германии»[126], столь же далеки от истины, как и утверждения прогермански настроенных историографов, обвиняющих в разжигании Великой войны исключительно Россию и ее клиента Сербию.

Немецкая сатирическая карта Европы времен Первой Мировой войны

Главная «вина» Германии заключалась в том, что ей удалось победить Францию в войне 1870–1871 годов, нажив себе тем самым смертельного и непримиримого врага. Именно франко-германское противостояние стало фактором, оказавшим влияние почти на все политико-дипломатические комбинации в Европе конца XIX – начала XX века. Разгром армии Наполеона III при Седане оказался первым ходом в колоссальной шахматной партии, завершившейся в июле 1914 года матом всему «европейскому концерту держав».

* * *

Россия. Событием, оказавшим решающее влияние на формирование внешней политики России в конце XIX – начале XX века, стал Берлинский конгресс 1878 года, на котором империя Романовых лишилась многих плодов победы над Турцией, а значит – не смогла добиться положения державы, однозначно доминирующей на юго-востоке Европы. Это дипломатическое поражение привело к резкому ухудшению отношений с Австро-Венгрией, которая стала восприниматься в Петербурге как основной соперник России в борьбе за Балканы. Неспособность обеих держав достичь компромисса в балканском вопросе, несмотря на временное улучшение русско-австрийских отношений в 1897–1908 годах, вызвала трения между Россией и Германией как союзником дунайской монархии. Это, в свою очередь, способствовало дальнейшему сближению Петербурга с Парижем, а затем и с Лондоном, и окончательному расколу Европы на два военно-политических блока. Таковы были для России основные долгосрочные политические факторы, предопределившие в конечном итоге ее участие в Первой мировой войне.

Факторы среднесрочные, как уже говорилось, возникли как следствие дипломатических кризисов 1908–1913 годов. Россия не могла быть довольна их результатами: в 1909 году под давлением Берлина она уступила в вопросе о Боснии, а в период балканских войн не смогла извлечь сколько-нибудь ощутимые выгоды из изменившейся ситуации на юго-востоке Европы. К тому же единственным надежным союзником России в этом регионе, если не считать крохотной Черногории, являлась Сербия, и боязнь потерять этого союзника нельзя сбрасывать со счетов, говоря о мотивах, которые привели царское правительство летом 1914 году к роковому решению. Более того, Балканы были тем регионом, где Петербург не мог в полной мере положиться на западных партнеров: по крайней мере один из них, Британия, не желал изменения статуса проливов (через которые был запрещен проход военным кораблям всех стран) и появления русского флота в Средиземном море.

Наконец, проигранная в 1905 году война с Японией и дипломатическое поражение России в Боснии, тяжело перенесенное патриотически и панславистски настроенной русской общественностью, поставили во главу угла вопрос о престиже страны, ее репутации в глазах союзников и даже о сохранении Россией статуса великой державы. Об этом, в частности, писал в ноябре 1913 года в докладе Николаю II министр иностранных дел Сазонов, отмечавший, что «во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укрепится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного Согласия (Антанты. – Я. Ш.) может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стремиться искать обеспечения своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря». Это очень важный психологический момент, характерный для поведения европейских держав в канун Великой войны: ни Антанта, ни Тройственный союз не рассматривались их участниками как действительно прочные конструкции. Каждый подозревал своих союзников в том, что в критический момент они не выполнят своих обязательств и даже перейдут на другую сторону. Основания для этого давало не только поведение Италии, давно уже ставшей слабым звеном в коалиции Центральных держав. Вот как оценивал выбор, стоящий перед его страной, германский канцлер Бетман-Гольвег в разговоре со своим другом Куртом Рицлером в самом начале кризиса – 6 июля 1914 года: «Это наша вечная дилемма, связанная с любыми действиями австрийцев на Балканах. Если мы поддержим их, они скажут, что мы втянули их [в конфликт]. Если мы дадим им противоположный совет, они скажут, что мы бросили их в беде. Потом они сблизятся с западными державами, чьи объятия открыты, а мы потеряем последнего существенного союзника»[127].

Благодаря этому фактору всеобщего взаимного недоверия и ощущению собственной изолированности логика действий Германии, России и Австро-Венгрии летом 1914 года оказалась удивительно схожей. И в Вене, и в Берлине, и в Петербурге очередному балканскому кризису придавали значение «последнего боя», решительного испытания своей страны на прочность. Соответствовали ли подобные представления действительности? В случае с Австро-Венгрией – скорее да, с Германией и Россией – скорее нет. Как уже отмечалось, для дунайской монархии статус великой державы и сохранение собственной, пусть и ограниченной, сферы влияния в Европе в значительной степени служили залогом внутренней стабильности и удержания государственного единства. Российская империя тоже не избежала межнациональных конфликтов (можно вспомнить хотя бы польскую и финскую проблемы), но их острота не шла ни в какое сравнение с конфликтами между народами Австро-Венгрии.

Здание российской государственности в 1914 году стояло на более прочной основе, чем монархия Габсбургов. Поэтому новый компромисс на Балканах, если бы Николай II решился пойти на него в 1914-м во имя сохранения мира, хоть и вызвал бы, наверное, правительственный кризис и националистическую истерику в Думе, но вряд ли привел бы к более серьезным последствиям. Ведь «на карту были поставлены жизненные интересы не России, а [габсбургской] монархии, для которой речь шла о целостности и самом ее существовании»[128]. Не говоря уже о том, что повод для защиты собственных интересов – убийство наследника престола – у Австро-Венгрии был более чем весомым. Мир в 1914 году был куда более выгоден для России, чем война. Утверждение известного журналиста и издателя Алексея Суворина, полагавшего, что Российская империя поднимется «только удачной войной с кем-нибудь, все равно с кем», являлось следствием заблуждения, к сожалению, разделявшегося значительной частью русской общественности. Сыграли свою роль и субъективные факторы: ни в России, ни в Австро-Венгрии не оказалось влиятельных политиков, склонных к компромиссу, который помог бы сохранить лицо обеим державам и спас Европу от катастрофы. Наиболее выдающиеся государственные деятели обеих империй, выступавшие против военных авантюр – Франц Фердинанд и Столыпин, – к тому времени ушли из жизни.

Вопрос о неготовности русской армии к Первой мировой войне достаточно подробно исследован. Приведем лишь основные факты, свидетельствующие о том, что поражения, которые потерпели русские войска на германском фронте в 1915–1917 годах, были, по сути дела, предопределены. С одной стороны, накануне войны русская армия, включая обученных резервистов, была крупнейшей в мире (5,6 млн человек против 4,9 млн у Германии, занимавшей второе место). В 1908–1914 годах Россия имела самые крупные среди великих держав военные расходы. С другой же стороны, стартовая позиция Российской империи в гонке вооружений, развернувшейся в первые годы XX века, оказалась гораздо хуже, чем у Германии и в какой-то степени даже у Австро-Венгрии. Неудачная война с Японией практически лишила Россию военного флота; о состоянии же армии генерал Поливанов, в то время помощник военного министра, говорил на закрытом заседании Государственной Думы в апреле 1912 года: «Не хватало почти половины комплекта обмундирования и снаряжения…винтовок, снарядов, обозов, шанцевого инструмента, госпитальных запасов; почти совсем не было… гаубиц, пулеметов, горной артиллерии, полевой, тяжелой артиллерии, искровых телеграфов, автомобилей… Скажу коротко: в 1908 году наша армия была небоеспособной». Хотя позднее ситуация заметно улучшилась, к 1914 году были исправлены далеко не все вопиющие недостатки. В частности, сохранялась острая нехватка артиллерии: к началу войны в составе русской пехотной дивизии были семь батарей полевой артиллерии, в германской же дивизии – 14. Так называемая «Большая программа перевооружения» была принята накануне войны, причем осуществить ее планировалось не ранее 1917 года.

Еще менее совершенным выглядело армейское командование и руководство военного ведомства во главе с коррумпированным министром Сухомлиновым, на котором лежит значительная доля вины за недостаточную подготовку русских войск к боевым действиям. Тем более авантюристическим выглядит решение Николая II и его правительства вступить в войну, которую, исходя хотя бы из чисто военных соображений, стоило оттянуть по меньшей мере на несколько лет. Это решение было продиктовано ложно истолкованными государственными интересами, соображениями престижа и чести, великодержавными и панславистскими настроениями русской политической и военной элиты. В ура-патриотическом хоре потонули голоса немногих здравомыслящих политиков. Одним из них был русский посол в Японии барон Розен. Вянваре 1914 года он говорил, выступая в Петербурге перед членами Государственного совета: «Уже два десятилетия Европа живет под режимом двух союзов, в которые две непримиримо враждебные державы (Франция и Германия. – Я. Ш.) сумели втянуть остальные большие державы… Единственный выход – либо в устранении этого коренного антагонизма, интересам России совершенно чуждого, либо в вооруженном столкновении, от которого России, всегда верной принятым на себя обязательствам, отклониться будет невозможно».

Сербия. Главная союзница России на Балканах, Сербия, вовсе не была «невинной овечкой», жертвой агрессивности и экспансионизма Габсбургов, как о том в августе 1914 года трубили русские и французские газеты. После дворцового переворота 1903 года и избавления от экономической и политической зависимости от Австро-Венгрии внешняя политика Белграда становилась все более энергичной и направленной на объединение всех южных славян под властью династии Карагеоргиевичей. «Идеалом [сербских националистов] была территория империи Стефана Душана, наиболее выдающегося сербского правителя средневековья. Националистов воодушевлял тот прогресс, которого Сербия добилась за последнее время. В результате балканских войн численность населения королевства выросла с 2,9 млн человек до 4,4 млн. Таким образом, несмотря на глубокое разочарование, вызванное аннексией Боснии и Герцеговины Габсбургами, страна достигла многого…»[129].

После того, как в результате балканских войн Турция была фактически вытеснена из Европы, а Болгария заметно ослаблена, основным противником Сербии стала Австро-Венгрия. Рассчитывать на осуществление великосербской мечты в результате стихийного распада государства Габсбургов в Белграде пока не могли: даже среди сербского населения монархии, несмотря на рост радикально-националистических настроений, вплоть до 1914 года преобладала лояльность по отношению к Габсбургам. Для этого имелись главным образом экономические причины: с материальной точки зрения сербам в Австро-Венгрии жилось лучше, чем в Сербии, которая оставалась одним из самых бедных государств Европы. Поэтому добиться своей стратегической цели белградское правительство могло только после военного поражения дунайской монархии. Нанести его Габсбургам в одиночку Карагеоргиевичи были не в состоянии, посему подключение главного сербского союзника, России, к конфликту с Австро-Венгрией являлось составной частью внешнеполитической стратегии Белграда. «Объективно, ей (Сербии. – Я. Ш.) такая война была больше необходима, чем монархии, только военное поражение последней открывало шансы на присоединение к Сербии населенных сербами, хорватами, словенцами земель Венгрии и Австрии»[130]. Всемерное укрепление союза с Россией, пропаганда великосербских и панславистских идей среди славянского населения Австро-Венгрии, перевооружение и интенсивная боевая подготовка сербской армии – все эти цели преследовала националистическая группировка «Народна одбрана», созданная в 1908 году. Ее членами были многие министры королевского правительства, деятели основных политических партий страны и почти вся сербская военная верхушка.

Наиболее радикальная часть военных создала позднее тайную организацию «Черная рука» («Объединение или смерть»), причастную к подготовке террористов, осуществивших сараевское убийство. Однако в 1913–1914 годах ситуация на сербской политической сцене складывалась не в пользу национал-радикалов. Деятельность «Черной руки» беспокоила принца-регента Александра, фактического главу государства при престарелом короле Петре, и премьер-министра Пашича, считавшего, что время для решающего столкновения с северным соседом еще не пришло. Даже соглашение о военно-политическом сотрудничестве с Россией, заключенное в январе 1914 года, не гарантировало сербам успех в возможной войне по целому ряду причин. К ним относились и недостаточная боеготовность сербской армии, и нестабильная политическая обстановка в самой Сербии, и, наконец, отсутствие у белградских политиков стопроцентной уверенности в том, что в случае очередного кризиса Россия не сделает выбор в пользу мира, как в 1909 году.

Исходя из вышеприведенных соображений, а также опасаясь нового военного переворота, принц-регент и сербское правительство попытались приструнить чересчур ретивых активистов «Черной руки». Была создана альтернативная группировка лояльных престолу офицеров во главе с Петаром Живковичем (так называемая «Белая рука»), в задачу которой входила постепенная нейтрализация полковника Димитриевича и его сторонников. Борьбу против организации «Объединение или смерть» поддержала и Россия, в том числе русский посол в Белграде Николай Гартвиг, известный своими панславистскими убеждениями и горячей симпатией к сербам. Русское правительство было заинтересовано в стабильном развитии союзной страны и потому предпочитало умеренного националиста Пашича опасному радикалу Димитриевичу. К тому же у российской монархии, которой не понаслышке было известно, что такое политический терроризм, вызывала тревогу склонность «Черной руки» к подпольно-террористическим методам борьбы за осуществление своих целей.

Печать организации «Черная рука» с девизом – «Единство или смерть»

Не стоит, однако, переоценивать усилия официального Белграда по обузданию «Черной руки». Во-первых, эти усилия диктовались внутриполитическими соображениями, а не желанием улучшить отношения с Австро-Венгрией, против которой была прежде всего направлена деятельность радикалов. Во-вторых, убеждения высшего сербского руководства не слишком сильно отличались от взглядов Димитриевича-Аписа и его друзей. Победоносные балканские войны довели националистические настроения в Сербии, можно сказать, до точки кипения. К тому же в Белграде понимали, в сколь непростое положение попала Россия на Балканах, где именно Сербия оказалась единственным, помимо Черногории, союзником Петербурга. Такая ситуация была, несомненно, выгодной для сербов: уже не Белград действовал с оглядкой на Петербург, а Петербург – чем дальше, тем в большей степени – учитывал интересы и пожелания Белграда. Хвост понемногу начал вертеть собакой. Ситуация, сложившаяся к лету 1914 года в русско-сербских отношениях, была зеркальным отражением связей германо-австрийских: в обоих случаях сильный партнер был вынужден идти на поводу у слабого. «Не всегда великие были ведущими, а малые ведомыми, зачастую инициатива исходила от последних, они же создавали… конфликтные ситуации, усиливая общую напряженность в континентальном и глобальном масштабах»[131].

У сербов были причины желать войны с Австро-Венгрией при поддержке России – но не войны мировой. Удивительная особенность Первой мировой вообще заключается в том, что в момент начала этой войны ее не хотел почти никто из лидеров великих и малых держав – но она тем не менее началась. Трудно не согласиться с выводами Кристофера Кларка: «Начало войны в 1914 году – это не детектив Агаты Кристи, в конце которого мы находим виновника, стоящего над трупом с дымящимся пистолетом в руке. В этой истории нет такого пистолета; точнее, он есть в руках каждого из основных персонажей. Если смотреть на вещи таким образом, война видится как трагедия, не как преступление… Кризис, который в 1914 году привел к войне, явился плодом определенной политической культуры. Но он носил также многосторонний характер, делающий его самым сложным событием современной истории. Вот почему споры о причинах Первой мировой войны продолжаются и через сто лет после того, как Гаврило Принцип произвел два своих роковых выстрела»[132].

* * *

Великобритания и Франция. Стратегические цели внешней политики двух западных держав были практически неизменными на протяжении многих десятилетий. Франция после поражения в войне 1870–1871 годов с Германией не переставала мечтать о реванше и возвращении потерянных Эльзаса и Лотарингии. Англия, которая еще в середине XIX века стала обладательницей крупнейшей колониальной империи и господствовала на морях, стремилась к сохранению и упрочению этого положения, которое, однако, к концу столетия оказалось под угрозой со стороны держав, стремившихся к переделу мира. В результате «британское правительство осознало, что Великобритания – империя, находящаяся в обороне, и ее ресурсов может и не хватить для защиты столь крупных приобретений»[133]. Однако долгое время не было ясно, кто станет главным соперником Лондона в борьбе за мировое господство.

До середины 1890-х складывалось впечатление, что таким соперником – во всяком случае, в Африке и Юго-Восточной Азии – будет Франция. Острые противоречия между британскими и французскими интересами при разделе африканских колоний несколько раз едва не привели к вооруженному столкновению. К тому же до начала XX века французский военно-морской флот был вторым по величине после английского. Однако на рубеже веков внешнеполитические приоритеты Парижа определились окончательно: первое место в списке задач французской политики заняло сведение счетов с Германией. Шансы Франции добиться этой цели возросли после заключения в 1891–1893 годах соглашений с Россией, оформивших военно-политический союз двух стран. Тем самым было покончено с изоляцией Французской республики, сохранявшейся на протяжении более чем 20 лет. Заметное снижение доли ассигнований на флот при общем росте военных расходов Франции показывало, что в Париже уже не намерены бороться с Англией за колонии, а предпочитают как следует подготовиться к войне на континенте.

Сближение между Великобританией и Францией привело к возникновению в 1904 году «Сердечного согласия». Колониальные споры в Африке и Азии были разрешены. Кроме того, в рамках англофранцузских договоренностей Лондон обязался провести реформу своих до той поры незначительных сухопутных сил – с тем, чтобы в случае необходимости иметь возможность послать на континент экспедиционный корпус для поддержки французов. Впрочем, вплоть до 1911 года условия военного сотрудничества между двумя державами не были сформулированы достаточно четко, и даже после этого либеральное правительство Великобритании предпочитало делать вид, что не связано никакими обязательствами на континенте. Как бы то ни было, Франция добилась дипломатического прорыва: теперь ее союзниками являлись крупнейшая морская (Британия) и одна из крупнейших сухопутных (Россия) держав. К тому же после разрешения итало-французского спора вокруг Туниса Париж и Лондон стали обхаживать Италию, стремясь оторвать ее от союза с Германией и Австро-Венгрией. Центральные державы были озабочены укреплением франко-британо-итальянского морского сотрудничества в Средиземноморье.

Западные союзники неодинаково относились к своим потенциальным противникам – Берлину и Вене. Франко-германская вражда оставалась константой европейской политики. Это лишний раз подтвердил марокканский кризис 1911 года, когда борьба Франции и Германии за влияние в этой далекой стране едва не привела к войне в Европе. Англичане не были настроены столь решительно не оставляли попыток наладить с Берлином конструктивный диалог. К Австро-Венгрии же в Лондоне относились достаточно ровно и даже благожелательно. Во всяком случае, серьезных противоречий между обеими странами не возникало, и в августе 1914 года, провожая покидавшего Вену английского посла Банзена, Берхтольд посетовал: «Мне кажется абсурдным, что столь добрые друзья, как Англия и Австрия, находятся в состоянии войны». Англо-русские противоречия до некоторого времени оставались не менее, а может быть и более серьезными, чем англо-германские. Во время русско-японской войны Великобритания была полностью на стороне Японии, которой предоставляла разнообразную помощь. В то же время союзница России Франция не оказала Петербургу сколько-нибудь существенной поддержки – как из-за недостатка возможностей, так и стремясь избежать трений с Лондоном. Отношения между Россией и Англией после этого оставались настолько неприязненными, что заключение в 1907 г. русско-британского договора стало настоящей международной сенсацией. Тем не менее о прочном русско-британском союзе вплоть до 1914 года говорить не приходится: договор 1907 года касался лишь раздела сфер влияния в Иране и Средней Азии. Из всех соглашений, связавших между собой Великобританию, Францию и Россию, полноценным союзом могло быть названо лишь русско-французское.

Для России и Британии их взаимный союз не выглядел жизненно важным. Его существование было вызвано тем, что, с одной стороны, в Петербурге отдали предпочтение европейской, особенно балканской политике перед дальнейшей экспансией на Ближнем и Дальнем Востоке, а с другой – в Лондоне решили, что борьба с Германией принесет «туманному Альбиону» больше выгод, чем соперничество с Россией на азиатских просторах. Видимо, сыграла свою роль инерция мышления британских государственных деятелей и дипломатов, со времен Людовика XIV привыкших с подозрением смотреть на континент, стремясь не допустить там чрезмерного усиления той или иной державы. Поскольку казалось, что имперская Германия претендует на роль европейского гегемона, именно против нее – пусть и без особого желания – должен был выступить британский лев. Немалую роль в этом выборе сыграли и субъективные факторы – в частности, то, что во главе британского внешнеполитического ведомства с 1905 года находился Эдвард Грей, склонявшийся к союзу с Францией и Россией. В окружении Грея доминировала группа резко антигермански настроенных дипломатов, среди которых выделялся сотрудник Западного департамента Айра Кроу. В 1907 году он составил «Меморандум о текущем состоянии взаимоотношений с Францией и Германией», в котором «с беспощадной логикой и в открытой манере противостоял любым попыткам найти общий язык с Берлином»[134]. Этот документ во многом определил характер британо-германских отношений в последние годы перед войной.

Положение Франции было намного более простым и одновременно более сложным, чем у Британии. Простым – потому, что конфликт Франции с Германией выглядел неустранимым, и французское общество (равно как и немецкое) сознавало это. Можно сказать, что Франция знала своего врага в лицо и имела достаточно времени для подготовки к решающей схватке. Сложным – потому, что надеяться на реванш Франция могла лишь в случае поддержки со стороны Британии и России, а эта поддержка не была само собой разумеющейся. Поэтому именно Франция являлась душой Антанты. Французская дипломатия поддерживала скорейшую реализацию программы перевооружения русской армии и строительства стратегически важных железнодорожных магистралей в западных районах Российской империи. Франция поддерживала любые решительные действия России, следствием которых могла бы быть конфронтация с Центральными державами.

К началу балканских войн 1912 – 13 годов Париж пересмотрел свою прежнюю дипломатическую стратегию, согласно которой возможное столкновение России с Австро-Венгрией – в отличие от конфликта с Германией – не рассматривалось Францией в качестве достаточного повода для вступления в войну. Осенью 1912 года, беседуя с русским послом в Париже, бывшим министром иностранных дел Александром Извольским, французский премьер (впоследствии президент) Раймон Пуанкаре заявил, что если в определенной ситуации Россия посчитает необходимой военную интервенцию против Австро-Венгрии, и если такая интервенция приведет к вмешательству Германии, «французское правительство заранее готово признать эту ситуацию casus foederis[135] и ни на момент не поколеблется в своей решимости выполнить союзнические обязательства по отношению к России»[136].

Нельзя сказать, что западные державы желали этой войны, но обе они приняли ее: Великобритания – после долгих колебаний, Франция – практически сразу после того, как стало ясно, что Германия и Россия не намерены оставаться в стороне от австро-сербского конфликта.

Жребий брошен

Еще не были похоронены жертвы сараевского убийства, а «партия войны» в Вене уже поняла: случившееся – прекрасный шанс свести счеты с Сербией, раз и навсегда избавиться от опасного «балканского Пьемонта». «Сейчас или никогда» – под этим лозунгом выступили не только давний сторонник войны Конрад фон Гетцендорф, но и министры иностранных дел и обороны – Леопольд Берхтольд и Александр Кробатин. Шеф австрийской дипломатии хоть и советовал дождаться предварительных результатов расследования сараевского преступления, однако предупреждал, что «в случае слишком долгого ожидания может быть упущен… момент, когда общественное мнение Европы находится под впечатлением злодейского убийства… Полное же игнорирование кровавой драмы (т. е. отсутствие решительных действий по отношению к Сербии. – Я. Ш.) равнялось бы отказу от нашего статуса великой державы – со всеми вытекающими из этого неблагоприятными политическими и моральными последствиями».

Между тем расследование убийства эрцгерцога и его супруги продвигалось довольно быстро. Террористы, готовившие и осуществившие покушение, были задержаны или на месте, или несколько дней спустя. Поначалу члены «Млады Босны» хранили молчание, но затем один из них, Данило Илич, то ли из страха, то ли после того, как ему пообещали помилование, рассказал следователям все, что знал. (По иронии судьбы именно Илича вместе с еще двумя террористами впоследствии казнили. Остальные, в том числе Гаврило Принцип, были – одни благодаря смягчающим обстоятельствам, другие из-за несовершеннолетия – приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Принцип, а также Чабринович и Грабеж умерли в 1916–1918 годах в тюрьме от туберкулеза.) Стало ясно, что к организации сараевского убийства причастна «Черная рука», однако никаких доказательств того, что убийцы Франца Фердинанда были связаны с официальными властями Сербии, обнаружить не удалось. Специальный следователь Франц Визнер, посланный в Сербию для расследования обстоятельств подготовки теракта, докладывал 13 июля: «Доказать и даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении, либо участвовало в его осуществлении и подготовке, либо предоставило для него оружие, – не представляется возможным».

Сами сербские лидеры вели себя после гибели Франца Фердинанда вполне корректно: король и принцрегент даже выразили соболезнования Францу Иосифу. Правда, в Белграде царило приподнято-воинственное настроение, а националистическая сербская печать преподносила убийство как следствие агрессивной политики Вены по отношению к южным славянам. 10 июля неожиданно умер от сердечного приступа русский посол в Сербии Гартвиг – причем в тот момент, когда он находился на приеме у австрийского посла барона Гизля, которому пришел разъяснить позицию своего правительства. Эта смерть вызвала в Белграде новую волну антигабсбургской истерии: Вену подозревали в отравлении Гартвига, известного своим ярым панславизмом и просербской позицией.

В Вене были для начала решили уточнить позицию Германии: собирается ли она в случае военного столкновения прийти на помощь союзнику? Чтобы установить это, 4 июля в Берлин отправился секретарь министерства иностранных дел граф Александр Хойош. Он вез два документа: личное послание Франца Иосифа I Вильгельму II и наскоро переработанный с учетом изменившейся ситуации меморандум Мачеко. «Покушение на моего несчастного племянника, – писал старый император, – есть прямое следствие агитации русских и сербских панславистов, чьей единственной целью является ослабление Тройственного союза и разрушение моей империи… Речь идет о хорошо организованном заговоре, нити которого ведут в Белград… О примирении с Сербией… теперь и думать не приходится… Сербия должна быть исключена из числа политических факторов на Балканах». Ответ Вильгельма II и канцлера Бетман-Гольвега был обнадеживающим: Германия исполнит свои обязательства по отношению к дунайской монархии. В то же время в разговоре с австрийским послом Л. Сегени кайзер отметил, что «с акцией [против Сербии] нельзя медлить», поскольку «Россия… еще совсем не подготовлена к войне и скорее всего не решится взяться за оружие».

Именно здесь Берлин совершил роковую ошибку, недооценив решимость России (а позднее и Британии) воевать. Тем не менее было и рациональное зерно в рассуждениях германского императора, советовавшего Вене не медлить с нападением на Сербию. Как отмечает чешский историк Алеш Скрживан, «если бы… габсбургская монархия нанесла удар по Сербии сразу же после покушения, когда общественное мнение и европейские правительства еще находились под сильным впечатлением от террористического акта, для парижского и лондонского кабинетов было бы по меньшей мере весьма затруднительно настаивать на вступлении своих стран в войну на стороне России – если бы последняя решила поддержать своего балканского клиента силой оружия. Иными словами, в случае быстрых действий со стороны Австро-Венгрии можно было предполагать, хоть и без большой уверенности, что война останется локальной, без участия России…». Именно стремление к быстрой локальной войне, в которой Сербия будет разгромлена еще раньше, чем придет в движение «русский паровой каток», определяло действия венской «партии войны» в первые дни июльского кризиса.

Реализации этих намерений помешал ряд обстоятельств. Конраду, Берхтольду и их единомышленникам не удалось сразу привлечь на свою сторону премьер-министра Венгрии графа Тису, который не считал неизбежным военное разрешение конфликта с Сербией. «Тиса ясно сознавал, что эта война ничего хорошего не сулит ни монархии, ни Венгрии… Победа привела бы к усилению централизаторских устремлений венской камарильи, радикальному нарушению дуалистического равновесия… Он, как и вся венгерская политическая элита, в собственных национальных интересах решительно противился любым новым территориальным приобретениям как для самой Венгрии, так и для Австрии… Граф Тиса категорически возражал против захвата сербских территорий»[137]. Действительно, полная или частичная аннексия Сербии принесла бы Габсбургам еще несколько миллионов славянских подданных, в большинстве своем нелояльных. Тем самым под и без того непрочное здание дуализма была бы подведена мощнейшая мина. Возможное же триалистическое решение (создание под скипетром Габсбургов югославянского королевства, равноправного с Венгрией и Австрией) было похоронено вместе с убитым наследником престола.

7 июля на совещании совета министров Австро-Венгрии граф Тиса решительно выступил против войны. Но уже спустя неделю он сдался: 14 июля вместе с остальными членами совета премьер-министр Венгрии поддержал предложение предъявить Сербии ультиматум, составленный в самых жестких выражениях. На следующий день, выступая в нижней палате венгерского парламента, Тиса заявил, что война неизбежна. Очевидно, изменение его позиции было вызвано несколькими факторами. Среди них можно назвать полученные из Берлина заверения в верности Германии союзническому долгу (Тиса всегда отличался прогерманскими настроениями); позицию старого императора, склонявшегося к войне; аргументы одного из советников Тисы – графа Иштвана Буриана, считавшего, что если Австро-Венгрия не станет воевать с Сербией, это вызовет ощущение безнаказанности у Румынии, которая предъявит претензии на Трансильванию; наконец, усиление милитаристских настроений в Венгрии, где в пользу войны начали высказываться как деятели оппозиции, так и приверженцы самого Тисы.

Граф Иштван Тиса – венгерский политический деятель, премьер-министр Королевства Венгрия

Теперь осуществлению военных планов мешали другие обстоятельства. С некоторых пор значительной части личного состава вооруженных сил монархии – главным образом солдатам, призванным из сельской местности, – ежегодно в июле-августе предоставлялись отпуска, во время которых они могли помочь своим семьям в уборке урожая. Экономические преимущества этой меры были несомненны, однако обороноспособность монархии каждое лето оказывалась ослабленной. 1914 год не стал исключением, несмотря на то что сразу после сараевского убийства большая часть военнослужащих, имевших право на летние отпуска, еще находилась в своих подразделениях. Тем не менее отпуска отменены не были. В результате в середине июля Конраду фон Гетцендорфу доложили, что армейские корпуса, дислоцированные в Будапеште, Инсбруке, Граце, Аграме (Загребе), Кракове, Прессбурге (Братиславе) и Темешваре (Тимишоаре), не могут быть укомплектованы ранее 25 июля. Начать боевые действия против Сербии ранее этого срока монархия была не в состоянии.

Стремясь ввести в заблуждение страны Антанты, австро-венгерское руководство делало вид, что и не помышляет о военных приготовлениях. Многие военные, дипломаты и высшие чиновники демонстративно уехали в отпуска. Франц Иосиф находился на курорте в Бад-Ишле. (На другом австрийском курорте в это время проходил курс лечения сербский военачальник Радомир Путник, действительно обманутый показным спокойствием венских правящих кругов; позднее, когда началась война, старый император поступил с ним по-рыцарски, предоставив возможность спокойно вернуться на родину и встать во главе сербских войск.) Однако на Балльхаусплац кипела работа: здесь готовили такой ультиматум, согласиться с условиями которого и тем самым избежать войны Белград был бы не в состоянии. Один из сотрудников министерства иностранных дел вспоминал: «У меня было чувство, словно я нахожусь не в политическом ведомстве, а в мастерской художника. Должен был быть создан документ, призванный ошеломить мир…» 19 июля совет министров одобрил текст ноты. На следующий день она была разослана дипломатическим представительствам монархии за рубежом. Тогда же – когда документ уже находился в пути! – Берхтольд ознакомил с текстом императора. Франц Иосиф заявил, что нота составлена в слишком сильных выражениях, но ничего не возразил, когда министр коротко ответил ему: «Так было нужно». Вечером 20 июля австрийский посол в Сербии Гизль получил текст ультиматума, однако передать его сербскому правительству он должен был лишь 23-го. Здесь сыграло роль обстоятельство, благодаря которому развязка конфликта оказалась оттянута еще на несколько дней: продолжался визит президента Франции Пуанкаре в Россию, и в Вене не хотели, чтобы лидеры двух враждебных держав, узнав о демарше Австро-Венгрии, получили возможность без промедления выработать план совместных действий. Ультиматум нужно было вручить сербам уже после того, как Пуанкаре покинет Петербург.

* * *

«Господа, это не ультиматум, это вообще не дипломатический документ, а самый обыкновенный приказ по полку! Согласиться с такими требованиями не может ни одно государство на свете – война неизбежна!» Так заявил своим офицерам командир 88-го пехотного полка императорской и королевской армии граф Антон Берхтольд (родственник министра иностранных дел), ознакомившись с текстом ноты, который был накануне передан послом Гизлем правительству Сербии. В тот день, 24 июля 1914 года, это поняли все или почти все, кроме самых неисправимых оптимистов. Несколькими днями ранее, еще находясь в России, президент Франции Пуанкаре в разговоре с австрийским послом Сапари заявил, прозрачно намекая на Сербию и сараевское убийство, что «правительство страны не может нести ответственность за действия, которые планировались кем-то на ее территории». А затем без обиняков добавил, что «у Сербии есть друзья».

Ультиматум действительно почти не оставлял сербам пространства для маневра. Дунайская монархия сформулировала свои требования, в соответствии с которыми сербское правительство должно было, в частности: «…преследовать любые публикации…, общий тон которых направлен на подрыв территориальной целостности [австро-венгерской] монархии;…уволить с военной и административной службы всех лиц, виновных в ведении пропаганды против Австро-Венгрии, имена которых императорское и королевское правительство сообщит королевскому [сербскому] правительству…; согласиться с участием органов императорского и королевского правительства в преследовании на территории Сербии подрывного движения, направленного против целостности монархии». Последнее означало фактическую утрату Сербией значительной части своего суверенитета. Принять это условие белградское правительство не могло – но удивительно уже то, что оно согласилось почти со всеми остальными условиями.

Сербия явно не желала преждевременной войны – настолько, что когда текст ответа сербов, врученного послу Гизлю вечером 25 июля, стал известен Вильгельму II, тот с изумлением и видимым облегчением заметил: «Повода к войне больше нет». Кайзер советовал статс-секретарю министерства иностранных дел фон Ягову предложить австрийцам занять Белград (он находился в непосредственной близости от тогдашней границы) в качестве «города-заложника» и продолжать переговоры с сербами – но не воевать! Однако Вильгельм снова ошибся. Во-первых, оккупация габсбургской армией даже небольшого участка сербской территории уже означала бы войну. Во-вторых, в Вене хотели воевать, и отказ Белграда удовлетворить самое унизительное из требований монархии послужил австро-венгерскому руководству основанием для разрыва отношений и начала войны.

В тот момент, в отличие от первых дней июля, у Франца Иосифа и его советников уже не могло быть практически никаких, даже призрачных надежд на то, что Россия останется в стороне от конфликта. Время для локальной войны, если она была вообще возможна, оказалось упущено. Сразу после получения ультиматума, 24 июля, сербский принц-регент Александр обратился к Николаю II с просьбой о помощи: «Мы не в состоянии защитить себя сами… Мы умоляем Ваше Величество прийти нам на помощь как можно скорее… Мы искренне надеемся, что этот призыв найдет отклик в Вашем великодушном славянском сердце». На следующий день русское правительство постановило, что в случае, если Сербия подвергнется нападению, Россия выступит на ее стороне.

Но даже сознавая, что вступление России в войну может вызвать цепную реакцию, в результате которой великие державы, верные своим союзническим обязательствам, будут вынуждены воевать друг против друга, правящие круги Австро-Венгрии пошли ва-банк – чтобы победить или погибнуть. Как заметил граф Хойош, «мы не хотим быть «больным человеком Европы», лучше уж быстрая смерть». Такая позиция могла бы даже показаться смелой и рыцарски-благородной, хоть и несколько анахроничной (как, впрочем, очень многое в австро-венгерской монархии в начале XX века), если бы ставкой в безумной игре, затеянной Веной, не были миллионы жизней. Воистину, «был ли еще во всемирной истории случай, когда столь трагическое решение было принято со столь преступным легкомыслием?»[138]. Однако тот же упрек в легкомыслии можно было адресовать и правящей верхушке по меньшей мере двух других великих держав – Германии и России.

Франца Иосифа, которому в августе 1914-го исполнилось 84 года, трудно заподозрить в авантюризме: для этого он был слишком опытен. В то же время старый император сохранял ясный разум, а пешкой в чужих руках он не был никогда. Если многие его министры и дипломаты действительно чувствовали себя в дни июльского кризиса как игроки, которым предстоит или сорвать крупный куш, или проиграться в пух, то самим монархом, судя по всему, руководили совсем иные чувства. Это были глубокий пессимизм и фатализм – следствие длинной череды политических поражений и личных потерь, понесенных Францем Иосифом за долгую жизнь. Утром 25 июля, в ожидании телеграммы из Белграда с ответом сербов, император, по воспоминаниям приближенных, заметно нервничал, но затем, когда все уже было ясно, неожиданно успокоился и в этом странном спокойствии подписал приказ о мобилизации против Сербии. «Я сделал всё, что мог, но теперь всё кончено», – печально, но по-прежнему спокойно сказал он Катарине Шратт, придя навестить ее в тот вечер.

* * *

Далее события развивались лавинообразно. С 11 часов утра 28 июля Австро-Венгрия находилась в состоянии войны с Сербией. В ответ на объявленную Францем Иосифом мобилизацию Николай II отдал приказ о частичной мобилизации четырех военных округов – Московского, Киевского, Одесского и Казанского. (Нужно отметить, что в июле военные приготовления Австро-Венгрии велись исключительно против Сербии, никаких передвижений войск у русской границы не происходило.) Инициатива британского министра иностранных дел Грея, предложившего созвать конференцию великих держав для урегулирования конфликта, не нашла отклика в Вене и Берлине. «Это лишнее! – самоуверенно заявил Вильгельм II. – Я соглашусь участвовать [в конференции], только если Австрия попросит меня об этом, что маловероятно. По вопросам, касающимся чести и самой жизни, консультироваться не о чем». Руководство Германии, однако, полагало, что войны можно будет избежать, если Австро-Венгрия и Россия пойдут на прямые переговоры. В тот же день французский посол в Петербурге Морис Палеолог заверил Николая II, что в случае разрастания конфликта и подключения к нему Германии Россия может безусловно рассчитывать на выполнение Францией ее союзнического долга.

В ночь на 29 июля начался продолжавшийся несколько дней оживленный обмен телеграммами между кайзером и царем. Получив заверения Вильгельма II в том, что Берлин окажет давление на Вену с целью улаживания австро-сербского конфликта, Николай II 29 июля приостановил действие приказа о частичной мобилизации (которая, в свою очередь, проводилась только против Австро-Венгрии, но не против Германии). В тот же день в Лондоне министр Грей предупредил немецкого посла князя Лихновского, что Германия не вправе рассчитывать на нейтралитет Британии при любом развитии событий. Тем не менее Грей отказался дать Франции гарантии того, что в случае войны с немцами Англия будет на ее стороне: «Было бы нечестно вводить господина Камбона (французского посла в Лондоне. – Я. Ш.) в заблуждение, заставляя его предполагать, что мы определились относительно того, что мы намерены предпринять в ситуации, возникновения которой все еще надеемся избежать».

30 июля немецкие дипломаты предприняли отчаянные, но безуспешные попытки заручиться гарантией британского нейтралитета в случае войны Германии с Францией. Одновременно канцлер Бетман-Гольвег тщетно пытался убедить Берхтольда в необходимости или пойти на прямые переговоры с Россией, или принять британское посредничество в конфликте с Сербией. Первый вариант, даже если бы Вена согласилась с ним, был не слишком привлекателен для Петербурга: там полагали, что разговаривать надо не с австрийцами, а с немцами. Еще 28-го числа Сазонов направил послу России в Лондоне графу Бенкендорфу телеграмму, в которой говорилось: «Мои беседы с германским послом укрепляют во мне предположение, что Германия поддерживает неуступчивость Австрии… Мне кажется, что Англия, более чем всякая иная держава, могла бы еще попытаться… побудить германское правительство к нужным шагам. Ключ положения находится, несомненно, в Берлине».

Здесь русская дипломатия допустила ошибку: именно прямые контакты с Австро-Венгрией, быть может, еще могли спасти мир. Ведь Германия, судя по тогдашнему настроению Вильгельма II и Бетман-Гольвега, вряд ли стала бы возражать против русско-австрийской договоренности. Однако руководители внешней политики России полагали, что злыми гениями ситуации являются кайзер и его окружение, подстрекающие Вену к агрессивным действиям против Сербии.

Тем временем военная машина набрала обороты, австрийские канонерские лодки и артиллерийские батареи уже подвергли обстрелу Белград (узнав об этом, в Петербурге Сазонов в разговоре с австрийским послом Сапари сорвался на крик). 30 июля Австро-Венгрия и Россия начали всеобщую мобилизацию. Французское правительство во избежание пограничных инцидентов, которые могли бы спровоцировать войну, а также стремясь убедить Британию в своем миролюбии и заставить ее поддержать Францию, приказало войскам отойти от германской границы на 10 км. 31 июля Германия объявила «состояние военной опасности», предшествующее всеобщей мобилизации. Германское правительство предъявило России ультиматум: не позднее чем через 12 часов прекратить мобилизацию – или вступить в войну с Германией. В тот же день ультиматум был послан и в Париж: Франции предлагалось в течение 18 часов объявить о своем нейтралитете. Ответ французского правительства звучал лаконично: «Франция будет действовать в соответствии со своими интересами». В 5 часов 15 минут вечера во Франции была объявлена всеобщая мобилизация.

1 августа вместо ответа России на немецкий ультиматум кайзер получил последнюю отчаянную телеграмму «дорогого Ники» – Николая II: «Понимаю, что ты вынужден провести мобилизацию, но хотел бы получить от тебя гарантии, подобные тем, которые я дал тебе: того, что эти меры не означают войну и что мы продолжим переговоры на благо наших стран и всеобщего мира… Наша проверенная временем дружба должна… помочь избежать кровопролития». «Немедленный положительный ответ твоего правительства (на ультиматум 31 июля. – Я. Ш.) – единственный способ избежать бесконечного несчастья, – ответил кайзер царю. – До тех пор пока я не получу такого ответа, не могу обсуждать предложение, изложенное в твоей телеграмме». Мосты были сожжены: принять условия немецкого ультиматума для русского правительства означало подвергнуться еще большему унижению, чем во время боснийского кризиса. Фактор престижа неумолим: лучше война, чем новое дипломатическое поражение. Царь молчит, и через несколько часов Германия объявляет войну России.

Однако Вильгельм II 1 августа 1914 года вовсе не был так тверд, как может показаться. В последний момент он попытался избежать войны на два фронта, стремясь удержать вне игры не только Великобританию, но и Францию, и рассуждал о возможности изменить план боевых операций – с тем, чтобы перебросить большую часть войск не против Франции, как предполагал «план Шлиффена», а на восток, против России. Слишком поздно. Колоссальный военный механизм, к созданию которого сам кайзер приложил руку, уже начал жить по своим законам, не всегда подчиняясь воле политиков, даже облеченных высшей властью. Эта особенность нового типа войны, войны тотальной, которой стала Первая мировая, еще не раз проявится в следующие четыре года, и не только в Германии. Что до самого германского императора, то его поведение в дни июльского кризиса отражало всю неуравновешенность и изменчивость натуры Вильгельма: «На самом деле он никогда не желал всеобщей войны. Он хотел усилить позиции своей державы, поднять ее престиж…, но намеревался достичь этого скорее запугиванием других стран, чем войной с ними. Он жаждал гладиаторских почестей без поединка, и как только перспектива войны становилась слишком явной, как в Альхесирасе или Агадире (имеются в виду два франкогерманских кризиса вокруг Марокко. – Я. Ш.), шел на попятный»[139]. В 1914 году пойти на попятный Вильгельм не успел: ситуация слишком быстро вышла из-под контроля.

Лавина покатилась дальше. 2 августа Германия потребовала от Бельгии позволить немецким войскам использовать ее территорию для вторжения во Францию в соответствии с «планом Шлиффена». Тем самым под угрозу был поставлен нейтралитет Бельгии, гарантированный согласно договору 1839 года пятью великими державами – Великобританией, Францией, Австрией, Россией и самой Германией (Пруссией). Для Лондона такое нарушение бельгийского нейтралитета являлось неприемлемым, поскольку его следствием стал бы выход Германии к Ла-Маншу. Там скрепя сердце приняли решение: воевать, если немцы не оставят Бельгию в покое. В тот же день Центральные державы узнали новость, к которой они внутренне были давно готовы: Италия объявила о своем нейтралитете в начавшейся войне. Формальным предлогом для этого стало объявление Австро-Венгрией войны Сербии, противоречившее оборонительному характеру Тройственного союза.

Карикатура, изображающая борьбу и соперничество в Европе в 1914 году

3 августа Германия заявила, что находится в состоянии войны с Францией. В тот же день Бельгия отказалась удовлетворить требования Берлина. Немецкие войска перешли бельгийскую границу, начались боевые действия. Великобритания, преодолев последние колебания, 4 августа предъявила Берлину ультиматум: войска кайзера должны немедленно покинуть бельгийскую территорию, в противном случае правительство Его Величества объявит Германии войну. Берлин оставил британский ультиматум без ответа, после чего Лондон реализовал свою угрозу. Любопытно, что вступление Австро-Венгрии в войну с Россией, то есть столкновение двух держав, чье соперничество на Балканах не позволило избежать войны, формально произошло только 6 августа. Наконец, 12 августа союзники России, Великобритания и Франция, в свою очередь, объявили войну Австро-Венгрии. Начальник немецкого генштаба Гельмут фон Мольтке-младший писал в те дни своему австрийскому коллеге Конраду фон Гетцендорфу: «Началась борьба, итог которой определит ход мировой истории на следующие сто лет».

На фронтах

Австро-Венгрия готовилась к войне давно: первые планы совместных операций императорской и королевской армии и немецких войск против России начали разрабатываться еще в конце 1880-х годов – впрочем, лишь в самых общих чертах, на случай непредвиденного обострения международной ситуации. По мере изменения обстановки на Балканах в недрах генерального штаба (особенно после того, как его начальником стал Гетцендорф) появились более детальные разработки предполагаемых будущих кампаний против России, Сербии и даже Италии, хотя последняя все еще оставалась партнером Австро-Венгрии по Тройственному союзу.

В 1906 году начальником германского генштаба стал Гельмут фон Мольтке, племянник знаменитого фельдмаршала фон Мольтке, сыгравшего выдающуюся роль в победоносных для Пруссии войнах 1866 и 1870–1871 годов. Мольтке-младший и Конрад фон Гетцендорф тесно сотрудничали, их отношения можно охарактеризовать как дружеские. Мышление генералов было схожим: оба рассматривали политику как продолжение войны иными средствами, ставя с ног на голову известное определение Клаузевица. Оба пытались влиять на принятие ключевых решений монархами и политиками Центральных держав, причем австриец был в этом отношении куда активнее, чем его германский коллега. Оба считали неизбежным столкновение с Антантой и видели залог победы Центрального блока в тесном военном сотрудничестве его членов. 22 января 1909 года Мольтке впервые заверил коллегу, что Германия придет на помощь Австро-Венгрии в случае не только оборонительной, но и наступательной войны – то есть если нападение дунайской монархии на Сербию вовлечет в войну Россию. Это была очень широкая и до сих пор не практиковавшаяся трактовка германо-австрийского союзного соглашения.

Однако германские стратеги видели предстоящую войну иначе, чем австро-венгерские. Мольтке был сторонником «плана Шлиффена», хотя и внес в него некоторые коррективы. В Берлине по-прежнему считали первостепенной задачей быстрый разгром Франции с помощью флангового броска немецкой ударной группировки через Бельгию. Лишь после того, как французская армия будет разбита, Германия намеревалась перебросить значительную часть своих сил на восток, против России. 12 мая 1914 года, во время встречи с Гетцендорфом в Карлсбаде (Карловых Варах), Мольтке сообщил ему: «Мы надеемся покончить с Францией в течение шести недель с момента начала операции, или по крайней мере добиться к тому времени таких успехов, которые дадут нам возможность повернуть основные силы на восток». Это означало, что по меньшей мере полтора месяца австрийцы должны будут воевать с Россией и Сербией самостоятельно, лишь с минимальной поддержкой со стороны Германии.

Такое положение, во-первых, обрекало Австро-Венгрию на оборонительную войну на Восточном фронте (для ведения полномасштабных наступательных операций против России у нее не хватало сил), а во-вторых, ставило Вену в военную и политическую зависимость от Берлина. Однако заставить немецких стратегов изменить их давние планы Вена не могла: «план Шлиффена» считался (во многом заслуженно) блестящим произведением военной мысли, дававшим Германии шанс свести к минимуму невыгоды войны на два фронта. В свою очередь, в Берлине были заинтересованы в том, чтобы как можно большие силы австро-венгерской армии оказались брошены в первые дни войны против России, дабы дать возможность Германии быстро расправиться с Францией. Если Германия рассматривала дунайскую монархию на первом этапе войны как союзника, прикрывающего ей тыл в войне с Францией, то Австро-Венгрия, наоборот, хотела, чтобы немцы прикрыли ей тыл, пока она будет воевать с Сербией.

К лету 1914 года генштаб императорской и королевской армии располагал несколькими оперативными планами будущих военных действий. Один из них, «план Б» (Fall В), вступал в силу в случае локальной войны против Сербии и Черногории, на что в Вене уповали вплоть до начала августа. На юге, у границ неприятельских государств, развертывалась так называемая «Балканская минимальная группа» (Minimalgruppe Balkan, MGB) численностью в 10 дивизий. К ней после начала войны должны были присоединиться еще по меньшей мере 12 дивизий «отряда Б» (B-Staffel). Все эти силы, согласно «плану Б», переходили в наступление на Сербию с севера и запада, с тем чтобы в течение нескольких недель сломить сопротивление сербской армии и добиться победы. Вторая стратегическая разработка – «план Р» (Fall R) касалась войны с Россией. В этом случае B-Staffel должен был быть отправлен не к южным, а к восточным границам монархии, на подмогу уже размещенному там «отряду А» (A-Staffel) численностью до 30 дивизий. Лишь после соединения двух отрядов на русском фронте могли быть начаты локальные наступательные операции.

В действительности Австро-Венгрии с начала августа 1914 г. пришлось воевать одновременно как на Балканах, так и в Галиции. «План Б+Р», предусматривавший такую возможность, был, как ни странно, проработан Конрадом фон Гетцендорфом и его помощниками хуже всего, хотя именно война на два фронта давно уже представлялась наиболее вероятным вариантом развития событий. В результате, когда 6 августа Австро-Венгрия и Россия оказались в состоянии войны, 2-я австрийская армия под командованием генерала фон Бём-Эрмолли (тот самый «отряд Б») уже ехала на юг, на сербский фронт. Нужно было срочно перебросить ее на северо-восток, в Галицию, однако в генштабе боялись, что столь резкий маневр вызовет хаос на и без того перегруженных железных дорогах. Поэтому было принято, мягко говоря, странное решение: 2-й армии дали доехать до сербской границы, после чего она вновь погрузилась в эшелоны и отправилась через всю Венгрию – к границе русской! Эта неразбериха могла бы дорого обойтись монархии, но, на ее счастье, «русский паровой каток» разогревался очень медленно: из-за огромных расстояний и недостаточно густой железнодорожной сети, а также традиционной русской безалаберности мобилизация и переброска войск на фронт шла в России очень неспешно.

Активные боевые действия развернулись в Галиции в 20-х числах августа. Австро-венгерским войскам, левый фланг которых (в русской части Польши) прикрывала небольшая немецкая войсковая группа генерала Куммера, удалось потеснить русских под Красником и Комаровом, но восточнее Львова ситуация складывалась неудачно для австрийцев. К тому же части 2-й армии начали прибывать на галицийский фронт лишь к началу сентября. Возникла угроза выхода 3-й и 8-й русских армий во фланг и тыл наступающим к северу от Львова австро-венгерским частям. Верховное командование монархии (АОК) вынуждено было начать отступление. К середине сентября Восточная Галиция находилась в руках русских войск. «Русские нанесли противнику урон в 250 тысяч человек [убитыми и ранеными], взяли 100 тысяч пленных, вынудили австрийцев отступать в течение восемнадцати дней… и причинили австро-венгерской армии, особенно ее офицерскому корпусу, такой урон, от которого она уже не смогла оправиться»[140]. В начале октября АОК решило предпринять новое наступление в Галиции, пытаясь отбить Львов и крепость Перемышль (Пшемыспь). Операция не увенчалась успехом, поскольку севернее, в русской Польше, немецкие войска фельдмаршала Гинденбурга и австрийцы генерала Данкля столкнулись с ожесточенным сопротивлением русских войск. Под угрозой флангового прорыва противника австрийское наступление в Галиции было приостановлено. Война приобрела позиционный, окопный характер.

Однако успехи русского оружия в Галиции оказались «уравновешены» жестоким поражением, нанесенным в конце августа русским войскам немцами в битве у Танненберга в Восточной Пруссии. России не удалось захватить инициативу на всем Восточном фронте. В то же время ее военные усилия в августе – сентябре привели к тому, что Германии пришлось перебросить на восток часть своих сил задолго до предполагаемого поражения Франции на Западном фронте. После битвы на Марне в сентябре 1914 года Франция избавилась от угрозы быстрого разгрома, а война на Западе надолго стала позиционной.

В конце 1914 – начале 1915 года императорская и королевская армия впервые столкнулась с ненадежностью некоторых своих подразделений – в первую очередь чешских, не желавших сражаться против «славянских братьев». 26 октября под Ярославом (ныне юго-восток Польши) без всякого сопротивления сдались в плен шесть рот 36-го пехотного полка. А 3 апреля 1915 года во время контрнаступления русских войск под Стебницкой Гутой в Галиции капитулировала большая часть 28-го полка, который вследствие этого был приказом АОК распущен и «на вечные времена вычеркнут из списка австрийских полков».

Закрепившееся в общественном мнении, особенно среди немцев и венгров, представление о том, что «чехи переходят на сторону русских с барабанным боем и развернутыми знаменами», конечно, не соответствовало действительности, однако боевой дух частей, сформированных в Чехии и сербских районах Венгрии, действительно был куда ниже, чем у полков, большинство в которых составляли австро-немцы, мадьяры или хорваты – народы, воспринимавшие войну как «свою», по крайней мере поначалу. Kaisertreu (лояльные императору) австрийцы и венгры с возмущением узнавали о том, что некоторые чешские полки едут на фронт, распевая далекую от патриотизма песенку: «Cerveny satecku, kolem se toe, tahneme na Rusy, nevime ргос» («Крутись, крутись, красный платочек, мы идем на русских – не знаем почему»). В то же время галицийские, трансильванские и боснийские полки, составленные из поляков, украинцев, румын и славян-мусульман (боевой клич последних звучал несколько неожиданно – «Аллах и Франц Иосиф»), были вполне надежны и сражались мужественно. Чтобы избежать проявлений нелояльности, дезертирства и массовой сдачи славян, особенно чехов, в плен, командование прибегло к нехитрому приему: запасные батальоны, пополнявшие эти части, составлялись начиная с 1915 года почти исключительно из австро-немцев, венгров и хорватов.

Русское командование знало о том, что межнациональные противоречия – больное место дунайской монархии, и пыталось сыграть на них. 16 августа 1914 года был обнародован манифест верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича к полякам, адресованный как польским солдатам немецкой и австровенгерской армий, так и русским подданным польского происхождения, в чьей верности царское правительство испытывало сомнения. «Поляки! – говорилось в манифесте. – Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения с Великой Россией! Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ, да воссоединится он воедино под скипетром русского Царя!» В составе русской армии были созданы так называемые инородческие формирования – польский Пулавский легион, преобразованный в 1917 году в польскую стрелковую дивизию, Польская стрелковая бригада, Чешская (киевская) дружина, воевавшая в составе 3-й армии в Галиции, и Чехословацкая стрелковая бригада (сформирована в 1916 году). В двух последних поначалу служили чехи – русские подданные (на Волыни и в некоторых других районах Российской империи проживали до 70 тысяч чехов). Затем в эти формирования стали записывать и пленных чехов и словаков, изъявивших желание сражаться против Германии и Австро-Венгрии. В 1917 году, когда количество чешских и словацких добровольцев в России превысило 20 тысяч, из них был сформирован 1-й чехословацкий корпус, сыгравший впоследствии заметную роль в гражданской войне в России.

Надежду на возрождение единой Польши, только под скипетром Габсбургов, будила в поляках и дунайская монархия. Лидеры польского национально-освободительного движения Юзеф Пилсудский и Игнаций Дашиньский вели переговоры с Веной о создании польских добровольческих подразделений в составе австровенгерской армии. Один из добровольцев, публицист Ежи Жулавский, писал в краковской газете в сентябре 1914 года: «Сегодня мы, польские легионеры, воюющие за свою родину, надеваем на правое плечо, на котором носим оружие, черно-желтую ленту и носим ее без всякого вреда для своих национальных чувств, поскольку это – цвета государства, которое предоставляет своим гражданам множество свобод и вместе с Польшей служит бастионом против восточного варварства». Численность польских формирований, воевавших под знаменами Габсбургов, к концу 1915 года превышала 20 тыс. штыков. Были сделаны попытки использовать в интересах центральных держав и национально-освободительное движение украинцев, из которых осенью 1914 года был составлен полк «сечевых стрельцов» под командованием Антона Вариводы.

* * *

1915 год принес центральным державам ряд военных успехов. В начале мая новое наступление на Восточном фронте наконец-то оказалось победоносным. У Горлице в северной части Галиции им удалось прорвать оборону русских, страдавших от катастрофической нехватки артиллерии и боеприпасов. Одновременно начали наступление немецкие войска в Восточной Пруссии, которые отбросили русские армии за Либаву (Лиепаю) и Шавли (Шяуляй). Русское командование не смогло стабилизировать фронт, началось «великое отступление», длившееся до осени, когда продвижение войск Центральных держав было наконец остановлено на линии Рига – Двинск – Барановичи – Пинск – Ровно – Тарнополь. На территориях, оставленных русской армией, прежде всего в Галиции, начались репрессии против тех, кто был, зачастую необоснованно, заподозрен в сотрудничестве с русскими властями или просто в симпатиях к России. Аресты и казни галицийских «москвофилов», впрочем, были зеркальным отображением аналогичных действий русской оккупационной администрации в 1914–1915 годов, когда преследованиям по подозрению в сорудничестве с Австро-Венгрией подверглись десятки тысяч обитателей Галиции, особенно евреев.

Потери русской армии только в Галиции превысили полмиллиона человек убитыми и ранеными. Кроме того, «великое отступление» обошлось России более чем в 3 тысячи артиллерийских орудий, которые и без того были в большом дефиците. Но, может быть, еще большее значение имело деморализующее воздействие событий 1915 года на русскую армию и общество, значительная часть которого разуверилась в окончательной победе. 1 сентября Николай II сменил великого князя Николая Николаевича на посту верховного главнокомандующего. Решение царя было мужественным, но вряд ли мудрым: он не обладал способностями для выполнения столь сложной миссии. Впрочем, Центральным державам несмотря на успех, достигнутый на востоке, не удалось добиться конечной цели: поражения России и выхода ее из войны. Правда, в Берлине и Вене верили, что мощь «русского парового катка» теперь сломлена и Россия уже не отважится вести активные боевые действия.

Немцы вновь обратили свое внимание на Западный фронт, где затеяли битву при Вердене – беспрецедентную по масштабам, продолжительности, кровопролитности и ничтожности достигнутых результатов. Для Австро-Венгрии же наступление 1915 года имело и свои негативные последствия: стало ясно, что императорская и королевская армия не в состоянии самостоятельно вести крупномасштабные операции, и лишь помощь немецкой военной машины позволяет австро-венгерским войскам не только удерживать фронт, но и наступать. В самом деле, решающую роль в прорыве русской обороны весной 1915 года сыграла 11-я немецкая армия, а общее руководство операцией осуществлял опять-таки немецкий командующий, генерал Август фон Макензен. В военном отношении Австро-Венгрия быстро превращалась из равноправного союзника Германии в ее сателлита.

Это подтвердил и ход боевых действий на Балканском фронте. Разгром Сербии, который, по расчетам Конрада и его помощников, должен был стать делом нескольких недель, оказался для монархии недостижимой целью. Входе кровопролитного сражения на реке Дрина в августе 1914 года австро-венгерские войска были отброшены противником, потеряв при этом около 23 тыс. солдат и офицеров (сербы – 16 тыс.). Значительная доля вины за это и последующие поражения на сербском фронте лежит на командующем австро-венгерскими войсками на Балканах генерал-фельдцейхмейстере Потиореке, оказавшемся совершенно бездарным полководцем. Сам факт назначения на столь высокий пост этого человека, чья халатность во многом способствовала успеху сараевского покушения, многое говорит о кадровой политике австрийских властей. Напротив, сербский «войвода» (главнокомандующий) Радомир Путник оборонялся умело и изобретательно.

Русские войска уходят из Польши. «Великое отступление», 1915 г.

В результате нового наступления австро-венгерским войскам удалось-таки 2 декабря – в 66-ю годовщину вступления Франца Иосифа на престол – занять Белград, но уже несколько дней спустя мощная контратака сербов снова отбросила незадачливого Потиорека за Дунай. К концу 1914 года потери Австро-Венгрии на Балканах составляли 273 тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. При этом императорская и королевская армия находилась практически там же, где была в начале войны! В Вене злобно шутили: «Знаете, почему Франц Иосиф ходит сгорбленный, наклонясь вперед? Хочет наконец увидеть Белград, который генерал Потиорек обещал положить к его ногам!»

Только осенью 1915 года, когда на Балканы были переброшены немецкие войска под командованием все того же генерала Макензена, Центральным державам наконец удалось проломить оборону сербов. Этому способствовало и вступление в войну Болгарии, чьи войска ударили сербской армии во фланг и тыл. В декабре 1915 года Сербия и Черногория оказались оккупированы немецкими, австро-венгерскими и болгарскими частями, а сербская армия после драматического отступления через горные перевалы Албании была эвакуирована западными союзниками на греческий остров Корфу.

К тому времени австро-венгерские войска уже воевали на новом, третьем для монархии фронте – против Италии, которая вступила в войну 23 мая 1915 года на стороне Антанты. Это решение итальянского правительства объяснялось просто: Антанта предложила ему больше, чем Центральные державы. Германия, заинтересованная в том, чтобы Италия сохраняла нейтралитет, весной 1915 года начала распоряжаться не принадлежавшими ей территориями, предлагая итальянцам в обмен на неучастие в войне австрийское Трентино. Вена поначалу не соглашалась с этим, однако 8 марта на совещании руководителей монархии граф Тиса и новый министр иностранных дел Иштван Буриан вырвали у императора согласие с передачей Трентино. Но этого итальянцам было уже мало: они потребовали окрестности Триеста и далматинские острова, что было для Австро-Венгрии уже чересчур. Переговоры сорвались. 26 апреля в Лондоне было подписано секретное соглашение между Италией и державами Антанты, в котором последние согласились с итальянскими претензиями на Трентино, Горицу, Истрию, Далмацию и архипелаг Додеканес в Эгейском море. Италия в свою очередь пообещала в течение месяца объявить войну Австро-Венгрии (но не Германии – это было сделано лишь в конце 1916 года).

Однако между сорвавшейся сделкой с Центральными державами и удавшейся – с Антантой была существенная разница: в первом случае Италия могла получить желаемое, хоть и в меньшем объеме, но без войны, во втором – ей нужно было силой добиваться удовлетворения своих аппетитов.

Сделать последнее оказалось непросто. Боевые качества и техническое оснащение итальянской армии оставляли желать лучшего. Фронт в Тироле проходил по высокогорной местности, что давало множество преимуществ обороняющейся стороне и почти никаких – наступающей. Немногим лучше была ситуация на реке Изонцо, которая служила границей между Италией и Австро-Венгрией. Именно здесь начальник итальянского генштаба, фактический главнокомандующий Луиджи Кадорна задумал прорвать австрийский фронт. Сделать это итальянцам не удавалось в течение двух с половиной лет: дав противнику 12 (!) сражений, они продвинулись вперед лишь на считанные километры. В свою очередь, контрнаступления австро-венгерских войск тоже не имели большого успеха. Правда, в мае 1916 года была начата так называемая «карательная экспедиция» – наступление на тирольском участке фронта, призванное «покарать» Италию за предательство. Стороны поменялись местами: теперь австрийцы медленно и с большими потерями продвигались вперед, а итальянцы упорно и в целом успешно оборонялись. Было занято несколько стратегически важных высот и городок Асиаго с окрестностями, но к середине июня наступление выдохлось. К тому же в Галиции вновь пошли вперед русские, и АОК было вынуждено снять с итальянского фронта несколько дивизий. До осени 1917 года, когда к боевым действиям против Италии подключились немцы, обстановка как в Тироле, так и у реки Изонцо существенно не изменилась.

Характерно, что на итальянском фронте практически не было случаев дезертирства или массовой сдачи австро-венгерских частей в плен. Очевидно, эта война выглядела более оправданной и справедливой в глазах всех народов монархии, чем война против России и Сербии. Вот какую оценку боевым качествам противника давало командование 3-й итальянской армии: «Рост доли славянских народностей в личном составе – перед нашим фронтом сейчас находятся 60 % славян, 16 % венгров, 13 % немцев и 11 % румын – может привести к выводу, будто эти части не обладают высокой боеготовностью. Однако действительность убедила нас в том, что славяне, которые на остальных фронтах сдаются толпами, здесь сражаются с особой неуступчивостью. В качестве примера можно привести чехов, которые бились с отчаянным упорством и готовы были скорее погибнуть в [обороняемых ими] горных укрытиях, чем сдаться». Как видим, автор «Похождений бравого солдата Швейка» был не совсем прав, описывая чешских солдат императорской армии как миролюбивых людей, искренне не понимающих, что им делать на этой «чужой» войне… Впрочем, об итальянском фронте Ярослав Гашек не писал.

* * *

Летом 1916 года Россия преподнесла Центральным державам неприятный сюрприз. Вопреки их ожиданиям, русское командование решило провести наступление, которое оказалось весьма успешным, хоть и не привело к кардинальному изменению ситуации на Восточном фронте. Речь идет о знаменитом Брусиловском прорыве. Он стал частью стратегического плана, совместно выработанного державами Антанты в конце 1915 – начале 1916 года на двух совещаниях во французском Шантильи, где Россию представлял начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Михаил Алексеев. Предполагалось, что русская армия вновь, как и в самом начале войны, перейдет в наступление, которое отвлечет значительные силы Центральных держав и облегчит положение союзников на Западном фронте, где в свою очередь будут предприняты наступательные операции. Поскольку к тому времени Антанта располагала определенным численным перевесом на всех фронтах, а экономические ресурсы Германии и Австро-Венгрии были израсходованы в большей степени, чем у их противников, в Париже, Лондоне и Петербурге полагали, что одновременное давление на неприятеля с востока и запада в конечном итоге принесет перелом в ходе войны.

В апреле 1916 года на совещании русской Ставки в Могилеве был разработан более детальный план операции. Согласно изначальному замыслу, основной удар противнику должны были нанести части русского Западного и Северного фронтов. Несмотря на то, что на некоторых участках, особенно севернее Пинска, Россия имела почти двукратное превосходство в живой силе и определенный, хоть и не столь заметный, перевес в артиллерии, командующие Западным (генерал Эверт) и Северным (генерал Куропаткин) фронтами были против наступления, считая, что «прорвать фронт немцев совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты…, что трудно предположить удачу». Не исключено, что оба генерала были напуганы недавним неудачным наступлением у озера Нарочь (север Белоруссии), где в марте – апреле 1916 года русская армия потеряла почти 100 тысяч человек, не сумев сколько-нибудь заметно продвинуться вперед.

В этот момент амбициозный генерал Алексей Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом, которому первоначально отводилась вспомогательная роль во всей операции, предложил взять на себя основную тяжесть наступления. После тщательной подготовки, в ходе которой отрабатывались малейшие детали наступательных действий, его войска 4 июня (по новому стилю) 1916 года пошли в атаку на укрепленные позиции австрийцев по всей линии фронта. Именно в одновременности наступления и заключалась главная идея Брусилова. В его директиве, разосланной частям Юго-Западного фронта, говорилось: «Атака должна вестись по возможности на всем фронте, независимо от сил, располагаемых для сего. Только настойчивая атака всеми силами, на возможно более широком фронте, способна действительно сковать противника, не дать ему возможности перебрасывать свои резервы». Предписывалось «в каждой армии, в каждом корпусе наметить, подготовить и организовать широчайшую атаку определенного участка неприятельской территории». Таким образом, вместо нанесения главного удара, что позволило бы противнику перебросить на угрожаемый участок максимум имеющихся сил и отразить наступление, Брусилов бил одновременно в нескольких местах. Подобная тактика, вопреки утверждениям самого полководца и его апологетов, не была новым словом в военном деле, однако именно Брусилову впервые удалось применить ее в таких масштабах и с таким успехом.

Австрийский фронт был прорван. Русские войска заняли Луцк, Дубно, Черновцы, Бучач и продолжали развивать наступление, воспользовавшись ошибками некоторых австрийских командующих – в частности, руководившего 10-м корпусом генерала Мартиньи, который отдал войскам необоснованный приказ отступать к третьей линии оборонительных позиций. Сам Брусилов впоследствии вспоминал: «Мы продолжаем наше кровавое боевое шествие вперед, и к 10 июня нами было уже взято пленными 4013 офицеров и около 200 тысяч солдат; военной добычи было: 2190 орудий, 644 пулемета, 196 бомбометов и минометов, 46 зарядных ящиков, 38 прожекторов, около 150 тысяч винтовок, много вагонов и бесчисленное количество другого военного материала».

В середине июня немецкая войсковая группа генерала Линзингена, переброшенная на помощь австрийцам, предприняла попытку контрнаступления под Луцком; тем временем австрийцы отбили Черновцы, но к началу июля инициатива вновь перешла к Брусилову. Ему удалось оттеснить противника к реке Стоход, где завязались упорные бои. На южном участке фронта русский авангард 7 июля вышел к карпатским перевалам. В то же время основной стратегической целью наступления по-прежнему оставался Ковель, что явилось ошибкой Брусилова: это в критический момент отвлекло его от возможности продвигаться по практически свободному пространству прямо на Владимир-Волынский. Если бы стратегическая установка была вовремя изменена, не исключено, что русские войска смогли бы даже прорваться к Львову и Раве-Русской, а это привело бы к радикальному изменению всей ситуации на фронте в пользу России. Вряд ли Центральные державы смогли бы обойтись без дальнейшей переброски немецких войск с севера, что облегчило бы задачу Северному и Западному русским фронтам. Однако ничего подобного не случилось. К тому же фронты Эверта и Куропаткина хоть и предприняли наступательные действия, но без должного согласования с Брусиловым и гораздо позже, чем он. К концу июля Брусиловский прорыв выдохся. «Я продолжал бои на фронте уже не с прежней интенсивностью, – писал полководец, – стараясь возможно более сберегать людей, и лишь в той мере, которая оказывалась необходимой для сковывания возможно большего количества войск противника, косвенно помогая этим нашим союзникам – итальянцам и французам».

Стратегического перелома на Восточном фронте не произошло. Сыграла роковую роль нерешительность русского верховного командования, несогласованность в действиях отдельных фронтов и бездарность многих царских генералов (командующий Северным фронтом Куропаткин «прославился» еще в русско-японскую войну, когда войска под его командованием отступали там, где вполне могли наступать, и проигрывали сражения, которые без пяти минут выиграли). Брусилов справедливо жаловался также на «отстутствие верховного вождя» у русской армии, поскольку Николай II в роли главнокомандующего был совершенно неубедителен. Нельзя не отметить и общую нескоординированность стратегии держав Антанты: наступление англичан и французов на Сомме началось лишь 1 июля, когда первая фаза Брусиловского прорыва давно закончилась, итальянцы же и вовсе не смогли развить на своем фронте сколько-нибудь заметную активность вплоть до начала августа. Тем не менее русское наступление имело катастрофические последствия для Австро-Венгрии и ее армии: из 650 тыс. солдат и офицеров, которыми располагала монархия на Восточном фронте к лету 1916 года, за два месяца боев убитыми, ранеными и пленными она потеряла 475 тыс., т. е. почти три четверти. Военная мощь государства Габсбургов была подорвана окончательно и бесповоротно; кроме того, после Брусиловского прорыва резко усилились пораженческие настроения в обществе.

Некоторые российские историки считают, впрочем, что военное и историческое значение наступления Юго-Западного фронта сильно преувеличено советской историографией, которая делала из Брусилова героя по политическим соображениям: он был одним из немногих царских генералов, вставших после 1917 года на сторону большевиков. Командующего Юго-Западным фронтом упрекают в том, что «русские войска благодаря «методе Брусилова» захлебнулись собственной кровью… Враг не был разгромлен, его потери были меньше, чем у русских… Ковель, который притягивал внимание Брусилова, как Селена лунатика, так и не был взят… Многие связывали разложение русской армии с крахом надежд на развитие успеха в результате наступления Брусилова»[141]. Личность генерала Брусилова действительно неоднозначна, это был человек с непростым характером, и даже мотивы, заставившие его взять на себя инициативу на апрельском заседании в Ставке, часто истолковывались как карьеристские. Но все это не должно, на наш взгляд, заслонять несомненной одаренности русского военачальника и тот факт, что, как пишет английский военный историк Джон Киган, «если измерять Брусиловский прорыв по шкале позиционной Первой мировой войны, то это была величайшая победа из всех, которых кому-либо удалось добиться на том или ином фронте за два года, прошедших с момента, когда был вырыт первый окоп [этой войны]»[142].

Брусиловский прорыв имел и другое важное последствие: под влиянием наступления русских войск правительство Румынии окончательно склонилось к вступлению в войну на стороне Антанты. 17 августа 1916 года Россия, Франция и Румыния подписали конвенцию, согласно которой последняя могла после победы рассчитывать на присоединение Трансильвании, Буковины, Баната и южной части Галиции. Десять дней спустя румынские войска вторглись в слабо защищенную Трансильванию и начали продвигаться вперед. Однако в Бухаресте переоценили собственные силы и недооценили противника. На помощь 1-й австрийской армии были переброшены 9-я и 11-я немецкая армии (последняя вместе с болгарскими и турецкими частями атаковала Румынию с юга, из Добруджи). В свою очередь, румыны получили подкрепления из России, однако царская империя, обескровленая и охваченная глубоким внутренним кризисом, уже не могла в достаточной степени помочь новому союзнику.

В сентябре немецкий генерал Эрих фон Фалькенхайн вытеснил румын из Трансильвании и начал наступление на Бухарест, который пал 5 декабря. Почти вся Румыния была оккупирована войсками Центральных держав, и лишь на востоке страны при поддержке русских войск еще держались остатки ее разгромленной армии. России вступление румын в войну принесло лишь новую головную боль из-за удлинения линий фронта почти на 600 км. Румынская катастрофа имела и иные последствия: в руки Германии и ее союзников попали нефтяные поля Констанцы и миллионы тонн зерна, что существенно облегчило экономическое положение Центрального блока. Для Австро-Венгрии же операции на румынском фронте стали очередным опытом теперь уже безраздельного подчинения германскому союзнику. Государство Габсбургов понемногу переставало существовать как самостоятельная сила – и военная, и экономическая, и политическая.

Новый наследник

Австрийский дом был одной из наиболее часто воевавших династий Европы. Почти все его мужские представители с ранней юности делали военную карьеру, становились генералами, адмиралами и фельдмаршалами, однако среди них нашлось немного одаренных военачальников. Самыми выдающимися в этом отношении Габсбургами были, несомненно, победитель при Асперне эрцгерцог Карл и его сын, победитель при Кустоцце эрцгерцог Альбрехт. В годы Первой мировой войны многие представители династии занимали командные должности в императорской и королевской армии, некоторые – pro forma, в силу своего происхождения, другие действительно участвовали в планировании операций и командовании войсками. К числу последних относился молодой эрцгерцог Карл, ставший после гибели Франца Фердинанда новым наследником престола.

Последние Габсбурги: император Карл с супругой Зитой и сыном Отто во время коронации в качестве венгерского короля. 30 декабря 1916 г.

Отзывчивость, беззлобный юмор и искреннюю набожность Карл, родившийся 17 августа 1887 года в замке Персенбойг в Нижней Австрии, унаследовал от матери – саксонской принцессы Марии Йозефы. Глубокая религиозность помогала этой женщине справиться с главной бедой ее жизни – крайне неудачным браком с красавцем эрцгерцогом Отто, младшим племянником императора Франца Иосифа, неглупым и веселым, но крайне беспутным человеком, который после нескольких лет супружества бросил семью. Отто не раз унижал жену; как-то раз он ввалился к ней в спальню в сопровождении толпы собутыльников со словами: «Пойдемте, я покажу вам эту монашку!» Мария Йозефа делала все для того, чтобы сыновья, Карл и Макс, не унаследовали пороков отца. Это ей вполне удалось.

Развеселая жизнь эрцгерцога Отто закончилась печально: в 1906 году он умер от тяжелой болезни, вызванной, скорее всего, последствиями невылеченного сифилиса. 19-летний Карл стал вторым по очереди наследником трона после эрцгерцога Франца Фердинанда, чьи дети от брака с Софией Хотек не имели прав на престол. Эта династическая коллизия, однако, не испортила отношений между дядей и племянником: Франц Фердинанд тепло относился к Карлу и после его женитьбы на принцессе Зите де Бурбон-Парма часто бывал в гостях у молодой пары. Правда, на маневрах, в которых то и дело участвовали оба Габсбурга, Франц Фердинанд спрашивал с племянника по всей строгости, стремясь к тому, чтобы Карл стал образцовым офицером. Не будучи крепким физически, молодой эрцгерцог, тем не менее, с большим рвением относился к своим обязанностям. В отличие от отца и некоторых других Габсбургов, Карл служил по-настоящему, без синекур. В чине лейтенанта кавалерии в 1905 году он начал службу в глухой чешской деревушке Худержице под городом Стара-Болеслав, где размещался 7-й драгунский полк. Затем была Коломыя в Восточной Галиции, где эрцгерцог командовал эскадроном 14-го драгунского полка. Там он пробыл почти год, после чего в чине майора был переведен в Вену, в 39-й пехотный полк.

28 июня 1914 года эрцгерцог Карл, находившийся в отпуске, сидел на веранде подаренной ему императором виллы Вартхольц в окрестностях Вены. Рядом с ним были его супруга Зита и двое малышей – Отто, родившийся в 1912 году, и полугодовалая Адельгейд. Ждали обеда. Двери отворились, но вместо закусок слуга принес конверт со срочной телеграммой. Открыв его и пробежав глазами текст телеграммы, Карл побледнел. Медленно положив листок на стол, он поднял полные ужаса глаза на жену и, запинаясь, произнес: «Дядя Франц и тетя Софи убиты!» С этого момента Карл стал новым наследником престола. Возраст престарелого императора ясно говорил о том, что молодому человеку недолго оставаться в этом статусе: впереди его ждала еще более тяжкая ноша верховной власти.

Был ли Карл готов к этому? Даже откровенно симпатизирующие ему историки сходятся во мнении: нет, не был. До лета 1914 года молодой эрцгерцог находился в тени Франца Фердинанда. Однако и после гибели последнего Франц Иосиф по-прежнему не посвящал внучатого племянника в хитросплетения высокой политики и почти не готовил его к будущей высокой миссии. Почему? Одна из версий такова: император-пессимист, который с самого начала войны догадывался, что она не сулит монархии ничего доброго, не хотел, чтобы имя его преемника было связано с решением о вступлении в войну и руководством боевыми действиями. Это якобы давало Карлу в будущем возможность более свободно вести с противником переговоры о мире. Такого мнения придерживалась впоследствии и супруга Карла, последняя австрийская императрица Зита: «Император рассуждал так: если война будет успешной, Карлу совершенно не повредит тот факт, что он не участвовал в ее объявлении. Если же события будут развиваться иначе, а этого Франц Иосиф опасался с самого начала, будущий молодой император не должен был быть каким-либо образом связан с войной… [В результате] Карл позднее мог с полным основанием утверждать, что не имеет с развязыванием войны ничего общего»[143].

Однако не менее правдоподобным нам кажется другое объяснение. Отстраненность молодого эрцгерцога от важных политических решений вплоть до его вступления на престол была вызвана прежде всего теми изменениями, которые произошли в механизме управления дунайской монархией в последние годы царствования Франца Иосифа. Высшая гражданская и военная бюрократия, при всей своей лояльности и внешне безупречном монархизме, в действительности давно уже вела свою игру, стремясь самостоятельно определять политику государства. Франц Иосиф был стар и пассивен, что позволяло чиновничеству добиваться своих целей, умело дозируя информацию, поступавшую на стол к императору. Обстановка, в которой провел последние годы жизни престарелый государь, была, по сути дела, создана его окружением с таким расчетом, чтобы царственному старцу было спокойно и уютно. Это давало значительную свободу действий сановникам, которые хотели творить политику самостоятельно – Конраду, Берхтольду, Кробатину, Тисе и др. Императору они оставляли политику «виртуальную», право говорить «да» или «нет» – и при этом не замечать, что к тому или иному ответу его мягко, но решительно подвели, не оставив, в сущности, возможности выбора (как это случилось в решающие дни июльского кризиса). Роспуск рейхсрата весной 1914 года привел к дальнейшему усилению этих тенденций. Структуры исполнительной власти приобрели ничем, кроме слабеющей воли императора, не ограниченные полномочия, а после начала войны были приняты чрезвычайные меры, способствовавшие небывалому усилению военных властей.

В этих условиях – особенно если учесть, что в лице Франца Фердинанда с политической сцены ушла фигура, претендовавшая на независимость и самостоятельность, – австро-венгерская бюрократия не могла быть заинтересована в том, чтобы новый наследник престола начал играть роль, подобную роли его предшественника. Эрцгерцог Карл в первые годы войны попал в негласную изоляцию, источником которой был не столько старый монарх, сколько его сановники. Результатом было положение дел, о котором докладывал баварскому королю Людвигу III его посланник в Вене: «Нынешний наследник трона до сих пор был малозаметен, и люди плохо знают его. Он представляется мне прилежным и сознающим свою новую ответственность, но мало подготовленным к важной миссии и не слишком одаренным. Необходимо окружить его подходящими людьми и постепенно посвятить в государственные дела»[144].

Выйти из этого положения самостоятельно Карл не мог, поскольку не был столь сильной личностью, как его дядя. Хотя уже в 1914–1915 годах молодой наследник стал проявлять себя с неожиданной для многих стороны: «Он упрямо придерживался точки зрения, которая казалась ему правильной в том или ином вопросе, и ее изменения не могли от него добиться никакие помощники со своими доводами… В то время как императора можно было легко переубедить с помощью контраргументов, тот, кто пытался добиться подобной цели в отношении наследника, мог быть уверен в неудаче. Эрцгерцог настаивал на том, что решение должно быть принято в соответствии с его волей». При этом, однако, «не обращая большого внимания на советы специалистов, он легко поддавался влиянию друзей… Разговор с кем-либо из них мог во мгновение ока изменить его позицию»[145].

В августе 1914 года Карл был прикомандирован к генеральному штабу, однако серьезного влияния на разработку военных планов монархии не оказывал. Он сам чувствовал, что его не подпускают к государственным делам, и тяготился этим. К тому же его отношения с номинальным верховным главнокомандующим эрцгерцогом Фридрихом оставляли желать лучшего. В начале 1916 года наследник наконец добился желанной цели – отбыл на итальянский фронт, где получил командование 20-м армейским корпусом. К тому времени, в свои 28 лет, он имел звания генерала от кавалерии и контр-адмирала. В Италии корпус эрцгерцога Карла участвовал в Strafexpedition, осуществленной по плану Конрада фон Гетцендорфа. Наследник часто появлялся на позициях, встречался с солдатами, интересовался новыми видами вооружений, особенно авиацией. В армии наконец начали узнавать того, кому через несколько месяцев суждено было стать верховным главнокомандующим.

Карл ответственно подошел к возложенной на него задаче. В то же время приказ, изданный им 11 мая 1916 года, накануне начала наступления, говорит о весьма необычном гуманистическом подходе наследника к ведению боевых действий: «Лучше, когда атака длится дольше, нежели когда она проведена быстро, но за это заплачено тяжелыми потерями… Возлагаю на каждого командира обязанность приложить все усилия для того, чтобы раненым была оказана вся необходимая помощь… Отдавать приказ "Пленных не брать" – запрещаю. Для хорошего солдата позор – убийство безоружного неприятеля, который уже сдался. Такие случаи будут жестко караться… Категорически запрещаю кражи, грабежи и бесцельное уничтожение имущества»[146]. Конрад фон Гетцендорф был крайне недоволен таким «миндальничаньем» со стороны эрцгерцога. Христианские чувства, которыми руководствовался Карл, делая упор на необходимость избегать чрезмерных потерь, были чужды начальнику генштаба, который бравировал своим атеизмом. В то же время Конрад не мог не признать, что со своей задачей Карл справился: его войска успешно продвигались вперед, пока в июне 1916 года наступление не было остановлено по причинам, не зависевшим от наследника.

Карл успел покомандовать и 1-й армией, которая в августе 1916 года вступила в бой с румынскими войсками. На румынском фронте эрцгерцог почувствовал вкус победы, но увидел и другое: насколько велика зависимость армии и всей монархии от германского союзника. Это не могло не беспокоить наследника. Однако ни конкретными планами преобразований, ни толковыми и преданными советниками Карл обзавестись не успел. Когда 11 ноября 1916 года из Вены пришла срочная телеграмма, извещавшая наследника о резком ухудшении здоровья императора, он отбыл в столицу принимать власть, сопровождаемый сочувственным взглядом немецкого генерала Ганса фон Зеекта. По его словам, эрцгерцог «один уехал навстречу ночи и своей судьбе, столь молодой и столь одинокий, окруженный одними лакеями, одними спугами-истуканами. И никого, кто сказал бы ему правду».

В тылу

Восторг, возбуждение, ура-патриотический психоз, сопровождавший вступление в войну практически всех ее участников, исчез довольно быстро. Спустя всего лишь несколько месяцев надежды воюющих сторон на быструю победу растаяли, и Европа с ужасом поняла, что война, в которую она втянулась – тотальная, непохожая на все предыдущие. Даже почти 20-летняя наполеоновская эпопея не требовала от участвовавших в ней держав такого предельного напряжения сил, как Первая мировая. Вскоре выяснилось, что в этой войне экономическая мощь той или иной страны едва ли не важнее ее военной силы. Борьба велась на истощение врага. Начало XX века стало тем редким периодом военной истории человечества, когда средства обороны оказались эффективнее наступательных вооружений, «щит» был сильнее «меча». Поэтому армии зарылись в землю, поливая друг друга свинцом и отдавая сотни тысяч жизней за клочки земли.

В таких условиях победить должен был тот блок, у которого окажется более крепкая экономическая база. И здесь Центральные державы сразу попали в невыгодную ситуацию. Слабые места австро-венгерской экономики проявились уже в первые дни войны, когда недостаточно густая железнодорожная сеть и относительно небольшой вагонный парк, с одной стороны, препятствовали максимально быстрому проведению мобилизации, а с другой – парализовали другие военные и гражданские перевозки, в том числе подвоз боеприпасов действующей армии. Так, неудачи австровенгерских войск на Балканах осенью 1914 года были связаны не только с бездарностью ее командующего генерала Потиорека, но и с нехваткой снарядов, вызванной их недостаточно оперативной доставкой на фронт, на что Потиорек горько жаловался верховному командованию. Кстати, точно с такими же проблемами столкнулась в первые месяцы войны и русская армия.

Экономически дунайская монархия была готова к краткосрочной кампании, но никак не к затяжной войне. Колоссальный отток трудоспособных мужчин в результате мобилизации нанес непоправимый урон хозяйственной жизни страны. В армию были призваны около 8 млн подданных императора-короля, из которых за четыре года войны 1,2 млн погибли, еще 3 млн были ранены. Заменить ушедших на фронт не могли женщины и подростки, хотя их доля в общем числе работающих заметно выросла: только в Циспейтании к концу войны трудились около 1 млн женщин. Это привело к очень резкому падению производства в таких отраслях, как, например, добыча угля и железной руды. Однако далеко не вся экономика пострадала так, как добывающие отрасли. Предприятия, которые могли рассчитывать на военные заказы, даже процветали: так, чешская обувная фирма Томаша Бати (она существует и сегодня), производившая накануне войны примерно 350 пар обуви в день, к 1917 году выпускала уже 10 тысяч пар ежедневно, а число ее работников за три военных года выросло почти в 10 раз.

Падение производства отмечалось и в сельском хозяйстве. Чем дольше продолжалась война, тем острее были противоречия между обеими частями монархии, поскольку Венгрия, лучше обеспеченная продовольствием, не желала осуществлять дополнительные поставки в Цислейтанию, где нехватка продуктов питания стала ощущаться уже в первые месяцы войны. Так, в Праге из-за недостатка мяса с мая 1915 года в большинстве ресторанов и кафе были введены два постных дня в неделю. Правительство ввело карточки на важнейшие виды продовольственных товаров, установило предельно допустимые цены на большинство продуктов, однако из-за кризиса сельского хозяйства дефицит продовольствия становился все более заметным. Далеко не все горожане могли приобрести продукты по карточкам, зато к концу 1915 года возник черный рынок, цены на котором сильно отличались от «официальных». Так, килограмм муки в Цислейтании летом 1914 года стоил в среднем 0,44 кроны, год спустя – 0,80, а летом 1916-го – 0,99 кроны, причем купить ее за эти деньги было весьма затруднительно, на черном же рынке за то же количество муки нужно было заплатить в 5 раз больше! А вот, к примеру, цены на молоко: июль 1914 года – 0,30 кроны за литр, июль 1915-го – 0,40, июль 1916-го – 0,52, на черном рынке – 1 крона. Позднее, в последние два года войны, рост цен стал еше более заметным. Нужно отметить, что темпы инфляции заметно опережали рост доходов большинства слоев населения. В результате в Вене в 1916 году средняя семья для поддержания стабильного уровня жизни должна была потратить (в сопоставимых ценах) в 3,82 раза больше по сравнению с 1914-м, в 1917 году – в 6,16 раза, а в 1918-м – более чем в 15 раз!

В конце 1915 года в Австрии (Цислейтании) особенно остро ощущалась нехватка муки и хлеба. Были заведены карточки на эти товары. Рабочие Вены под угрозой всеобщей забастовки добились правительственного указа о замораживании цен на хлеб, но избежать последующего снижения норм его выдачи по карточкам не удалось. На исходе 1916 года, когда кризис австро-венгерской экономики резко обострился, учителя одной из пражских школ провели своеобразное социологическое исследование, результаты которого оказались печальны: в один и тот же день 67 учеников пришли в школу, не позавтракав, 46 детей ели на завтрак картошку, 71 человек обошелся горьким кофе без хлеба, еще 192 выпили кофе без сахара, но с хлебом, и только у 168 детей завтрак можно было считать нормальным – он состоял из чашки кофе с молоком и куска хлеба, иногда даже белого. Кстати, качество этого основного пищевого продукта тоже оставляло желать лучшего: в альпийских землях, Богемии, Моравии и Галиции в хлеб добавляли кукурузную муку, доля которой в выпечке к середине 1916 года во многих городах достигала 60 %.

Тем не менее вплоть до 1917 года недовольство населения проявлялось главным образом в форме глухого ропота. Время от времени случались забастовки рабочих, но бастующие очень редко выдвигали политические требования (на предприятиях, занятых выпуском продукции для вооруженных сил и переведенных под начало армейского командования, бастовать вообще было запрещено под угрозой военного трибунала). Первые два с половиной военных года стали, с одной стороны, периодом, когда происходило постепенное привыкание к войне, осознание ее сложного, необычного характера, а с другой – временем, когда ничего еще не было решено. Опасность социального взрыва, однако, ясно ощущалась правящими кругами монархии, в том числе Францем Иосифом, несмотря на его фактическую изолированность от внешнего мира в покоях Шёнбрунна. В июле 1916 года престарелый император сказал своему адъютанту: «Наши дела обстоят плохо, может быть, даже хуже, чем мы предполагаем. В тылу население голодает, дальше так продолжаться не может. Посмотрим, как нам удастся пережить зиму. Будущей весной, несомненно, я покончу с этой войной». До весны Франц Иосиф не дожил, но его преемник вступил на престол, тоже будучи убежденным в необходимости как можно скорее заключить мир.

Позиции у Вальсугана. Император Карл и генералы на передовой

К такому решению молодого императора Карла I подталкивало и надвигавшееся банкротство его страны. Проблема заключалась не столько в слабости финансовой системы монархии (по таким показателям, как величина золотого запаса, уровень инфляции, количество денежных знаков в обращении и т. д. Австро-Венгрия накануне войны выглядела вполне пристойно), сколько в общей экономической уязвимости Центральных держав. Германия и Австро-Венгрия не располагали столь мощными источниками сырья, как их противники – Россия с ее огромными ресурсами и Великобритания и Франция с их обширными колониальными империями. В особенно тяжелом положении оказалась дунайская монархия: ее промышленность, в отличие от германской, не была достаточно мощной, чтобы в необходимой мере удовлетворять потребности фронта и тыла на протяжении нескольких лет, а почти все источники импорта, который мог бы восполнить недостаток товаров на внутреннем рынке, оказались отрезаны противником. Основы финансовой стабильности исчезли очень быстро: баланс внешней торговли Австро-Венгрии после 1914 года был неизменно отрицательным, падение же промышленного и сельскохозяйственного производства сопровождалось снижением расходов населения, которое пыталось отложить хоть что-нибудь «на черный день».

Вступив в войну с самыми богатыми европейскими странами, Австро-Венгрия оказалась лишена возможности получить значительные кредиты за рубежом, чтобы удовлетворить нужды армии и удержать на плаву подорванную войной экономику. Договориться о кредитах с наиболее экономически мощным из нейтральных государств, Соединенными Штатами, Вене не удалось, к тому же весной 1917 года США присоединились к числу врагов Центральных держав. Оставалось уповать лишь на внутренние займы, которых за годы войны было проведено более двух десятков: 8 в Австрии и 13 в Венгрии. Доходы австрийской казны от военных займов составили 35,1 млрд крон, венгерской – 18,85 млрд. На самом деле, однако, немногие из них были по-настоящему успешными. В Австрии действительно крупные суммы удалось получить лишь в результате первого и третьего займов; в реальных ценах доходы от 7-го и 8-го займов составили соответственно лишь 41 и 24 % от того, что принес заем первый.

Австрийская крона (введена в обращение в 1891 году вместо прежней денежной единицы – флорина) во время войны непрерывно обесценивалась. Правда, темпы падения ее курса поначалу были не столь уж высокими: в июле 1914 года за 1 доллар давали 4,95 крон, в январе 1916-го – 8,14. К концу войны курс превысил отметку 12 крон за доллар. Гораздо более впечатляют темпы, которыми Австро-Венгерский банк – центральный банк государства Габсбургов, – пытаясь удовлетворить военные нужды страны, расходовал золотой запас: в течение одного только 1915 года его объем в денежном эквиваленте сократился почти на треть. К концу войны золотовалютные резервы монархии по сравнению с декабрем 1913 года уменьшились на 79 %.

Германия взяла на себя обеспечение обоих государств резиной и изделиями из нее, а Австро-Венгрия – текстилем и кожей. В то же время до полного объединения экономического пространства Центральных держав дело так и не дошло. Манифестом политических и деловых кругов, стремившихся к максимальной интеграции центральноевропейского пространства вокруг Германии (и под ее главенством), стала вышедшая в 1915 году книга Фридриха Наумана «Срединная Европа» (Mitteleuropa). Науман писал о различных аспектах возможной центральноевропейской интеграции, тесного всестороннего взаимодействия стран и народов, живущих на пространстве, «что лежит между Вислой и Вогезами…между Галицией и Боденским озером». Это пространство, по его мнению, должно рассматриваться «как единство…, как оборонительный союз, как экономическая область». При этом, однако, автор «Срединной Европы» подчеркивал, что осуществление выдвинутых им планов должно вести к созданию не некой суперимперии, а «союза существующих государств… Решающими, ответственными носителями развития были и остаются заключающие договор современные суверенные государства. Они делают друг другу взаимные уступки, однако… не прекращают быть субъектами будущих совместных действий». Науман придерживался оригинальных «социал-империалистических» взглядов, считая, что социальные реформы должны сочетаться с экономической экспансией сильного германского государства и его успешной борьбой за политическое доминирование в Европе. Автор «Срединной Европы», однако, не был зашоренным немецким шовинистом, о чем свидетельствуют его контакты с чешскими политиками, которым Науман пытался помочь достигнуть компромисса с австро-немцами.

Тем не менее его идеи были взяты на вооружение немецкими политиками, стремившимися к гегемонии Германской империи не только на центральноевропейском пространстве, но и в континентальной Европе в целом. Речь шла о теснейшей хозяйственной и политической привязке к Германии как Австро-Венгрии, так и Польши, Румынии, балканских стран и Турции, в перспективе также Бельгии, Голландии, Дании и даже – после удачного для Центральных держав завершения войны – побежденной Франции. При этом модель взаимодействия разных стран в рамках Mitteleuropa должна была быть достаточно гибкой. Как отмечал помощник германского канцлера Бетман-Гольвега Курт Рицлер, «Германская империя – акционерное общество с прусским большинством акций, любое включение новых акционеров разрушило бы это большинство, на котором… стоит империя. Отсюда вокруг Германской империи – союз государств, в котором империя точно так же имеет большинство, как Пруссия в империи».

Хотя большинство идей Наумана осталось на бумаге, экономическая экспансия Германии и постепенное подчинение ей хозяйственного механизма дунайской монархии имели место и без их воплощения на практике. Уже в ноябре 1914 года банки Германии при поддержке правительства приобрели австрийские и венгерские государственные ценные бумаги на сумму в 300 млн марок. За четыре года войны сумма кредитов, предоставленных Германией Австрии, превысила 2 млрд марок; Венгрия получила более 1,3 млрд. Все возраставшая экономическая зависимость Австро-Венгрии от Германии имела и негативные политические последствия. На смену видимому единству подданных императора-короля и массовым проявлениям лояльности в первые дни и недели войны пришли опасения «непривилегированных» народов по поводу резкого усиления немецкого и венгерского влияния. Война подлила масла в давно тлеющий огонь межнациональных противоречий, и это было ее самым губительным следствием.

* * *

После роспуска рейхсрата в марте 1914 года политическая жизнь в дунайской монархии на несколько лет замерла. Даже в Венгрии, где парламент продолжал работать, премьер Тиса фактически установил авторитарный режим, главной задачей которого была концентрация усилий страны на достижении военных целей. Между тем в обществе патриотический подъем быстро сменился усталостью от войны и первыми признаками если не разочарования в монархии, то серьезных опасений за ее будущее. Тем не менее вплоть до смерти Франца Иосифа I и возврата к парламентской форме правления в Австрии весной 1917 года массовой оппозиции в обеих частях страны не было. Тенденция к ее формированию лишь намечалась, и если в июле 1914 года габсбургское государство переступило роковую черту, то вплоть до 1917-го еще сохранялись шансы «перетащить» его обратно. Однако власти, перейдя к политике «закручивания гаек», не только не использовали эти шансы, а, наоборот, способствовали усилению центробежных, антимонархических сил, резкая активизация которых произошла уже при Карле I.

В отличие от Германии, где военная верхушка постепенно оттеснила от реальной власти не только парламент и канцлера, но и самого императора, в Австро-Венгрии генералитету не удалось достичь этой цели. Однако милитаризация внутренней политики была заметна и здесь. Сразу же после начала войны оказалось приостановлено действие статей конституции, гарантировавших подданным императора основные гражданские свободы – союзов, собраний, печати, тайну переписки и неприкосновенность жилища. Отменялись суды присяжных – поначалу в прифронтовых областях, где вводилось ускоренное судопроизводство, а позднее и в большинстве провинций монархии. Была введена цензура, и создано специальное ведомство, Управление по надзору в период войны, ответственное за соблюдение всех чрезвычайных мер. Правда, на Венгрию действие распоряжений Управления не распространялось, однако там подобные функции взяло на себя само правительство. Введенные ограничения касались самых разных сторон жизни – от запрета комментировать в газетах ход боевых действий (разрешалось лишь печатать сухой официальный отчет, выдержанный в тональности «наши доблестные войска в полном порядке отошли на заранее приготовленные позиции») до ужесточения правил владения охотничьим оружием.

Важны, однако, были не столько сами чрезвычайные меры, вполне естественные для воюющей страны, сколько бюрократическое усердие, с которым они проводились в жизнь, а также их национальный подтекст. Очень скоро ограничение гражданских свобод стало использоваться властями для борьбы с «неблагонадежными» элементами, которых видели в первую очередь в славянах. Ситуация ухудшалась по мере того, как затягивалась война: чем менее радостными были вести с фронтов, тем активнее велся поиск шпионов Антанты. Дело доходило до откровенных глупостей. Были запрещены театральные афиши, карты для туристов, таблички с названиями улиц и даже спичечные коробки, выдержанные в бело-сине-красных тонах – поскольку эти цвета традиционно считались славянскими и присутствовали на флагах России и Сербии. Была объявлена вне закона чешская спортивная организация «Сокол», которая подозревалась в распространении националистических настроений и нелояльности. Специальным распоряжением военного министерства всем воинским инстанциям поручалось установить особенно тщательный надзор над призываемыми в армию учителями-спавянами, в первую очередь сербами, чехами и словаками, которые могли бы вести в войсках «подрывную пропаганду». Лиц указанных национальностей предпочитали также не брать на работу на железную дорогу, в почтовую службу и другие ведомства, имевшие стратегическое значение.

Вот как описывал обстановку того времени чешский писатель Йозеф Сватоплук Махар, сам отправленный в 1916 году в тюрьму за «неблагонадежность»: «В Чешском королевстве, в Галиции, в Хорватии, Далмации – всюду военные указывали гражданским властям, как нужно делать то-то и то-то… Народные песни и куплеты, столетние и невинные как Божий день, – запрещались; конфисковывались детские буквари, книги, старые сборники, стихи и проза; газеты выходили полные белых «окон» (на месте заметок, вымаранных цензурой – Я. Ш.), со статьями, пересланными их редакциям из полиции… Подозрительных людей… забирали и интернировали в специальных лагерях; новобранцам в документы вписывали буквы p.v. (politisch verdaechtig – «политически неблагонадежен» – Я. Ш.), которые и сопровождали их на всех фронтах…, обрекая на постоянный надзор; люди всех возрастов и состояний жили под полицейским наблюдением, кабачки, кафе, театры, променады кишели шпиками…»

Миф о габсбургской монархии как «тюрьме народов», получивший широкое распространение после ее падения, уходил корнями именно в последний, военный период истории Австро-Венгрии, когда многонациональное государство действительно стало напоминать тюрьму. Репрессии властей были явно чрезмерными, поскольку, как уже говорилось, сильного и организованного внутреннего противника у монархии не существовало вплоть до 1917–1918 годов. Втом, что такой противник в конце концов появился, можно видеть «заслугу» ретивых исполнителей, военных и гражданских столоначальников и их высоких покровителей, которые своими неоправданно жесткими мерами заставили миллионы людей смотреть на государство со страхом, неприязнью и враждебностью, что в конце концов и толкнуло эти миллионы под знамена национальных движений.

Впрочем, не все шаги правительства были неоправданными. Так, для одной из самых известных репрессивных мер – ареста в 1915 году ряда чешских политиков, в том числе депутатов рейхсрата – имелись веские основания: один из них, лидер младочехов Карел Крамарж, будучи искренним русофилом, вынашивал планы восстановления самостоятельного Чешского королевства, на трон которого хотел после победы Антанты призвать кого-либо из русских великих князей. Другой политик, председатель национально-социалистической партии Вацлав Клофач, незадолго до войны ездил в Россию, где встречался с представителями русского правительства и генштаба, которым предлагал создать в чешских землях шпионскую сеть. Конечно, подобные действия трудно назвать иначе как государственной изменой. Однако оправданность отдельных мер не может заслонить тот факт, что в целом политика австрийских и венгерских властей по отношению к «непривилегированным» народам была пагубной и вела к результатам, прямо противоположным тем, которых ожидали правительства обеих частей монархии. Вместо объединения подданных вокруг императора и правительства происходило взаимное отчуждение государства и его граждан.

Наиболее ярко эти тенденции проявились в чешских землях. Проявления лояльности и kaisertreu патриотизма здесь даже в первые дни войны были куда слабее, чем в районах, населенных немцами, венграми или хорватами. Отсутствие военного энтузиазма выражалось и в той неохоте, с которой чехи подписывались на облигации австрийских военных займов: так, среди приобретших ценные бумаги 1 – го займа в Богемии и Моравии более 86 % составили немцы и лишь около 14 % – чехи, в то время как соотношение между этими народами в указанных землях, по данным переписи 1910 года, было 37:63 в пользу чехов. Среди чешских политиков уже в первые месяцы войны образовалась небольшая группа тех, кто твердо решил сделать ставку на уничтожение дунайской монархии и создание независимого чехословацкого государства. Сторонники независимости поодиночке бежали на Запад через нейтральную Швейцарию или (до мая 1915 года) Италию. Среди них оказался и Томаш Масарик, вставший во главе созданного в Париже Чешского заграничного комитета (впоследствии переименованного в Чехословацкий национальный совет), который стремился завязать тесные контакты с державами Антанты. Ближайшими сотрудниками Масарика стали юрист и политик, будущий второй президент Чехословакии Эдвард Бенеш и французский офицер словацкого происхождения, один из пионеров боевой авиации Милан Штефаник.

14 ноября 1915 года комитет выступил с заявлением, в котором говорилось, что, хотя «до сих пор все чешские партии добивались самостоятельности своего народа в рамках Австро-Венгрии», отныне «беспощадное насилие со стороны Вены» вынуждает чешскую и словацкую политическую эмиграцию «добиваться самостоятельности вне Австро-Венгрии». В чешских землях связь с эмигрантами и через них с Антантой поддерживала нелегальная группа антигабсбургски настроенных деятелей (так называемая «Мафия»). Большинство ее участников были в 1915–1916 годах арестованы властями.

Влияние заграничного комитета до поры до времени оставалось не слишком значительным. Более того, большинство чешских политиков, оставшихся на родине, пришли к выводу о необходимости объединения усилий для защиты интересов своего народа – в рамках Австро-Венгрии. Чешские депутаты распущенного рейхсрата создали для этой цели Чешский союз, а в качестве более представительного органа, выражавшего интересы всех партий, – Национальный комитет. Обе организации должны были публично выступить не с оппозиционной, а с умеренной национальной программой, с лояльными заявлениями, которые представлялись тогда единственной для чешской политики возможностью заявить о себе. Так возник чешский активизм – течение, объединившее представителей политической элиты, которые, сохраняя различия во взглядах на внутреннюю политику, разделяли убеждение в необходимости добиваться чешской национальной автономии, не становясь в жесткую оппозицию монархии и династии. Как и австрофилам в XIX веке, многим активистам (например, лидеру чешской социал-демократии Богумиру Шмералу) Австро-Венгрия представлялась единственной защитой от экспансионизма, с одной стороны, кайзеровской Германии, а с другой – царской России.

Вершиной деятельности активистов было заявление Чешского союза, с которым он по настоянию нового министра иностранных дел Австро-Венгрии графа Чернина выступил 30 января 1917 года – в ответ на декларацию держав Антанты, в которой в качестве одной из военных целей этого блока указывалось «освобождение чехословаков». В заявлении союза отмечалось, что «народ чешский, как в прошлом, так и в настоящем и будущем, видит свое грядущее и условия, необходимые для своего развития, только под скипетром Габсбургов». С подобными декларациями тогда выступили и представители других народов дунайской монархии.

Патриотическая демонстрация чешской диаспоры в Москве в августе 1914 г.

Но уже через несколько месяцев внутри– и внешнеполитические условия изменились настолько, что в качестве авангарда национальных движений на смену умеренным политикам-активистам пришли радикалы, склонявшиеся к мысли о национально-государственной независимости. Слабость активизма – не только чешского – заключалась в его вынужденности. Представители славянских народов и трансильванских румын проявляли подчеркнутую лояльность Габсбургам во многом из-за боязни дальнейших преследований и репрессий. Как только после воцарения Карла I в «верхах» возобладали либеральные тенденции, началась стремительная радикализация национальных движений.

Напротив, лояльность австро-немцев династии и союзу с Германией была по большей части совершенно искренней. Однако и австро-немцы добивались политико-административной реформы монархии – в целях ее дальнейшей германизации. Их требования нашли свое выражение в так называемой «Пасхальной декларации» (1916). Официально этот документ назывался «Пожелания немцев Австрии относительно нового государственного устройства по окончании войны» и содержал требование создать «Западную Австрию» – административную единицу, в состав которой вошли бы альпийские, богемские земли (последние должны были быть разделены на чисто немецкие и смешанные округа), а также населенные преимущественно словенцами Крайна и Горица. Галиции, Буковине и Далмации с их славянским населением предлагалось предоставить автономию. Единым государственным языком в преобразованной таким образом Австрии должен был стать немецкий. Кроме того, авторы декларации, вокруг которой объединились почти все влиятельные австронемецкие партии, кроме социал-демократов, выступали за теснейший военно-политический союз с Германией и осуществление проекта Mitteleuropa.

Наиболее консервативную позицию в первый период войны занимала венгерская политическая элита. Поначалу все венгерские партии объединились вокруг правительства Тисы, но постепенно в стране наметился очередной политический раскол. Либералам, националистам и другим традиционным политическим силам, по-прежнему опиравшимся на консервативную аристократию, крупную буржуазию и часть мелкой шляхты, противостояла умеренная оппозиция в лице Партии независимости, требовавшей социальных реформ, более радикальная группа во главе с графом Михаем Каройи, настаивавшая на федерализации королевства, христианские социалисты и не представленные в парламенте, но пользовавшиеся влиянием в рабочей среде и у левой интеллигенции социал-демократы. Последние, начиная с 1916 года, критиковали правительство за его решимость продолжать войну и верность союзу с Германией. Тем не менее вплоть до прихода к власти Карла I позиции Тисы казались несокрушимыми. Премьер, некогда протестовавший против войны, теперь подчинил свою деятельность одной цели – ее победоносному окончанию. Пока боевые действия продолжались, народы Венгерского королевства, по его мнению, не могли помышлять о столь необходимых социально-экономических, политических и государственно-административных реформах.

Впрочем, со стороны некоторых из этих народов требования реформ звучали не слишком громко. Так, политические представители словаков и трансильванских румын отличались в рассматриваемый период необычайной пассивностью. Румынская национальная партия, появившаяся еще в 1881 году, все эти годы не шла дальше требований национальной автономии в рамках Венгерского королевства. Правда, в декабре 1914 года политическая программа «развода» с габсбургской монархией и объединения всех румынских земель в единое государство была провозглашена в Бухаресте одним из радикалов – поэтом Октавианом Гогой. Но только два года спустя, накануне и после вступления Румынии в войну на стороне Антанты, эти идеи получили определенное распространение среди румынского населения Трансильвании. Что же касается словаков, то на национальное сознание этого народа многолетняя мадьяризация наложила, пожалуй, наиболее сильный отпечаток. Милан Штефаник и другие деятели словацкой эмиграции, ориентированные на тесное сотрудничество с чешскими антигабсбургскими кругами и Антантой, составляли незначительное меньшинство даже среди образованных словаков, не говоря уже о крестьянской массе словацкого населения. Для Словакии были возможны разные комбинации – ориентация на Россию, Польшу или же польско-чешско-словацкую федерацию (один из проектов Крамаржа). Победила, однако, линия на создание общего государства с чехами. Но в конечном итоге каждый из этих и другие варианты, например, автономия в составе Венгрии, зависели от исхода войны.

Непросто складывались отношения властей монархии с галицийскими поляками и польским национально-освободительным движением. Последнее было расколото на несколько группировок. Правые польские политики во главе с Романом Дмовским считали главным противником Польши Германию и посему выступали на стороне Антанты, которая, по их мнению, могла покончить с разделом страны и восстановить ее национальное единство и государственную независимость – пусть даже под покровительством России. Польские социалисты, возглавляемые Юзефом Пилсудским, напротив, питали непримиримую вражду к России и царской власти, вследствие чего делали ставку на Центральные державы. Впрочем, позиция Пилсудского была неоднозначна: будущий маршал и «начальник государства» на удивление прозорливо полагался на ситуацию, когда вначале Центральные державы разобьют Россию, а затем сами будут побеждены Антантой. Как упоминалось выше, польские подразделения сражались по обе стороны линии фронта.

Между левым Пилсудским и консервативной польской элитой Галиции существовали трения, вызванные помимо прочего тем, что галицийская аристократия считала наилучшим решением австропольское – восстановление единой Польши под скипетром Габсбургов. Уже 20 августа 1914 года делегация во главе с наместником Галиции Бобржиньским от имени «умеренных поляков» передала императору просьбу издать манифест о том, что «в случае победы нашего оружия Польша сможет рассчитывать на объединение с монархией». Однако против этого возражала венгерская правящая верхушка, опасавшаяся присоединения к государству Габсбургов каких-либо славянских земель. После того как летом 1915 года русские войска были вытеснены австро-германскими силами из той части Польши, которая принадлежала России, между Центральными державами возникли разногласия: в Берлине начали отдавать предпочтение созданию «буферного» польского государства, как можно более тесно связанного с Германией.

Наконец 5 ноября 1916 года была обнародована совместная австро-германская декларация, провозглашавшая независимость Польского королевства, которое «в единении с обоими союзными государствами найдет гарантии, необходимые для свободного развития его сил». Определение границ нового государства было отложено на послевоенный период, но на присоединение Галиции к новому королевству поляки могли не рассчитывать: в тот же день Франц Иосиф даровал этой провинции расширенную автономию, ясно дав понять, что Галиция рассматривается им как неотъемлемая часть дунайской монархии. Не были довольны актом 5 ноября и поляки, жившие в Силезии под властью германской короны: их независимость как бы не коснулась. Становилось ясно, что Центральные державы не собираются создавать единую национальную Польшу. Отсутствие у нового государства главы (Германия и Австро-Венгрия никак не могли договориться о кандидатуре польского короля), медленное формирование собственной армии и оккупация центральной Польши австро-германскими войсками свидетельствовали о том, что акт 5 ноября не привел к подлинному разрешению польской проблемы. Более того: декларация об автономии Галиции вызвала резкую реакцию нарождавшегося украинского национального движения, представители которого протестовали против закрепления политического доминирования поляков в провинции.

Польско-украинские отношения были крайне напряжены, что выразил еще в августе 1914 г. украинский депутат рейхсрата Мирослав Василько в разговоре с министром обороны монархии Александром фон Кробатином: «Чем попасть под польскую власть, [украинцы] скорее предпочтут Россию… Депутат Василько сказал, что первым это сделает, хоть и известен как противник русских». Правящие круги монархии сознавали важность украинского вопроса: накануне войны министр иностранных дел Берхтольд отмечал, что «поскольку украинский народ оказывает влияние на состояние наших отношений с Россией, теперь он приобретает важнейшее значение». Однако в конце концов в Вене предпочли проверенную временем лояльность галицийских поляков неясным перспективам национального движения украинцев, среди которых к тому же существовали и прорусские настроения. В ноябре 1915 года премьер-министр Австрии (Цислейтании) Карл Штюргк отрезал: «Русины (название, не совсем оправданно употреблявшееся в Австрии по отношению ко всем украинцам. – Я. Ш.) не созрели для того, чтобы самостоятельно осуществлять гражданское управление».

Ситуация в югославянских землях монархии тоже была неоднозначной. Еще на рубеже столетий в политическом спектре Хорватии сформировалось несколько основных течений. Националисты, ядро которых составляла Хорватская партия права, основанная Анте Старчевичем, выступали за создание независимого хорватского государства – в рамках габсбургской монархии или вне ее; они добивались присоединения к Хорватии и Славонии также Далмации и провинций, населенных словенцами. Политика Старчевича и его последователей носила ярко выраженный антисербский характер: они считали сербов православной, менее культурной и потому «младшей» ветвью хорватского этноса; словенцы в этой теории получили название «горных хорватов». Партия права стремилась к хорватизации сербов и словенцев так же, как будапештские власти настаивали на мадьяризации самих хорватов.

Хорватскому национализму противостоял национализм сербский, главной политической целью которого было объединение южных славян в рамках одного государства под началом Сербии. Но постепенно умеренные сербские и хорватские политики, объединенные враждебностью к правительственному курсу на мадьяризацию славянских областей Венгерского королевства, пришли к выводу о необходимости тесного сотрудничества. Хорвато-сербская коалиция, пришедшая к власти в Далмации, а затем и в самой Хорватии, выступала в пользу триалистического решения. Однако преследования некоторых югославянских политических деятелей властями монархии, ряд судебных процессов против них в 1912–1913 годах, распространение националистических и панславистских настроений привели к росту напряженности в Хорватии, Далмации и особенно Боснии. После начала войны раскол среди южных славян монархии углубился. Осенью 1914 года участились случаи массового бегства сербов из Боснии и Герцеговины, Баната и других областей через линию фронта в Сербию; в сербскую королевскую армию в эти месяцы вступили около 35 тысяч таких добровольцев. В 1915 году в Париже сербские, хорватские и словенские эмигранты, разделявшие идеи югославянства, образовали Югославянский комитет, который позднее перебрался в Лондон. Его главой стал известный хорватский политик Анте Трумбич. Его сторонники в Австро-Венгрии пытались развернуть антигабсбургскую агитацию, вели сбор информации военного и политического характера, которую переправляли за границу.

Тем не менее вплоть до 1917 года говорить о полномасштабном национально-политическом кризисе на юге монархии было нельзя: преобладающим течением в югославянских провинциях оставался лоялизм. Особенно спокойной была обстановка в словенских землях. «У словенцев – в отличие от хорватов и сербов – практически не было сторонников идеи триединой югославянской нации («три племени одного народа»). Наоборот, выдающийся словенский писатель Иван Цанкар и другие представители словенской интеллигенции обращали внимание на то, что по менталитету словенцы ближе к австрийцам (тирольцам), нежели к сербам… Словенцы политически объединились с хорватами и сербами для того, чтобы противостоять все более сильному давлению со стороны немецкого и итальянского экспансионизма, а не ради объединения с сербами и хорватами в одну нацию»[147].

Национальные проблемы оставались мощной бомбой, заложенной под государство Габсбургов в результате дуалистического компромисса 1867 года. В июле 1914-го император и его окружение, втянув Австро-Венгрию в войну против Сербии и России, собственными руками подожгли бикфордов шнур, ведущий к этой бомбе. Репрессивная политика властей монархии в первые годы войны ускорила движение смертоносного огонька по шнуру; тем не менее у Габсбургов еще оставалась возможность погасить его. Для этого, однако, был нужен мир – и, как ни странно, отсутствие перемен на троне, поскольку Франц Иосиф, пользовавшийся, несмотря на свою старческую пассивность (а может, и благодаря ей), значительным авторитетом у большинства подданных, оставался «сильнейшим из существовавших [в монархии] центростремительных факторов»[148].

* * *

Популярность Франца Иосифа была, несомненно, явлением иррациональным, ведь его нельзя назвать выдающимся правителем в полном смысле слова. Однако за долгие годы царствования три поколения его подданных настолько привыкли к нему, что императора-короля стали воспринимать как символ стабильности, постоянное слагаемое самой жизни, без которого невозможен нормальный ход событий. К тому же сдержанный характер Франца Иосифа, его неизменная вежливость и приветливость, трагические обстоятельства семейной жизни императора, вызывавшие сочувствие, наконец, сама его старость в «упаковке» государственной пропаганды, которая доносила до подданных благородные седины и твердый взгляд монарха, но ничего не говорила о его слабостях, нерешительности, первых признаках старческого маразма и прочих неприятных вещах – все это способствовало тому, что авторитет императора оставался неизменно высоким.

Его смерть, явно близкая, если учитывать возраст венценосного старца, ожидалась многими в Австро-Венгрии не как окончание очередного царствования или даже исторической эпохи, а как конец всего миропорядка, связанного с Францем Иосифом и его невероятно долгим правлением. Его предшественника не помнил почти никто – слишком давними были те времена. Его преемника почти никто не знал. Кончина императора стала поэтому одним из основных психологических факторов, предопределивших крах монархии. После ухода Франца Иосифа Австро-Венгрия на всех парах понеслась к горькому концу – zum bitteren Ende.

Утром 21 ноября 1916 года, несмотря на высокую температуру, простудившийся император находился в рабочем кабинете, где разбирал и подписывал бумаги. И на пороге смерти Франц Иосиф не утратил железной самодисциплины и старомодной приверженности этикету: когда ему доложили, что наследник и его жена ожидают аудиенции, старик, сидевший за столом в халате, потребовал принести военную форму. «Когда мы вошли, – вспоминала позднее супруга Карла Зита, – император произвел на нас вполне нормальное впечатление и, несмотря на слабость и жар, говорил обычным тоном. Сказал, что счастлив получить благословение папы, и порадовался победам нашей армии на румынском фронте». Однако развязка была близка. Вечером Франц Иосиф отправился спать на два часа раньше обычного, велев камердинеру разбудить его в половине четвертого утра (всю жизнь император вставал очень рано). Но больше он не проснулся.

Спальню умершего заполнило множество людей. Придворные, адъютанты, слуги крестились, многие плакали. Вошла младшая дочь императора, Мария Валерия, опустилась на колени у постели отца и вложила в его руку распятие. Эрцгерцог Карл – собственно говоря, уже император Карл I – на минуту вышел в соседнюю комнату и увидел там немолодую женщину, которую строгий камердинер не желал пропустить в императорскую спальню. Карл узнал Катарину Шратт, подошел к ней и, мягко взяв под руку, повел к смертному одру Франца Иосифа. Женщина долго смотрела на покойного, который, наверное, лишь для нее одной не был ходячим символом, воплощением монархии и династического принципа. Фрау Шратт заплакала, прошептала молитву и положила на грудь мертвого императора две белые розы. Подруга Франца Иосифа прожила еще более 20 лет. Она не оставила мемуаров и категорически отказывалась общаться с журналистами.

Погребальная процессия на похоронах императора Франца Иосифа

30 ноября 1916 года по улицам Вены прошла траурная процессия. У капуцинской церкви, где старому императору предстояло найти последнее пристанище вместе со многими поколениями Габсбургов, был соблюден традиционный погребальный ритуал. Обер-гофмейстер двора постучал позолоченным жезлом в двери склепа, за которыми с зажженной свечой в руке стоял глава монашеского ордена капуцинов. «Кто просит разрешения войти?» – спросил из-за двери монах. «Его Величество Франц Иосиф I, Божией милостью император австрийский, король венгерский и чешский, далматинский, хорватский, славонский и галичский», – сказал гофмейстер. «Не знаю его», – прозвучал ответ. Снова раздался стук жезла, и монах повторил свой вопрос. Гофмейстер опять назвал императора и его более краткий, так называемый малый титул. «Не знаю его», – вновь раздалось в ответ. Стук повторился, и на третий вопрос монаха гофмейстер ответил: «Твой брат Франц Иосиф, бедный грешник». «Да, знаю его», – послышалось из-за дверей склепа, и они отворились. «Бедный грешник» ушел в историю. Его государству оставалось два года жизни.

Карл Первый и Последний

Вопреки традиционному протоколу императорских похорон новый монарх шел за гробом своего предшественника не один, а с одетой в черное с головы до пят супругой и четырехлетним наследником. Многие истолковали это как лишнее подтверждение слухов о том, что Карл I находится под сильным влиянием «этой итальянки» Зиты. Действительно, молодой императрице предстояло сыграть заметную роль в краткой истории царствования последнего Габсбурга.

Зита, происходившая из пармской ветви династии Бурбонов (ее отец Роберт был последним герцогом Пармским, потерявшим трон в результате объединения Италии), отличалась твердым и энергичным характером. В 1911 году, в возрасте 19 лет, она вышла замуж за Карла по любви – случай нечастый среди высшей аристократии. Как отмечает биограф последней австрийской императрицы Тамара Гриссер-Печар, «Карл уважал ее не только как жену, но и как образованную советницу, которая была способна уравновесить его собственные недостатки. Именно тот факт, что он прислушивался к ее советам, привел многих к мнению, будто император находится «под каблуком». Им трудно было объяснить иначе… сильное интеллектуальное влияние [Зиты]»[149]. В действительности же это был гармоничный союз двух любящих, еще совсем молодых людей, которые старались поддержать друг друга, не дать себе и другому сломаться под бременем обрушившейся на них ответственности.

Напрашиваются параллели между последней австрийской императорской четой и Романовыми – Николаем II и Александрой Федоровной, также обладавшей большим влиянием на своего мужа. Все четверо разделяли убеждение в избранности государей и верность династическому принципу, но вынуждены были идти на уступки эпохе, которая отказывалась видеть в непостижимой воле Божией единственный источник монархической власти. Обе пары были глубоко религиозны, и конфессиональная разница в данном случае не играет особой роли. Нет причин сомневаться и в глубине взаимных чувств супругов – об этом свидетельствует как обширная переписка Николая и Александры, так и воспоминания людей, знавших

Карла и Зиту. Обе семьи были многодетны: у Романовых родились пятеро детей, у Габсбургов – восемь. Однако австрийская императорская чета казалась более живой и раскрепощенной, более «земной», чем царская семья, – может быть, из-за того, что Карл и Зита были моложе, может, потому, что Карл обладал более открытым характером, чем Николай, а Зита была более практической, чуждой суевериям и мистицизму натурой, чем Александра.

Есть и другое отличие, важное с исторической точки зрения. Николай II правил Россией 20 с лишним лет, и многие ошибки и даже преступления, приведшие к краху монархии и трагической гибели царской семьи, он или совершил сам, или не смог предотвратить. Карл I унаследовал государство, втянутое его предшественником в губительную войну и раздираемое внутренними противоречиями; ни в том, ни в другом не было его вины. Как и его русский собрат и противник, последний коронованный Габсбург не обладал качествами, необходимыми для решения титанической задачи – спасти монархию. Однако он попытался сделать это и, в отличие от Николая II, боролся за свое дело до конца. «Карл ненавидел войну, но эту войну ему пришлось вести до горького конца, – пишет один из биографов последнего императора. – В своих государствах он пытался осуществить… программу реформ, которая позволила бы преобразовать монархию в подлинную федерацию и дала бы возможность Австро-Венгрии войти в XX век»[150]. С первого дня царствования молодой император понимал, что у него совсем немного времени для того, чтобы решить две основные задачи – прекратить войну и сделать внутреннее устройство монархии более гармоничным. Об отношении Карла к войне недвусмысленно говорилось уже в его манифесте по случаю вступления на престол: император обещал «вернуть Моим народам благословенный мир, без которого они столь тяжко страдают». Но стремление как можно скорее добиться конкретных результатов сыграло с Карлом I злую шутку: многие его шаги оказались поспешными, непродуманными и ошибочными.

Первым из них стала коронация Карла и Зиты королем и королевой Венгрии в Будапеште 30 декабря 1916 года, которая прошла в полном соответствии со старинным ритуалом. Тем самым Карл I (как венгерский король – Карл IV) надеялся укрепить единство дуалистического государства, прочнее привязать Венгрию к династии, но в действительности добился прямо противоположных результатов: королевская присяга связала его по рукам и ногам, не давая возможности приступить к федерализации монархии, которая в тот момент оставалась, быть может, единственным способом избежать краха. Граф Чернин, только что назначенный министром иностранных дел, не без грусти заметил, глядя на пышный коронационный церемониал: «Только теперь понимаю, почему венгры так настаивали на коронации. Тот, кто видел венгерскую коронацию, никогда ее не забудет. И в этом проявилась политическая предусмотрительность венгров…».

Один из приближенных молодого императора, граф Антон фон Польцер-Ходиц, в конце ноября представил меморандум, в котором отмечалось, что Карлу стоит повременить с коронацией в Будапеште. Вместо этого монарху предлагалось «договориться со всем венгерским народом (т. е. не только с мадьярами, но и с другими народностями королевства. – Я. Ш.), полномочным представителем которого не может считаться венгерский сейм, поскольку нынешний избирательный закон… предоставляет лишь малой доле населения возможность участвовать в политической жизни». Эту позицию разделяли все бывшие сотрудники эрцгерцога Франца Фердинанда. Однако Карл не последовал рекомендациям советников покойного дяди: под нажимом венгерской верхушки, прежде всего графа Тисы, он согласился короноваться. Консервативный политический фундамент Венгерского королевства остался в неприкосновенности. Но Тиса и его единомышленники не подозревали, что в толще этого фундамента уже появились трещины, которые будут расширяться с каждым месяцем.

Вернувшись из Будапешта окрыленным (ликование десятков тысяч венгров, присутствовавших на коронации, создало у Карла впечатление, что он искренне любим своим народом), молодой император приступил к кадровым перестановкам. Граф Польцер-Ходиц стал шефом императорского секретариата и одним из ближайших советников Карла I. Возможно, стремясь произвести благоприятное впечатление на чехов, император возвысил трех представителей богемской аристократии: вместо Эрнста Кёрбера новым премьер-министром Австрии стал граф Клам-Мартиниц, на пост главы министерства иностранных дел был назначен Отокар Чернин, а первым генерал-адъютантом императора стал Зденек Лобковиц, сослуживец Карла по 7-му драгунскому полку. Кроме того, уже 2 декабря Карл I объявил, что берет на себя исполнение обязанностей верховного главнокомандующего. 1 марта закончилась и эпоха Конрада фон Гетцендорфа, освобожденного от должности начальника генерального штаба и отправленного командовать войсковой группой на итальянский фронт. Его преемником стал толковый, но малозаметный генерал Арц фон Штрауссенберг, которого Карл хорошо знал по румынскому фронту. Политическому влиянию военных кругов в Австро-Венгрии пришел конец.

Зато резко возросла роль министерства иностранных дел. 44-летний граф Оттокар Чернин фон унд цу Худениц, возглавивший это ведомство, был одаренным, честолюбивым, но несколько неуравновешенным человеком. В свое время он принадлежал к «бельведерскому правительству» – кругу советников Франца Фердинанда. Его дипломатическая карьера была непродолжительной и не слишком удачной: занимая должность посла в Румынии, Чернин не сумел предотвратить вступление этой страны в войну на стороне Антанты. Тем не менее молодой император назначил его министром, надеясь, что граф, пользовавшийся репутацией «человека с идеями», придаст новый импульс внешней политике монархии, главной целью которой становилось скорейшее заключение мира. Взгляды Чернина представляли собой причудливую смесь наднационального габсбургского лоялизма, консерватизма и глубокого пессимизма относительно будущего дунайской монархии. Чернин вошел в историю полной горечи фразой о судьбе Австро-Венгрии: «Мы были обречены на гибель и должны были умереть. Но вид смерти мы могли выбрать – и выбрали самую мучительную».

Характеристика Чернина как «бледной тени Меттерниха, отчаявшейся и смятенной»[151], данная ему А. Дж. Тэйлором, на наш взгляд, слишком строга: граф был скорее трагической фигурой, этаким министром-декадентом, и в этом смысле вполне соответствовал эпохе заката монархии. Как и Карл I, Чернин хотел мира. «Победный мир весьма маловероятен, – отмечал он, – необходим компромисс с Антантой, на захваты нечего рассчитывать». Но мир не должен быть заключен любой ценой, полагал Чернин. Различие в подходах монарха и его министра к важнейшей проблеме, стоявшей перед Австро-Венгрией, проявилось очень скоро.

* * *

12 апреля 1917 года император Карл обратился к своему союзнику Вильгельму II с письмом-меморандумом, написанным, скорее всего, графом Чернином. «Эта война открыла новый этап мировой истории, – говорилось в послании. – Государственный деятель, если он не слеп и не глух, не может не замечать, как с каждым днем становится все сильнее темное отчаяние населения… Если монархи Центральных держав окажутся неспособны в ближайшие месяцы заключить мир, это сделают народы – через их головы… Мы воюем с новым противником, еще более опасным, чем Антанта – с международной революцией, сильнейшим союзником которой является голод. Прошу Тебя придать должное значение важности этого вопроса и подумать, не может ли быстрое окончание войны, пусть даже ценой тяжелых жертв, стать препятствием на пути готовящихся переворотов». Февральская революция и падение монархии в России произвели на австрийского императора большое впечатление: пророческие слова о «мире через головы монархов», несомненно, были написаны под впечатлением от российских событий.

Однако в Берлине не услышали призыв Карла I. Более того, за полтора месяца до отправки императорского меморандума, 1 февраля 1917 года, Германия, не поставив предварительно в известность своих союзников, объявила Антанте тотальную подводную войну. Пиратские действия немецких подводников, топивших в Атлантике не только британские и французские, но и американские суда, в том числе пассажирские, стали непосредственным поводом для присоединения США к державам Согласия. С вступлением Америки в войну баланс сил между противоборствующими военными блоками окончательно и бесповоротно изменился в пользу Антанты. Приказ об объявлении подводной войны, подписанный Вильгельмом II, который к тому времени окончательно стал марионеткой в руках германского командования, лаконично прокомментировал начальник канцелярии кайзера Рудольф фон Валентини: «Finis Germaniae». Поняв, что немцы по-прежнему рассчитывают на победу, в которую он уже не верил, Карл I начал самостоятельно искать пути к миру.

То, что исход войны фактически предрешен, в 1917 году сознавали немногие: внешне обстановка на фронтах не давала Антанте надежд на скорую победу. На Западном фронте продолжалась позиционная война, обескровливавшая англичан и французов не в меньшей степени, чем центральные державы: только Франция в 1914–1916 годах потеряла около 900 тысяч человек убитыми и ранеными. Переброска американских войск в Европу шла медленно, к тому же многие европейские военные ставили под вопрос боевые качества американцев, не имевших опыта войны такого масштаба. Несмотря на заверения Временного правительства в верности союзническому долгу, революционный хаос в России вызывал у западных держав справедливые сомнения в том, что эта страна способна продолжать войну. Почти вся Румыния и Балканы были оккупированы армиями Центрального блока. Обстановка представлялась Карлу I и его окружению выгодной для мирных переговоров. При венском дворе вполголоса передавали друг другу фразу, брошенную британским премьером Дэвидом Ллойд-Джорджем: «Не вижу возможности выиграть войну – разве что заключив сепаратный мир с Австрией…».

В качестве посредника для налаживания контактов между Австро-Венгрией и Антантой Карл избрал своего шурина – брата Зиты, принца Сикстуса де Бурбон-Парма. Вместе с младшим братом Ксаверием Сикстус служил офицером в бельгийской армии. (Пармские Бурбоны считали своей родиной Францию, однако вступить после начала войны в ее вооруженные силы принцам не удалось: Французская республика с подозрением относилась к потомкам древней королевской династии; бельгийский король Альберт, естественно, был лишен республиканских предрассудков и позволил братьям воевать под его знаменами). Так называемая «афера Сикстуса» началась обменом письмами между австрийским императором и пармским принцем – через императорского представителя графа Эр-дёди, несколько раз ездившего с этой целью в нейтральную Швейцарию. Сикстус поддерживал контакты с министром иностранных дел Франции Жюлем Камбоном, который сообщил принцу условия французской стороны: Париж настаивает на возвращении Эльзаса и Лотарингии – причем без ответных уступок Германии в колониях; мир не может быть сепаратным ни для одной из держав Антанты; Франция должна исполнить ранее взятые на себя обязательства по отношению к союзникам.

В следующем послании Сикстуса, написанном после встречи принца с французским президентом Пуанкаре 5 марта, содержались обнадеживающие для австрийской стороны намеки на то, что главной военной целью Франции является поражение Германии, «оторванной от Австрии». Императору Карлу недвусмысленно предлагали сепаратный мир. Чтобы подробнее обсудить возможное соглашение, Карл вызвал Сикстуса и Ксаверия в Австрию, куда они со всеми предосторожностями прибыли инкогнито 21 марта. На вилле Эрдёди в Лаксенберге под Веной состоялась серия встреч и консультаций между братьями, императорской четой и графом Чернином. Последний довольно скептически отнесся к возможности сепаратного мира: его целью был мир всеобщий, заключенный не только Австро-Венгрией, но и Германией и их союзниками.

Чернин настаивал на том, что «дело Австро-Венгрии будет окончательно проиграно, если она откажется от альянса с Германией». Такой подход не был следствием германофильства Чернина или неких рыцарских представлений о союзническом долге. Министр просто не хотел закрывать глаза на возможность оккупации дунайской монархии Германией после подписания сепаратного мира; Антанта не успела бы в этом случае оказать Австро-Венгрии сколько-нибудь существенную помощь. Кроме того представлялось весьма вероятным, что сепаратный мир приведет к гражданской войне в государстве Габсбургов: большинство австро-немцев и венгров, несомненно, восприняло бы такой мир как предательство, в то время как славяне поддержали бы его. Таким образом, сепаратный мир нес с собой непосредственную угрозу существованию Австро-Венгрии и, выступая против него, граф Чернин исходил из государственных интересов. Как утверждает французский историк Франсуа Фейтё, «крупной ошибкой императора было то, что он держал рядом с собой человека, который нарушал все его планы и не давал ему, руководствуясь собственным разумом и интуицией, положить конец неестественному союзу с Германией»[152]. Однако конец этого союза мог означать и конец монархии, что никак не входило в планы Карла.

Тем не менее переговоры с бурбонскими принцами в Лаксенберге закончились передачей Сикстусу собственноручного письма Карла, в котором помимо прочего содержалось обещание императора «использовать все личное влияние на моих союзников, дабы добиться выполнения справедливых французских требований в отношении Эльзаса-Лотарингии». Кроме того, Карл предлагал восстановить суверенитет Сербии – при условии, что последняя в будущем откажется «от всякого объединения… с политической тенденцией, направленной на раздробление монархии». Таким образом, Карл совершил непростительный просчет, который впоследствии дорого ему обошелся: французы получили неопровержимое, документально подтвержденное доказательство того, что австрийский император и венгерский король не считает справедливой одну из главных военно-политических целей своего союзника – Германии: удержание Эльзаса и Лотарингии. Другой ошибкой Карла было то, что он не сообщил Чернину подробностей о содержании письма (хотя тот и знал о его существовании). Поэтому министр продолжал заверять немцев, обеспокоенных миролюбием австрийского монарха, в том, что «мы воюем за Германию, точно так же как Германия воюет за нас. Если кто спросит меня, воюем ли мы за Эльзас-Лотарингию, то я отвечу «да», потому что Германия воевала за нас под Лембергом (Львовом) и Триестом». Когда весной 1918 года содержание императорского письма стало достоянием гласности (см. ниже), доверие к Австро-Венгрии как у ее потенциальных партнеров в лагере Антанты, так и у руководителей Германии было подорвано.

Оттокар Чернин – австро-венгерский дипломат и государственный деятель

Между тем стремление Вены усадить за стол мирных переговоров и Германию закончилось ничем. На встрече с Вильгельмом II в Бад-Хомбурге 3 апреля 1917 года Карл предложил кайзеру отказаться от Эльзаса и Лотарингии, в обмен на которые он был готов уступить Германии Галицию и согласиться с фактическим превращением Польши в германского сателлита. Эти инициативы не нашли у Вильгельма, а точнее – у стоявшей за ним военной клики, никакой поддержки. «Немцы создают страшные проблемы, – жаловался Карл Зите. – В конце концов мы будем вынуждены действовать самостоятельно, даже несмотря на риск оккупации». Характерно, что при этом «сама Германия и до, и после акции Сикстуса осуществляла зондаж по поводу мира и в Вашингтоне, и в Лондоне, не ставя в известность Австро-Венгрию и не давая никаких гарантий в части территориальной целостности последней»[153].

Весной 1917 года к власти во Франции пришло правительство во главе с Антуаном Рибо. В отличие от своего предшественника Аристида Бриана и президента Раймона Пуанкаре новый премьер был настроен весьма настороженно по отношению к мирным инициативам Вены. Кроме того, он настаивал на соблюдении Лондонского договора 1915 года между державами Антанты и Италией, согласно которому итальянцам были обещаны многие австрийские территории, включая Тироль, Триест, Истрию и Далмацию. Италия же, несмотря на далеко не блестящую ситуацию на фронте, не желала отказываться ни от одного из своих требований, хотя во втором послании, переданном Сикстусу и датированном 9 мая, Карл прозрачно намекнул, что готов уступить ей Тироль. Не помогло и давление на итальянское правительство со стороны Ллойд-Джорджа, который отозвался о письме Карла I как об «очень добром» («It's a very kind letter»). 5 июня премьер-министр Рибо выступил во французском парламенте с речью, в которой заявил, что «мир может быть лишь плодом победы». Разговаривать бурбонским принцам стало не с кем и не о чем. «Афера Сикстуса» закончилась неудачей, однако ей суждено было иметь продолжение – катастрофическое для императора Карла.

* * *

В конце октября 1917 года австро-германским войскам удалось прорвать оборону итальянцев под Капоретто. Отступление итальянской армии вскоре превратилось в бегство, и только переброска на северо-восток Италии британских и американских подразделений помогла Антанте стабилизировать ситуацию. Потери Италии за две с небольшим недели – с 24 октября по 10 ноября – составили 10 тыс. человек убитыми, 30 тыс. ранеными и почти 300 тыс. пленными; Австро-Венгрия и Германия потеряли около 70 тыс. человек. Центральным державам не удалось нанести Италии окончательное поражение, но итальянская армия надолго утратила способность вести активные боевые действия.

Зато Восточный фронт мировой войны после большевистской революции в России окончательно прекратил существование. Брестский мир был подписан 3 марта 1918 года; Россия утратила огромную территорию – Прибалтику, Белоруссию, Украину и Закавказье. Большевистское правительство признало независимость Украинской народной республики, которая заключила с Центральными державами отдельное мирное соглашение (хотя австро-венгерские и германские войска оставались на ее территории до осени 1918 года). В дунайской монархии этот мир назвали «хлебным», поскольку надеялись на поставки украинского зерна, которые позволили бы улучшить критическую ситуацию с продовольствием, в первую очередь в Австрии. Этим надеждам не суждено было оправдаться: гражданская война и плохой урожай на Украине привели к тому, что вывоз зерна и муки из этой страны в Цислейтанию составил в 1918 году менее двух с половиной тысяч вагонов (для сравнения: из Румынии – около 30 тыс., из Венгрии – более 10 тыс., из Германии – свыше 2600 вагонов).

Наконец, 7 мая в Бухаресте был подписан сепаратный мир между центральными державами и разгромленной Румынией. Последняя потеряла небольшую часть южной Трансильвании и Буковины, отошедшие к Венгрии, а также Добруджу, приобретенную Болгарией. В качестве компенсации румыны получили Бессарабию, оставшуюся «бесхозной» после распада Российской империи. Бухарестский мир, однако, оказался очень недолговечным: 10 ноября 1918 года, когда уже ничто не могло предотвратить поражение Центрального блока, Румыния формально во второй раз вступила в войну на стороне Антанты. Это позволило ей впоследствии настаивать на соблюдении условий соглашения 1916 года, вернуть Добруджу и получить Трансильванию. Общая ситуация на фронтах вновь оживила в военных кругах Германии и Австро-Венгрии надежду на победу. Немцы намеревались начать весной решающее наступление на Западном фронте, австрийцы готовили новую наступательную операцию в Италии – чтобы завершить начатое при Капоретто. Однако силы Центрального блока, в отличие от его противников, были на исходе. Видимый перевес Германии и ее союзников на всех европейских театрах военных действий в первой половине 1918 года оказался грандиозным миражом, который рассеялся всего через несколько месяцев.

Тотальный характер войны порождал всеобщее ожесточение. Если в XIX веке целью действующей армии было нанести врагу поражение, чтобы дать политикам и дипломатам возможность договориться о выгодных условиях мира, то теперь противник должен был быть не просто разгромлен, а уничтожен во всех отношениях – военном, политическом и экономическом. Необычайно интенсивная военная пропаганда «ставила одну цель – полную и окончательную победу в этой войне за завершение всех войн… Война приобрела идеологический характер»[154]. Каков бы ни был ее исход, она просто не могла завершиться справедливым миром, поскольку с абсолютным злом, которое стали олицетворять в глазах друг друга воюющие стороны, примирение невозможно.

Особенно заметен стал идеологический характер войны после 1917 года – благодаря двум событиям. Первым явилось падение монархии Романовых, в результате которого Антанта приобрела политическую однородность, превратившись в блок демократических республик и либеральных конституционных монархий, противостоящий коалиции монархий «реакционных», аристократически-милитаристских. Второе событие – вступление в войну США – привело в лагерь Антанты крупнейшую демократию мира, во главе которой стоял президент Вудро Вильсон, известный своими либеральными взглядами. Приход к власти во Франции одного из лидеров радикальной партии Жоржа Клемансо способствовал окончательному превращению «классического» империалистического конфликта 1914 года в «войну миров», столкновение республиканского и монархического принципов, либеральной демократии и милитаристского авторитаризма. Именно такое представление о войне возобладало в 1917–1918 годах в правящих кругах Антанты.

Отныне Германия и Австро-Венгрия являлись для западных союзников не просто противниками, а воплощением всего, что было ненавистно республиканцам и либералам со времен Вашингтона, Лафайета и Робеспьера – прусского милитаризма, габсбургского католического обскурантизма, аристократизма и реакционности. Именно за это, а не за Эльзас с Лотарингией и Сербию с Черногорией, предстояло заплатить державам Центрального блока. Одним из наиболее последовательных выразителей и глашатаев такого подхода был глава Чехословацкого национального совета Томаш Масарик, отмечавший, что «во всемирной схватке друг другу противостоят державы средневекового теократического монархизма, абсолютизма недемократического и ненационального, и государства конституционные, демократические, республиканские, признающие право всех народов, не только больших, но и малых, на государственную самостоятельность». Таким образом, принцип самоопределения наций становился важной составной частью «доктрины Вильсона – Клемансо».

Уже 10 января 1917 года в декларации держав Антанты о целях блока в качестве одной из них указывалось «освобождение итальянцев, [южных] славян, румын и чехо-словаков от чужого господства». В то же время о ликвидации дунайской монархии Антанта до поры до времени не помышляла – речь шла лишь о предоставлении широкой автономии «непривилегированным» народам. 5 декабря 1917 года, выступая в Конгрессе, президент Вильсон обвинил Германию в стремлении к европейскому и мировому господству и заявил, что западные союзники стремятся к освобождению народов Европы (в том числе и союзных Германии стран – Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии) от немецкой гегемонии. О дунайской монархии Вильсон сказал буквально следующее: «Мы не заинтересованы в уничтожении Австрии. Как она сама распорядится собой – не наша проблема». 5 января 1918 года британский премьер-министр Ллойд-Джордж в заявлении о военных целях Великобритании отметил, что «мы не воюем за разрушение Австро-Венгрии». Наконец, 8 января в другой своей речи Вудро Вильсон сформулировал знаменитые «14 пунктов» – условия, по его мнению, справедливого мира в Европе. 10-й пункт касался народов Австро-Венгрии, которым, по словам президента, «должны быть предоставлены максимально широкие возможности для автономного развития».

Со стороны Франции Австро-Венгрия, однако, не могла рассчитывать на снисхождение. Как отмечает французский историк Жан Беранже, «радикалы, находившиеся у власти [во Франции] с начала века и победившие на выборах 1914 года, хотели республикани-зировать Европу… Это было невозможно… без разрушения монархии Габсбургов»[155]. Неудивительно, что именно во Франции нашла наибольшую поддержку деятельность Чехословацкого национального совета. Французы помогали совету создавать воинские подразделения из числа австро-венгерских пленных и дезертиров – чехов и словаков. Эти так называемые легионы принимали в 1917–1918 годах участие в боевых действиях на Западном фронте и в Италии – под французским командованием, но с собственными знаменами, командирами и т. п.

Что касается Италии, то она, несмотря на военные поражения, продолжала настаивать на соблюдении условий Лондонского соглашения 1915 года. Хотя в качестве идеологического обоснования вступления Италии в войну в 1915 году использовалось намерение освободить из-под власти Габсбургов итальянское меньшинство в Трентино и Далмации, экспансионистские устремления Италии шли гораздо дальше этих областей (стоит отметить также, что в Далмации итальянцы составляли лишь 2 % населения, в то время как подавляющее большинство жителей провинции были славянами). Как бы то ни было, вплоть до весны 1918 года ликвидация габсбургской монархии не входила в число приоритетных военно-политических целей Антанты. Перелом произошел после того, как получила неожиданное продолжение «афера Сикстуса».

2 апреля 1918 года министр иностранных дел Австро-Венгрии Отокар Чернин выступил перед членами городского собрания Вены. Граф находился в каком-то странном, взвинченном состоянии, и, очевидно, только этим можно объяснить его в высшей степени странное и необдуманное заявление о том, что новый французский премьер Клемансо якобы зондировал у него, Чернина, почву относительно готовности дунайской монархии к мирным переговорам. (В действительности дела обстояли совершенно иначе – мирные инициативы исходили из Вены. Если же Чернин имел в виду консультации между французским офицером графом Арманом и австрийским представителем графом Ревертерой в Швейцарии осенью 1917 года, то Арман поддерживал контакт с предыдущим премьер-министром Франции Рибо; Клемансо не имел отношения к этим переговорам). Чернин «по согласованию с Берлином» провозгласил: «Я… готов [к переговорам] и не вижу со стороны Франции иного препятствия на пути к миру, кроме претензий на Эльзас и Лотарингию. Из Парижа я получил ответ, что подобный подход не дает возможности вести переговоры».

Клемансо, узнав о заявлении Чернина, ответил коротко: «Граф Чернин лгал!» Однако австрийский министр упрямо настаивал на своей правоте, что вообще трудно объяснить иными причинами, кроме его болезненного самолюбия и нестабильной психики. Тогда 12 апреля по распоряжению Клемансо были обнародованы письма Карла I, адресованные принцу Сикстусу, но предназначавшиеся французским властям. В первом из них, как уже говорилось, претензии Франции на Эльзас и Лотарингию признавались справедливыми. Таким образом, граф Чернин грубо и совершенно необоснованно подставил под удар своего императора; поведение министра, несомненно, можно расценивать как «чудовищный гибрид политической решимости и дипломатического дилетантизма»[156]. Даже если допустить, что графу не были известны все подробности первого письма Карла, он знал о самом существовании обоих посланий и потому должен был соблюдать максимум осторожности, затрагивая деликатную тему мирных переговоров с Францией. Увы, Чернин поступил совершенно иначе.

Карьера графа Чернина на этом закончилась, через несколько дней он вынужден был подать в отставку. Но необдуманные действия министра спровоцировали острый политический кризис: в середине апреля в венских придворных кругах даже поговаривали о возможном отречении императора. «Афера Сикстуса» вызвала ярость среди австро-венгерских военных и других приверженцев союза с Германией. Генерал Крамон, немецкий военный атташе при венском дворе, отмечал в те дни: «Ужас и изумление здешнего офицерского корпуса не поддаются описанию… Население резко осуждает императорскую чету, растет число дел об оскорблении Величества. Люди рассержены в первую очередь на императрицу и пармский дом, который считают источником всего зла…». В Берлине ждали объяснений. Карл, находившийся на грани нервного срыва, отправил Вильгельму II телеграмму, в которой был вынужден лгать, утверждая, что его письма, опубликованные во Франции, – фальшивка. «Обвинения, выдвинутые против меня господином Клемансо, столь низки, что я не собираюсь более дискутировать с Францией по этому поводу, – писал «обиженный» Карл. – Моим ответом будут пушки моих батарей на Западе».

Через месяц, 11 мая, австрийский император отправился к немецкому союзнику в Спа. Там кайзер и военные руководители Германии, фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф, вынудили Карла подписать соглашение о еще более тесном военном, а в перспективе и экономическом союзе двух стран. Этот договор окончательно превращал дунайскую монархию в слабого сателлита Германской империи. Судьба Габсбургов была решена. Победа Германии, о близости которой не переставали трубить Гинденбург с Людендорфом, превратила бы Австро-Венгрию на неопределенно долгое время во второразрядную страну, отданную на откуп всемогущей союзнице. Победа Антанты отныне тоже не сулила монархии ничего обнадеживающего: скандал вокруг писем Карла похоронил всякую возможность дальнейших контактов между Габсбургами и западными державами.

Катастрофа была близка. Обстановка на фронтах стала меняться в пользу Антанты. Последнюю победу на Западе немцы одержали в марте 1918 года, но их наступление в Пикардии оказалось недостаточно мощным для того, чтобы переломить ход войны. Летние наступления на Западном и Итальянском фронтах захлебнулись (на реке Пьява отчаянно оборонявшиеся итальянцы и англичане вынудили австро-германские части отойти с большими потерями). Наконец, 8 августа 1918 года настал, по выражению генерала Людендорфа, «черный день немецкой армии»: войска Антанты прорвали фронт немцев у Амьена. Даже берлинские стратеги начали понимать, что война проиграна. В Вене об этом догадывались уже давно. Наступала последняя осень монархии Габсбургов.

Finis Austriae

Помимо поисков путей к миру, важнейшей составной частью политики Карла I была либерализация внутриполитической обстановки в Австро-Венгрии. С этой целью император 30 мая 1917 года вновь созвал не собиравшийся более трех лет рейхсрат – парламент западной части монархии. Перед этим в венских правящих кругах шли жаркие дебаты о возможности октроирования (введения «сверху», императорским указом, в соответствии с 14-й статьей конституции) основ нового политического устройства Цислейтании. Фактически речь шла о выполнении пожеланий австро-немцев, выраженных в «Пасхальной декларации», – придании немецкому статуса официального языка на западе монархии, окончательном административном отделении Галиции, разделении чешских земель на национальные округа и заключении таможенного союза с Германией. Одним из сторонников такого решения был премьер-министр Клам-Мартиниц, однако Карл спустил проект на тормозах. Он сознавал, что дальнейшее усиление австро-немцев не только не упрочило бы положение монархии, а наоборот. 16 апреля 1917 года было объявлено, что уже подготовленные проекты императорских рескриптов так и останутся проектами.

Карта распада Австро-Венгерской империи после Первой мировой войны

Неудача попытки октроировать новое государственное устройство и возобновление деятельности рейхсрата продемонстрировали намерение императора взять курс на либерализацию, опираясь на все народы монархии, а не только на немцев и венгров. Важным шагом в этом направлении стала и отставка в мае 1917 года премьер-министра Венгрии Тисы, олицетворявшего непреклонный мадьярский консерватизм и верность союзу с Германией. Но начав реформы в воюющей стране, в условиях непрерывного возрастания внешней угрозы (ее главным источником являлась уже не столько Антанта, сколько союзная Германия), Карл, на наш взгляд, сделал очередной опрометчивый шаг. Несомненно, отмена наиболее жестких и скандальных репрессивных мер была необходима для снижения нараставшей внутренней напряженности. Однако созыв рейхсрата, т. е. предоставление парламентской трибуны лидерам национальных движений, был воспринят многими из них как симптом слабости власти, как признак того, что у императора и правительства можно вырвать уступки – для этого стоит лишь оказать на них соответствующее давление.

Вряд ли можно считать социальные проблемы главным побудительным мотивом новой политики императорского правительства. Хотя недовольство населения бесконечной войной и экономическим кризисом нарастало, требования бастующих и участников «голодных маршей» очень редко шли дальше лозунга, выдвинутого во время одной из подобных акций протеста: «Дайте нам картошки, или будет революция!». Даже в чешских землях, где этнический конфликт тлел уже несколько десятилетий, демонстранты почти до конца 1917 года выражали исключительно социальный протест. Национальные противоречия до этого времени находились на втором плане. В некоторых случаях чехи и немцы вместе участвовали в «голодных маршах». Правда, все более частыми становились проявления антисемитизма, иногда (например, летом 1917 года в Моравии) выливавшиеся в настоящие погромы. Но, как бы то ни было, взрывная сила национализма по-настоящему показала себя лишь позднее, в последний год существования Австро-Венгрии. Позволю себе предположить, что это произошло во многом благодаря тому, что Карл I, руководствуясь наилучшими побуждениями, сам сильно раскачал и без того не слишком устойчивую лодку дунайской монархии.

До сих пор здание государственной власти в Австро-Венгрии держалось прежде всего благодаря центростремительным силам, которые олицетворяли собой Франц Иосиф, единая армия и чиновничество. Со смертью старого императора исчез один из названных факторов, поскольку преемник Франца Иосифа не обладал и малой долей авторитета «шёнбруннского старца». Но действовали другие факторы, и их существование вызывало у многих национал-радикалов чувство безысходности: надеяться на перемены, судя по всему, можно было только после войны. Для «непривилегированных» народов вплоть до 1917 года единственным способом как-то изменить баланс сил в свою пользу оставался осторожный активизм. Поспешная либерализация внутренней политики при Карле I вновь вызвала к жизни силы, которые ранее были вытеснены с политической сцены в эмиграцию или подполье. Рейхсрат для императора Карла стал тем же, чем были Генеральные штаты для Людовика XVI; созванный для того, чтобы обсудить с представителями народов перспективы их дальнейшего совместного существования в рамках габсбургского государства, парламент быстро превратился в катализатор центробежных процессов, в орган, по сути дела, антигосударственный. Последнего Габсбурга погубила гонка за двумя зайцами: еще не снискав никаких лавров на миротворческом поприще, он начал, по удачному выражению чешского историка Ивана Шедивого, «императорскую перестройку», надеясь добиться внутренней гармонии в стране, угроза существованию которой исходила прежде всего извне.

По мере того как продолжались заседания рейхсрата, позиция чешских и югославянских депутатов (последние создали единую фракцию, главой которой стал словенский политик Антон Корошец) становилась все более радикальной. Чешский союз выступил с заявлением, в котором значилось: «Представители чешского народа действуют, исходя из глубокого убеждения в том, что нынешнее дуалистическое государственное устройство создало… народы правящие и угнетенные и что одно лишь преобразование габсбургско-лотарингской державы в федерацию свободных и равноправных государств устранит неравенство народов и обеспечит всестороннее развитие каждого из них в интересах всей страны и династии… Мы будем добиваться объединения… чехо-славянского народа в рамках демократического чешского государства – включая словацкую ветвь нашей нации…». Эта декларация вызвала бурю возмущения в Будапеште, поскольку присоединение словацких земель к чешским означало бы нарушение территориальной целостности Венгерского королевства. «Во втором парламенте монархии… щелкают ножницы, которыми чехи хотят разрезать Венгрию», – писала венгерская пресса.

При этом позиция чехов была далеко не безупречна с правовой точки зрения, т. к. «декларация Чешского союза смешивала… современный принцип самоопределения наций с традиционным для чешской политики требованием «уважения к историческому праву»[157]. Иными словами, чешские лидеры хотели, с одной стороны, создать свое государство в сложившихся еще в средние века границах земель короны св. Вацлава, значительную часть населения которых составляли немцы и силезские поляки, а с другой – присоединить к этому историческому государству Словакию, оторвав ее от другого исторического государства – Венгрии. Что же касается политических представителей самого словацкого народа, то они по-прежнему выжидали, не отдавая предпочтение ни союзу с чехами, ни автономии в рамках Венгерского королевства. Чехословацкая ориентация взяла верх лишь в мае 1918 года, когда на совещании ведущих словацких политиков лидер Народной партии Андрей Глинка произнес: «Нам пора ясно высказаться, с кем мы пойдем – с чехами или с венграми. Не нужно обходить этот вопрос, давайте открыто скажем: мы – за чехословацкую ориентацию. Наше тысячелетнее партнерство с венграми оказалось неудачным. Нам нужно разойтись».

Умиротворению не способствовала и объявленная императором 2 июля 1917 года амнистия, благодаря которой на свободу вышли приговоренные к смертной казни за государственную измену политзаключенные, главным образом чехи, – всего 719 человек. Амнистия поначалу вызвала серьезное беспокойство чехословацкой эмиграции, из рук которой она выбила крупнейший козырь – репрессии властей против славянских подданных Габсбургов. «Преследования…были для нас большим политическим аргументом перед союзниками (Антантой. – Я. Ш.), – писал Эдвард Бенеш. – Амнистия лишала нас этого аргумента». Однако возмущение, которое вызвало у австрийских и особенно богемских немцев императорское прощение «предателям», привело к тому, что национальные противоречия в габсбургском государстве обострились еще более.

20 июля на греческом острове Корфу представители Югославянского комитета и сербского правительства подписали декларацию о создании после войны государства, в состав которого вошли бы Сербия, Черногория и провинции Австро-Венгрии, населенные южными славянами. Главой этого «Королевства сербов, хорватов и словенцев» должен был стать монарх из сербской династии Карагеоргиевичей. Корфская декларация провозглашала равенство трех народов будущего королевства и трех религий – православия, католичества и ислама. При этом, однако, в ней обходился вопрос о правах национальных меньшинств – македонцев, албанцев, венгров и других народов. Нужно также отметить, что Анте Трумбич и его соратники по Югославянскому комитету в тот момент не располагали поддержкой большинства австро-венгерских сербов, хорватов и словенцев. Многие представители южных славян, заседавшие в венском и будапештском парламентах, продолжали настаивать на широкой автономии в рамках федерализованного габсбургского государства. Так, в мае 1917 года 33 депутата рейхсрата, представлявшие сербов, хорватов и словенцев, выступили с декларацией, требовавшей объединения югославянских земель монархии в автономное государственное образование – но под скипетром Габсбургов!

Однако к концу 1917 года сепаратистские устремления большей части политической элиты славянских народов монархии определились окончательно. Определенную роль в этом сыграли и вести об октябрьском перевороте в России, сразу после которого появился большевистский «Декрет о мире», призывавший к «миру без аннексий и контрибуций» и реализации принципа самоопределения наций. 30 ноября Чешский союз, Югославянский клуб депутатов и Украинское парламентское объединение выступили с совместным заявлением, в котором потребовали, чтобы на мирных переговорах с Россией в Бресте были представлены делегации отдельных народов Австро-Венгрии, поскольку это должен быть «мир для народов и между народами». После того как министр Чернин отверг их требования, 6 января в Праге собрался съезд чешских депутатов рейхсрата и членов земельных собраний. Присутствовавшие приняли декларацию, в которой уже без всяких оговорок потребовали предоставления народам монархии права на самоопределение и, в частности, провозглашения самостоятельного чехословацкого государства. Премьер-министр Цислейтании Зайдлер (он стал преемником Клам-Мартиница в июне 1917 года) объявил декларацию «актом государственной измены».

Однако ничего, кроме жестких заявлений, противопоставить национализму власти уже не могли. Больше не помогали даже широкомасштабные уступки. Как вспоминал позднее чешский журналист и политик Йозеф Пенижек, Карл I «чувствовал, что отношения между чешским народом и династией Габсбургов после войны нужно будет серьезно изменить. Вернувшись в Вену (очевидно, с переговоров с Вильгельмом II в Спа в мае 1918 года – Я. Ш.), [император] встретился с несколькими чешскими промышленниками. Через одного из них и с моей помощью он… передал доктору Крамаржу предложение… возглавить правительство чешских земель, которое тот мог бы составить сам – с тем, чтобы эти земли пользовались самостоятельностью во всех вопросах, кроме заграничной торговли, внешней политики и армии… [Крамарж] ответил спустя две или три недели кратко: «Теперь уже слишком поздно».

Трудно сказать, было ли Крамаржу (человеку, которого при Франце Иосифе объявили государственным преступником и приговорили к смерти!) на самом деле сделано такое предложение – кроме мемуаров Пенижека, упоминаний об этой истории больше нет нигде. Но как бы то ни было, ясно, что в 1918 году чешская политическая элита окончательно превратилась в авангард сепаратистских (или, если угодно, национально-освободительных) движений в дунайской монархии. Эмигранты и политики, остававшиеся на родине, объединили усилия. Активизм умер.

Важным событием, показавшим, что радикальные национальные движения народов Австро-Венгрии приобретают все больший вес в глазах Антанты, стал «съезд угнетенных народов», состоявшийся в Риме в апреле 1918 года. Место его проведения было выбрано не случайно: из всех западных союзников Италия занимала наиболее последовательную антигабсбургскую позицию. Таким образом, «итальянцы, которые вскоре установили в Тироле и Истрии по отношению к местным немцам и словенцам такой порядок, по сравнению с которым австро-венгерский режим даже в худших его проявлениях казался либеральным, – эти итальянцы выступили в роли лидеров угнетенных»[158]. Съезд принял заявление, в котором, в частности, говорилось: «Каждый из [угнетенных] народов считает австро-венгерскую монархию орудием германского господства и главным препятствием на пути к осуществлению своих чаяний и устремлений».

В Рим приехали представители польских, чешских, словацких, украинских, югославянских, румынских националистических группировок – в большинстве своем немногочисленных и далеко не всегда влиятельных. Тем не менее все они не стеснялись говорить от лица своих народов, которых на самом деле, как отмечает Франсуа Фейтё, «никто не спрашивал. Известно, что многие сербские, хорватские и словенские депутаты рейхсрата выступали против присоединения своих земель к Сербии… Нет и доказательств того, что все население Чехии и Моравии стремилось к отделению от монархии… О демократии и свободной воле народов [в данном случае] действительно вряд ли можно говорить»[159]. «Право наций на самоопределение» быстро превратилось из государственно-правового принципа в пропагандистский лозунг и даже больше – в орудие военно-политической борьбы Антанты с ее противниками. Об этом свидетельствовала, в частности, реакция государственного секретаря США Роберта Лансинга на «съезд угнетенных народов». «Государственный секретарь хотел бы отметить, – говорилось в его заявлении, – что правительство Соединенных Штатов с большим вниманием… следило за заседаниями съезда угнетенных народов Австро-Венгрии и что национальные программы чехо-словаков и югославян вызывают большую симпатию этого правительства».

3 июня Антанта провозгласила, что считает одним из условий справедливого мира создание независимой Польши, объединяющей все области, населенные поляками, – т. е. и Галицию, входившую в состав Австро-Венгрии. К тому времени в Париже уже действовал Польский национальный совет, основанный Романом Дмовским, который после большевистской революции в России сменил прорусскую ориентацию на прозападную. Деятельность сторонников независимости активно спонсировала польская диаспора в США; посредником между ней и Польским национальным советом служил известный пианист Игнаций Падеревский. Во Франции была сформирована польская добровольческая армия под командованием генерала Юзефа Галлера. Тем временем Юзеф Пилсудский, разорвавший отношения с Центральными державами, был арестован немцами и понемногу приобрел среди поляков славу национального героя. Подъему польского национально-освободительного движения, в том числе в Галиции, способствовали и трения между поляками и украинскими националистическими кругами.

30 июля 1918 года правительство Франции признало право чехословацкого народа на самоопределение. Чехословацкий национальный совет был объявлен «высшим органом, представляющим интересы народа и являющимся основой будущего чехословацкого правительства». 9 августа совет был признан в этом качестве Великобританией, а 3 сентября – США. Таким образом, право на государственность было признано за народом, существовавшим лишь в воображении Масарика и его сподвижников. Ведь «до самого возникновения независимого чехословацкого государства для значительной части чешских политиков Словакия оставалась некой экзотикой, а для подавляющего большинства чешского общества – и вовсе terra incognita»[160]. Кроме языковой близости, чехов и словаков мало что объединяло: на протяжении многих веков оба народа имели совершенно разную историю, находились на неодинаковом уровне политического и культурного развития. Искусственность политических и национально-государственных построений чешских эмигрантов, однако, ничуть не беспокоила Антанту: гораздо важнее для нее было использовать Чехословацкий национальный совет как инструмент разрушения габсбургской монархии – коль скоро с последней не удалось договориться.

* * *

«Все в бой!» – призыв главнокомандующего армиями Антанты французского маршала Фердинада Фоша прозвучал на Западном фронте в начале осени 1918 года. Западные союзники стремились закрепить успех, достигнутый в августе. 26 сентября 123 французские, британские, американские и бельгийские дивизии пошли в последнее наступление на позиции немцев. Те располагали без малого двумя сотнями дивизий – но лишь четверть из них была полностью боеспособна. Два дня спустя все было кончено: начальник немецкого генштаба Эрих фон Людендорф, разбитый и опустошенный, доложил командующему фельдмаршалу Гинденбургу, что не видит иного выхода, кроме начала переговоров о перемирии. А ведь еще месяц назад, во время последней встречи Вильгельма II и Карла I, немецкие генералы наперебой заверяли австрийского императора в том, что, несмотря на все трудности, война будет выиграна!

Карл I – последний монарх империи Габсбургов

На следующий день после того, как Людендорф и Гинденбург наконец поняли, что победы не будет, Болгария, чьи войска на Салоникском фронте отступали под напором противника, попросила о перемирии. Армии Антанты быстро продвигались через Македонию и Сербию на север – к границам дунайской монархии, у которой уже не было сил удержать развалившийся фронт. Узнав об этом, министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Буриан, вновь назначенный на этот пост после отставки Чернина, лаконично заметил: «Всему конец». 4 октября по согласованию с императором и немцами Буриан направил западным державам ноту, в которой сообщалось, что Австро-Венгрия готова к мирным переговорам на основании изложенных президентом Вильсоном «14 пунктов», включая пункт о самоопределении наций. На следующий день в Загребе образовалось Народное вече Хорватии, провозгласившее себя представительным органом всех югославянских земель монархии. Распад Австро-Венгрии перешел в завершающую стадию.

Карл I еще пытался что-то спасти. С 10 по 12 октября он принял делегации венгров, чехов, австро-немцев и южных славян. Венгерские политики – премьер-министр Векерле, бывший премьер Тиса, лидер умеренной оппозиции граф Аппоньи – и слышать не хотели о федерализации монархии, которая казалась императору последним шансом сохранить государство. Мадьяры – в который раз! – добились своего: Карл пообещал, что готовившийся им манифест о федерализации не коснется Венгерского королевства. В свою очередь, чехам и югославянам федеративное государство уже не представлялось привлекательным: Антанта обещала им больше – полную независимость. Еще в конце сентября Чешский союз провозгласил: «На все нынешние попытки изменить конституцию у нашего… народа нет иного ответа, кроме холодного и решительного отказа… Мы больше не верим никаким обещаниям… То, чего мы хотим, никакое венское правительство нам никогда не даст…».

Подобную позицию заняли и депутаты, входившие в Югославянский клуб. Его председатель Антон Корошец вспоминал об октябрьской аудиенции у Карла: «Я сказал [императору], что он… не прислушивался к нашим требованиям, особенно тогда, когда мы настаивали на отставке Чернина. Он спросил, возможно ли, чтобы мы оставили его? Я ответил: «Ситуация говорит о том, что жребий брошен». Император закрыл лицо руками; послышались рыдания. Я медленно вышел, поскольку видел, что он уже не может говорить. Это была моя последняя встреча с императором». Монарх уже не приказывал – он просил и даже умолял, но было поздно. Карл Первый и Последний расплачивался за ошибки, львиную долю которых совершил не он, а его предшественники. Этот добрый, неопытный и не слишком сильный человек чувствовал страшную душевную боль: рушился весь его мир, основой которого был монархический принцип. Народы отказывают в повиновении своему государю – к такому обороту событий последний Габсбург не был готов. И все же он боролся – не за власть, поскольку не был властолюбив, а за наследие, переданное ему предками, наследие, которое, как полагал Карл, он не имел права утратить.

16 октября 1918 года увидел свет императорский манифест, название которого в тогдашних условиях звучало почти иронически – «Моим верным австрийским народам» (в историю этот документ вошел как «das Voelkermanifest» – «Манифест о народах»). В нем провозглашалось, что «Австрия должна стать, в соответствии с желаниями ее народов, государством федеративным, в котором каждая народность образует свое собственное государство на территории, которую населяет… Этот новый порядок, который никоим образом не нарушает целостность земель святой короны венгерской, должен принести каждому национальному государству самостоятельность; в то же время он будет охранять их общие интересы… К народам, на самоопределении которых будет основана новая империя, обращаюсь Я – дабы участвовали в сем великом деле посредством национальных советов, которые, будучи составлены из депутатов [рейхсрата] от каждого народа, должны представлять интересы оных народов в их отношениях между собой и с Моим правительством. Да выйдет наше Отечество… из военных бурь как союз свободных народов».

Время для подобных шагов, однако, было упущено. Карл уже не мог удержаться на ускользавшем от него троне, зато помог своим манифестом избежать возможного кровопролития: «Слово императора… легитимизировало национальные советы и тем самым дало возможность многим чиновникам и офицерам, воспитанным в духе верности монархии, без внутренней борьбы начать служить национальным советам, в руки которых переходила власть»[161]. Национал-радикалы же не нуждались в благословении последнего Габсбурга: победоносная Антанта несла им на штыках государственный суверенитет. Те, кто придерживался более умеренных взглядов и не был уверен в жизнеспособности новых национальных государств, готовившихся занять место монархии Габсбургов, в большинстве своем покорно шли за националистами, которые стали ведущей силой на чешской, словацкой, польской, украинской, югославянской, румынской политической сцене. Не подлежит сомнению, что наиболее слабым местом манифеста 16 октября было то, что его действие не распространялось на Венгрию. Тем самым вне игры оказались пожелания хорватов, чье королевство являлось составной частью Венгрии, не были учтены и потребности трансильванских румын, равно как и словаков – а тем самым также и чехов. Даже на краю политической гибели династия оказалась не в состоянии пойти наперекор мадьярским аристократам-консерваторам.

8 октября в Вашингтоне по инициативе Масарика была обнародована Декларация независимости чехословацкого народа. В ней, в частности, говорилось, что «ни федерализация, ни автономия ничего не значат, если сохранится габсбургская династия… Наш народ не может самостоятельно развиваться в габсбургской лже-федерации, которая представляет собой не что иное, как новую форму… угнетения, от которого мы страдали на протяжении трех веков… Мы объявляем династию Габсбургов недостойной возглавлять наш народ и отрицаем ее права на земли чехословаков…». В тот же день благодаря связям Масарика в американских правящих кругах текст декларации оказался на столе у президента Вильсона – и, возможно, повлиял на тон его послания, направленного австро-венгерскому правительству в ответ на ноту графа Буриана от 4 октября. «Правительство Соединенных Штатов признало, – писал Вильсон, – что чехословаки и империи Германская и Австро-Венгерская находятся между собой в состоянии войны и что Чехословацкий национальный совет является де-факто правительством, ведущим войну. Президент уже не может считать одну лишь автономию этих народов [достаточным] условием заключения мира. Президент настаивает на том, что именно они, а не он, должны судить о том, какие действия со стороны австро-венгерского правительства… будут соответствовать представлениям народов о своих правах…». Это был окончательный, не подлежащий обжалованию смертный приговор дунайской монархии.

Интересно, что приводить его в исполнение одними из первых стали еще недавно лояльные австро-немцы. 21 октября в Вене возникло Временное национальное собрание Немецкой Австрии, в которое вошли почти все депутаты рейхсрата, представлявшие немецкоязычные избирательные округа Цислейтании. Многие члены этого собрания рассчитывали, что в скором времени населенные немцами земли распадающейся монархии смогут присоединиться к Германии, осуществив наконец давнюю мечту пангерманистов. Однако это противоречило интересам Антанты, и впоследствии именно по ее настоянию Австрийская республика, о создании которой было объявлено 12 ноября – на следующий день после капитуляции Германии на Западном фронте, – была сохранена как независимое государство.

К 24 октября все страны Антанты и их союзники признали Чехословацкий национальный совет в качестве действующего правительства нового государства, хотя Чехословацкая республика (ЧСР) была провозглашена в Праге лишь четыре дня спустя. 30 октября

Словацкий национальный совет, заявив, что «он один имеет право говорить и действовать от лица чехословацкого народа, проживающего в границах Венгрии», подтвердил присоединение Словакии к ЧСР. (Фактически борьба между Прагой и Будапештом за контроль над словацкими землями продолжалась еще несколько месяцев). 14 ноября в Праге на заседании Революционного национального собрания Томаш Масарик был избран президентом новорожденной республики. Первое правительство ЧСР возглавил Карел Крамарж.

29 октября в Загребе Народное вече, председателем которого стал Антон Корошец, заявило о готовности взять в свои руки всю власть в югославянских провинциях. Вече заявило о выходе Хорватии, Славонии, Далмации и земель, населенных словенцами, из состава Австро-Венгрии и об их нейтралитете. Это, однако, не помешало итальянским войскам после капитуляции австро-венгерской армии в Италии, последовавшей 3 ноября, оккупировать Далмацию и приморские районы Хорватии. В югославянских областях воцарился хаос. Вот что вспоминали современники о событиях тех дней: «Государственные власти перестали существовать, а местные были бессильны… Люблянский народный совет располагал не более чем сотней солдат и офицеров. Пойманные и задержанные днем солдаты, возвращавшиеся с фронта, ночью расходились по своим селам. Стража, поставленная с вечера, исчезала Бог знает куда. Утром находили в караульном помещении только прислоненную к стене винтовку».

Повсеместная анархия, наступление зимы, грозившей массовым голодом и нищетой, и угроза итальянской оккупации вынудили хорватские, словенские и боснийские власти искать помощи у Белграда, хотя далеко не все политические силы, представленные в загребском Народном вече, стремились к объединению с Сербией. «Нужно отметить, что южные славяне [габсбургской] монархии оказались под сильнейшим давлением, и у них не было реальной альтернативы. Австрийские немцы и венгры находились в процессе создания собственных республик на национальной основе. Монархическая государственная «оболочка» более не существовала. Наиболее вероятными вариантами развития были либо образование югославского государства, либо разделение хорватских и словенских земель между Италией, Сербией и, возможно, Австрией и Венгрией»[162]. Сознавая это, Народное вече 24 ноября после бурных дебатов обратилось к сербскому правительству с просьбой о вхождении бывших южных провинций дунайской монархии в состав Сербского королевства. 1 декабря 1918 года в белградской резиденции принца-регента Александра Карагеоргиевича на специальной церемонии было объявлено о создании Королевства сербов, хорватов и словенцев (СХС; с 1929 года – Королевство Югославия).

В ноябре произошло и окончательное восстановление польской государственности. После капитуляции центральных держав и вывода австро-германских войск из Польши в стране сложилось двоевластие. В Варшаве заседал Регентский совет Польского королевства, в Люблине левые силы объявили о создании Временного народного правительства. В роли объединителя выступил общепризнанный харизматичный лидер сторонников независимости – Юзеф Пилсудский, освобожденный из заключения в Германии и вернувшийся на родину 10 ноября. Регентский совет и люблинское правительство признали его временным главой исполнительной власти с титулом «начальник государства». В состав Польши вошла и Галиция, однако вопрос о границах нового государства был решен лишь в 1919–1921 годах – после того, как были подписаны Версальские мирные соглашения, а сама Польша вышла победительницей из войн с Украинской народной республикой (1919) и большевистской Россией (1920).

23 октября после отставки правительства Шандора Векерле, утратившего контроль над ситуацией, в Будапеште образовался Венгерский национальный совет, председателем которого стал левый либерал граф Михай Каройи, выступавший за широкомасштабные социальные и национально-административные реформы. В состав совета вошли сторонники самого Кароли из Партии независимости, социал-демократы, представители небольшой Радикальной партии во главе с известным теоретиком центральноевропейского федерализма Оскаром Яси и ряд будапештских либеральных интеллектуалов. Стремясь сохранить территориальную целостность исторической Венгрии, совет объявил о готовности к немедленным мирным переговорам с Антантой. По распоряжению новых властей венгерские части были отозваны с разваливающихся фронтов домой. Между тем регент Венгрии эрцгерцог Иосиф Август попытался привести к власти правительство, составленное из умеренно-консервативных политиков, но эта попытка окончилась неудачей и привела к революционному взрыву.

31 октября на улицы Будапешта вышли многотысячные толпы горожан и вернувшихся с фронта солдат, требовавшие перехода власти к Национальному совету. В городе происходили грабежи и убийства – в частности, жертвой бунтующих гонведов стал экспремьер Иштван Тиса, растерзанный в собственном доме. «Революция астр» (эти осенние цветы, которыми украшали свои кепи революционные солдаты, стали символом событий 31 октября) принесла «красному графу» Каройи кресло премьера, хотя он сам не одобрял действий участников беспорядков. 3 ноября Венгрия заключила в Белграде перемирие с Антантой, но командующий союзными войсками на Балканах французский генерал Франше д'Эспере своеобразно толковал это соглашение: его подразделения продолжали продвигаться в глубь венгерской территории. 10 ноября в войну против Центральных держав (одна из которых уже не существовала, до капитуляции же второй оставалось несколько часов) формально снова вступила Румыния, чьи войска, почти не встретив сопротивления, заняли Трансильванию. Все попытки правительства Каройи договориться со словацкими, румынскими, хорватскими и сербскими представителями о сохранении единства Венгрии при условии предоставления ее народам широкой автономии закончились неудачей.

16 ноября 1918 года Венгрия была провозглашена республикой, Каройи стал ее президентом. Однако будущее нового государства оставалось неясным. С одной стороны, в самой Венгрии продолжалась ожесточенная борьба различных политических группировок – от консерваторов-монархистов до левых социалистов и быстро набиравших силу коммунистов. С другой стороны, трудно было предсказать, что вообще останется от венгерского государства после того, как будет заключен мир; к началу заседаний Версальской конференции в январе 1919 года Венгрия де-факто утратила более половины своей предвоенной территории и населения. Федеративный проект, выдвинутый осенью 1918 года Оскаром Яси и поддержанный президентом Каройи, появился слишком поздно, когда политические лидеры «непривилегированных» народов королевства уже не считали необходимым сохранение исторической Венгрии. Более того, в действиях многих югославянских, словацких и румынских политиков того времени было заметно желание отомстить мадьярам за притеснения эпохи дуализма.

Подобно тому, как император Карл платил по историческим счетам Франца Иосифа и его советников, венгерские либералы, пришедшие к власти осенью 1918 года, расплачивались за ошибки своих предшественников – консервативной аристократии, националистической интеллигенции и других твердокаменных сторонников принципа дуализма. Позднее, в эмиграции, Оскар Яси с горечью вспоминал о крахе своего проекта «Придунайских Соединенных Штатов»: «Я считал… первейшим долгом показать миру, что осуществление империалистических предложений о разделе Венгрии не привело бы к разрешению проблемы межнациональных отношений и лишь заменило бы прежний сепаратизм новым; и что гарантии лучшего, более справедливого устройства предоставила бы лишь естественная автономия каждого народа и союз этих самоуправляющихся наций на основе всеобщего равноправия»[163].

История создания и краха «версальской системы» в межвоенной Центральной и Восточной Европе показала, что Яси был прав. Однако и он не учел один важный момент: в эпоху национализма мирное сосуществование небольших центральноевропейских и балканских народов было возможно лишь до тех пор, пока их объединял мощный наднациональный фактор, каковым являлась династия Габсбургов и созданное ею уникальное государство. Габсбургская монархия была важна для Центральной Европы не в качестве государственно-правового принципа или олицетворения многовековой исторической традиции, а прежде всего как интегрирующая сила, способная более или менее успешно представлять интересы всех своих подданных, сглаживать и уравновешивать политические, этнические и религиозные противоречия. Крах государства Габсбургов привел к тому, что в центральноевропейском регионе открылся гигантский ящик Пандоры, из которого вырвались давние обиды и предрассудки, взаимная зависть, неприязнь и ненависть.

* * *

Впрочем, в конце октября 1918 года императорская администрация формально еще продолжала существовать. 25 октября Карл I назначил своим последним премьер-министром либерального австрийского профессора Генриха Ламмаша. Министром иностранных дел стал Дьюла Андраши-младший, сын знаменитого венгерского политика эпохи Франца Иосифа. Они не успели, да уже и не могли предпринять какие-либо заметные политические шаги. Андраши, правда, обеспечил дипломатические формальности, необходимые для начала переговоров о перемирии. Ламмашу же оставалось лишь содействовать тому, чтобы власть перешла от Габсбургов в иные руки мирным путем. Агонию монархии было уже не остановить.

При этом в высших слоях общества еще оставалось немало монархистов, готовых прийти на помощь Габсбургам. Например, «лев Изонцо» фельдмаршал Светозар Бороевич де Бойна, находившийся в Клагенфурте, располагал определенным количеством войск, которые сохранили дисциплину и верность присяге. Бороевич был готов идти с этими войсками на Вену и занять ее. Он дважды посылал императору телеграммы с просьбой об аудиенции, но получил отказ: Карл, догадывавшийся о планах фельдмаршала, не желал военного переворота и к тому же опасался, что действия Бороевича приведут к кровопролитию в столице, где радикальные социал-демократы начали формирование своих вооруженных отрядов – «рабочей гвардии». Подобную нерешительность Карл I проявит и три года спустя, при попытке вернуть себе венгерский трон. Хотя на его действия можно посмотреть и по-другому: Карл не желал быть монархом, сидящим на штыках последних верных ему батальонов.

10 ноября после переговоров премьер-министра Ламмаша с представителями Национального собрания Немецкой Австрии стало ясно, что на предстоящем голосовании по вопросу о будущем государственном устройстве большинство депутатов выскажется в пользу республики. Социал-демократы и часть националистов требовали отречения Карла I. На следующий день Ламмаш и министр внутренних дел Фридрих Гайер приехали в Шёнбрунн. Прочитав проект манифеста, предложенного ему министрами, император воскликнул: «Но это же отречение!» Ламмаш, Гайер и секретарь императора Карл Веркман убеждали его в том, что на самом деле разработанный ими документ предполагает отказ Карла не от короны, а от участия в государственных делах, что оставляло Габсбургам возможность вернуться на трон в будущем, когда обстановка станет более благоприятной. Император стоял на своем: монарх не вправе отказываться от короны, данной ему Богом.

Присутствовавшая на переговорах Зита решительно и весьма эмоционально поддержала мужа. «Нет, Карл! – кричала императрица. – Лучше погибнуть! Потом придет Отто… А если умрем мы все – есть еще другие Габсбурги!» Нужно отдать должное мужеству Зиты: ее фраза о смерти вовсе не была бахвальством. Габсбурги отлично знали о судьбе Николая II и его семьи, расстрелянных большевиками всего четыре месяца назад, а одним из главных аргументов Ламмаша и Гайера в пользу подписания манифеста была именно забота о безопасности монарха, его жены и детей. В разговор вновь вступил Веркман; он убеждал Карла и Зиту, что манифест не будет означать отречения, и намекал на то, что отказ императора подписать документ может привести к штурму Шёнбрунна «рабочей гвардией». «Сегодня всюду царит безумие, – произнес императорский секретарь. – В сумасшедшем доме государей нет. Вашему Величеству нужно подождать, пока народы придут в себя. Этот путь манифест оставляет открытым. Подпишите, Ваше Величество…».

Возможно, эти слова стали решающими. Воля Карла и Зиты к сопротивлению была сломлена. Последний Габсбург поставил подпись под документом, в котором значилось: «С момента вступления на трон Я неустанно пытался избавить свои народы от бед войны, в начале которой нет Моей вины. Не колеблясь, Я восстановил конституционный порядок и открыл всем народам путь к самостоятельному развитию. Руководствуясь, как и прежде, неизменной любовью ко всем Моим народам, не желаю, дабы Моя особа служила препятствием на пути их свободного развития. Заранее признаю решение, которое примет Немецкая Австрия о своем будущем государственном устройстве. Народ посредством своих представителей взял власть в собственные руки. В связи с этим Я отказываюсь от участия в государственных делах в какой-либо форме, одновременно освобождая от обязанностей назначенное Мной австрийское правительство. Пусть народ Немецкой Австрии создаст новый [государственный] порядок и объединится вокруг него. Счастье Моих народов всегда было Моим самым горячим желанием. Только внутренний мир способен залечить раны, нанесенные войной. Карл. Вена, 11 ноября 1918 года». На следующий день Немецкая Австрия была объявлена республикой.

13 ноября в Вену из Будапешта приехала делегация правительства Венгрии – с требованием отречения Карла IV от венгерской королевской короны. Последовал отказ, но на сей раз переговоры были недолгими: Карл согласился подписать манифест, подобный обнародованному в Австрии. С формально-правовой точки зрения он, однако, остался императором и королем, поскольку отказ от участия в государственных делах не был равнозначен отречению от титула и полномочий монарха. Последний Габсбург «лишь» приостановил исполнение этих полномочий – но, несомненно, рассчитывал вернуться к власти. Эта надежда не покидала его и после того, как 23 марта 1919 года по настоянию австрийского республиканского правительства и с согласия держав Антанты императорская семья была вынуждена покинуть родину и перебраться в Швейцарию. Карл Первый и Последний ни на минуту не допускал мысли о том, что многовековое царствование династии Габсбургов кончилось навсегда, а он сам, 32-летний молодой человек, – уже не более чем часть европейской истории.

В тот день на пограничной станции Фельдкирх находился австрийский писатель Стефан Цвейг, в отличие от императора, возвращавшийся на родину из Швейцарии. Позднее он вспоминал: «Медленно, можно даже сказать – величественно приближался поезд, особый поезд, не старый, поблекший от дождей обычный пассажирский состав, а черные, широкие салон-вагоны. Паровоз остановился. По рядам людей, находившихся на платформе, пробежал вздох – а я все еще не понимал, почему. Как вдруг за окном вагона я увидел императора Карла, последнего австрийского императора, и его одетую в черное супругу, императрицу Зиту. Я окаменел: последний император, наследник габсбургской династии, семьсот лет правившей этой страной, покидает империю! Несмотря на отказ от формального отречения, республика позволила ему уехать со всеми почестями – или скорее он сам добился этого. Это был исторический момент – огромное потрясение для того, кто вырастал в империи, чья первая песня в школе была об императоре, кто затем в армии клялся в «верности на земле, на море и в воздухе» этому человеку, который теперь в обычном штатском костюме серьезно и задумчиво смотрел из окна вагона… Славная череда Габсбургов, которые из века в век передавали друг другу императорский скипетр, в этот момент подошла к концу».

Эпилог, или Жизнь после смерти (1918 – начало XXI в.)

Причины краха

Итак, к началу 1919 года Австро-Венгрия была стерта с карты Европы. На ее месте возникли несколько новых государств, причем большинство из них (Чехословакия, Югославия и Румыния, расширившая свою территорию за счет Трансильвании) были многонациональными и очень скоро столкнулись с теми же проблемами, что и их предшественница. «Версальская система», пришедшая на смену монархии Габсбургов в качестве альтернативного способа политической организации пространства Центральной Европы, выстраивалась в течение нескольких лет, но ее вопиющие недостатки проявили себя уже очень скоро.

По мере того, как становилось ясно, что пестрая мозаика небольших, не слишком влиятельных политически и, за исключением ЧСР, слабых экономически государств не принесла региону ни мира, ни стабильности, возникла потребность в переосмыслении исторического опыта Австро-Венгрии и анализе причин ее крушения. Эта задача не утраила своей актуальности (скорее наоборот) и позднее, когда Центральная Европа стала жертвой чужеземной экспансии, вначале германско-нацистской, затем советско-коммунистической. Весьма важной представляется проблема исторического наследия дунайской монархии и сейчас, когда интеграционные процессы в Европе ставят вопрос о формах и способах взаимодействия народов с разной историей и культурой, неодинаковыми политическими традициями и уровнем экономического развития. Сегодняшний Европейский союз – конфедерация национальных государств, понемногу перерастающая в федерацию, – вполне мог бы избрать своим лозунгом девиз Франца Иосифа – Viribus unitis («Совместными усилиями»), В этих условиях возросший интерес к истории государства Габсбургов, его успехам и провалам представляется вполне естественным.

Был ли неизбежным крах дунайской монархии? Единого мнения по этому вопросу историки не выработали до сих пор. Так, американский исследователь Сэмюэл Уонк, оценивая ее исторический опыт, утверждает, что «габсбургская империя не способна преподать нам позитивные уроки того, как следует улаживать этнические конфликты и строить наднациональное государство… Опыт монархии Габсбургов дает больше предостережений, чем примеров для подражания (тоге «don't» s than «do» s)»[164]. Подобный взгляд на государство Габсбургов характерен и для А. Дж. Тэйлора: «Монархия не была решением (национального вопроса в Центральной Европе. – Я. 111.); она являлась следствием скепсиса по отношению к возможности найти такое решение, из-за чего продлевалось существование… институтов, давно утративших моральную легитимность… Габсбурги оставили [своим] народам в наследство две проблемы: внутреннюю – проблему власти и внешнюю – проблему безопасности»[165]. Алан Скед видит одну из важнейших причин краха монархии в консервативно-династическом мышлении Габсбургов, от которого они не смогли отказаться до самой своей политической смерти: «Габсбургская империя являлась прежде всего династическим владением, Hausmacht. Ее raison d'etre было создание фундамента для политических амбиций… габсбургского императора… Обязанностью же последнего было гарантировать сохранность всех [подвластных] территорий – или по крайней мере найти адекватную замену в случае потери той или иной из них, – бороться за удержание унаследованных земель и по возможности расширять это наследие»[166].

Прямо противоположную позицию занимает, например, Иштван Деак. Отмечая, что Габсбурги на протяжении многих десятилетий занимались, причем не без успеха, разрешением проблем межнациональных отношений и региональной безопасности, венгерский исследователь утверждает, что в истории Австро-Венгрии «мы можем найти позитивный опыт, в то время как история национальных государств, возникших в Центральной и Восточной Европе после 1918 года, лишь показывает, чего следует избегать»[167]. Российский историк Тофик Исламов, приводя слова Франца Иосифа о том, что Австро-Венгрия «представляет собой аномалию в современном мире», тем не менее подчеркивает, что «разумной, приемлемой для всех народов Средней Европы альтернативы этой «аномалии» не нашлось. На развалинах многонациональной империи возникли новые государства, тоже многонациональные, за исключением Австрии и Венгрии. Только гораздо более хилые и беззащитные перед лицом внешних угроз»[168]. «3 ноября [1918 года] империя Габсбургов… перестала существовать. Ее исчезновение стало катастрофой для придунайской Европы и Европы в целом, – считает французский исследователь Жан Беранже. – Новое устройство создало больше проблем, чем разрешило. Распад [Австро-Венгрии] стал результатом преднамеренной акции и не был обусловлен исключительно усталостью народов монархии и обидами определенных национальных групп – пусть даже вполне обоснованными»[169]. Неоднократно цитировавшаяся мной полемическая работа Франсуа Фейтё «Реквием погибшей империи» вообще целиком посвящена обоснованию тезиса о том, что жизнеспособное габсбургское государство было преднамеренно разрушено победившей Антантой, которая стремилась либерализовать и «республиканизировать» всю Европу.

Вопрос о том, распалась ли дунайская монархия естественным путем или же была разрушена благодаря тому, что Вильсон, Клемансо и Ллойд-Джордж отдали ее на откуп националистам центральноевропейских народов, тесно связан с общей оценкой исторической роли государства Габсбургов. Как правило, сторонники теории заговора Антанты и националистов против Австрийского дома настаивают на том, что у Австро-Венгрии могло быть будущее, а ее сохранение привело бы к созданию гармоничной федерации, способной обеспечить безопасность и стабильное развитие населяющих ее народов. Их оппоненты, наоборот, полагают, что случившееся в 1918 году стало логическим завершением многолетнего процесса распада габсбургской империи, которая не могла дать адекватный ответ на вызовы новой эпохи. Однако при всем разнообразии мнений, касающихся исторической роли государства Габсбургов и его наследия, можно выделить два основных подхода, которые определяют позицию тех или иных специалистов, а вместе с ними – широкого круга интересующихся историей и современностью Центральной Европы.

«Скептики» – назовем их так – как правило, исходят из представления о естественности распада любой империи, понимаемой как крупное многонациональное государство, возникшее в результате военной экспансии и объединенное сильной централизованной авторитарной властью. Империи, будучи архаичными образованиями, обречены на вымирание – такое представление довольно прочно закрепилось в исторической и политологической литературе конца XX столетия, в первую очередь западной. Особенно распространенными стали подобные оценки после распада СССР. Вполне естественно, что эта теория, в которой слышны отзвуки либерально-позитивистского подхода к историческим проблемам, отдает предпочтение национальному государству как «форме политической организации, обеспечивающей данной нации психологические, социальные и экономические преимущества»[170]. Поскольку национальное государство воспринимается «скептиками» как явление опять-таки естественное для современной эпохи (XIX–XX вв.), неудивительно, что габсбургская монархия кажется им нелепым анахронизмом, т. к. ее идеология представляла собой «скорее феодально-династическую концепцию, нежели современную идею международной организации, основанной на признании независимости национальных политических образований»[171].

При этом из поля зрения «скептиков» выпадает факт, который представляется чрезвычайно важным для понимания природы государства Габсбургов и причин его гибели: после компромисса 1867 года дунайская монархия перестала быть империей. Как указывалось выше, битва при Садовой и Ausgleich покончили, с одной стороны, с многовековыми притязаниями Австрийского дома на главенство в Германии, с другой – с габсбургским абсолютистским централизмом, лебединой песней которого был режим Баха. Миссия Австрии как христианской империи, «щита Европы» против турок была успешно выполнена еще раньше – в конце XVII – начале XVIII века. Вместо мессианского послания, которое несет с собой любая империя, Габсбургам в конце XIX столетия досталась гораздо более скромная, хоть и немаловажная функция основного интегрирующего фактора на центральноевропейском пространстве. Империя без универсализма, без имперской миссии – нонсенс, и этот факт, наряду с преобразованием в 1867 году государственного устройства монархии в духе умеренной децентрализации и либерализации, заставляет считать Австро-Венгрию постимперским государством. Конечно, множество имперских пережитков до самого конца сохранились в ее государственной системе, а внешняя политика габсбургского государства даже в начале XX столетия стояла на фундаменте, заложенном еще Кауницем и Меттернихом. Тем не менее нельзя говорить о том, что монархия представляла собой «обреченный анахронизм»[172], поскольку государство, не утратившее способность к поступательному развитию (этапами которого можно считать и Ausgleich, и Нагодбу, и межнациональные компромиссы в Моравии и Буковине), не может считаться обреченным.

Становится также понятно, почему дуалистическая монархия, в отличие от Священной Римской империи и от Австрийской империи при Меттернихе, не имела четко выраженной государственной идеи (если не считать таковой принцип верности государю и династии): постимперское государство – это всегда переходная стадия на пути от империи к иной форме политической организации; это нечто неустоявшееся, подверженное изменениям; это скорее процесс, чем явление. Дуализм и был таким процессом, промежуточной моделью государственного устройства. Новой же формой, в которую должно было вылиться постимперское развитие народов Центральной Европы в начале XX века, могла стать или разрозненная мозаика национальных и многонациональных государств (что и случилось после Первой мировой войны), или демократическая федерация придунайских народов, объединенная уже не только династическим принципом и общей историей, но и осознанием необходимости регионального единства в целях обеспечения безопасности и стабильного развития каждой нации.

Важность создания такой федерации сознавали и многие политические противники Габсбургов. «Необходимо… совместное выступление этих (центральноевропейских. – Я. Ш.) народов с единой программой, – писал в 1917 году один из деятелей польского национально-освободительного движения Станислав Грабский. – Чтобы Западная Европа увидела, что эти народы находятся в согласии, и их освобождение явится гарантией постоянного мира». Такой же подход был характерен и для Томаша Масарика, который попытался в 1918–1919 годах создать Демократическую федерацию центральноевропейских народов. Выше упоминалось и о проекте «Придунайских Соединенных Штатов», разработанном Оскаром Яси. Но все эти планы остались на бумаге: с утратой главной интегрирующей силы, которой на протяжении нескольких веков являлись Габсбурги, народы Центральной Европы оказались заложниками собственных националистических страстей. «Династическая империя стягивала центр Европы, как гипс стягивает сломанную конечность; хотя для того, чтобы конечностью можно было двигать, гипс нужно снять, само его устранение не гарантирует выздоровления»[173].

Главная проблема Австро-Венгрии заключалась в том, что постимперская стадия в ее развитии чрезмерно затянулась. На протяжении полувека Габсбурги боялись сделать решающий шаг к замене дуализма полноценным федеративным устройством, к превращению постимперского конгломерата народов, объединенных государственно-правовыми рамками габсбургской монархии, в сообщество национальных государств, сильное своим единством в многообразии. Причиной этого был как консерватизм самой династии, так и чрезвычайная разнородность подвластных ей народов. Последняя создавала опасную иллюзию того, что народами менее развитыми в политическом, хозяйственном и культурном отношениях (таковыми до самого конца эпохи дуализма оставались, например, словаки, русины и трансильванские румыны) можно управлять с помощью народов, обладающих более развитой политической и правовой культурой (немцев, венгров и галицийских поляков). С теми же, кто находился «посередине», между двумя указанными категориями, как, например, чехи, сербы или хорваты, династия, похоже, и вовсе не знала что делать, ограничиваясь тактическими уступками и с разной степенью искусности применяя по отношению к ним политику кнута и пряника. Такое положение, конечно, не могло сохраняться вечно.

Крах монархии вплоть до Первой мировой войны не представлялся неизбежным, хотя предпосылки к нему существовали давно. Можно сказать, что распад Австро-Венгрии «был тенденцией, а не судьбой»[174]. Однако после рокового шага, сделанного 28 июля 1914 года, когда монархия Габсбургов объявила войну Сербии, тенденция стала стремительно превращаться в судьбу. С момента этого исторического суицида до окончательной гибели Австро-Венгрии прошло еще 4 года и 3 месяца – время, которое можно назвать периодом ее клинической смерти. Первые два военных года еще давали надежду на возвращение к жизни: положение на фронтах вплоть до Брусиловского прорыва не было для австро-венгерского оружия безнадежным, экономический кризис не приобрел катастрофических масштабов, а внутриполитическая ситуация оставалась относительно стабильной.

Судьба Австро-Венгрии была решена во второй половине 1916 – начале 1917 года, когда произошло сразу несколько роковых событий. Наступление русских войск в Галиции нанесло невосполнимый ущерб военной мощи монархии, после чего она окончательно превратилась из союзника Германии в ее слабого сателлита; правительству не удалось предотвратить резкое ухудшение экономической ситуации, что привело к росту социальной напряженности; наконец, приход к власти молодого императора Карла ознаменовался непродуманной и слишком радикальной либерализацией, которая дестабилизировала внутриполитическую обстановку в стране. После падения монархии в России и вступления в войну США мировой конфликт приобрел идеологический характер, а наметившийся военный и экономический перевес западных союзников покончил с надеждами на благоприятный для центральных держав исход войны. Возможность заключения сепаратного мира для Австро-Венгрии, попавшей в полную зависимость от Германии, отпала, и даже тот факт, что вплоть до лета 1918 года Антанта не заявляла о намерении ликвидировать государство Габсбургов, видимо, ничего не меняет. Агония монархии началась не после глупого поступка Отакара Чернина, вытащившею на свет божий «аферу Сикстуса», а после смерти Франца Иосифа и созыва рейхсрата Карлом I.

Логика дальнейших событий была логикой революции, в ходе которой, с одной стороны, позиции монархического режима безнадежно ослабли, а с другой – требования политических сил, добивавшихся устранения этого режима, стали бескомпромиссно радикальными. Внутренние и внешние враги монархии в 1917–1918 годах объединили усилия – не благодаря козням коварных масонов или иных заговорщиков, а в силу неблагоприятных для Австро-Венгрии обстоятельств, главным из которых стало подчиненное положение дунайской монархии по отношению к Германии. Покаянная поездка Карла I к германскому кайзеру в Спа, призванная загладить негативное впечатление от «аферы Сикстуса», обернулась заключением соглашения, покончившего с Австро-Венгрией как самостоятельным фактором европейской политики. Монархия, в 1914 году начавшая войну во имя того, чтобы остаться великой державой, эту войну проиграла уже в 1917-м – причем не Антанте, а своему германскому союзнику. «Политические события лета и осени 1918 года представляют собой не более чем отзвук трагедии, свершившейся ранее… Они не изменили конечного результата, который был предопределен»[175].

Положение бессильного германского сателлита, в котором оказалась монархия, лишило австрийских немцев какой-либо заинтересованности в ее дальнейшем существовании: для них естественным решением теперь представлялось воссоединение с Германией. (Неудивительно, что даже христианские социалисты, традиционно лояльные Габсбургам, голосовали в ноябре 1918 году за республику Немецкая Австрия, надеясь на ее скорое слияние с немецким «фатерландом».) Напротив, для славян Австро-Венгрия утратила какую-либо привлекательность, поскольку из противовеса немецкому влиянию она превратилась в проводника этого влияния. Венгры, которым дунайская монархия, быть может, была наиболее необходима, оказались не в состоянии противодействовать столь мощным центробежным силам. К тому же венгерская политическая элита к концу войны раскололась, и ее либеральная часть некоторое время надеялась на сохранение исторической «большой» Венгрии даже в случае ухода Габсбургов в политическое небытие.

Выдержать одновременное давление снаружи и изнутри монархия уже не могла. Австрийскому дому пришлось уйти с исторической сцены.

Габсбурги без короны

3 апреля 1919 года Национальное собрание Немецкой Австрии приняло «закон о Габсбургах», которым «все монархические права и остальные привилегии габсбургско-лотарингского рода и его членов прекращаются… на вечные времена». «В интересах безопасности республики, – говорилось в тексте закона, – бывший монарх и его семья были высланы из страны», поскольку «не отказались от принадлежности к монархическому дому и всех связанных с этим претензий и не приняли гражданство Австрийской республики». Действие закона распространялось и на членов бурбонско-пармской семьи – родственников императрицы Зиты. Имущество короны было конфисковано. С частной собственностью отдельных Габсбургов дело обстояло сложнее; большая ее часть была формально сохранена за ними, но пользоваться ею низложенный император и его близкие, высланные из республики, не могли. Были заморожены финансовые активы и ценные бумаги Карла, Зиты и их ближайших родственников, из-за чего императорская семья в изгнании испытывала материальные трудности.

Некоторые Габсбурги, впрочем, присягнули на верность республике (среди них были, например, младшая дочь Франца Иосифа Мария Валерия и дочь кронпринца Рудольфа Елизавета). Они остались в Австрии и жили как обычные граждане. Между тем законы, подобные австрийскому, были приняты в Чехословакии и Югославии, где династию также лишили всех привилегий и прав собственности. Однако в Венгрии, где в 1920 году была формально восстановлена монархия, многие Габсбурги – например, семья эрцгерцога Фридриха – спокойно жили в своих поместьях. Никаким преследованиям не подвергались и те родственники бывшего императора-короля, кто еще раньше по тем или иным причинам отказался от принадлежности к габсбургскому роду. Так, после падения монархии на некоторое время вернулся в Вену, наверное, самый экзотичный Габсбург – Леопольд Вольфлинг, бывший эрцгерцог Леопольд Сальватор, представитель тосканской линии габсбургско-лотарингского рода. Покинув семью еще в 1902 году (из-за многочисленных скандалов, связанных с его личной жизнью – Леопольд был дважды женат на проститутках), бывший эрцгерцог сменил множество профессий, был даже танцовщиком в мюнхенских ресторанах, а позднее получил швейцарское гражданство. Чтобы поправить свое финасовое положение, в начале 1920-х годов он написал воспоминания, в которых зло критиковал многих своих родственников и нравы венского двора. Судьба Вольфлинга (он умер в 1935 году в Берлине в большой бедности) часто служила критикам династии как пример «упадка» и «морального разложения», якобы царивших среди Габсбургов в последние годы их пребывания у власти.

Невзгоды первых послевоенных лет и грабительский характер мирных договоров, 1919–1920 годов, которые стали фундаментом «версальской системы», привели к некоторому росту монархических настроений в странах-преемницах габсбургского государства, прежде всего в Венгрии. Венгерский регент, адмирал Миклош Хорти (последний командующий военно-морским флотом монархии, переданным после войны Югославии), завязал переписку с Карлом и уверял его в своей преданности. В 1921 году низложенный монарх дважды попытался вернуть себе корону св. Стефана. Обе попытки потерпели неудачу главным образом из-за коварства Хорти, который изменил свою позицию, решив не делиться властью с Габсбургами. Вероломным оказалось и поведение французских правящих кругов, которые вначале через своих представителей сообщили Карлу, что Франция не против его реставрации в Венгрии, однако в решающий момент поддержали противников последнего Габсбурга.

Тем не менее вторая попытка возврата на трон в октябре 1921 года едва не завершилась удачей: части венгерской армии, вставшие на сторону Карла, который вместе с Зитой прибыл в Венгрию на самолете, находились в нескольких километрах от Будапешта. Хорти был вынужден мобилизовать студентов, прибегнув к откровенной лжи: регент уверял, что на город наступают… чехословацкие войска и «коммунистические банды», которые «обманули нашего бедного короля». Главным же аргументом, благодаря которому большая часть венгерских политиков и армейское командование в конце концов не поддержали Карла, явилось, очевидно, заявление британского верховного комиссара в Будапеште Холера: «Англия никогда не признает и не позволит восстановить власть Габсбурга, поскольку это чревато войной». У Лондона имелись свои резоны: там опасались, что реставрация монархии приведет к выдвижению требования о пересмотре Трианонского договора (1920), по условиям которого историческая Венгрия перестала существовать, а новая, национальная Венгрия вынуждена была смириться с тем, что за ее пределами, в Румынии, Чехословакии и Югославии, осталось около 30 % всего мадьярского населения.

4 ноября 1921 года Национальное собрание Венгрии под давлением Хорти и Антанты объявило о «прекращении суверенных прав короля Карла IV» и действия Прагматической санкции, связывавшей венгерский престол с габсбургско-лотарингской династией. Номинально страна до 1944 года оставалась монархией, но королевский трон пустовал; обязанности главы государства исполнял регент Хорти. По решению Антанты Карл и Зита были посажены на британский теплоход; спустившись вниз по Дунаю, он вышел в море и 19 ноября доставил низложенного императора-короля на португальский остров Мадейра, который западные союзники определили ему в качестве места ссылки. Вскоре из Швейцарии на Мадейру были доставлены дети монаршей четы.

Ловушка захлопнулась, но Карл очень скоро выскользнул из нее – навсегда. Весной 1922 года он простудился, началось воспаление легких, и после двухнедельной агонии последний австрийский император и венгерский король умер 1 апреля в возрасте всего лишь 34 лет. «Карл Габсбург был грустным персонажем европейской истории, – отмечает чешский историк Иржи Пернес. – Жизнь поставила его в сложную ситуацию, из которой он не смог найти выхода, поскольку оказался лицом к лицу с проблемами, которые вряд ли сумела бы разрешить даже более сильная и энергичная личность»[176]. Прах последнего коронованного Габсбурга до сих пор покоится на Мадейре: в склепе церкви капуцинов в Вене установлен лишь его мраморный бюст.

Императрица Зита, которой было суждено завидное долголетие, пережила мужа на 67 лет. Эта энергичная женщина, глубоко религиозная, но в то же время очень современная по своему мировоззрению, посвятила себя воспитанию детей в духе христианского гуманизма и терпимости. Наследнику престола эрцгерцогу Отто, правда, с малых лет внушалось, что рано или поздно он непременно вернется на трон предков, но произойти это может, как объясняла сыну Зита, только в соответствии с волей центральноевропейских народов. Действительно, в середине 1930-х годов, когда над Австрией начали сгущаться тучи нацистской угрозы, популярность молодого Габсбурга на родине достигла апогея. В стране возникли многочисленные монархические организации, а многие австрийские города и поселки в знак симпатии и преданности объявили Отто своим почетным гражданином.

В июле 1935 года был отменен «закон о Габсбургах», династии вернули конфискованную собственность, а ее членам было позволено вернуться в Австрию. Однако австрийский канцлер, убежденный монархист Курт Шушниг не спешил с реставрацией, поскольку опасался, что в этом случае «третий рейх» немедленно атакует Австрию, о чем прямо предупреждал Вену Гитлер. 12 февраля 1938 года 25-летний Отто обратился к Шушнигу с предложением, формально сохранив республику, объявить его, Отто, австрийским канцлером. Шушниг ответил отказом, справедливо рассудив, что, учитывая ярую ненависть нацистов к габсбургско-лотарингскому дому, такой шаг «со стопроцентной уверенностью означал бы конец Австрии». Впрочем, судьба альпийской республики уже была решена: под давлением Гитлера Шушниг был вынужден передать власть австрийским нацистам, и в марте 1938 года произошел аншлюс – оккупация Австрии войсками Германии и ее присоединение к «третьему рейху». Стоит отметить, что монархисты были одними из немногих австрийцев, протестовавших против этого. Впоследствии сотни сторонников Отто оказались в нацистских тюрьмах и концлагерях; среди них были и сыновья эрцгерцога Франца Фердинанда – Макс и Эрнст фон Гогенберги, которые провели несколько лет в Дахау.

В годы Второй мировой войны Зита, Отто и другие члены императорской семьи активно боролись за то, чтобы после освобождения Австрия была воссоздана как суверенное государство. Не в последнюю очередь благодаря связям Габсбургов с американскими правящими кругами восстановление независимости Австрии было объявлено одной из целей антигитлеровской коалиции в Московской декларации союзников, принятой 30 октября 1943 года. Габсбурги способствовали и налаживанию контактов между Западом и Венгрией, лидеры которой предпринимали в 1943–1944 годах попытки договориться с Великобританией и США о сепаратном мире. Однако по окончании войны, когда к власти в Австрии вернулись левые силы, Отто, прибывший на родину, спустя несколько месяцев был вынужден снова уехать, поскольку новое правительство восстановило «закон о Габсбургах». В 1955 году этот закон был включен в конституцию Австрийской республики. К тому времени остальные земли, находившиеся некогда под властью Габсбургов, оказались по ту сторону «железного занавеса», под властью коммунистических режимов, установленных в Венгрии, Чехословакии, Польше, Румынии и Югославии при прямой или косвенной поддержке сталинского СССР. Габсбургам пришлось распрощаться с мечтами о реставрации.

31 мая 1961 года доктор Отто фон Габсбург (отныне он именовался только так) объявил об отказе от претензий на трон. Он также обязался не участвовать в какой-либо политической деятельности в Австрии. Его сестра Адельгейд так описывала мотивы этого решения: «Мы стремились к реставрации, к восстановлению монархии. Однако республика уже стала частью жизни двух поколений австрийцев, и мы должны были трезво и реалистически оценить ситуацию. Коль скоро, в духе семейной традиции, мы хотели сделать что-то полезное для Австрии, нам следовало приспособиться к особенностям ее развития. Декларация об отречении… стала предпосылкой для возвращения на родину». Но лишь спустя пять лет австрийский конституционный суд разрешил Отто приехать в Австрию.

Тем не менее социалистическое правительство республики смотрело на бывшего наследника престола и его близких с некоторым подозрением. Возможно, поэтому Отто выбрал в качестве постоянного местожительства Баварию и в 1978 году получил гражданство ФРГ. Отто фон Габсбург неоднократно избирался депутатом Европарламента от баварского Христианско-социального союза. Он стал одним из основателей Паневропейского союза – общественной организации, ставящей своей целью содействие интеграции европейских стран и народов на основе христианских ценностей и умеренного консерватизма. Эти идеи Отто развивал в своих трудах по истории и социальной философии.

В 1982 году, спустя 64 года после вынужденного отъезда, побывала в Австрии и императрица Зита – несмотря на то, что она никогда не отрекалась от своих прав на корону. В том же году в стране достаточно широко отмечался 90-летний юбилей Зиты. Время залечило старые раны, избавив монархистов и республиканцев от давних предрассудков. Австрия изменилась, и ее граждане теперь смотрели на супругу последнего императора как на живое напоминание о прошлом страны, свидетельницу многих важных событий и просто женщину, прожившую сложную, но достойную и честную жизнь. Когда 14 марта 1989 года Зита скончалась, на ее похороны в Вене пришли десятки тысяч людей. Последняя императрица заняла свое место в капуцинском склепе рядом с остальными Габсбургами – увы, кроме собственного супруга.

После падения коммунизма в восточной части Европы Отто фон Габсбург, унаследовавший от матери необычайное долголетие (он дожил до 99 лет), посетил страны, входившие в состав дунайской монархии, и был тепло встречен общественностью. В Венгрии и Чехословакии после 1989 года даже возникли монархические организации, однако их политическое влияние оказалось крайне невелико. Бывший наследник трона и его многочисленные потомки (в браке с принцессой Региной Саксен-Майнингенской у Отто родились двое сыновей и пять дочерей) давно уже расстались с мыслями о реставрации. Куда больше их занимает будущее Европы, объединению народов которой посвятили свою жизнь многие поколения их венценосных предков. «Я – европеец, – сказал в 2001 году Отто фон Габсбург в интервью радиостанции «Свободная Европа», – хотя, конечно, я очень связан с отдельными странами, в особенности с Венгрией и Австрией… Ощущение, что я выгнан из родного дома, появилось у меня, когда мне пришлось покинуть Европу – это было в 1940 году. Когда я приехал в Америку, там я действительно был на чужбине. Я помню один день зимой 1943–1944 годов, когда я вернулся в Европу… Когда я увидел с самолета Португалию, первые европейские города, то почувствовал: я опять дома».

Народы без Габсбургов

В отличие от потомков Карла I, проживших достаточно благополучную жизнь, пусть и лишенную величия и тягот императорской власти, судьбы народов Центральной Европы в XX столетии оказались не слишком счастливыми. Первая Австрийская республика (1918–1938) была государством, раздираемым, с одной стороны, противоречиями между различными политическими группировками, а с другой – охватившим общество после падения монархии острейшим кризисом идентичности. Австрийцы чувствовали, что навсегда покинули один берег, но так и не пристали к другому. Их миссия имперской нации окончилась неудачей, частью же немецкого народа австрийские немцы не могли стать не только по политическим причинам, но и в силу заметных культурных отличий от немцев Германии. Авторитарный эксперимент консервативного канцлера Энгельберта Дольфуса поставил Австрию на грань гражданской войны (в феврале 1934 года в Вене шли бои правительственных войск с Шутцбундом – вооруженными отрядами сторонников социал-демократической партии) и закончился трагической гибелью самого канцлера в результате попытки переворота, предпринятой австрийскими нацистами. Его более умеренный преемник Курт Шушниг, как уже говорилось, не смог спасти страну от аншлюса.

Избавление от следов нацизма, экономический кризис, восстановление демократии и дальнейшие поиски собственного лица в новой Европе – все это пережила Австрия после Второй мировой. В какой-то мере этот процесс не завершен и по сей день. Иначе на австрийской политической сцене в 1990-е годы не возник бы феномен Йорга Хайдера – националиста и популиста, своеобразной карикатуры на лидера христианских социалистов конца XIX века Карла Люгера. Появление политических сил, подобных Партии свободы Хайдера и его преемников, и их относительный успех свидетельствуют о том, что в австрийском обществе далеко не все так благополучно, как может показаться стороннему наблюдателю во время поездки в блестящую Вену, великолепный Зальцбург, уютный Инсбрук или тихий Клагенфурт. Ксенофобские мотивы, иногда звучащие в австрийской политике по отношению к ближайшим соседям, в частности Чехии, Словении и Хорватии, показывают, что определенная часть австрийцев «свела счеты с имперским прошлым» весьма своеобразным способом, предпочтя провинциальный национализм роли связующего звена между народами региона, которую Австрия могла бы вновь сыграть сегодня, оказав тем самым неоценимую услугу единой Европе, Увы, сейчас, в начале XXI века, об этом по-прежнему остается только мечтать.

Серьезным социальным и моральным кризисом была охвачена в межвоенный период Венгрия. В 1918–1920 годах страна пережила национальную катастрофу: на смену либеральному правительству Каройи весной 1919 года пришли коммунисты во главе с Белой Куном, террористическую диктатуру которых сменил (при поддержке французских и румынских войск) консервативный авторитарный режим адмирала Миклоша Хорти. В июне 1920 года представители Венгрии были вынуждены подписать катастрофический для страны Трианонский мир. Вместо умиротворения этот договор – как, впрочем, и вся «версальская система» – привел лишь к росту реваншистских настроений: главной целью внешней политики режима Хорти отныне стало возвращение населенных венграми территорий, отошедших по условиям мира к Чехословакии, Румынии и Югославии. Трианонский договор явился одной из основных причин того, что нормализация отношений между новыми государствами Центральной Европы оказалась невозможной, а Венгрия в конце 1930-х годов встала на путь сотрудничества с нацистской Германией. Этот союз принес хортистам кратковременный успех: в 1939–1941 годах им удалось при поддержке Гитлера вернуть северную Трансильванию, населенные венграми районы Словакии и Воеводины, а также Закарпатье. Однако разгром Германии и ее сателлитов во Второй мировой обернулся для Венгрии восстановлением «трианонских» границ и приходом к власти коммунистов – то есть, по сути дела, новой катастрофой, увенчанной в 1956 году кровавым подавлением венгерского национального восстания советскими войсками.

Последующие десятилетия «гуляшного коммунизма» при Яноше Кадаре сделали Венгрию наиболее благополучной из стран социалистического лагеря, но не избавили ее народ от душевных травм, полученных в XX веке. И сегодня эхо Трианона еще не угасло: отношения Венгрии с Румынией и Словакией, где проживают немало венгров, по-прежнему трудно назвать безоблачными. Однако гораздо большую проблему представляет собой неблагоприятная психологическая атмосфера, ставшая результатом столь частых надломов и катастроф. Об этом говорят, в частности, успехи праворадикальной ксенофобской партии «Йоббик» («Движение за лучшую Венгрию»), набирающей на одних парламентских выборах за другими (2010, 2014) около 20 % голосов.

Чехословакия, надежда и опора «версальской системы», единственная демократическая республика в межвоенной Центральной и Восточной Европе, очень быстро превратилась в Австро-Венгрию в миниатюре. Насильственное присоединение к ЧСР населенных немцами приграничных районов Богемии, Моравии и Силезии, присутствие на юге Словакии многочисленного венгерского меньшинства, оказавшегося в чужом государстве в угоду стратегическим расчетам Праги и ее западных союзников, наконец, навязчиво-патерналистское отношение чешской политической и культурной элиты к словацким «младшим братьям» – все это подрывало единство Чехословакии и в конечном итоге привело ее к краху. Как отмечает британский социолог чешского происхождения Ладислав Голи, «чехи воспринимали ее (республику. – Я. Ш.) как инструмент реализации собственных, чешских национальных интересов, и тогдашняя государственная национальная политика полностью отражала этот подход. Чехи как нация действительно могли чувствовать себя свободными, поскольку теперь делали другим то, что когда-то делалось по отношению к ним»[177].

Борьба чешского и немецкого национализма развернулась в ЧСР с еще большей остротой, чем во времена Австро-Венгрии – с той лишь разницей, что отсутствие верховного арбитра в лице императора превратило эту борьбу в жестокую игру без правил. На победу в ней могла рассчитывать та из сторон, за спиной которой стояли более мощные внешние силы. До тех пор, пока западные державы, в первую очередь Франция, пытались играть роль опекуна и покровителя молодых государств Центральной Европы, Прага могла не слишком опасаться судетонемецкого, венгерского и словацкого сепаратизма. Приоритеты чехословацкой дипломатии при ее бессменном руководителе Эдварде Бенеше были определены предельно четко: ЧСР опиралась на демократические страны Запада и те идеологические течения, которые помогли создать самостоятельное государство и построить «версальскую систему». Но политика «умиротворения», проводившаяся Парижем и Лондоном по отношению к нацистской Германии в конце 1930-х, привела к тому, что Чехословакия оказалась брошена ими на произвол судьбы. Мюнхенское соглашение и последовавшее расчленение ЧСР в 1938–1939 годах привели к возникновению у чехов «комплекса поражения», подобного венгерскому.

Освобождение Чехословакии от нацистской оккупации сопровождалось в 1945–1946 годах массовым выселением из страны более чем двух миллионов судетских немцев и нескольких сотен тысяч словацких венгров – в соответствии с так называемыми «декретами Бенеша». Так возникла одна из самых болезненных проблем во взаимоотношениях центральноевропейских народов, которая то и дело затрагивается политиками в Чехии, Словакии, Германии, Австрии, Венгрии и служит дополнительным источником напряженности в регионе. Хотя вопрос о возвращении судетских немцев и венгров в Чехию и Словакию уже не стоит, Прага и Братислава отказываются формально признать «декреты Бенеша» недействительными, опасаясь имущественных претензий изгнанников, чья собственность в послевоенные годы была конфискована. В свою очередь, судетонемецкие землячества в Германии и Австрии продолжают высказывать претензии к чешскому и словацкому государствам, лоббируя свои интересы в политических кругах Германии и Евросоюза, членами которого с 2004 года является большинство стран-преемниц Австро-Венгрии.

Наиболее печальные последствия имел распад дунайской монархии для югославянских народов. Возникшая балканская миниимперия Карагеоргиевичей была еще менее гармоничным государством, чем Австро-Венгрия. Сербоцентризм белградского режима уже в 1920-е годы привел к резкому росту межнациональной напряженности в Югославии, результатом чего явилась активизация радикально-националистических и террористических группировок в Хорватии и Македонии (причастных к убийству югославского короля Александра в 1934 году). После 1929 года, когда королевский режим перешел от умеренно либеральных к авторитарным методам управления пестрым конгломератом югославянских земель, единство Югославии поддерживалось главным образом силой. Неудивительно, что в результате гитлеровской агрессии в 1941 году королевство Карагеоргиевичей ждала судьба Чехословакии – расчленение. При этом возникшее под покровительством Берлина «независимое» хорватское государство во главе с лидером радикалов-усташей Анте Павеличем стало не только преданным сателлитом Гитлера, но и одной из самых кровавых диктатур в и без того пропитанной кровью истории южных славян.

Восстановление единства Югославии после Второй мировой войны было прежде всего личной заслугой лидера коммунистов Йосипа Броз Тито, который взял на вооружение интернационалистскую доктрину и использовал ее в целях завоевания и укрепления личной власти. Конечно, Тито не был «последним Габсбургом», как утверждает А. Дж. Тэйлор, хотя югославский президент действительно «правил восемью народами, предложив им «культурную автономию» и уравновешивая их взаимную неприязнь»[178]. Если власть Австрийского дома опиралась на династический принцип и правовые нормы, сложившиеся в XVI–XVIII веках (главной из них была Прагматическая санкция), то власть «красного маршала» базировалась главным образом на его харизме, и коммунистическая идеология была здесь скорее вспомогательным фактором. Неудивительно, что запаса прочности балканской коммунистической империи, созданной Тито, хватило лишь на 10 лет после смерти диктатора. Второй и окончательный распад Югославии в начале 1990-х годов был, очевидно, предопределен тем, что ни Карагеоргиевичам, ни Тито не удалось преодолеть взаимное отчуждение подвластных им народов, в первую очередь сербов и хорватов, имеющее глубокие исторические корни – еще более глубокие, чем отчуждение столь же этнически близких чехов и словаков, чья федерация распалась годом позже югославской.

Как отмечает российский балканист Сергей Романенко, «характерными чертами, определяющими региональную общность, являются общность судьбы и территории, независимо от этнического происхождения населения данной территории, общность экономического уклада, общность сознания…, культуры, в том числе и политической… В период новой истории регион Средней Европы во многом совпадал с многонациональным и полиэтничным государством Габсбургов»[179]. «Военная граница» XVI–XIX веков являлась одновременно и границей между двумя регионами, двумя наднациональными общностями, отличавшимися далеко не только принадлежностью к западной или восточной ветви христианства. Глубокие культурные, политические, в какой-то мере и экономические различия между центральноевропейским регионом, в рамках которого многие века находились хорватские и словенские земли, и регионом балканским, в состав которого входила большая часть земель, населенных сербами, не могли исчезнуть вместе с Австро-Венгрией. Предпосылки к распаду Югославии возникли уже 1 декабря 1918 года – в день ее создания. Но, конечно, бедой югославянских народов и виной как их политических лидеров, так и вмешавшихся в те события внешних сил является то, что этот распад приобрел в 1990-е годы чрезвычайно кровавый и трагический характер.

* * *

Что же представляет собой Центральная Европа в начале XXI столетия? Имеет ли смысл говорить о ней как об отдельном регионе сейчас, когда интеграционные процессы в Старом Свете приобретают общеевропейский характер? В какой форме наследие Габсбургов пережило без малого столетие, отделяющее нас от распада Австро-Венгрии? В исторической и политической литературе, в том числе российской, можно порой встретить весьма скептические суждения о Центральной Европе как «не о понятии…, но о теме… по аналогии с музыкальной темой, которую можно подвергать бесконечным вариациям»[180]. Действительно, существует множество интерпретаций исторического опыта, настоящего и перспектив этого региона, даже самих его границ; есть немало правды и в утверждении, что «главная функция… концепций [Центральной Европы] состоит именно в исключении или в ранжировании конкурентов, соревнующихся за привилегированное положение в отношениях с Западом»[181]. И все же представление о Центральной Европе как о некоем фантоме, нагромождении мифов и теоретических построений, обусловленных отчасти старыми предрассудками, отчасти соображениями практической политики, стратегической целью которой во всех странах региона сейчас является интеграция в рамках Европейского союза, – такое представление кажется нам чрезвычайно упрощающим ситуацию.

Центральная Европа (Центрально-Восточная, Средняя – терминологического единства в этом вопросе до сих пор нет) – не просто географическое понятие, но историческая и геополитическая реальность. Различия в культурном, хозяйственном и политическом развитии центральноевропейских народов, с одной стороны, и их западных и восточных соседей – с другой, наметились еще в позднем средневековье, но проявились в полной мере только в XV – начале XVII веков. Свою роль здесь сыграло множество факторов. Отметим лишь некоторые из них:

1) определившаяся еще на заре средневековья, в эпоху христианизации, принадлежность стран и народов региона к сфере духовно-религиозного, политического и культурного влияния западноевропейской цивилизации (влияние восточнохристианское, византийское, распространялось на Русь и Балканы);

2) турецкая экспансия, итогом которой явилось, с одной стороны, дальнейшее укрепление политических, культурных и духовных связей народов региона с остальной христианской Европой, а с другой – глубокий экономический и культурный упадок Центральной Европы, превративший ее в периферию западного мира, огромную пограничную полосу, живущую в постоянном страхе перед новым нашествием с юго-востока;

3) формирование российского государства – великой православной державы, перенявшей у Византии не только духовно-религиозную основу своей культуры, но и мессианскую имперскую идею, отделявшую Русь от западнохристианского мира, в том числе и от Центральной Европы;

4) наконец, концентрация власти в придунайской Европе в руках династии Габсбургов, создавшей политические и государственно-правовые рамки центральноевропейского региона (этот процесс был увенчан в начале XVIII века принятием Прагматической санкции сословными собраниями всех габсбургских земель).

Сильнейший импульс укреплению этих рамок дала Тридцатилетняя война, в результате которой Габсбурги были вынуждены расстаться с мечтой об imperia universalis и сконцентрироваться на укреплении своей власти в наследственных землях, из причудливого нагромождения которых в XVII–XVIII веках выкристаллизовалась дунайская монархия. Уровень хозяйственного, культурного и политического развития различных провинций монархии оставался неодинаковым до самого конца ее существования, менялись формы и методы государственного управления, медленно и тяжело шел процесс социальной модернизации – но само существование габсбургского государства создало ту «общность судьбы» его народов, которая до сих пор определяет их принадлежность к центрально-европейскому региону. «Родовыми чертами» Центральной Европы, которые появились в результате многолетнего совместного существования народов региона, можно считать, в частности, неравномерность экономического развития многих областей, возникшую как следствие разделения труда в рамках центральноевропейского рынка, который сформировался при Габсбургах; выдающуюся роль консервативных и традиционалистских течений в политико-идеологическом спектре стран региона (за исключением Чехословакии, стабильные демократии возникли в Центральной Европе только после крушения коммунизма); наконец, «коктейль культур», взаимопроникновение традиций, нравов и культурных дискурсов, возникшее в регионе еще в XVIII–XIX веках, т. е. в эпоху, когда культуры большинства европейских народов базировались на строго национальном фундаменте.

Ко всему перечисленному можно добавить также «а) хроническую роль аутсайдеров великих держав; б) острый дефицит жизненно важных для индустриального развития сырьевых ресурсов; в) основной театр военных действий в двух мировых войнах; г) водораздел основных ветвей христианской культуры – католической и православной; д) психологию исторического фатализма»[182]. Замечу, что пункты «а», «д» и отчасти «в» появились только в XX столетии и стали прямым следствием распада дунайской монархии, которая, будучи в XIX–XX веках единственной наднациональной великой державой, обеспечивала относительную безопасность региона. Оказавшись раздробленной, Центральная Европа стала жертвой экспансии двух соседних великих держав – Германии и России. Вдобавок, как справедливо заметила бывший генеральный секретарь Совета Европы Катрин Лалюмьер, «пятьдесят лет стабильности и демократии на Западе дали возможность выйти за рамки модели государства-нации, в то время как на востоке [Европы] пятьдесят лет диктатуры… повернули самосознание… обратно к вопросам этнической и национальной идентичности»[183].

После 1989 года маятник истории, похоже, качнулся в другую сторону. Хотя европейская интеграция – уравнение со многими неизвестными, ясно, что для Центральной Европы общая стратегическая цель, каковой с начала 1990-х является взаимодействие с западноевропейскими партнерами в рамках Европейского союза, означает и необходимость возобновления широкомасштабного регионального сотрудничества. Фактически такое сотрудничество возобновлено впервые со времен государства Габсбургов (если не считать вынужденной, навязанной советским «старшим братом» кооперации в рамках Варшавского договора и СЭВ). Механизмы взаимодействия созданы – можно вспомнить «Вышеградскую четверку», Центральноевропейское экономическое совещание и другие региональные организации. Однако необходимость более тесных контактов между странами региона становится все более очевидной по мере того, как проходит эйфория посткоммунистических лет.

Центральная Европа понемногу учится более реально смотреть на вещи. Кее народам понемногу приходит понимание того, что единой Европы, о которой в последние годы столько сказано и написано, пока нет, и появится она не скоро. Даже вступление в ЕС центральноевропейских стран в 2004 году в этом отношении изменило не так уж много: как показывает опыт дунайской монархии, подлинного единства народов порой не удается достигнуть и за триста лет. То, что есть – европейское пространство, разорванное на несколько неравных частей, и сшить из этих лоскутов одеяло – задача для очень искусного и терпеливого портного, в запасе у которого по меньшей мере целая историческая эпоха. Один из этих обрывков, пестрый, цветной, приятный на вид и ощупь, и есть Центральная Европа, имеющая ценность сама по себе, а не только как «прокладка» между Западом и Россией.

У жителей этого региона до сих пор гораздо больше общего друг с другом, чем с западными и восточными соседями. Поэтому, наверное, лучший путь для них – оставаться самими собой, сохранив тот неброский уют и тепло, которыми наслаждаешься, нырнув из уличной осенней мороси в пражское, будапештское или загребское кафе, вдохнув запах кофе по-турецки и заказав рюмочку ледяной до густоты сливовицы. Сидишь, улыбаешься и подмигиваешь портрету старого императора на стене. Viribus unitis – «Совместными усилиями». В этом Габсбурги все-таки были правы.

Приложения

Основные события в истории династии Габсбургов (Х-ХХ вв.)

Около 950 — жил Гунтрам Богатый, первый из Габсбургов, о ком сохранились документальные сведения.

1023 – внук Гунтрама, Ратбод, построил в Швейцарии, у слияния рек Аары и Рейссы, замок Хабихтсбург (Habichtsburg, «Ястребиный замок»), впоследствии известный как Габсбург – родовое гнездо династии.

1090 – внук Ратбода, Отто, впервые упомянут как граф фон Габсбург.

1273 – Рудольф I, сын Альбрехта Габсбурга, избран немецким королем.

1278, 26 августа – битва на Моравском поле между Рудольфом I и чешским королем Пшемыслом Отокаром И. Последний был предан частью своего войска и убит в бою. Австрия и Штирия закрепились за домом Габсбургов.

1282 – Рудольф I разделил Австрию и Штирию между сыновьями – Альбрехтом и Рудольфом. Первый принял титул австрийского герцога.

1291 – смерть Рудольфа I. Восстание швейцарских кантонов против сюзеренитета Габсбургов (Eidgenossenschaft). Центр владений Габсбургов перемещается из Швейцарии в Австрию.

1292 – новым немецким королем избран Адольф фон Нассау.

1298, 2 июля – битва у Гелльхайма между Альбрехтом Габсбургом и Адольфом фон Нассау, в которой Адольф погиб. Альбрехт I стал немецким королем.

1308, 1 (или 5) мая – король Альбрехт убит своим племянником и приемным сыном Иоганном, прозванным за это Отцеубийцей – Parricida.

1314 – после смерти короля Генриха VII Люксембурга избраны два новых соперничающих немецких короля: сын Альбрехта I Фридрих Красивый и Людвиг Баварский.

1322 —в битве у Мюльдорфа Людвиг победил Фридриха и закрепил за собой титул немецкого короля.

1330—58— Альбрехт II Хромой, или Мудрый, брат Фридриха Красивого, – герцог Австрийский.

1335 – Габсбурги получают в лен Каринтию, часть Крайны и южный Тироль.

1338— решение имперских курфюрстов о том, что избранный немецкий король имеет право на императорский титул, даже если он не коронован папой Римским.

1346—78 – правление римско-германского императора и чешского короля Карла IV Люксембурга.

1356 – «Золотая булла» Карла IV: классификация основных законов империи, признание прав немецких князей как самостоятельных суверенов, установление порядка избрания императора семью курфюрстами.

1358—65 – Рудольф Основатель, старший сын Альбрехта Хромого, – герцог Австрийский.

1365 — разделение владений Габсбургов между братьями Рудольфа Основателя – Альбрехтом III (получил Австрию) и Леопольдом III (остальные земли).

1386, 1388— поражения Габсбургов от швейцарцев при Земпахе и Нефельсе, потеря большей части земель в Швейцарии.

1415— швейцарцы заняли замок Габсбург.

1437—38 — Альбрехт V (II), представитель старшей ветви Габсбургов и зять императора Сигизмунда Люксембурга, избран королем Венгрии, а затем римско-германским королем.

1439, 27 октября — скоропостижная смерть Альбрехта II

1442—93 – Фридрих III Габсбург, сын великого герцога австрийского Эрнста Железного, – римско-германский король, впоследствии император.

1460— Габсбурги теряют последние владения в Швейцарии.

1477 — женитьба Максимилиана, сына Фридриха III, на Марии Бургундской, дочери герцога Бургундского Карла Смелого; Габсбурги становятся хозяевами Бургундии, Фландрии, Нидерландов.

1485— взятие Вены венгерским королем Матиашем Корвином.

1490— освобождение Вены, новое (спустя 125 лет) объединение всех габсбургских земель – после того как Сигизмунд Тирольский, не имея наследников, передал права на Тироль Максимилиану.

1486 – Максимилиан I при жизни отца избран римско-германским королем (с 1508—император).

1496— брак Филиппа Красивого, сына Максимилиана, с испанской принцессой Хуаной Безумной, позднее обеспечивший Габсбургам испанское наследство.

1516 — смерть испанского короля Фердинанда V, вступление на престол его внука Карла I Габсбурга.

1519— Карл Испанский избран императором (Карл V).

1521 — новое разделение габсбургских земель: Фердинанд I, брат Карла, получает во владение большую часть австрийских провинций.

20-е – 40-е гг. XVI в. – войны Карла V с французским королем Франциском I и протестантскими князьями Германии.

1526, 29 августа — битва польско-венгерских войск с турками у Мохача; гибель короля Польши, Чехии и Венгрии Людовика Ягеллона. Новым королем Чехии и Венгрии становится брат Карла V Фердинанд, женатый на сестре Людовика.

1527— императорские войска берут штурмом и грабят Рим (Sacco di Roma).

1529 —турки занимают Буду, столица Венгерского королевства перенесена в Пресбург (Братиславу); первая осада Вены турками.

1531 — Фердинанд I избран римско-германским королем.

1547, 24 апреля — победа императорских войск над протестантами («Шмалькальденским союзом») у Мюльберга.

1554 — разделение австрийских владений между сыновьями Фердинанда I: Максимилиан получил Австрию, Фердинанд – Тироль, Карл – Штирию.

1555, 25 сентября — Аугсбургский мир между католиками и протестантами.

1556 — отречение Карла V от престола; новым императором избран Фердинанд I. Королем Испании становится Филипп II, сын Карла V.

1564— смерть Фердинанда I; избрание Максимилиана II императором.

1565– 81 — война испанских Нидерландов за независимость.

1571, 7октября — победа союзного флота (Испания, империя, Венеция) над турками в морской битве при Лепанто. Флотом союзников командовал дон Хуан Австрийский – внебрачный сын Карла V.

1576 — Рудольф II, сын умершего Максимилиана II, избран императором.

1583 — Рудольф II навсегда переезжает в Прагу.

1588 — разгром испанской «Непобедимой Армады» англичанами.

1593 – начало 15-летней войны империи с турками.

1598— Филипп III, сын Филиппа II, – король Испании.

1604 – мятеж Яноша Бочкаи в Трансильвании.

1606— из-за психической болезни императора Рудольфа II собрание членов габсбургской фамилии в Вене провозглашает главой семьи его младшего брата – эрцгерцога Матиаса.

1608— Рудольф вынужден уступить Матиасу власть в Австрии, Венгрии и Моравии.

1611 — Рудольф лишен чешской короны.

1612— смерть Рудольфа II; Матиас избран императором.

1618—48 — Тридцатилетняя война в Центральной Европе: пражская дефенестрация (1618, 23 мая), битва у Белой горы (1620, 8 ноября), датская война (1625—29), вторжение саксонцев в Чехию (1631), битва у Лютцена и гибель Густава Адольфа Шведского (1632, 16ноября), гибель Валленштейна (1634), война империи со шведами и французами (1635—48), битва у Рокруа (1643,19мая).

1619 – смерть императора Матиаса; его преемником избран Фердинанд II, сын Карла, герцога Штирийского.

1621 — Филипп IV, сын Филиппа III, – король Испании.

1627— изгнание протестантов из Чехии.

1637— Фердинанд III, сын Фердинанда II, избран императором после смерти отца.

1648 – Вестфальский мир, окончание Тридцатилетней войны.

1657— смерть Фердинанда III.

1658— после нескольких месяцев междуцарствия новым императором избран младший сын Фердинанда III – Леопольд I.

1659— Пиренейский мир между Испанией и Францией; господство в континентальной Европе переходит от Мадрида к Парижу.

1665 – смерть герцога Сигизмунда Франца Тирольского; все центральноевропейские владения отходят к австрийской ветви Габсбургов.

1665— Карл II, сын Филиппа IV, – король Испании; последний Габсбург на испанском престоле.

1683 — осада турками Вены и их разгром соединенной армией христианских держав под началом польского короля Яна III Собесского.

1686— освобождение Буды императорской армией под командованием принца Евгения Савойского.

1699 — Карловицкий мир между империей и Турцией; расширение владений Габсбургов на юго-востоке Европы.

1700, 1 ноября — смерть Карла II Испанского, пресечение испанской ветви Габсбургов.

1700—14 — война за испанское наследство.

1705 — Иосиф I, сын Леопольда I, – император.

1711 – Карл VI, брат Иосифа I, – император.

1713, 19 апреля – Прагматическая санкция, закрепившая единство центральноевропейских владений Габсбургов и право наследования в австрийском доме за потомством Карла VI, вне зависимости от пола.

1713—14 – Утрехтский и Раштаттский мирные договоры, окончание войны за испанское наследство.

1718— Пожаревацкий мир с турками; наибольшее расширение габсбургских владений на юго-востоке Европы.

1733—35 — война за польское наследство: империя в союзе с Россией и Саксонией против Франции, Испании и Пьемонта.

1736, 12 февраля — женитьба герцога Франца Стефана Лотарингского на эрцгерцогине Марии Терезии, дочери и наследнице Карла VI.

1737—39 — неудачная война империи против Турции (в союзе с Россией); Габсбурги теряют Белград, Боснию, Малую Валахию.

1740, 20 октября — смерть Карла VI; провозглашение Марии Терезии королевой Венгрии и Чехии.

1740—48— война за австрийское наследство; потеря Силезии.

1745 — Франц Стефан Лотарингский (Франц I), муж Марии Терезии, избран императором; утверждение Габсбургско-Лотарингской династии на римско-германском престоле и в наследственных землях Габсбургов, все чаще называемых просто Австрией.

1756—63— семилетняя война в Европе (Франция, Австрия, Россия и Дания против Англии и Пруссии).

1765— Иосиф И, сын Франца I и Марии Терезии, избран императором (в Венгрии и Чехии, de facto и в остальных землях до 1780—соправитель матери).

1770,16мая — свадьба Марии Антонии (Антуанетты), сестры Иосифа II, с королем Франции Людовиком XVI.

1772— первый раздел Польши; Габсбурги приобретают Галицию.

1780—90 — самостоятельное правление Иосифа II.

1781 — отмена крепостного права в Чехии и Моравии.

1789— восстание в австрийских Нидерландах; Габсбурги утрачивают эту провинцию.

1790 — Леопольд II, брат Иосифа И, – император.

1792 — Франц II, сын Леопольда II, – последний император «Священной Римской империи германской нации»; 20 апреля – Франция объявляет войну Францу как «королю Венгрии и Чехии»; начало революционных войн.

1793 — второй раздел Польши Россией и Пруссией; Габсбурги в нем не участвуют.

1793,16октября — казнь королевы Марии Антуанетты французскими революционерами.

1795— третий, окончательный раздел Польши; Габсбурги приобретают Краков и земли к югу от реки Буг.

1796 — итальянский поход Наполеона Бонапарта.

1797— Кампоформийский мир с Францией; Габсбурги отказываются от Бельгии и большей части Ломбардии, но получают континентальные владения уничтоженной Венецианской республики.

1800, 14 июня — битва у Маренго, Наполеон наносит поражение армии фельдмаршала Меласа; 3 декабря — битва у Гогенлиндена, разгром австрийских войск в Германии французской армией генерала Моро.

1801 — Люневильский мир; Габсбурги теряют Люксембург и все владения на левом берегу Рейна, признают ряд марионеточных республик, созданных Наполеоном на севере Италии.

1804, 14 августа — Франц II провозглашает свои наследственные владения в центре Европы Австрийской империей, а себя – ее императором под именем Франца I.

1805 — новая война между Австрией (в союзе с Россией и Англией) и Францией; 2 декабря — разгром русско-австрийской армии под Аустерлицем («битва трех императоров»); 26 декабря – Пресбургский мир, лишивший Габсбургов Истрии и Далмации.

1806, 6 августа – Франц II (I) слагает с себя корону и титул римско-германского императора; «Священная Римская империя германской нации» прекращает свое существование; за Францем сохраняется титул австрийского императора, сопряженный с титулами короля Чехии и Венгрии.

1809— новая война с Наполеоном; 21 мая – битва у Асперна (Эсслинга), единственное серьезное поражение, которое Габсбургам (их армией командовал брат императора эрцгерцог Карл) удалось нанести Бонапарту; 5 июля — сражение у Ваграма, новый разгром австрийских войск; октябрь — министром иностранных дел и первым министром императора Франца становится Клеменс Венцель Меттерних, руководивший австрийской внешней политикой до 1848 г.; Австрия заключает с Францией Венский (Шёнбруннский) мир, по которому лишается ряда территорий и обязуется выплатить контрибуцию в 85 миллионов франков.

1810– брак Наполеона с Марией Луизой, дочерью Франца I.

1811 – рождение «римского короля» Наполеона II («Орленка»), сына Наполеона I и Марии Луизы.

1813 — вступление Австрии в очередную антифранцузскую коалицию; 16–19 октября – «битва народов» под Лейпцигом, поражение Наполеона.

1814, октябрь – 1815, июнь — Венский конгресс; Габсбурги получают обратно все отобранные Наполеоном владения (кроме Бельгии), а также Модену, Ломбардию и Венецию, восстанавливая свое влияние как в Германии, так и в Италии.

1815, сентябрь — основание «Священного союза» европейских держав.

1821 — князь Меттерних – «канцлер правящего дома, двора и государства».

1835 — Фердинанд I (как чешский король – V), сын Франца II (I), провозглашен австрийским императором после смерти отца; из-за болезненности и ограниченных умственных способностей монарха страной управлял регентский совет, очень значительное влияние на политику оказывал Меттерних.

1848—49 – война с Пьемонтом (Сардинией); победы австрийской армии фельдмаршала Радецкого под Кустоццей и Новарой.

1848 — революция в землях австрийской короны, волнения в

Венгрии, Италии, Вене и Праге; 13 марта – отставка и эмиграция Меттерниха; 11 апреля – император Фердинанд подписывает «апрельские законы», предоставляющие Венгрии значительную самостоятельность; июнь – генерал Виндишгрец подавляет мятеж в Праге; 11 октября – хорватский бан (наместник) Елачич атакует революционную Венгрию; 22 ноября – в Кромержиже (Чехия) открывается имперский парламент, выработавший проект либеральной конституции; 2 декабря — отречение императора Фердинанда от престола в пользу племянника, 18-летнего Франца Иосифа.

1849, март – опубликован проект конституции Австрийской империи; подавление революции в Венгрии с помощью русских войск; роспуск Кромержижского парламента.

1851 – отмена Францем Иосифом конституционных ограничений монархической власти и восстановление абсолютизма в империи.

1854—55 – Крымская война; Франц Иосиф требует от Николая I вывести русские войска из придунайских княжеств; резкое ухудшение русско-австрийских отношений.

1859— война Австрии с Францией и Сардинией; 4 июня – поражение у Мадженты; 24 июня — проиграно сражение у Сольферино; ноябрь — Цюрихский мир, по условиям которого Габсбурги потеряли Ломбардию и Модену.

1861 – восстановление ограниченной конституции (Февральский патент).

1864— война Австрии в союзе с Пруссией против Дании.

1866 – война Австрии с Пруссией и Италией; 24 июня – «бесполезная» победа эрцгерцога Альбрехта над итальянцами под Кустоццей; 3 июля – разгром австрийской армии пруссаками при Садовой; по условиям Пражского мира Австрия вышла из Германского союза и утратила политическое влияние в Германии; Венеция отошла к Италии.

1867— преобразование (Ausgleich) Австрийской империи в «дуалистическую монархию» – Австро-Венгрию.

1864—67 — мексиканская авантюра эрцгерцога Максимилиана, брата императора Франца Иосифа.

1873 — заключен военно-политический «союз трех императоров» (Австрия, Германия, Россия).

1878 — по решению Берлинского конгресса европейских держав австрийские войска оккупируют Боснию и Герцеговину.

1879, 7 октября — австро-германский союз – первый шаг к образованию Центрального блока держав в Европе.

1889, 30 января — самоубийство наследника престола кронпринца Рудольфа в охотничьем домике Майерлинг.

1897, апрель – ноябрь — кризис в Чехии в связи с попытками правительства графа Бадени разрешить языковую проблему в чешских землях.

1898, 10 сентября – в Швейцарии итальянским анархистом Луккени убита императрица Елизавета, жена Франца Иосифа.

1905–1906 – венгерский кризис; разгон парламента Венгрии.

1907, 26 января — Франц Иосиф вводит всеобщее избирательное право в западной части монархии (Цислейтании).

1908— аннексия Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией; балканский дипломатический кризис, ухудшение отношений с Россией.

1912–1913 — две балканские войны; Австро-Венгрия занимает позицию невмешательства.

1913 — албанский кризис; ухудшение австро-сербских отношений.

1914, 28 июня – убийство сербским террористом Таврило Принципом в Сараево наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены Софии фон Гогенберг; австрийский ультиматум Сербии; июль – август — военно-дипломатический кризис и начало Первой мировой войны.

1914—18— боевые действия австро-венгерских и немецких войск против России, Сербии, Италии, Румынии.

1916, 21 ноября — смерть императора Франца Иосифа; Карл, сын эрцгерцога Отто, внучатый племянник Франца Иосифа – последний австрийский император; 30 декабря – Карл коронован в Будапеште венгерским королем.

1917, январь – июнь — безуспешные попытки Карла с помощью родственников его жены тайно договориться с Антантой о мире («афера Сикста»); октябрь — последняя победа австро-венгерской армии (совместно с немецкими войсками) над итальянцами под Капоретго.

1918, 8января — «14 пунктов» президента США В.Вильсона, в т. ч. о праве народов на самоопределение; 3 марта — Германия и Австро-Венгрия заключают Брестский мир с большевистской Россией; октябрь – ноябрь – распад Австро-Венгрии, образование новых независимых государств – республики Немецкая Австрия, Чехословакии, Венгрии, Югославии; 11 ноября – отказ императора Карла от участия в государственных делах в Австрии, 13 ноября — в Венгрии (формального отречения не последовало).

1919, 23 марта – низложенный император с семьей эмигрирует в Швейцарию; 3 апрелц — парламент Немецкой Австрии принимает закон, лишающий Габсбургов их привилегий и имущественных прав и запрещающий им возвращаться в страну до тех пор, пока они не присягнут на верность республике.

1921 – две неудачные попытки Карла вернуть себе королевский трон в Венгрии; арест и ссылка императорской семьи на португальский остров Мадейру.

1922, 1 апреля – низложенный император Карл I Габсбург скончался от воспаления легких на Мадейре.

1935, 10 июля – отмена закона, запрещающего Габсбургам возвращение в Австрию; семья также восстановлена в правах на частные владения.

1938, март – присоединение Австрии к нацистской Германии (аншлюс); Габсбурги вновь лишены всех имущественных прав.

1943, 30 октября – Московская декларация союзных держав, в которой, в частности, говорилось о восстановлении независимости Австрии по окончании Второй мировой войны.

1955— «закон о Габсбургах», неблагоприятный для династии, включен в конституцию Австрийской республики.

1961, 31 мая – Отто фон Габсбург, старший сын последнего императора, официально отказался от претензий на австрийский престол.

1966, 31 октября – Отто приезжает в Австрию.

1978— Отто предоставлено гражданство ФРГ.

1979 — Отто фон Габсбург избран депутатом Европарламента от баварской партии Христианско-социальный союз (ХСС).

1982, 14 августа — 90-летняя Зита, вдова императора Карла, последняя австрийская императрица и венгерская королева, после более чем 60-летнего перерыва посетила Австрию.

1989, 14 марта — смерть императрицы Зиты, последней из правивших Габсбургов (похоронена в Вене).

2004 – вступление в Европейский союз Польши, Чехии, Венгрии, Словении и Словакии.

2011, 3 июля – смерть Отто фон Габсбурга.

Библиография[184]

Сборники документов и статей, мемуары

Австро-Венгрия: опыт многонационального государства. Сборник статей. М.: ИСБ РАН, 1995.

Австро-Венгрия: интеграционные процессы и национальная специфика. Сборник статей. М.: ИСБ РАН, 1997. Брусилов Л. А. Мои воспоминания. М., 1963. Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 г. Сборник документов, М., 1940.

Первая мировая война: пролог XX века / Под ред. В. Л.Малькова. М., 1998.

Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991.

Монографии

Аветян А. С. Русско-германские дипломатические отношения накануне Первой мировой войны. М„1985.

Берглар П. Меттерних: кучер Европы – лекарь революций. Ростов-на-Дону, 1998.

Боханов А. Николай II, М., 1997.

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточтной Галиции в годы Первой мировой войны. М., 2000.

Гергей Е. История папства. М., 1996.

Грин В. Безумные короли. Личная травма и судьба народов. М., 1997.

Егер О. Новая история, СПб., 1999.

Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001.

Игнатьев А. В. Внешняя политика России 1907–1914 гг. Тенденции. Люди. События. М., 2000.

Исламов Т. М. Политическая борьба в Венгрии накануне Первой мировой войны (1906–1914). М., 1972.

История Венгрии. Под ред. Т.М. Исламова. Т. 1–3. М., 1971–1972.

Клеванский А. X. Чехословацкие интернационалисты и проданный корпус. М., 1965.

Манфред А. 3. Образование русско-французского союза. М., 1975.

Миллер А. (ред.) Западные окраины Российской империи. М., 2006.

Освободительное движение народов Австрийской империи/ Под ред. В.И.Фрейдзона. Т. 1–2. М., 1981.

Патер А. Бисмарк. Смоленск, 1997.

Петров Е. В. Австрийское государство в X–XIV вв. Формирование территориальной власти. М., 1999.

Писарев Ю. А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М., 1985,

Поршнев Б. Ф, Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М… 1976.

Рыбаченок И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М., 1993.

Рыжов К. Все монархи мира. Западная Европа, М., 1999.

Сидоров А. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны, М., 1974.

Тойнби А. Дж. Постижение истории. М., 1991.

Хилл грубер А. Отто фон Бисмарк. Ростов-на-Дону, 1998.

Хобсбаум Э. Век революции. Европа 1789–1848. Ростов-на-Дону, 1999.

Хобсбаум Э. Век империи. 1875–1914. Ростов-на-Дону, 1999.

Цветков С. Александр I. М., 1999.

Чуркина И. В., Достян И. С., Карасев А. В. и др. На путях к Югославии: за и против. М., 1997.

Шарый А., Шимов Я. Корни и корона: Очерки об Австро-Венгрии. Судьба империи. М., 2011.

Шиндлинг А., Циглер В. Кайзеры. Ростов-на-Дону, 1997.

Яковлев Н.Н, Европа накануне Семилетней войны. М., 1997.

Статьи

Борисов Ю. В. Три портрета времен Людовика XIV: Фуке, Кольбер, Лувуа// Новая и новейшая история. 1991. N9 1. С. 7 – 44.

Гинцберг Л. И. Фридрих II // Вопросы истории. 1988. № И. С. 98 – 118.

Исламов Т. М. Империя Габсбургов. Становление и развитие. XVI–XIX вв. // Новая и новейшая история. 2001. № 3. С. 11–40.

Исламов Т. М. Австро-Венгрия в Первой мировой войне. Крах империи // Новая и новейшая история. 2001. № 5. С. 14–46.

Котова Е. Австро-Венгрия. Династия Габсбургов // Монархи Европы. Судьбы династий. М., 1996.

Кундера М. Один на один с Россией: фрагмент статьи «Трагедия Центральной Европы» // Век XX и мир. 1992. № 2.

Миллер А. Тема Центральной Европы: история, современные дискурсы и место в них России // Новое литературное обозрение. 2001. № 52.

Миллер А. Восточная Европа: между Россией и Западом // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2001. № 4. С. 82–87.

Намазова А. С. Брабантская революция 1787–1790 гг. в Австрийских Нидерландах // Новая и новейшая история. 2001. № 6. С. 149–164.

Писарев Ю. А. Сараевское убийство 28 июня 1914 года // Новая и новейшая история. 1970. № 5. С. 49–66.

Рыкин В. С. Австрийский федерализм: история и современность// Новая и новейшая история. 1999. № 2. С. 56–71.

Шилов С. Я. Кайзеровский военно-морской флот и Россия перед Первой мировой войной // Новая и новейшая история. 2001. № 4. С. 27–41.

Шимов Я. Средняя Европа: путь домой // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2001. № 4. С. 76–81.

Шимов Я. Габсбургское наследие Западной Украины // Отечественные записки. 2007. № 1.

Центрально-Восточная Европа и Россия. Проблемы трансформации. Материалы «круглого стола» // Новая и новейшая история. 1998. № 2. С. 91 – 118.

Примечания

1

Подробнее см.: Петров Е.В. Австрийское государство в X–XIV вв. Формирование территориальной власти. М., 1999.

2

Капп R.A. The Multinational Empire: Nationalism and the National Reform in Habsburg Monarchy. New York, 1950.Vol. 1. P. 11.

3

Тойнби А. Дж. Постижение истории. М., 1991. С. 485–486. BerengerJ. A History of the Habsburg Empire, 1700–1918. L. New York, 1997. P.288.

4

Berenger J. А History of the Habsburg Empire, 1700–1918. L. New York, 1997. P. 288.

5

Sked A. Upadek a pad habsburske rise. Praha, 1995. S. 13.

6

Единственный брак, заключенный между представителями Габсбургов и Романовых, – женитьба в 1799 году палатина (наместника) Венгрии эрцгерцога Иосифа, сына императора Франца II, на дочери Павла I Александре; юная эрцгерцогиня умерла при родах, не дожив и до 18 лет. Много позднее, в 1953 году, Рудольф, младший сын последнего австрийского императора Карла, женился на русской аристократке Ксении Безобразовой. Этим история «русских» браков в Австрийском доме пока исчерпывается.

7

Вечный город (лат.), т. е. Рим.

8

Wandruszka A. The House of Habsburg. Ц 1964. R 17

9

Wandruszka, p. 19.

10

В одном из боев он получил тяжелое ранение, потеряв глаз и обзаведясь уродливым шрамом через пол-лица – поэтому иногда этого короля называли Альбрехтом Одноглазым.

11

Wheatcroft A. The Habsburgs: Embodying Empire. L, 1996. P. 35.

12

Многолетний раскол в католической церкви в конце XIV – начале XV вв. В этот период церковь возглавляли двое, а некоторое время даже трое соперничающих пап.

13

Corvinus (лат.) – ворон.

14

Tanner M.The hast Descendant of Aeneas. The Hapsburgs and the Mythic Image of the Emperor. New Haven & London, 1993. Pp. 146–161.

15

Хотя Максимилиан не короновался в Риме, папа в 1508 г. позволил ему именоваться «избранным германским императором»; с тех пор до самого конца «Священной Римской империи» ни один ее монарх не был коронован по средневековому обряду главой католической церкви.

16

Исламов Т. Империя Габсбургов. Становление и развитие. XVI–XIX вв. // Новая и новейшая история. 2001. № 2. С. 20.

17

Seibt F. Karel V.: Cisar a reformace. Praha, 1999. S. 24.

18

Parker G. Filip II. Praha, 1998. S. 32.

19

Шиндлинг А., Циглер В. Кайзеры: Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону, 1997. С. 72.

20

Цит. по: Wandycz Р. Stredni Evropa v dejinach, od stredoveku do soucasnosti. Cena svobody. Praha, 1998. S. 67.

21

Егер О. Новая история. СПб., 1999. С. 298–299.

22

Кайзеры, с. 143.

23

Wandycz, s. 90.

24

Pekař J. Bíla Hora. In: Pekař J. O smyslu českých dějin. Praha, 1990. S. 274.

25

Кайзеры, с. 161.

26

Егер, с. 346.

27

Mamatey V. Rise of the Habsburg Empire. Malabar (FI.), 1995. P. 60.

28

Hamann В. (red.). Habsburkove. Zivotopisna encyklopedie. Praha, 1996. S. 181.

29

Кайзеры, c. 240.

30

Капп R. A. The Multinational Empire: Nationalism and the National Reform in Habsburg Monarchy. New York, 1950.Vol. 1. P. 10.

31

Jelavich В. History of the Balkans. Cambridge, 1983.Vol. 1. P. 131.

32

Stellner F. Fridrich Veliky. Praha, 1998. S. 123.

33

Океу R. Eastern Europe 1740–1985. Minneapolis, 1999. Р. 46.

34

Stellner, s. 132.

35

Егер, с. 624.

36

Magenschab Н. Josef II. Revolucionář z boží milosti. Praha, 1999. S. 92.

37

Wandruszka. The House of Habsburg, p. 155

38

Кайзеры, с. 350.

39

Kann vol. 1,рр. 15–16.

40

Wandruszka. The House of Habsburg, p. 163.

41

Буквально – «общество льва» (лат.); в переносном смысле – союз сильного со слабым.

42

Цветков С. Александр I. М., 1999. С. 485.

43

Taylor A J.P.The Habsburg Monarchy 1809–1918. L. New York, 1990. Pp. 41–42.

44

Seward D. Metternich. The First European. NY, 1991. P. 211.

45

Sked A. Upadek a pad habsburske rise. Praha, 1995. S. 51.

46

Taylor, р. 47.

47

Holler G. Ferdinand I. Spravedlnost pro cisare. Praha, 1998. S. 17.

48

Кайзеры, c. 399–400.

49

Fejtö F. Rekviem za mrtvou říši. О zkaze Rakousko-Uherska. Praha, 1998. S. 73.

50

Океу, р. 73.

51

Питерлоо (Peterloo Massacre) – разгон правительственными войсками в августе 1819 года многотысячного митинга на поле св. Петра в окрестностях Манчестера. Участники митинга требовали избирательной реформы. Погибли 15 человек, сотни были ранены. Это событие получило ироническое название «Питерлоо» по аналогии с битвой при Ватерлоо, состоявшейся четырьмя годами ранее.

52

Бойня на улице Транснонэн в Париже (апрель 1834) произошла при преследовании правительственными войсками предполагаемых заговорщиков-радикалов, открывших стрельбу по солдатам. Заподозрив жителей одного из домов в том, что они укрывали стрелявших, военные ворвались туда и перебили почти всех находившихся в здании, не пощадив ни женщин, ни детей; погибли несколько десятков человек.

53

Gellner A. Narody a nacionalizmus. Praha, 1993. S. 122.

54

Wandycz, s. 131.

55

Kann, vol. 1, р. 57.

56

Palacky F. Idea statu Rakouskeho. In: Znoj M. (red.). Cesky liberalismus. Texty a osobnosti. Praha, 1995. S. 52.

57

Taylor, p. 59.

58

Kontler L. Dejiny Mad 'arska. Praha, 2001. S. 220.

59

Český liberalismus, s. 78.

60

Kann vol. 1, р. 60.

61

Taylor, р. 83.

62

Gellner, s. 58.

63

Fejto, s. 102.

64

Заявляя так, автор сознает, что это утверждение небесспорно. Между историками долгое время продолжалась дискуссия о характере политики Шварценберга; многие специалисты считают его, напротив, продолжателем – пусть и неудачливым – линии Меттерниха, однако их аргументы не представляются мне достаточно убедительными. Интересующихся этим спором отсылаю к следующей публикации: Austensen R.A. Felix Schwarzenberg: «Realpolitiker» or Metternichian? The Evidence of the Dresden Conference. In: Mitteilungen des Oesterreichischen Staatsarchivs. 1977. Bd. 30. S. 97 – 118.

65

Taylor, р. 100.

66

Hamann В. Alžběta: Císařovna proti své vůli. Praha, 1997. S. 61.

67

Urban О. František Josef I. Praha, 1999. S. 64.

68

Исламов. Империя Габсбургов…, с. 26.

69

Каnn, vol. 1, p. 87.

70

Jelavich, vol. 1, pp. 314–315.

71

Цит. по: Sked, s. 221.

72

Taylor, р. 152.

73

Kontler L. Dejiny Mad'arska. Praha, 2001. S. 253.

74

Исламов. Империя Габсбургов…, с. 30.

75

Kontler, s. 239.

76

Исламов Т. М. Распад Австро-Венгерской монархии и его последствия в политической эволюции Среднеевропейского региона. В сб.: Первая мировая война. Пролог XX века. Под ред. В. Л. Малькова. М., 1998. С. 349. Далее ссылки на этот сборник: Пролог….

77

Berenger J. A History of the Habsburg Empire, 1700–1918. L. – New York, 1997. P. 226.

78

Черный и золотой со средних веков были цветами Священной Римской империи. Несмотря на исчезновение последней, Габсбурги «унаследовали» черно-золотое знамя и имперский герб – двуглавого орла с мечом и скипетром. В то же время своими государственными флагами обладали как Австрия (красно-бело-красное полотнище, остающееся государственным символом и в Австрийской республике), так и Венгрия (красно-бело-зеленое знамя с изображением венгерского герба и короны св. Стефана).

79

Emertova М. České země v letech 1848 – 1918. Praha, 1998. S. 78.

80

Taylor, рр. 165–166.

81

Кайзеры, с. 513.

82

Jelavich, vol. 1, p. 375.

83

Bankl Н. Nemoci Habsburkii. Z chorobopisu velké panovnické dynastie. Praha, 2000. S. 114.

84

Hamann В. Alzběta: Císařovna proti své vůli. Praha, 1997. S. 488.

85

Šedivý l. Češi, české země a velká válka. Praha, 2001. S. 65.

86

См.: Deakl. Beyond Nationalism. A Social and Political History of the Habsburg Officer Corps 1848–1918. New York – Oxford, 1992. P. 163.

87

Wank S. The Nationalities Question in the Habsburg Monarchy: Reflections on the Historical Record // Published in 1997 by the Center for Austrian Studies, Minnesota University, USA. Working paper 93-3. Cm. http://www.cas.umn.edu/wp933.htm.

88

Исламов, Империя Габсбургов…, с. 11.

89

Urban О. Frantisek Josef I. Praha, 1999. S. 238.

90

Šamalík F. Úvahy о dějinách české politiky. Praha, 1996. S. 244–245.

91

Taylor, рр. 214–215.

92

Хобсбаум Э. Век империи. 1875–1914. Ростов-на-Дону, 1999. С. 135.

93

Williamson S. R., Jr. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. London, 1991. P. 185.

94

Taylor, р. 221.

95

Исламов. Распад Австро-Венгерской монархии и его последствия. В сб.: Пролог…, с. 352.

96

Kontler, s. 273–274.

97

Каnn, vol. 1, pp. 140–141.

98

Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991. С. 35.

99

Skrivan A. Cisarska politiKa. Rakousko-Uhersko a Nemecko v evropske politice v letech 1906–1914. Praha, 1996. S. 22.

100

Сазонов, с. 13.

101

Сазонов, с. 20.

102

Цит. по: Skrivan. Cisarska politika…, s. 118.

103

Galandauer, J. Frantisek Ferdinand d'Este, naslednik triinu. Praha, 2000. S. 66.

104

Sosnoski, Т. von. Franz Ferdinand der Erzherzog Thronfolger. Berlin, 1929. S. 101–102.

105

Рыкин В. C. Австрийский федерализм: история и современность // Новая и новейшая история. 1999. М 2. С. 71.

106

Urban, 257.

107

Galandauer, s. 136.

108

Viribus unitis (лат.) – «Совместными усилиями» – девиз, избранный Францем Иосифом I.

109

См., напр.: Писарев Ю.А. Сараевское убийство 28 июня 1914 года // Новая и новейшая история. 1970. № 5. С. 63.

110

Уменьшительное от имени София на венском диалекте.

111

Galandauer, s. 304.

112

Williamson S.R., Jr. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. L, 1991. P. 167.

113

Williamson, р. 197.

114

Joli J.The Origins of the First World War. L. – New York, 1992. Pp. 37–38.

115

Clark С. The Sleepwalkers. How Europe went to war in 1914. L, 2013. P. 286.

116

Подробнее см., напр.: Шимов Я. Габсбургское наследие Западной Украины // «Отечественные записки», 2007. № 1. http://www.strana-oz.ru/2007/17gabsburgskoe-nasledie-zapadnoy-ukrainy

117

Имеется в виду кризис, связанный с пребыванием сербских войск в Албании, и резкая реакция России на попытки Австро-Венгрии (в конце концов увенчавшиеся успехом) заставить Белград вывести своих солдат из албанских приграничных районов.

118

Clark, p. 290.

119

Цит. по: Sked A. Metternich a Rakousko. Pokus о hodnoceni. Brno, 2014. S. 84 – 85.

120

Haffner S. Od Bismarcka к Hitlerovi. Praha, 1995. S. 60.

121

Joli, p. 181.

122

Цит. по: Ferguson N. Nest’astna valka. Praha, 2004. S. 103.

123

Сазонов, с. 54.

124

Там же.

125

Истягин Л. Г. Диалектика факторов с исторической дистанции. В сб.: Пролог…

126

Игнатьев А.В. Внешняя политика России 1907–1914 гг. Тенденции. Люди. События. М., 2000. С. 209.

127

Цит. по: Clark, р. 422.

128

Исламов Т. М. Австро-Венгрия в Первой мировой войне// Новая и новейшая история. 2001. N2 5. С. 17.

129

Jelavich, vol. II, рр. 109 – 110.

130

Исламов. Австро-Венгрия в первой мировой войне, с. 18.

131

Исламов Т. М. Восточноевропейский фактор в исторической перспективе. В сб.: Пролог… С. 47.

132

Clark, р. 561.

133

Joli, р.177.

134

Steiner, Zara S. and Nelson, К. Britain and the Origins of the First World War. L., 2003. Pp. 195 – 196. Германофобия Айры Кроу выглядит несколько пикантной, учитывая то обстоятельство, что его мать была немкой, сам он родился в Лейпциге, учился в Дюссельдорфе и говорил по-английски с заметным немецким акцентом.

135

Casus foederis (лат.) – повод для исполнения союзнического долга.

136

Clark, р. 297.

137

Исламов. Австро-Венгрия в Первой мировой войне, с. 24.

138

Кайзеры, с. 535.

139

Tuchman В. The Guns of August. L., 2000. P. 81.

140

Tuchman, p. 301.

141

Нелипович С. Брусиловский прорыв как объект мифологии. В сб.: Пролог… С. 632–634.

142

Keegan J. The First World War. Ц 1998. P. 328.

143

Feigl Е. Zita. Kaiserin und Königin. Wien, 1991. S. 135.

144

Geheimes Staatsarchiv MQnchen. Die Bayerische Gesandschaft Sien, F. 1756, der Brief von 10. Juli 1914.

145

Pernes J. Posledni Habsburkove. Karel, Zita, Otto a snahy о zachranu cisarskeho triinu. Brno, 1999. S. 118.

146

Цит. по: Galandauer J. Karel I. Posledni cesky krai. Praha, 2004. S. 95.

147

Рупник А. Специфические черты исторического развития словенцев в рамках габсбургской империи. В сб.: Австро-Венгрия: интеграционные процессы и национальная специфика. М., 1997. С. 86–87.

148

Kann, vol. II, р. 231.

149

Griesser-Pecar Т. Zita. Posledni cisarovna. Praha, 1994. S. 16.

150

Brook-Shepherd G. The Last Habsburg. L., 1968. P. 9.

151

Taylor, р. 259.

152

Fejto, s. 187.

153

Кайзеры, с. 470.

154

Berenger, р. 285.

155

Berenger, pp. 285–286.

156

Кайзеры, с. 471.

157

Irmanová Е. Konec starého světa // Slovanský přehled. 2001, č. 4. S. 422.

158

Taylor, р. 266.

159

Fejtö, s. 202.

160

Irmanová, s. 422.

161

Irmanová, s. 445–446.

162

Jelavich, vol. II, р. 125.

163

Jaszi О. Revolution and Counter-Revolution in Hungary. L., 1924. P. 58.

164

WankS. The Nationalities Question in the Habsburg Monarchy: Reflections on the Historical Record// Published by Center for Austrian Studies. Working Paper 93-3. April 1993; cm. http://www.cas.umn.edu/wp933.htm

165

Taylor, 272.

166

Sked, s. 302.

167

Deak, р. 9.

168

Исламов. Австро-Венгрия в Первой мировой войне, с. 46.

169

Berenger, р. 284.

170

Wank. The Nationalities Question…

171

Ibidem.

172

Williamson, р. 4.

173

Taylor, р. 272.

174

Fejtö, s. 244.

175

Kann, vol. II, рр. 278–279.

176

Pernes. Karel, Zita, Otto…, s. 12–13.

177

Holy L. Maly cesky clovek a skvely cesky narod. Praha, 2001. S. 57.

178

Taylor, р. 281.

179

Романенко С. От государства-региона к региону национальных государств. В сб.: Австро-Венгрия: интеграционные процессы…, с. 19–20.

180

Миллер А. Тема Центральной Европы: история, современные дискурсы и место в них России// Новое литературное обозрение. 2001. № 52. http://magazines.russ.ru/nlo/2001/52/ mill-pr.html

181

Там же.

182

Левяш К. Средняя Европа: структурно-геополитический выбор // Политические исследования. 1995. № 1. С. 59.

183

Lalumiere С. The Council of Europe's Place in the New European Architecture // NATO Review. 1992. Vol. 40. No. 5. P. 8.

184

Указаны только русскоязычные издания, использованные автором при работе над книгой.

Content

Ярослав Шимов
Австро-Венгерская империя

Введение

Часть первая Династия

Пролог (Середина X в. – 1526)

У истоков

«Захудалый граф» и его наследник

Дела австрийские, дела имперские

Рождение империи

I. На вершине (1526–1648)

Великий неудачник

Незаметные императоры

Пражский затворник

Тридцатилетняя война

II. От Брюсселя до Белграда, или Габсбурги эпохи барокко (1648–1740)

«Турецкий марш» императора Леопольда

«Принц Евгений: славный рыцарь…»

Обманчивое величие последнего Габсбурга

III. Просвещенные деспоты (1740–1792)

Королева в кольце врагов

Mater Austriae

Перемена альянсов и ее последствия

Революционер Божьей милостью

Перед бурей

Часть вторая Империя

IV. Схватка с революцией (1792–1815)

Хроника поражений: Вальми – Кампо-Формио

Хроника поражений: Кампо-Формио – Аустерлиц

Хроника поражений: Аустерлиц – Ваграм

Хроника побед: Мария Луиза

Хроника побед: Лейпциг – Париж – Вена

V. Felix Austria? (1815–1848)

Ангел-хранитель легитимистской Европы

Бидермайеровское семейство

Кризис назревает: общество и государство

Кризис назревает: империя и ее народы

VI. Разрывы и примирения (1848–1867)

На грани гибели

Отказ от либерализма

Пирровы победы

Женитьба по любви – несчастье императора

Поражения и реформы

Венгерский компромисс

VII. К. и. к. (1867–1898)

Искусство жить

Искусство править

Место под солнцем

Несвятое семейство

VIII. Закат (1898–1914)

Опоры трона и подрыватели устоев

Шаг за шагом к катастрофе

Наследник

Бельведер против Шёнбрунна

Сараево

IX. Война и крах (1914–1918)

Расстановка сил: Австро-Венгрия

Расстановка сил: другие державы

Жребий брошен

На фронтах

Новый наследник

В тылу

Карл Первый и Последний

Finis Austriae

Эпилог, или Жизнь после смерти (1918 – начало XXI в.)

Причины краха

Габсбурги без короны

Народы без Габсбургов

Приложения Основные события в истории династии Габсбургов (Х-ХХ вв.)

Библиография

Примечания