Жуховицкий Леонид Аронович

Хесслинд Ларс

О любви

Несколько слов к читателю

Томик, который вы держите в руках, вероятно, самая необычная из моих литературных работ: вместе со шведским прозаиком Ларсом Хесслиндом мы написали книгу о любви. Она выходит одновременно на двух языках — в Швеции ее печатает крупнейшее издательство Скандинавии «Бра Беккер».

Писать вдвоем, да еще на столь личную тему, занятие непосильное, по крайней мере для меня. Но эта книга — исключение, уж очень своеобразна ее форма.

Основную часть составляет проза, рассказы и повести о любви — отдельно Хесслинда, отдельно мои. А в конце наш с ним диалог на ту же тему. В такой книжке каждый из нас остался собой, не было необходимости в неизбежном при соавторстве компромиссе, пойти на который и Ларсу и мне было бы необычайно трудно: в жизни мы с ним друзья и люди достаточно покладистые, но за рабочим столом ярко выраженные индивидуалисты.

Сложней всего было с диалогом: когда мы его начинали, письма из Москвы в Гетеборг и обратно шли чуть не по месяцу. Мы сразу договорились ничего не сглаживать — спорить так спорить. Творческий метод будущей полемики сформулировали кратко: не врать.

Прочитав диалог, руководительница шведского издательства Мика Ларссон, одна из самых талантливых и решительных скандинавских журналисток, убежденно произнесла:

— В России это никогда не напечатают!

Буду рад подарить ей это издание.

Несколько слов о моем друге и оппоненте.

Ларс Хесслинд прозаик из Гетеборга, автор пятнадцати книг, хорошо известный у себя на родине. Его последний роман вышел тиражом в 180 тысяч экземпляров — цифра фантастическая для девятимиллионной страны.

Шведское издательство приняло книгу сразу. У нас с этим оказалось потрудней — до «Художественной литературы» я обращался еще в два аналогичных заведения, где вместо согласия получил сочувствие. Умные, опытные, доброжелательные редакторы умудренно покачивали головами:

— Идея интересная, но… Надо подумать, как следует подумать. Тут что-то не так. Буржуазные издатели ни с того, ни с сего не дадут книжке стотысячный тираж. Что-то за этим кроется…

— Может, им книжка нравится? — робко предполагал я.

На меня смотрели как на младенца:

— Вы не знаете этих капиталистов! Они пальцем не шевельнут без умысла. Что-то тут не чисто…

На это возразить было нечего — опыт общения с капиталистами у меня был действительно невелик.

Позже, когда я ближе познакомился с Микой Ларссон и мы за двадцать минут решили все технические вопросы, я осторожно спросил:

— Мика, а почему ты все-таки решила издать эту книжку?

Глаза у нее азартно блеснули, и она ответила, не задумываясь:

— Интересно!

Надеюсь, и вам хоть что-то в этой книжке будет интересно.

Леонид Жуховицкий

Леонид Жуховицкий

Рассказы

Чужой вагон

Давно уже, лет десять назад, познакомился я в Москве с компанией лилипуток.

Вообще-то были они обыкновенные девчонки, десятиклассницы. А лилипутками я прозвал их сам для себя за малый возраст. Они, все шестеро, учились в одном классе и дружили уже порядочно — года четыре, наверное.

Началось наше знакомство случайно, как, в принципе, все на свете и начинается.

Как-то на дне рождения у приятельницы заметил я два свежих лица. Не свежих новых, а просто свежих, румяных, с гладкой кожицей и глазами, блестящими не по какой-то особой причине, а просто от удовольствия жить.

Попали сюда девчонки мимоходом, и одна вскоре ушла. А другая, соседка нашей именинницы, осталась.

Произнесли необходимые тосты, выпили необходимые рюмки, и пошла вечеринка обычной колеей. Начались разговоры про искусство, про политику и про то, куда идет человечество, — по части прогнозов на двадцать первый век все мы были большие специалисты.

А румяная девочка сидела себе в углу на стуле, сидела прямо, руки на коленях — и слушала. В нужный момент, без всяких просьб, уносила на кухню тарелки, приносила чай — словом, вела себя как младшая соседка, скромная и воспитанная.

Потом уже, когда прощались, я дал ей свой телефон и сказал, что хочу поговорить.

Мне и хотелось с ней именно поговорить, просто поговорить, ничего больше, и она, умница, сразу и точно поняла.

Дня через два она позвонила. Мы встретились, пошли в парк и стали говорить.

Еще там, на дне рождения, я по разным мелочам определил человека, в которого она была влюблена, и теперь сказал ей об этом. Она почему-то обрадовалась и сразу прониклась ко мне доверием и симпатией. То ли оценила мою проницательность, то ли тайна ее была из тех, о которых хочется говорить долго и подробно — был бы достойный слушатель.

В общем, она тут же, охотно и обстоятельно, рассказала мне все, после чего мы уже со знанием дела обсудили разные ее варианты на будущее.

Кончилось тем, что мы с ней заключили Союз. Слово было названо полушуткой, в чем состоит соглашение — не уточнили. Но Союз этот оказался прочным, вот уже десять лет просуществовал, почему я и пишу его с большой буквы. Все десять лет мы относились друг к другу по-человечески, требовалась помощь — никогда в ней не отказывали. Не видеться можем год, можем два, но я всегда знаю: случись что — есть она. И она, смею надеяться, знает: случись что — есть я.

Девочка эта была довольно высокая, стройненькая, кости спрятаны как надо, а волосы пушистые, красивые, цвета темного пепла. Звали ее Анютой.

Она и познакомила меня со своей компанией.

Что девчонки умеют дружить, я знал давно, хоть иногда и отрицал это в разговорах из разных тактических соображений. Но чтобы не двое, не трое, а сразу шестеро девчонок дружили — причем по-настоящему, без зависти, ревности и взаимных обид — такого я не встречал ни до, ни после.

Были лилипутки, естественно, разные, но в чем-то и похожие, как солдаты из одного отделения. А похожесть эта состояла, пожалуй, вот в чем: у всех шестерых души, хоть и по разным поводам, работали напряженно и вдохновенно.

Моя союзница Анюта любила человека старше ее лет на десять, конструктора по мостам. Надежд на будущее почти не питала, беречь ничего не берегла, счастья ему желала хоть с собой, хоть без себя. Рассказывать о нем могла часами, хоть и называла его при этом «мой крокодил».

Парень был хороший, умный и добрый. Но у каждого своя жизнь, свои планы — что-то у них с девочкой не сошлось.

Как он к ней относился?

Неплохо, в общем, даже любил, пожалуй, но ровно настолько, чтобы, не приведи господи, не возникло для него каких-нибудь обязанностей. Что ж, его воля, его право.

Зато у Анюты на случай тягостного настроения был выход, которого он, бедняга, не имел. Она всегда могла двумя автобусами добраться до Южного Чертанова, дальней московской окраины, несколько раз обойти вокруг его дома и теми же двумя автобусами вернуться домой.

Не так уж мало!

Ее крокодил был довольно скрытен. Но о жизненных его перипетиях она знала много, потому что остальные пятеро девчонок, где могли, собирали вполне успешно нужную информацию.

Вообще у них в компании, как в хорошем, показательном коллективе, все личные дела без просьб и напоминаний становились общими.

Лилипутка Милка рвалась в геологоразведку, ни о чем ином и слушать не хотела. Это была некрасивая девчонка, длинная, жилистая и выносливая. Пожалуй, она очень точно угадала свой жизненный шанс и теперь стремилась к цели, не тратясь на колебания.

Было известно, что в геологоразведку девчонок берут туго, на вступительных режут без жалости. А способности у Милки были рядовые.

Но она упорно, до ярости, зубрила профилирующие предметы, а по воскресеньям в турпоходах нахаживала километры для разряда, чтобы потом, при поступлении, иметь хоть маленький дополнительный плюс.

Пока она шла к своей цели прямым путем, прочие лилипутки искали пути окольные. В частности, познакомились с очень влиятельным студентом из геологоразведочного, большим общественником и активистом, слово которого тоже могло кое-что значить в решающий момент…

У Женьки была своя драма: вот уже два года она поклонялась известному киноартисту.

Женькина страсть вылилась в довольно необычную форму: она стала писать сценарии. Первый же сценарий она отнесла на студию и бесстрашно пробилась в редакционный отдел. Там с ней хорошо говорили, похвалили за любовь к искусству и посоветовали пробовать дальше.

Женька написала еще два сценария — в каждом главная роль предназначалась, естественно, ее кумиру. И все повторялось: она шла на студию, с ней ласково говорили, но сценарий не брали.

Я познакомился с ней у Анюты.

Надо сказать, что актер ее мне не нравился. Он был вполне красив, но профессионально неинтересен: во всех ролях одинаково неглубок и просто одинаков. Он с достоинством проносил по экранам свое замкнутое мужественное лицо, но крупные планы выдавали — молчание его было пустым.

Может, из-за этого я и представлял его поклонницу пухленькой голубоглазой дурочкой, сентиментальной и восторженной.

Но передо мной в кресле, независимо закинув ногу на ногу, сидело тощее, умненькое и очень колючее существо. Острые коленки, острые локти, острый подбородок и острые ироничные, мгновенные на оценку глаза.

Мы познакомились, я сел на диван, а Женька, как ни в чем не бывало, продолжала рассказывать очередную серию своих приключений.

Несколько дней назад, вечером, выслеживая актера возле дома, она столкнулась с другой девчонкой, занятой явно тем же самым. Минут двадцать конкурентки мерили друг друга пренебрежительными взглядами. Но потом разговорились, познакомились и даже подружились.

Та, другая поклонница оказалась хорошей девчонкой, неглупой и мягкой. Она сразу же признала Женьку главарем вновь возникшего сообщества. Они решили скооперировать усилия — скажем, дежурить у подъезда не вместе, а по очереди, поддерживая между собой телефонную связь, что позволит сэкономить немало времени.

А вчера они провели первую совместную акцию, внезапную и дерзкую — пришли к нему домой.

— Представляете, — говорила Женька, — звоним в дверь — никакой реакции. Она дрожит, у меня вообще одна нога на лестнице… Ну, думаем, слава богу, дома нет. И вдруг — открывает. Даже глазами захлопал, бедненький. «Вам кого, девочки?» — передразнила она, придав голосу елейно-ханжескую интонацию. — А мы говорим — вас. Ну хорошо, говорит, заходите. И ведет на кухню. Жены, наверное, боится, несчастный. «Так в чем дело, девочки?» — снова передразнила она. — А мы сделали вот такие физиономии и говорим: поделитесь, пожалуйста, вашими творческими планами…

— Ну и как, поделился? — со смехом спросила Анюта.

— Поделился, — успокоила ее Женька. — Делится, делится, а сам глазом на дверь — вдруг жена войдет…

Она еще долго и с юмором рассказывала про киноактера.

Но когда я без восторга высказался о его профессиональных качествах, Женька вдруг ощетинилась и возразила тоном совершенно ледяным. Она охотно прохаживалась насчет своего кумира, но не выносила, когда это делали другие…

Говорят, для дружбы нужны общие интересы.

Наверно, бывает и так.

Но у моих приятельниц общих интересов не было — каждую тянуло свое. Не было даже того, что обычно сплачивает старшеклассниц в довольно прочные содружества: вечеринок с мальчиками. Так уж вышло, что все девчонки обошлись без щенячьего флирта, без учебных романов, полных страха и любопытства.

Не знаю, случайность в том была или закономерность, но все они влюблялись сразу всерьез, а тогда уж не осторожничали. Если же потом приходилось платить за незастрахованную любовь, платили без истерик, справедливо утешаясь тем, что по крайней мере есть за что платить.

Была у дружной компании еще одна особенность, вызывавшая у меня удивление и зависть. Эти девчонки при своем малом возрасте и скромных финансовых возможностях отлично жили! Просто великолепно.

Они смотрели все спектакли, которые стоило смотреть, причем вскоре после премьеры. И фильмы талантливые смотрели на первом экране. И книги, достойные того, чтобы их читать, попадали в компанию сразу после выхода, а ко мне, например, год спустя.

Вот тут я оценил силу коллектива!

Каждая в отдельности знала и могла не так уж много. Но вместе… Порой мне казалось, что эти девчонки весь город опутали своими связями.

В библиотеке у них была своя девочка. В кино — знакомая кассирша. В концертном зале — билетерша, пускавшая двоих за рубль. На поэтические вечера они вообще проходили бесплатно — нужно было только не перепутать, кому и от кого передать привет при входе.

Однажды Анюта попала к хорошей парикмахерше, и все прочие двинулись той же тропой. Понадобились Милке нестандартные джинсы для турпоходов, посуетились и достали.

А когда с одной из девчонок случилась вполне взрослая, женская неприятность — и тут ведь справились. Забегали по городу, схватились за телефонные трубки и все устроили в лучшем виде! И врача нашли хорошего, и деньги добыли, и для мамы с папой придумали трехдневный турпоход. Так что вскоре пострадавшая, бледная, спавшая с лица, потрясенно делилась с подругами жестоким опытом…

Грустный абзац, и лучше бы без него. Но не я его сочинил — жизнь вписала.

Что поделаешь, на то и дана человеку молодость, чтобы выучиться всему, необходимому потом. Всему — не только математике. И учится. Родители промолчат, учитель обогнет скользкое место… Но бесполезно — жизнь все равно спросит по всем предметам, и не угадать, как рано назначит она экзамен: в двадцать лет или в шестнадцать. А то и в четырнадцать, как Джульетте из старой флорентийской хроники…

Теперь я думаю: что же тогда заинтересовало меня, взрослого, почти тридцатилетнего, в компании девчонок? Что привязало к ним прочно и надолго?

Любопытство? Но его хватило бы на неделю-другую. Материал для дальнейших писаний? Вот уж чем никогда не занимался — жить с оглядкой на будущую рукопись. Нет, тут сказалось иное.

В школе да и в институте у меня тоже была своя компания. И мы с ребятами, естественно, думали о жизни, строили разные совместные планы. Были они не практическими, а — как бы это выразиться? — нравственными, что ли. В самых общих чертах они сводились к тому, что жить мы будем не как старшие, а лучше. В работу нашу никогда не вмешается корысть или трусость, в любовь — расчет, а дружба и через тридцать лет не упадет до ритуального собутыльничества, до пустой субботней болтовни.

И потом, уехав по распределению, оказавшись в чужом городе без прежних товарищей, я все равно чувствовал их рядом. Страна огромна, нас разбросало далеко, но я знал, что отступить от себя мне невозможно: и потому, что сам не хочу, и потому, что просто нельзя, как нельзя солдату убежать из окопа или, если проще, подростку уклониться при групповой драке. Ведь где-то бьется Вовка, а где-то Феликс, а там Женя, а там Сашка, а там Роберт, а там Лина, а там Мишка, а там Андрюшка, а там Кирилл. Как же уйду?

Но через несколько лет я вернулся в Москву, повидал друзей из прежней компании и вдруг явственно почувствовал легкий, но неостановимый сквознячок распада.

Нет, никто из нас не стал хуже, наоборот, стали опытней, умней, трудоспособней. И так называемых «идеалов юности» не предали. Но — что-то изменилось.

Один из нас две трети года бродил по печорской тайге, глядел на землю сквозь трубку теодолита, пересиживал в палатке недельные дожди, учился молчанию и терпению. Другой в академическом институте уже чем-то заведовал, называл себя не математиком, а кибернетом и увлеченно доказывал, что со временем любое качество можно будет выразить количественно, просчитать, и тогда прогресс пойдет вперед огромными шагами, а карьеризм, подхалимаж и даже подлость просто потеряют смысл: принимать решения будет машина, которая беспристрастна и низменные человеческие стремления сразу отметет, как, впрочем, и возвышенные. Третий мой товарищ много писал, причем все ярче и ярче, уже бурно печатался и жил тем, что в одном журнале его обругали, зато в другом обещали похвалить и что последнюю его книжку вот-вот переведут на немецкий язык. А четвертый полтора года как женился, бегал то в аптеку, то в молочную кухню, снимал комнату в пригороде и все искал, где бы подработать.

Все остались хорошими и честными. Но общего окопа больше не было — хоть и оглядываясь, хоть и аукаясь, все дальше и дальше разбредались мы по жизни. Как-то о большой неприятности товарища я узнал месяц спустя. А потом у меня случился тяжелый момент — и никого рядом не возникло, просто не знали ребята, что нужны.

Ничего страшного с нашей компанией не произошло, ни в ком не пришлось разочаровываться. Но самое время было признать, что лучше, чем у старших, у нас не получилось. Так же, как у них. По тому же кругу пошли.

Конечно, не таким уж я тогда был дураком и понимал, что нельзя дворовой компании жить до пенсии и что сосед по институтской скамье не божился быть мне другом до гроба. Все я понимал! Но понять можно и смерть, а попробуй с ней примирись… Иногда пустяка хватало, чтобы вновь вздыбилась во мне растерянность и боль.

Да и не во мне одном. Как-то с товарищем сидели в кафе, крутили обычную пластинку — что, мол, надо бы всем собраться, а товарищ мой, только вставший после болезни, вдруг усмехнулся угрюмо:

— Ничего, на моих похоронах все соберетесь.

Слава богу, жив до сих пор…

И вот в одну из тягостных минут или недель я вдруг увидел, как шестеро девчонок без торжественности, без планов и клятв, переговариваясь и пересмеиваясь, идут на штурм все тех же законов быта, и в плотной их стенке нет ни единой трещины. Я-то уже знал, чем все это кончается, а они не знали и не хотели знать.

Я смотрел на них с сочувствием и надеждой — хоть бы получилось! А в тайном кармане души ревниво пошевеливалось: неужели получится то, что не вышло у нас? Но сильней сочувствия и ревности было нелепое, сумасбродное, на двести процентов неосуществимое желание: выломиться из возраста, отобрать у судьбы уже прожитый кусок и вместе с этими дружными новобранцами пойти как бы на вторую попытку, на ходу перескочив в чужой вагон, хоть в тамбуре постоять, хоть за подножку зацепиться… Тот же состав, те же рельсы, тот же маршрут. Знал, все знал! Но — а вдруг получится? Ведь должна же жизнь делаться разумней и добрей. И станет когда-нибудь, и становится постепенно. Так почему бы не сейчас, не в поколении этих девчонок сделать ей очередной рывок к разуму и добру?

Знаком я был со всеми лилипутками. А подружился, кроме Анюты, еще только с одной — Ленкой.

Внешне она была ничего особенного. Небольшая, сделана прочненько, но без излишеств. И талия в глаза не бросается, и шея не лебединая, и нос симпатичной картофелиной. Светленькие волосы вились и курчавились, но уж очень бестолково — ни в косу не годились, ни в «бабетту», ни в «гавроша».

Одна знакомая называла ее пуделем. И действительно, сходство имелось: девчонка была любопытная и живая.

Но у этого пуделя был свой внешний козырь.

Недавно из популярного журнала я узнал, почему дети все время улыбаются.

Оказывается, дело не в характере и не в младенческой безгрешности. Просто у человека лишь к десяти — двенадцати годам развивается нервный центр, управляющий лицевыми мышцами и, соответственно, выражением лица. Улыбка естественна, она не требует напряжения. А вот злоба, зависть, агрессивность — тут уж мышцы должны поработать…

У Ленки этот нужный нервный центр, видимо, так и не развился. За все годы знакомства я ни разу не видел ее в состоянии гнева, раздражения или хотя бы просто брюзгливого недовольства. Знаете, есть люди, у которых всю жизнь такая физиономия, будто им только что в железнодорожной кассе не дали нужную полку. Так вот у Ленки с билетами всегда было в порядке. Лицо у нее было как сентябрь в Крыму — мягкое солнышко либо облачно с прояснениями…

Она любила театр.

Конечно, в шестнадцать лет сценой бредят многие, особенно девчонки. Но Ленка любила театр уж очень своеобразно.

Прежде всего, сценой она не бредила и, по-моему, вообще не стремилась в актрисы.

Помню, той весной, перед последними школьными экзаменами, она приезжала ко мне, задумчиво усаживалась на стул и начинала вслух сомневаться:

— Ты знаешь, у меня ведь нет данных.

— Ты о внешности? — уточнял я.

Она пожимала плечами:

— Не только. Голос тоже…

Да, и голос у нее был рядовой, без красот, даже скрипучий немного. Для друзей — симпатичный. Для прочих, наверное, никакой — ни силы, ни тембра, ни глубины.

— Но ведь можно стать характерной актрисой, — говорил я, — комической…

— О да, — подхватывала Ленка и, пошире распустив свою постоянную улыбку, начинала представлять. Она вставала, прохаживалась по комнате, вихляясь из стороны в сторону, и объявляла торжественно: — Почтеннейшая публика! Сейчас перед вами выступит всемирно известный клоун…

Дурачилась она талантливо, и я вдруг проникался неожиданной идеей:

— А может, тебе пойти в цирковой? Женщина-клоун, а? Такого, кажется, еще не было…

В те годы я был большой оптимист. Стоило знакомому первокурснику сочинить приличный стишок, как я уверенно вычерчивал график его будущих свершений, исходя из того, что каждая новая строчка будет лучше предыдущей.

Вот и Ленкин путь я начал строить по параболе: если найти образ, выражающий время и органичный, как у Чаплина, да придумать высокого класса репертуар…

Ленка виновато качала головой:

— Туда только спортсменок берут…

Ей было неловко разбивать мои иллюзии.

Наверное, она вообще не пробовала бы попасть в театральный, если бы не постоянное давление подруг. Они так давно настроились на Ленкину сценическую карьеру, что отказаться от нее, не сделав даже попытки, выглядело бы почти предательством. Вот она и старалась через «не хочу»…

Пришло лето, и девчонки разбежались по приемным комиссиям.

Милка сдала хорошо и сразу поступила в свой геологоразведочный.

Женька попала, правда, на заочное, но все же уцепилась за филфак университета.

Анюта, занятая своей любовью больше, чем экзаменами, лишь с большими хлопотами проникла в Иняз на вечернее отделение.

Остальные тоже попали в институты, что меня не удивило: девчонки были развитые.

И только Ленка срезалась на первом же туре творческого конкурса и со спокойной душой пошла поступать на работу.

Но уж тут она проявила предельную целеустремленность и отправилась наниматься не куда-нибудь, а в самый свой любимый московский театр. Там, по слухам, требовалась билетерша.

Театр был молод, знаменит, к искусству относился очень серьезно и искренне старался начинаться с вешалки. Билетерш там отбирал главный режиссер.

Ленка вошла к нему, полунемая от напряжения.

Режиссер спросил, любит ли она театр.

Ленка ответила, что да.

— Вообще театр или этот? — спросил он без нажима, как бы между прочим.

Она сказала, что этот, но любит и вообще театр.

Режиссер поинтересовался, хочет ли она стать актрисой.

Ленка, чуть помедлив, ответила, что нет, потому что хорошая актриса из нее не получится.

— Ну, спасибо, — произнес он, не вставая, и аудиенция закончилась.

Через два дня Ленке сказали, что принята.

Разговор с режиссером она пересказывала задумчиво и неуверенно, запинаясь на каждой фразе: пыталась понять, что стояло за его вопросами.

Я сказал, что его интересовала, пожалуй, самая простая вещь: как долго намеревается она маячить у входа в зрительный зал? Театру нужен постоянный кадр, а не актриса на ставке билетерши.

Ленка неохотно согласилась:

— Да, наверное…

Билетерша из Ленки получилась как раз для молодого театра: милая интеллигентная девушка, всегда доброжелательная.

Но было в ней и нечто, отличавшее ее от других интеллигентных доброжелательных билетерш.

Один умный академик сказал как-то, что есть люди, любящие медицину, и есть — любящие себя в медицине. Все верно, но, пожалуй, он упустил еще одну разновидность медиков. Есть люди, любящие больных, — из них, в частности, выходят отличные сиделки.

Елена пошла в театр сиделкой.

Она любила режиссера и жалела его за изнурительные репетиции, за то, что трудно пробить хорошую пьесу, за эгоизм актеров, за нерасторопность постановочной части, за несправедливые придирки критиков. Но и актеров, и постановочную часть, и зрителей она тоже любила и понимала и всем старалась помочь.

С неприязнью она относилась, пожалуй, только к критикам, да и то потому, что никого из них не знала лично.

Театр же казался ей лабораторией, где в трудах и муках одержимые люди ищут истину.

Она подружилась с двумя молодыми актрисами, уже известными, но бедными. Дружба эта была не совсем равноправной. Актрисы, бедные, но уже известные, позволяли юной билетерше любить себя, таскать из буфета бутерброды и переживать свои неприятности — тем отношения и ограничивались. Одна из актрис как раз и называла Ленку «мой пудель».

Но проблема равенства в дружбе пуделя не волновала…

У остальных девчонок с этой Ленкиной работой возникли богатейшие возможности. Их юные мыслящие физиономии светились теперь в театральном зале на всех новых спектаклях.

Должен признаться, служебным положением Ленки изрядно попользовался и я.

Мне больше не надо было заботиться о билетах. В указанный день я приходил в театр, становился чуть поодаль от контроля и со спокойным достоинством ждал. Из толпы, осаждавшей вход, высовывалась знакомая ладошка, махала энергично, и я протискивался к дверям, стараясь не замечать нищенские взгляды искателей мест. А Елена тащила меня за рукав, приговаривая деловито:

— Разрешите, товарищи… Будьте любезны…

И — волшебное слово контролерше:

— Это к Ивану Петровичу.

Или:

— Это от Ивана Петровича.

И я шел следом, стараясь иметь лицо человека, нужного Ивану Петровичу.

Я проникал даже на служебные просмотры, даже на генералки, то есть туда, куда попадают лишь лучшие люди из театралов.

Впрочем, и в такие дни театр был полон — лучших людей в Москве много.

Поскольку среди лучших есть еще и избранные, в партере я не сидел. Честно говоря, и на балконе я не сидел. Вообще в тот год в знаменитом театре я не сидел — уступал кресла людям, более близким загадочному Ивану Петровичу.

Но уж стоял я со всем возможным комфортом. Ибо, пока Ленка проводила меня внутрь, другая билетерша, ее сообщница, стерегла на балконе отрезок барьера, куда я мог с удобствами пристроить локоть. Могу гордиться: на бархате обивки среди многих проплешин есть и одна моя…

Грешный человек, я в жизни довольно часто пользовался блатом.

В кондопожской столовой знакомый повар без очереди давал мне щи и оладьи. Чемпионка РСФСР по мужской стрижке, прославленная Аллочка, за руку проводила меня в светлый зал популярнейшей парикмахерской перед недовольными носами пижонов с проспекта Калинина. Однажды меня даже прокатили вдоль Крымского берега на экспериментальном катере с кондиционером в салоне — школьный товарищ вышел в капитаны. А в Ленинграде — был период — я как свой человек проходил в директорскую ложу академического театра — ту самую ложу, из которой больной, измученный Чехов смотрел на провал «Чайки».

Но никогда у меня не было такого хорошего блата, как в тот год у Ленки, в молодом и знаменитом театре…

Работала Елена в основном вечерами. А днем довольно часто приезжала ко мне.

Мы шли с ней в Филевский парк, а потом еще дальше — берегом, через Крылатское, в Татарово, до парома на Серебряный бор. Шесть километров туда, шесть обратно. Здорово гулялось в ту осень!

Ленка рассказывала мне новости. Как Анюта вдохновенно зубрит свой немецкий. Как Милка с обычной своей целеустремленностью уже сейчас готовится к первой практике. Как Женька начала было четвертый сценарий, да что-то бросила…

Теперь не было объединяющей всех школы, девчонки учились кто на дневном, кто на вечернем, заниматься приходилось много. Вместе почти не собирались, вообще виделись нерегулярно — времени не хватало.

И только Ленка сновала между нами, как челнок…

Постепенно она осваивала быт кулис.

Появились первые разочарования. Выяснилось, что, помимо истины, люди театра ищут на сцене и что-то свое.

Помню, уже зимой Елена пришла ко мне как-то и сказала:

— Ты знаешь, он любит аплодисменты.

Речь шла о главном режиссере.

— Делает вид, что не любит, а на самом деле любит. Я видела, как он готовится выйти из-за кулис.

Лицо у Ленки было растерянное и огорченное: она не осуждала режиссера, ей было неловко за него.

Потом у актрисы, прозвавшей ее «пуделем», случился день рождения. Пуделя актриса не позвала. Ленка на следующий день принесла имениннице букетик и коробку конфет. Актриса смутилась и пообещала виновато:

— Мы с тобой потом отдельно выпьем, да?

Ленка тогда сильно расстроилась: не потому, что не позвала, а потому, что почувствовала себя виноватой. Значит, видела в ней не близкого, все понимающего человека, а поклонницу, не лишенную тщеславия.

Все это были мелочи. И я старался объяснить ей, что не стоит, просто нельзя обращать внимание. Все люди — люди, у каждого свои желания. А хорошее дело получается не тогда, когда люди отказываются от собственных планов, а тогда, когда эти планы с хорошим делом совпадают.

— Я понимаю, — соглашалась Елена, но морщилась от какой-то своей внутренней неловкости.

Гримаса у нее была смешная. Я говорил, что она как кошка, лизнувшая валерьянки.

И Ленка опять начинала представлять: выгнув спину, прохаживалась на мягких лапках и мурлыкала.

— Ну а дальше? — спрашивал я. — Дальше-то что думаешь?

Она скучнела, сникала, пожимала плечами.

— Опять пойдешь в театральный?

Я не давил на нее, я просто интересовался.

Но подруги тоже интересовались. И знакомые интересовались — не век же ей ходить в билетершах.

И все это вместе — давило.

И, чувствуя себя обязанной хоть как-то соответствовать надеждам окружающих, Ленка отзывалась неуверенно:

— Может, на театроведческий…

Заходил разговор про подруг. Она рассказывала, у кого что. Новости эти становились все бедней.

Она объясняла извиняющимся тоном:

— Я теперь с ними реже вижусь.

Но я понимал: не она с ними, они с ней видятся реже.

В общем-то понятно было: институт, разные интересы, новые знакомства, новая компания, всегда поначалу сулящая больше старой… В лилипутском школьном содружестве уже начинался взрослый распад.

Я сказал об этом Елене.

Она стала защищать девчонок, но вяло, словно по обязанности.

А мне так хотелось, чтобы права оказалась она, а не я! Чтобы ни институт, ни новые приятели, ни неизбежные в близком будущем замужества не порвали завязанные еще в школе узелки.

Ведь школьные друзья, как нервные клетки, не заменяются и не восстанавливаются.

Конечно, и после мы встречаем разных хороших людей. Да и сами мы люди хорошие, есть за что нас любить — за ум, за способности, за характер.

Но школьные друзья, как и родители, любят ни за что — за сам факт существования. За то, что Петя, что Маша, за то, что знают нас от волоса до ногтя и мы их так знаем.

Но что делать, не бережем мы вещи, которые надо бы поберечь…

Во всяком случае, время у Ленки повысвободилось — той зимой она бывала у меня довольно часто.

А зима оказалась тяжелой. Долго, около месяца, мороз держался возле тридцати, ветер хлестал почти непрерывно.

Близкий мне человек лежал тогда в больнице, на другом конце города. А меня, как назло, свалил паршивейший вирусный грипп.

Я валялся в постели, обросший, измотанный, словно весь пропитавшийся гриппозной гнилью. Из носу текло, голова болела. Я даже не поднимал с пола осколки оброненного градусника.

И вдруг — звонок в дверь.

Поднимаюсь, кое-как поправляю пижаму.

Лестничная площадка выстужена, окна в подъезде обледенели, снизу от дверей ползет мороз. И вот из этой холодины и неприютности — Ленкин нос картошкой, малиновые щеки, старенький цигейковый воротник…

Толстая от кофты на свитер, болтает какую-то чушь, улыбается, сует мне два яблока и шахматный листок — ведь запомнила, что увлекаюсь.

Есть люди, от одного присутствия которых жить лучше…

Градусник вымела. Хотела платки постирать — я не дал.

— А Наталья как? — спрашивает так весело, будто Наталья не в больнице, а в оперетту пошла.

И почему-то становится спокойнее. Ну, болен, ну Наталья больна. Так выздоровеем же! В конце концов, если уж болеешь — и это делать надо с удовольствием. Вот партию Таля разобрать — подробно, с вариантами. Когда еще будет на это время!

А Ленка рассказывает театральные сплетни и просто сплетни — вот умница! Когда голова чужая, ни читать, ни писать — сплетни вполне диетическая духовная пища.

Порылась в холодильнике, что-то нашла, нарезала, разложила красиво на тарелочках — вышел легкий завтрак из трех блюд. И все это — рта не закрывая.

А потом надевает свою кофту на свитер, с трудом влезает в пальто, сразу становясь толстой. Я даю ей три рубля, говорю номер палаты. И по морозной, гриппозной Москве едет Елена с пакетом апельсинов на другой конец города, в больницу…

Не сочувствовала, не ободряла — просто болтала глупости.

Я тогда долго болел, многие навещали. А запомнилась четко, до мелочей — она…

Опять подошла весна. Елена стала готовиться на театроведческий.

Поступать туда полагалось со своими работами. Конкурс, экзамены — это уже потом.

И снова Ленка заколебалась: что писать, как писать, да и надо ли поступать вообще.

И опять я стал ее уговаривать, увлекся, сам поверил в свои педагогические похвалы и в конце концов придумал такого оригинального и мудрого театрального критика, что самому завидно стало. На этой волне вдохновения я и продиктовал Елене ее первую статью, полную таких сверкающих идей, что и слепой бы углядел в девчонке нового Кугеля. За эту статью мою приятельницу и отсеяли на творческом конкурсе.

Какой-то решающий член приемной комиссии строго выговорил нестандартной абитуриентке за ее взгляды на театр, сомнительные и безответственные. А насчет формы заметил, что она небезынтересна, но несомненно откуда-то списана.

Как можно списать форму отдельно от содержания, он не объяснил, а Елена, подавленная его суровым тоном, не спросила.

Впрочем, и спроси она — что изменилось бы?

Так и не взяли нас с ней в театроведы.

И опять по Ленкиному лицу мне показалось, что огорчил ее вовсе не провал, а лишь процедура провала. Во всяком случае, к дверям театрального зала она вернулась без всякой горечи, пожалуй, даже с облегчением.

К этому времени я стал получше понимать ее необычную любовь к театру. Раньше, как и все ее знакомые, принимал за данность: любит — значит, должна чего-нибудь хотеть. Теперь же понял, а может, просто привык: она вот такая. Любит — и все. И вполне ей этого достаточно…

Примерно в это время случился у Елены первый — всерьез — парень.

Он был молодой инженер, способный и с перспективами — по крайней мере, так поняла Ленка с его слов. Он подошел к ней в антракте, о чем-то заговорил. Потом еще несколько раз встретились.

Сперва парень пробовал хвастаться. Это впечатления не произвело, к успехам ближних Елена всегда была равнодушна. Но он, к чести своей, быстро сориентировавшись, стал жаловаться. Тут парень попал в самую точку. Ленка сразу же, будто только того и ждала, взяла его тяготы на себя и принялась жалеть своего инженера как умела, а потом — как он хотел.

Он же жалел ее мало и очень быстро стал относиться пренебрежительно, потому что себя ценил по перспективам, а в ней видел, что есть — билетерша с десятилеткой, только и всего.

Спустя месяц, может чуть больше, он ее бросил.

Девчонка рассказывала об этом не столько с болью, сколько с неловкостью. Неловко ей было за него: уж очень некрасиво он все это организовал. Позвал к приятелю на вечеринку, туда же привел молчаливую и розовую, как семга, девицу и стал громко распространяться, как после вечеринки они с семгой поедут на дачу, и как там никого нет, и какая там мягкая постель… Все это при Ленке и для Ленки.

— Ну зачем он так? — спрашивала она, глядя мне в глаза. — Неужели не мог просто сказать — и все? Я же ничего от него не требовала, не собиралась его удерживать… Зачем ему нужна была эта пошлость?

Я молчал. Зачем люди делают друг другу гадости?

— Если бы он был дурак… — начала Елена и остановилась.

Я сказал:

— Давай-ка разок поговорим серьезно.

Она не ответила, даже не кивнула. Но по безропотному ее лицу чувствовалось: сама поняла, что что-то в судьбе ее на исходе, хочешь не хочешь, пришла пора для новых жизненных усилий.

Мы пошли в парк, подальше, где не было людей.

Кончался август. Лист на липах держался крепко, но река за ночь холодала, и купающихся мальчишек стало заметно меньше. По реке ходили редкие лодки, с высоты обрыва они казались почти неподвижными.

— Ну что, брат, — сказал я ей, — пожила в свое удовольствие, а теперь надо что-то решать. Это ведь первый звонок. А может, и не первый.

Она отозвалась:

— Ты про эту историю?

Я возразил:

— Не только. Когда ты виделась с девчонками в последний раз?

— К Женьке ездила на той неделе…

— Погоди, — перебил я, — а она к тебе когда заходила?

Елена пожала плечами.

— А другие когда?

— Анюта приходит.

— Кроме Анюты?

Она промолчала.

— У тебя работа не хуже других, — сказал я, — мне она просто нравится. Денег мало — черт с ними, с деньгами. Но ты должна решить: это то, чего ты хочешь? Ведь сейчас ты — девочка после школы, любящая театр. А пройдет года три-четыре, и ты будешь просто билетерша со стажем. Это не страшно и не плохо. Но ты хочешь именно этого?

Она снова не ответила. Лицо у нее было подавленное.

Я жалел Елену, но и злился на нее. Я злился, что нет у нее элементарной жизненной цепкости, что вот позволила парню бросить себя так подло, что от подруг отстала на житейской лесенке и все дальше отстает…

— Девчонки от тебя уйдут, — сказал я, — уже уходят. Анюта останется. Я останусь. Все! В театре ты больше года, а кто у тебя есть? Кто звонил, когда ты болела? Одна Оля.

Оля была тоже билетерша, ее напарница.

— С Анютой тоже стало не то, — вдруг призналась Ленка и поморщилась, как от боли. — Мы, конечно, видимся, она ко мне приходит, но говорим только о ней.

— Естественно, — пожал плечами я. — У нее есть новости, а у тебя нет.

По тропинке, пересекающей нашу, пробежала спортсменка, некрасивая плотная девушка лет двадцати двух, в потной майке и старых тренировочных рейтузах, отвисших на заду. Она даже не повернула к нам свое раскрасневшееся сосредоточенное лицо. Но мы остановились, пропустили бегунью и посмотрели вслед, отдавая должное ее целеустремленности.

Она не походила на Милку, но чем-то напоминала ее.

— Ты пойми, — сказал я Елене, — мне твоя работа действительно нравится. Да для меня вообще лучше, чтобы ты там оставалась: о билетах не надо заботиться. Но вот ты подумай: этот твой инженер, конечно, ничтожество, жалеть о нем смешно, но пошел бы он на свое тупое хамство, если бы ты была не билетершей, а, скажем, студенткой театрального?

Она, помедлив, проговорила неуверенно:

— Может, я сама его чем-нибудь обидела?

Я взорвался:

— Да плюнешь ты наконец на это барахло? Тебя что, его психология волнует? Нашла в чем копаться!

То ли я ее убедил, то ли мой окрик отбил у нее охоту об этом разговаривать, но больше Ленка свою первую любовь при мне не поминала…

А теперь, вороша ту, давнюю историю, я вдруг сам задумался: за что же он ее так?

И знаете, ведь, пожалуй, у инженера с перспективами причина была.

Ленка не сделала ему ничего плохого и тем самым не дала никакого повода бросить себя красиво. А раз уж все равно некрасиво, так хоть душу отвести.

К тому же была надежда, что, столкнувшись с розовой девицей, Елена сорвется, нахамит и тем самым оправдает предстоящую процедуру. Но она обороняться не стала. И малый сам сорвался — стал юродствовать и пошлить. Видно, и раньше Ленка здорово его мучила своим непротивлением злу…

Мы с ней тогда гуляли довольно долго.

Она понуро молчала, и мне в конце концов стало стыдно — совсем затюкал девчонку. Я попытался поднять ей настроение, принялся говорить, что все это не так страшно, что решать можно и потом, спешки нет, да и вообще я могу ошибаться…

Ленка вдруг проговорила с едкой обидой — никогда раньше я у нее не слышал этот тон:

— От нас ушел старший администратор, Валерий Николаевич. В академический ушел — там на шестьдесят рублей больше платят. А ведь был хороший человек, болел за театр… Но даже не в этом дело. Ты знаешь, о нем сейчас много говорят — почти все одобряют. Театр там ужасный. Но раз на шестьдесят рублей больше — значит, правильно сделал.

— Это — жизнь, — сказал я.

— Но ведь они все время говорили о бескорыстии, о настоящем искусстве. Да и сейчас говорят.

— Актеры же не уходят, — возразил я.

— У них — слава, — невесело усмехнулась Елена.

Я сказал:

— Знаешь, старуха, пошли-ка в кафе-мороженое.

Мы пошли в окраинное кафе, пустое днем, взяли два фирменных мороженых «космос в шоколаде», и я, как всегда увлекаясь, стал фантазировать на тему возможных Ленкиных профессий. Я перебирал варианты, и один выходил заманчивей другого.

Но она слушала невнимательно.

Мы поели, и я проводил ее на метро.

Вскоре в Ленкиной судьбе произошло еще одно переломное событие: она ушла из театра.

Была она не актриса, даже не бутафорша, и оформилось все это с какой-то тоскливой простотой. Подала заявление, его подписали. В положенный день не вышла на работу. У двери зала появилась другая девочка.

Только и делов.

Молодой знаменитый театр на потерю не реагировал, потому что ее не заметил.

Осталась ли память о Елене на первой ее службе?

Кое-кто помнил. Еще года два я проникал в этот театр по Ленкиной протекции: у нее оставались связи на уровне уборщиц и билетерш. Потом и эти ручейки усохли…

Недавно, этим летом, я познакомился с одной из ее бывших подруг-актрис — той, что звала девчонку «мой пудель».

За прошедшие семь или восемь лет актриса стала большим зрелым мастером, приобрела прочную, честную славу, даже звание получила. Впрочем, сама ее фамилия уже довольно давно стала как бы персональным почетным званием.

Я ей напомнил про Елену.

Разговор был ночной, в гостиничном номере, в небольшом городке, куда театр приехал на гастроли. На столе, накрытом газетой, лежала пачка чая, в гладком казенном стакане трудился проволочный актрисин кипятильник. А сама она, худая, усталая, в очках, сидела в халатике и вязала.

Она проговорила:

— Да, да, да… Лена?.. Да… Да… Это когда было?

Я стал перечислять спектакли и разные случаи из жизни актрисы, хорошие и тягостные, — они четко помнились с Ленкиных слов.

— Да, да, да, — повторяла актриса, но в глазах ее и позе не было ничего, кроме недоумения.

— А ведь она вас очень любила, — обидевшись за Елену, укорил я.

С актрисой мы были едва знакомы, говорили по-настоящему в первый раз, и никакого права на претензии я не имел. Но, видимо, сработал инстинкт зависимости от зрителя, и актриса, вместо того чтобы послать меня к черту, сыграла этюд на тему «воспоминание». То есть подняла глаза к потолку, наморщила лоб, сосредоточилась, помедлила и просветлела:

— Да, да, да. Вспоминаю. Помню, помню, ну как же… Да, да, да.

Ничего-то она не помнила.

— Потеряли вы своего пуделя, — сказал я угрюмо, что было совсем уж неприлично и несправедливо.

Да, потеряла. Но ведь вся ее жизнь была цепочкой потерь. Она теряла здоровье на ночных репетициях, теряла свежесть кожи, калеча ее ежевечерним гримом, теряла зрение под театральными прожекторами, теряла молодость, теряла друзей, на которых не хватало времени, теряла любимых и любящих, на которых не хватало внутренних сил. Зато на сцене была велика и становилась все надежней и глубже — к своим тридцати пяти годам сделалась одной из лучших актрис в стране…

Что делать, искусство забирает у человека слишком много, лишь остатки отдавая собственно жизни: не хватает на два потока единственной души. Причем если добрый, тонкий человек сер в стихах или музыке, мы же его потихоньку и презираем. Зато другой могуч в творчестве, а в жизни, увы, приходится подхалтуривать.

Говорят, некоторых достает на все — и на человеческие отношения, и на искусство. Я таких богатырей, пожалуй, не встречал. Но если есть они — дай им бог!..

Но это я уже далеко ушел от Елены.

Так вот, распив с двумя другими билетершами и девочкой из бухгалтерии бутылку сухого вина, Ленка распростилась с театром.

А затем в ней заработал какой-то таившийся до времени резервный моторчик.

И недели не прошло, она уже работала на телестудии помощником режиссера. А еще через месяц поступила там же, на студии, на курсы ассистентов — служба рангом повыше. И все это без колебаний, без былой своей нерешительности, ни с кем не советуясь и не обсуждая столь существенные в жизни шаги.

Мало того — Елена пристроилась в одну из редакций внештатным ретушером, что давало ей в месяц дополнительно рублей двадцать, очень и очень не лишних.

Сторонившаяся прежде житейской сутолоки, без зависти пропускавшая вперед более целеустремленных, она вдруг словно проснулась и бросилась догонять преуспевших сверстников, и подруг своих в том числе.

Взыграло ли в ней самолюбие?

Наверное, и это сказалось, но лишь самую малость.

Главные причины были куда более земные.

Елена и раньше жила небогато. В старом доме у Пионерских прудов у них с матерью имелись две трети большой комнаты. Оставшуюся треть, отгороженную шкафами и занавесками, занимал бывший муж матери, Ленкин отец — чуть не написал я «бывший отец».

Впрочем, пожалуй, так было бы верней. И отцом он стал бывшим — некогда хороший портной, истаскавшийся по ателье, по халтуркам, по женщинам, по закусочным, по квартирам. Теперь это был пенсионер, семидесятилетний благодушный полуалкоголик, лицо которого — и нос, и впалые неряшливые щеки, и в маразматической улыбке губы, и легким безумием поблескивающие глаза — все было в красных пятнах и прожилках.

Видно, когда-то он был обаятелен, и стиль поведения сложился соответственный. С годами обаяние ушло, остались лишь манеры обаятельного человека, выглядевшие гротескно и почти непристойно.

Теперь он гордился взрослой дочерью.

Она же за время его отлучек — последняя длилась восемь лет — совсем отвыкла от родителя и не испытывала к отцу ни любви, ни нелюбви, а только немного брезгливую жалость да чувство неудобства оттого, что рядом за занавеской живет чужой, неопрятный и добродушно назойливый старый человек.

Мать у Елены прежде работала в больнице медсестрой. Здоровье ее и раньше подводило. В последние же годы совсем расхворалась и вынуждена была уйти на инвалидность. Пенсия ей вышла маленькая.

Вот и пришлось девятнадцатилетней девочке стать в доме хозяином и главой.

Теперь и она была занята, видеться мы стали редко.

Перезванивались, правда, довольно регулярно. Раза два в месяц дребезжал у меня телефон, и утробный женский бас приглашал уважаемого писателя на творческую встречу с акушерами Кунцевского района или на читательскую конференцию в московский цирк. Голос Ленка меняла здорово. Обычно я ее все же узнавал, иногда не узнавал, но в любом случае, конечно, соглашался, только ставил условие: чтобы в цирк и обратно меня доставили на такси или, в крайнем случае, на слоне.

Манеры Елена, в основном, сохранила прежние, веселые. Но при встречах замечалось, как она замоталась, посерьезнела и, к сожалению, потускнела, как тускнеем все мы, попав в беличье колесо неизбежной бытовой суеты. Бежим, торопимся — и все по кругу, по кругу…

Даже в лице Елены появилась какая-то озабоченность, словно бы застывшая торопливость — и туда успеть, и там не опоздать. Ее волосы по-прежнему лохматились, но на пуделя она больше не походила. Теперь она почему-то напоминала мне пони, неприхотливую и невзрачную лошаденку, которую так легко принять за коротконогого жеребенка — да вот тянет она всю жизнь, как взрослая лошадь! Посмотрите хоть в зоопарке: на одном кругу одинаковые повозки, облепленные детьми, тащит и высоченный верблюд, и эта коротышка. Жизнь, увы, на малорослость скидок не делает…

Еще тогда, в парке, я пообещал Елене — я у тебя останусь.

А ведь тоже не остался.

Начались у меня неприятности, не так тяжелые, как затяжные. Но сперва-то я не знал, что они затяжные, и стал довольно энергично бороться. Все остальное временно отложил, и Ленку в том числе. Вот к понедельнику утрясу свои дела — тогда и увидимся…

Но проходил понедельник за понедельником, дела не утрясались, неудача наслаивалась на неудачу, пока я наконец не задал себе простой вопрос.

Ну вот я борюсь, а если бы не боролся — тогда что?

И сам себе ответил: а ничего. То же самое и было бы. Ни хуже, ни лучше. Времени бы свободного больше осталось.

Тогда я решил, что это — полоса.

В принципе, полоса — понятие туманное. Но все же что-то такое в человеческой жизни существует. Даже в пословице отражено. Пришла беда — отворяй ворота.

Если разобраться, пожалуй, никакой тут мистики нет.

Ведь может так случиться: две-три неудачи подряд. Само по себе оно не страшно. Но человек, живое существо, внутренне начинает настраиваться на неудачу. Пропадает уверенность в себе. Да и сослуживцы начинают осторожничать: раз человеку не везет, значит, есть какая-то причина. И там, где прежде помогали, теперь предпочитают подождать.

Вот и еще несколько неудач.

Тут уж и приятели послабей потихоньку начинают сторониться: несчастливость — штука заразная.

И все. Началась полоса.

Зато пройдет время — и вдруг все меняется.

То ли кто-то не знал про полосу и помог. То ли знал, но все равно помог. То ли в равнодушных коллегах совесть пробудилась, и просто кто-то громко сказал:

— Что же это мы человека-то упускаем?

И как раньше во имя самосохранения было лучше неудачнику не помогать, так теперь становится лучше — помогать.

Глядишь — и пошла новая полоса, полоса везения…

К сожалению, цепь своих неудач я признал полосой с большим опозданием, так что много времени и сил ушло зря. И все это время — больше года — я с Ленкой не виделся.

Сперва откладывал на неделю, потом не хотел взваливать на нее свое дурное настроение, взвинченность и суетливость. А там уж стало не так важно, пять месяцев не видеться, или восемь, или год.

Но вот в минуту просветления я понял, что давно уже идет полоса, успокоился на этом, и жизнь опять обрела разные свои краски и цвета. Ведь глупо злиться на зиму за то, что она не лето. Да и в зиме есть свои прелести.

Короче, я бросил суетиться, начал регулярно писать, благо звонки из редакций и театров от стола почти не отрывали. Сразу и время высвободилось — на книги, на друзей, на все, что раньше откладывал.

Тут во мне проснулась совесть, и я позвонил Елене.

Мы встретились в центре, и я повел ее в кафе-мороженое.

Так уж вышло, что Ленка к выпивке всегда была равнодушна, да и я по этой части не профессионал, и наши с ней загулы обычно ограничивались двумя стаканами сладкой газировки и несколькими шариками клубничного или крем-брюле.

Стоял ноябрь, снег выпадал и таял. По крыши заляпанные легковушки смиряли скорость на скользком асфальте — все же у перекрестка нас обдало липкой грязью. Ленка основательно чертыхнулась, и это было для меня новым — раньше она на плевки фортуны реагировала женственней.

На этот раз мы пошли в хорошее, модное кафе, где у входа всегда болтался хоть маленький, да хвостик, а в зале над головой что-то висело и шевелилось: это «что-то», пристроенное под потолком, было, вероятно, мобилем, современным видом скульптуры, благородной абстракцией, рассчитанной на ценителя и знатока.

Мы с Еленой сели чуть поодаль, чтобы мобиль, хоть и легкий на вид, не мог нам непосредственно угрожать.

— Ну как ты? — спросил я. С чего-то ведь надо было начинать.

— Ничего, — сказала она довольно равнодушно. — А у тебя налаживается?

Я пожал плечами:

— Да как посмотреть.

— Я слышала, — кивнула она, — мне Анюта рассказывала.

Издательскими моими делами она поинтересовалась бегло, без воодушевления, и в этом была своя истина. Конечно, важно, хвалят меня или ругают, печатают или воздерживаются. Но ведь есть вещи и позначительней: хорошо пишется или средне, здоров или так себе, любят меня или нет.

Официантка принесла алюминиевые вазочки с мороженым — в золотистом абрикосовом сиропе плавали мягкие белые шары.

Ленка ела не спеша и вообще была спокойна, но не так, как два года назад, когда работала в театре и была счастлива этим. Я не сразу уловил разницу, но потом все же понял — с лица ее ушла постоянная улыбка. Теперь она улыбалась только когда улыбалась.

— С Анютой часто видитесь?

Она немного подумала:

— В общем, да.

— Ты все там же?

Она ответила, что все там же, на телевидении. И ретушью все так же подрабатывает. А еще время от времени пишет заметки в молодежную газету — и заработок, и практика. Если будет поступать на факультет журналистики — пригодится.

— Так ты решила на журналистику?

— Да, на телевизионное отделение, на заочное, — сказала она так буднично, что стало ясно: это не мечта и не высокая цель, а просто логическая ступенька вверх от нынешней ее работы, вроде капитанского звания для старшего лейтенанта.

Она была в простых, магазинных джинсах и какой-то курточке — обычной деловой одежде молодых женщин, не слишком озабоченных внешностью. Правда, в нарядном я ее вообще не помнил — может, потому, что и праздничное платье на ней казалось бы деловым. Есть люди вполне симпатичные, а порой и красивые, но не годящиеся для праздника, как те же пони для парада.

Она повзрослела, пожалуй, не так уж и намного. Но и этого хватило, чтобы сквозь забавную девчоночью мордочку начало проступать озабоченное женское лицо. Мне она все равно нравилась, но что я! Для меня Ленка всякая была хороша. Да ведь не в моей же оценке она нуждалась…

— Ну и кого же ты теперь любишь? — спросил я полушуткой, чтобы и она при желании могла отшутиться.

И действительно, Елена, как в прежние наши встречи, стала представлять: вытянула шею, сентиментально, со стоном, вздохнула и подняла глаза к мобилю.

Но тут же махнула рукой и бросила буднично, как о поступлении в институт:

— Был один парень.

Потом все же рассказала подробно.

Малый этот был студент из станкоиструментального, старше ее на два года, бабник, любитель выпить и порядочный хам. Учился он неряшливо и держался в институте в основном спортом: прыгал в длину по первому разряду и неплохо играл в футбол.

Ленку возле себя он не более чем терпел. Однако ей как будто и того хватало — было кому стирать рубашки и чьи неурядицы переживать.

Но постепенно парень все больше распоясывался, мучил девчонку, даже бил и хотел бросить. Но она попросила еще хоть на месяц оставить все как есть. Малый, подумав, согласился, мучил ее еще месяц и только потом бросил насовсем.

Рассказывала она об этом спокойно, ровным голосом, не жалуясь и не хвастаясь, а как бы просто информируя: вот так, мол, я жила.

А я смотрел на Елену и думал: ведь выросла моя лилипутка. Совсем взрослой женщиной стала — и любит, и мучается, и находит в этих мучениях удовольствие…

Я спросил, как у нее дома.

Оказалось — не ахти.

Полгода назад умер отец. Рассказывая про это, она его жалела, но так, как пожалела бы соседка. Мать совсем разболелась — сердце. Так что теперь дома Елена одна за все.

Правда, есть и хорошая новость: завела щенка. Личность симпатичная, хотя и неизвестной породы, полушпиц, полу еще кто-то, по имени Федот.

Мы помолчали, и я покивал головой: мол, понятно. Мне хотелось сказать Ленке что-нибудь человеческое, успокоить, что ли. Но она и так была спокойна. Поэтому я только спросил:

— Хочешь еще мороженого?

— Да нет, — сказала она, — хватит.

— А чего-нибудь хочешь?

Она немного подумала:

— Да нет, пожалуй.

Так и не удалось мне ее как следует накормить.

В кафе мы пробыли недолго — съели свое мороженое, выпили газировку и ушли. Зато потом прогулялись: я ее проводил до Пионерских прудов, и еще там покружили по переулкам.

Она сперва держала меня под руку, но затем отпустила: внутренние ритмы наши никак не могли совпасть, и на походке это сказывалось.

Елена неторопливо и как-то равнодушно переступала с ноги на ногу. Она казалась мне вялой и почему-то сутулой, хотя не сутулилась и даже голову не опускала. Просто взгляд у нее сделался… коротким, что ли, — он не уходил далеко, словно в двадцати метрах от подошв уже ничего не могло ее заинтересовать.

— Надоела слякоть, — сказала она, и мы немного поговорили о слякоти.

Я никак не мог освоиться с этой новой, взрослой женщиной. Слишком я привык быть с ней старшим и, по вечной нашей слабости, учить ее на собственном богатом опыте. А теперь жизнь ее и помяла и закалила, у нее появился свой опыт, ничуть не слаще моего. И я не только не мог угадать, что с ней будет, но не знал даже, чего она хочет и чего я хочу, чтобы с ней было.

И только медленно подкатывалась тоска, что человек такой близкий отошел уже далеко и все отходит, отходит…

— В театры-то выбираешься? — спросил я.

Она сказала, что редко, и это меня не удивило — мне и раньше казалось, что театр интересовал ее не как зрелище, а как нуждающийся в помощи организм.

В переулках тоже было слякотно, но тихо, без машин, и мы шли не озираясь. Кое-где ветхие домишки рушили, они покорно стояли в дощатых загонах, как старые кони, обреченные на убой.

— Вас-то ломать не собираются?

— Наверное, — поморщившись, отозвалась Елена. — Или перестроят. Все равно будут выселять.

— Куда?

— Под Каширу, — сказала она.

Так мы дошли до ее дома, а потом она проводила меня до метро.

— Ты никуда не опаздываешь? — спросил я эту новую выросшую Ленку — у прежней времени всегда было вдоволь.

— А-а! — бросила она и махнула рукой, из чего стало ясно, что вообще-то опаздывает, но один раз можно.

И тут я вдруг понял, что мы с ней расстаемся надолго, может, очень надолго. А если их вдруг сломают и переселят в Бирюлево или Медведково, тогда вообще можем увидеться случайно лет через пять. Перезваниваться, конечно, будем, но что они, эти звонки! Вот так годами люди висят на разных концах провода, говорят фразы, создают видимость общения и не знают, что уже давно потеряли друг друга.

Тогда я заторопился и уже без всяких предисловий и подходов, примитивно и прямолинейно стал проталкиваться к сегодняшней Ленкиной сути, к ее желаниям и планам на дальнейшее.

— Но почему именно журналистика? — стал спрашивать я. — Ты хочешь стать журналистом? Хочешь писать?

Она пожала плечами:

— Может, редактором.

— Тебе это нравится? — допытывался я.

Она посмотрела на меня с сомнением, как смотрела раньше, когда еще верила в мои советы.

— Ну а куда?

— Мало ли профессий!.. Я не против журналистики, я просто хочу понять…

Она сказала без интонации:

— Куда-то ведь поступать надо.

Я кивнул — меня тоже гипнотизировало это «надо».

— Поступать, конечно, нужно… Вот смотри. Раньше ты любила театр. Работаешь на телевидении — в общем, ведь тоже нравится? Так почему бы тебе, например, не стать телевизионным режиссером? Кстати, тоже по профилю, как телевизионная журналистика.

Она поморщилась:

— Нет, режиссером, — не то…

— Но ты ведь говорила, что ассистентом режиссера тебе нравилось?

— Ассистентом — другое дело, — сказала она.

Я возмутился:

— Но ведь режиссером-то интересней! По крайней мере работа творческая. Режиссер все-таки…

Тут я замолчал — потому что до меня вдруг дошло то, что, по идее, должно было дойти уже давно, три с половиной года назад. А именно — что ассистентом быть интереснее, чем режиссером, и помрежем интереснее, и билетершей интереснее, чем актрисой, и не поступить в институт интереснее, чем поступить. Потому что Елена — это не я, не Анюта, не Милка и не Женька, а именно Елена, с ее глазами и носом, с ее характером и редким врожденным даром — помогать.

Ведь, если разобраться, именно это и было ее призванием — помогать. И не так уж важно кому: театру, или актрисе, или режиссеру на телевидении, или мне, когда я болел, или Милке, когда она готовилась в институт…

Потом меня довольно долго мучила совесть. Не испортили ли все мы — а я особенно — Ленке жизнь? С каким тупым упорством мы толкали девчонку к хорошему — то есть к тому, что хорошо для нас. И ведь как отпихивалась, как уклонялась, как не хотела поступать в институт, не хотела становиться на ступеньку эскалатора, ползущего вверх, к общепринятому успеху — успеху, совершенно не нужному ей.

Мы гнали ее к самостоятельности, к творчеству, и все не туда, куда звал ее сильный врожденный дар — помогать. А из нее, может, вышел бы первоклассный редактор, или референт, или гениальная секретарша, помощница, о какой только мечтать. Но такая возможность мне раньше в голову не приходила. В секретарше мы привыкли к другому: губки, ножки, ноготки…

Мы дошли до метро и остановились.

— Давай хоть изредка-то видеться, — попросил я Ленку.

Она, как прежде, стала кривляться:

— Да надо бы, конечно. Но разве найдется у знаменитого писателя время на такую ничтожную…

Она съежилась и как бы приникла к земле.

Все же были в ней актерские способности! Могла бы стать характерной не хуже десятков других. Видимо, не хватало чисто человеческих качеств: эгоизма и той дубовой уверенности в своем праве, которая помогает сперва драться за место в училище, потом — за внимание педагога, а дальше — за роль, за прессу, за репутацию и, ближе к финалу, — за то, чтобы выкатиться на пенсию в звании заслуженного…

Я двумя руками взял Елену за воротник и серьезно посмотрел ей в глаза:

— Хоть раз-то в месяц давай? Как на работу. А то ведь совсем раззнакомимся.

На том и договорились: видеться раз в месяц.

Встретились мы с ней через год.

И тогда бы, наверное, не увиделись, да позвонила Анюта, сказала, что у Ленки день рождения, что она никого не звала, и поэтому есть идея просто взять и прийти.

Мне идея понравилась. Я только спросил, кто еще собирается нагрянуть.

Анюта ответила, что намыливалась Милка со своим мальчиком.

Это мне тоже понравилось, потому что Милку я не видел давно, еще со школьных ее времен, и интересно было глянуть, во что она выросла.

В субботу мы с Анютой встретились загодя, прошлись по гастрономам и, по практичному московскому обычаю, потащили на день рождения не цветы и не духи, а кусок ветчины, банку маринованных огурцов, торт и две бутылки сухого. Хорошо ли, плохо, но так уж ведется, что память об именинных гостях съедается тут же, за столом. Зато для хозяйки есть и плюс: меньше возиться, меньше тратиться…

Мы позвонили у двери, услышали отдаленный лай Федота и ждали минуты две: Ленке надо было не только за лаем угадать звонок, но и добраться до двери по длиннющему коммунальному коридору, в котором хоть стометровку бегать.

Нам именинница обрадовалась, шумно обняла Анюту, с обычными своими ужимками приложилась к моей щеке. Откуда-то выкатился бело-серый пес, маленький и лохматый, и громко залаял на ветчину.

— Тубо! — прикрикнула Елена.

Видимо, она знала, что это означает. Мы же, прочие, включая пса, не знали и не реагировали никак.

Ленка выхватила у нас что-то из провизии, закричала: «В комнату, в комнату!» — и мы заспешили по длинному коридору, путаясь в Федоте.

У двери на нас налетела Женька — в одной руке она держала сигарету, в другой — коробок спичек.

— О! Подумать только! — воскликнула она, обнимая Анюту. — Я уже забыла, как ты выглядишь.

Потом поздоровалась со мной.

Пока Женька обнимала Анюту, она сломала сигарету и, здороваясь со мной, искала глазами, куда бы ее бросить.

По-прежнему худая и резкая, она выглядела сейчас особенно взвинченной. Казалось, меж лопаток ее проходит не позвоночник, а оголенный, гудящий, как провод под напряжением, нерв. Правая ее туфелька не переставала постукивать по полу.

— Ну, потреплемся, — пообещала Женька и быстро прошла в коридор.

Хоть Елена никого не звала, стол все же существовал, и здоровенная миска салата красовалась посередке, как клумба.

У стола лысоватый мужичок лет тридцати пяти зачем-то переливал водку из бутылки в графин. В экономных его движениях угадывалась большая практика. Был он невелик, но ухватист и чем-то напоминал мартышку, — то ли сморщенным сосредоточенным лобиком, то ли взглядом, завороженно прикованным к льющейся водочной струнке.

И зачем он здесь?

Милка со своим мальчиком сидели по разные стороны стола и смотрели друг на друга.

Милкиному мальчику было сорок шесть лет, он писал докторскую и заведовал кафедрой в институте, который Милке предстояло окончить через полгода. Был он почти полностью сед, кожа у глаз в морщинах. Но во всем остальном действительно — Милкин мальчик, худой, взъерошенный и моложавый. На Милку он смотрел с тревогой влюбленного, и задумчивый огонь в его глазах колебался от перепадов ее настроения.

А она — она цвела. Вот уж не думал, что жилистая упорная Милка вдруг так проявится в любви!

Нет, красивей она не стала. Но все, что было в ней менее некрасиво, теперь предлагалось взгляду с ошарашивающей прямотой. Юбочка была такая, что ее как бы и совсем не было, и когда Милка садилась, ее довольно стройные ноги в тонких колготках открывались до самых своих таинственных истоков. Груди, обтянутые спортивным свитерком, торчали уверенно и агрессивно. А главное — Милка сидела, двигалась и вообще вела себя как красивая женщина, которой что в одежде, что без, и эту психическую атаку тела отразить было нелегко.

Перед вечером, бродя по магазинам, мы с Анютой не успели толком поговорить. Поэтому, когда выпили под салат и сказали имениннице тосты, мы с ней все тем же длинным коридором прошли на лестничную площадку, обшарпанную, но большую — хоть в пинг-понг играй.

Я спросил у нее, как дела.

Анюта сказала:

— Ну что дела? Там все кончено.

Там — это был все он же, ее крокодил, первая любовь.

— Точно? — поинтересовался я на всякий случай, потому что хотя там все было кончено уже давно, почти в самом начале, да вот у нее что-то все не кончалось, все оставалась какая-та царапина в душе, щелочка, которую Анюте никак не удавалось заткнуть, хоть попытки пару раз и предпринимались.

Анюта ответила:

— Да!.. Женат, счастлив, жена лучше него…

Она произнесла это с таким удовлетворением, словно ее давней заветной идеей было его так удачно, так благополучно женить.

Я покивал одобрительно: хорошо, мол, что жена лучше него.

В принципе, мне было все равно, женат он или нет и кто из супругов предпочтительней. Более того: Анюту я любил, а к нему относился безразлично и не мог заставить себя желать ему счастья с кем-нибудь, кроме нее. Но что я действительно одобрял, так это Анютино умение помогать самой себе, способность даже предельно тоскливую новость поворачивать к себе приемлемой стороной.

Я спросил, как ей работается.

Тут Анюта увлеклась, стала рассказывать про школу, про ребят: какие они все дылды, и как важно выглядеть не хуже девчонок-старшеклассниц, и как трудно держать уровень, когда мальчишки начинают хамить или ухаживать — и то и другое они делают мастерски, так вежливо, что не придерешься.

Но говорили мы с ней недолго. Сперва пришла Елена узнать, куда это мы запропастились, а потом и Милка с Женькой выбрались на площадку покурить.

Вскоре у девчонок пошел свой разговор. Я молча стоял у лестничных перил и слушал. Уходить было ни к чему — меня они все равно не стеснялись.

Милка колебалась, задумчиво поднимала брови и от этого становилась слабей и женственней. Ее длинные пальцы парили в воздухе, как у фокусника, достающего из сигаретного дыма куриное яйцо.

— Ну вот что делать? — спрашивала она.

— Выходи за него замуж, — благодушно убеждала Анюта. — Ты же любишь его. Ведь любишь?

— А все остальное? — сомневалась Милка, и рука ее, свободная от сигареты, плавно взмывала в воздух. — Ты же знаешь обстоятельства!

Про обстоятельства она уже рассказала.

У ее мальчика была дочь, девятнадцатилетняя студентка, симпатичная, неглупая и вполне современная. К роману отца она относилась сочувственно и с юмором. Вот этот-то юмор и выводил Милку из себя.

Когда девчонка, дурачась, называла Милку мамочкой, ту начинало колотить от злости. В своей юбочке и свитерке она только-только стала чувствовать себя молодой и привлекательной, хотелось, чтобы победное это ощущение длилось и длилось. А «мамочка», как казалось Милке, разом отбрасывала ее в положение пожилых и помятых, которым только и осталось, что разливать суп за семейным столом.

— Нельзя же так реагировать на шутки, — урезонивала ее Анюта.

— Посмотрела бы я на тебя! — бросила Милка в сердцах…

Елена с Женькой негромко переговаривались, я к ним не прислушивался, пока Женька вдруг не повысила голос:

— Вот и ломаю голову — оставлять или нет.

— Конечно, — сказала Елена, — и голову ломать нечего.

Женька посмотрела на нее настороженно и холодно спросила, как бы уравнивая в логичности оба варианта:

— Конечно — да или конечно — нет?

Ленка удивленно подняла глаза:

— Ты собираешься с ним расходиться?

— Да нет, в общем, — подумав, сказала Женька.

Покурив, девчонки пошли в квартиру. Елену я придержал за локоть.

— Что это за личность?

Она сразу поняла, о ком речь, и ответила спокойно и внятно:

— Мой любовник.

— Эта мартышка?

Я не столько возмутился, сколько удивился.

Ленка сказала:

— Какой есть.

У меня все стоял перед глазами ухватистый человечек, с обезьяньей сосредоточенностью переливающий водку из бутылки в графин.

— Ну что ж, тебе видней.

Я тупо покивал, осваиваясь с этим новым в Ленкиной жизни обстоятельством, после чего съехидничал, что было грубо и совсем уж неумно:

— Может, у него душа хорошая?

Это ее задело.

— А какая разница? — спросила она упрямо и даже зло. — Разница-то какая?

Я пожал плечами:

— Да, наверное, никакой.

Это были просто слова: она сказала фразу, и я сказал фразу. А по существу я ничего не понимал. То есть головой понимал, но никак не мог соединить в воображении Елену с этой мартышкой. Мы редко виделись в последние годы, я не успевал привыкнуть к ее изменениям, и для меня она, в общем-то, оставалась девчонкой, влюбленной в театр, для которой улыбка была естественным состоянием лица.

Но ведь на самом-то деле она давно уже трезво оценивала театр и давно уже не улыбалась.

Видно, из комнаты кто-то вышел в коридор, не прикрыв дверь — отчетливо донеслась музыка.

— Плюнь, писатель, — сказала Ленка и потянула меня за рукав. — Шейк умеешь?

— Так себе, — сморщился я.

— Плевать!

Она отпустила мой рукав и стала танцевать одна, резко и в то же время плавно двигая плечами, локтями, бедрами, коленями — танец словно стекал по ней от шеи к ступням. Это был сразу и шейк, и пародия на шейк: она закатывала глаза, шумно, со стоном, дышала и простирала ко мне дрожащие якобы от страсти пальцы.

Музыка кончилась, и Елена, картинно поклонившись, остановилась.

Вот и еще что-то в ней произошло за год, что мы не виделись: к чувствам, ей доступным, добавилась злость. Она словно мстила всему миру за свою прошлую постоянную улыбку, за парней, не любивших ее, за сегодняшнюю душевную неразбериху и половинчатость, за работу, которая не способна занять ее целиком.

Но кого могла наказать Ленка за эти несправедливости фортуны?

Да, пожалуй, себя одну.

Вот она себя и наказывала. Душа, улыбка, друзья, призвание — все шло в распыл!

Конечно, жизнь не чертит по линейке, в ней все сложней. Но я человек настроения, и тогда, на грязной лестничной площадке, мне показалось, что Ленкина судьба повернулась именно так.

А Елена, кончив танцевать, снова закурила, с жадностью втягивая дым. В этой жадности было что-то бабье, сильно ее старившее. Я хотел отнять сигарету, но она не отдала.

— Много куришь, — сказал я, — зубы посыпятся.

Она ответила в том смысле, что это все мура — только слово употребила грубей и грязней.

Я проговорил невесело:

— Не нравишься ты мне, старуха.

— Вот видишь, а ему нравлюсь! — с вызовом ответила она. — Пошли чай пить.

И мы пошли пить чай.

В комнате Анюта резала торт, пластинки на проигрывателе меняла теперь Милка. А человек с мартышечьими ухватками уговаривал Милкиного мальчика добить графинчик…

Не Ленка мне не нравилась — как она могла мне не нравиться! Но давило происходящее в ней. Вот эта жадность к сигарете, небрезгливость к грязному слову, упрямое и злое лицо. И конечно же, этот, с мартышечьими ухватками, хоть сейчас он, может быть, понимал Елену лучше меня.

Да и весь день рождения с торопливыми тостами и общим разбродом показался мне случайным и непрочным, словно распадающимся на глазах…

Милкин мальчик пить все же отказался, и лысоватый человек вылил весь остаток водки в свой стакан — вышло как раз до края.

— Чтоб водка на столе осталась, — приговаривал он, — я такого греха на душу не возьму.

— Не надо, а? — попросила она негромко. — Опять печень болеть будет.

— Да у нас в Полярном крае литр за водку не считают, — ответил он прибауткой, но с пьяным упорством в голосе.

— Тогда давай вместе, — сказала Ленка весело и быстрым, ловким движением вылила две трети водки в свой стакан. — За мир во всем мире!

Они чокнулись, выпили, и она, отвернувшись, передернулась от отвращения. Однако тут же вновь улыбнулась и поцеловала его дружески в плохо выбритую щеку.

Это для меня он был мартышка. Но для себя-то человек! И, как всякий человек, нуждался в понимании и заботе, в руке и дыхании близкого существа.

Но почему именно Елене выпала при нем эта роль?..

Кстати, через неделю мне пришлось взглянуть на Ленкин день рождения малость по-иному, когда знакомый еще по школе парень, ныне актер и довольно известный эстрадный певец, позвал на промежуточный юбилей: тридцать пять лет.

Торжество состоялось в «Праге», в небольшом зальчике. Стол был на двадцать персон, и сидело за ним ровно двадцать персон, словно не стол подбирали по гостям, а, наоборот, гостей по габаритам стола. Кого-то из пришедших я знал, с кем-то познакомился, про кого-то спросил хозяина.

Из старых наших приятелей не было никого.

Постепенно проявилась общая картина.

На юбилей были званы руководители театра, но не того, в котором он работал, а другого, в который как раз сейчас переходил. Кроме того — режиссеры радио и телевидения, бравшие его на запись, критики, хвалившие его или не хвалившие, но могущие похвалить. Кроме того — председатель жилкооператива. Кроме того — известный закройщик. Кроме того — влиятельный товарищ из Москонцерта. Кроме того — композитор, писавший юбиляру песенки. Кроме того — гинеколог, ценный человек, мало ли что в жизни бывает.

Стол, как тарелка мухами, был обсажен нужными людьми. Простой приятель был я один, да и то вдруг усомнился: а может, тоже нужный? Все же в газетах подвизаюсь…

Один знакомый называет нужных людей «нужниками». Злое сокращение и некрасивое, но что-то в нем есть.

Тосты говорились продуманные и круглые.

Все это походило на юбилей фирмы с приветствиями от смежных организаций. Даже странным казалось, что выступают без бумажки.

Я решил досмотреть это мероприятие до конца — из профессионального интереса. Но ораторы повторялись, стало скучно и совсем уж противно.

Я ушел.

У Елены хоть «нужников» не было…

А вскоре я узнал про Ленку кое-что, очень меня порадовавшее.

В одной компании я случайно столкнулся с ее телевизионным режиссером. Слово за слово, обнаружилась пара общих приятелей, и, по московскому обыкновению, разговорились, будто век знакомы.

Парню было тридцать с чем-нибудь, замшевая курточка, вежливый голос, бородка — обычный служащий интеллигент.

Я помянул про Елену как бы между прочим, просто к слову пришлось, вроде бы даже имя не сразу вспомнил — хотелось услышать подлинное, непредвзятое мнение.

Реакция была мгновенная: парень просветлел и оживился.

— А-а! — сказал он и заулыбался. — Хороший человек.

Я сделал удивленное лицо:

— Да? А чем именно?

— Вообще — хороший, — сказал он.

— Дело знает?

— Даже не в этом суть. — Он опять улыбнулся и поискал фразу. — Понимаете, работа нервная, сволочная, а сволочью становиться не хочется. Так вот, пока она у меня ассистент — не стану. У нас ведь как — дергаемся, друг на друга рычим. Редактор гнет свое, я — свое, у актера, естественно, свой интерес. Спешка, нервы — и каждый тянет одеяло на себя. А она понимает сразу всех. И… Как бы это сформулировать… самим фактом своего присутствия не дает морально распускаться. Каждый за себя — а она за всех.

— Как господь бог?

Он согласился:

— В общем-то, да. На телевидении без бога нельзя — перегрыземся. Необходимый человек в группе…

А потом вышло так, что я уехал из Москвы надолго, почти на полгода. И по возвращении узнал от Анюты, что у Ленки теперь все в порядке: она влюбилась. Довольна, спокойна, даже курить перестала.

Но вскоре в какой-то компании я увидел их вместе и понял, что все не так просто — мужик Елене опять попался не мед и не сахар.

Был он лет сорока, крупен и резко некрасив, хотя в массивном лице с тяжелыми скулами чувствовалась угрюмая сила. Взгляд у него был настороженный, наперед недоброжелательный, и виделось, что даже трафаретная улыбка при знакомстве дается ему с трудом.

На Елену он смотрел редко, говорил с ней, почти не разжимая губ, словно так и не смог до конца примириться с фактом ее существования рядом.

Она же вела себя с ним как с ребенком или больным, то есть занималась какими-то делами, помогала хозяйке, разговаривала, шутила, но ежесекундно была готова среагировать на его слово или движение. Когда один раз ему пожелалось положить руку ей на плечо, а может, просто куда-нибудь повыше, Ленкино плечо оказалось точно у него под рукой.

Выглядела она действительно довольной и спокойной. Но к мужчинам почти не подходила, общалась с женщинами.

Потом он вдруг встал и бросил, не оборачиваясь:

— Пойдем.

Она в тот момент беседовала с хозяйкой, но тут же поднялась и пошла, на ходу договаривая фразу и улыбаясь.

Они ушли, а оставшиеся стали вздыхать и жалеть Елену за то, что с мужиками ей так не везет: попадаются, как по заказу, один другого тяжелей.

Несколько дней спустя мы с Ленкой созвонились, встретились на полчаса в метро, и она мне рассказала все подробней.

— Ты прости, что я к тебе там не подходила, — сказала она. — Дело в том, что мой любимый ужасно ревнив, просто не выносит, когда я разговариваю с мужчинами. Он очень любил жену, а она его обманула с его же другом. Он сейчас никому не верит. Мне тоже не верит — приходится быть осторожней.

— Кто он у тебя? — спросил я.

— Мой любимый-то? Да инженер.

Она произнесла эти слова — «мой любимый» — буднично, не выделяя интонацией, как замотанные семьей бабы говорят про мужей «мой пьяница» или «мой дурак».

— Он тебя любит?

Она ответила, подумав:

— Да, пожалуй, нет. Ему сейчас трудно кого-нибудь любить. На всех баб злится, а я как раз под рукой.

Еще немножко подумала и заколебалась:

— Вообще-то, по-своему, может, и любит…

Ох уж эта любовь «по-своему»!

На щеке ее, под глазом, темнел не до конца запудренный кровоподтек.

Я спросил:

— Он, что ли?

Елена без обиды махнула рукой:

— A-а… С ним бывает.

Я сказал:

— Ну что ж, главное — чтобы ты была довольна. Тебе-то с ним хорошо?

Она пожала плечами:

— Да понимаешь… как тебе сказать? В общем-то, это не важно — я ж его люблю.

Она уже посматривала на часы в конце платформы.

Я посоветовал:

— Ты скажи, пусть хоть по голове не бьет. Уж очень у вас весовые категории разные. Угробит — его же и посадят.

— И передачи носить будет некому, — подхватила Ленка и улыбнулась.

На этой ее улыбке мы и разошлись — она бросилась к подошедшему поезду метро. Уже стоя в вагоне, сквозь незакрытую дверь попыталась объяснить:

— Он нервный, быстро раздражается. А тут еще я лезу со всякими глупостями…

Двери закрылись.

И опять я подумал: ну за что ей так не везет?

Но разговор этот долго, чуть не месяц, не шел у меня из головы. И я стал постепенно сомневаться: да так ли уж ей не везет? Может, в другом дело?

Ведь девчонка неглупая и достаточно проницательная. Ищи она человека полегче да поуживчивей — ведь нашла бы. Ну, раз ошиблась, два — но не все же время подряд!

Видно, к легким мужикам ее саму не тянуло. Что искала, то и находила.

И вообще, думал я, что-то слишком уж скоро мы начинаем жалеть неудачливых в любви. Даже не пробуем разобраться: а на чей взгляд они неудачники? Если на свой собственный — ну, тогда можно и пожалеть. А если только на наш, со стороны…

Вот альпинист лезет на Памир, да еще гору выискивает самую каторжную, мы ж его не жалеем! Парень идет во врачи, на всю жизнь избирая общение с больными, увечными, слабоумными — тоже не жалеем, бывает, еще и завидуем.

Люди стремятся к трудному не по ошибке и не по глупости, а чтобы в полную меру почувствовать себя людьми.

А Елена, пожалуй, лучше всего в жизни умела — любить. Всякий же талант, и любовь в том числе, требует груза на пределе возможностей. Так что, если смотреть поглубже, ей как раз везло. В работе, пожалуй, выложиться до дна не удавалось. Зато уж в любви все свое брала — точнее, отдавала…

Примерно так я тогда думал, и справедливо. Даже наверняка справедливо.

Но вот беда — в теории любое правило смотрится красиво и стройно. А в жизни выходит сложней и тягостней.

На практике Ленкина самоотдача выглядела примерно так.

Время от времени ее любимый звонил и скрипел в трубку, чтобы во столько-то она была там-то. Не занята она, может ли — не спрашивалось: подразумевалось, что дела важней, чем выполнить его желание, у нее нет. Они шли к его приятелям или еще куда-нибудь, а потом Елена провожала его до дома. Если только ее любимый не буркал вдруг на ближайшей остановке:

— Ладно, пока.

Тогда она ехала домой.

Впрочем, порой на мужика находило, и Ленка две-три недели жила у него. Она с удовольствием мыла полы, стирала, помогала его матери на кухне, а спала с ним на широком диване или в кухне на раскладушке — это зависело от настроения ее любимого.

Случалось, ссорились, и Елена почти сразу же уступала. Иногда он заводился, бил ее, она обижалась и уступала лишь неделю спустя. В дни размолвок ходила издерганная, злилась на себя, на него тоже и все беспокоилась, как он там один. Она не думала, что без нее он жить не может — таких иллюзий у Елены не было. Она тревожилась, что без нее ему еще хуже, чем с ней.

Его мать девчонку любила и жалела за бескорыстие и легкий характер. Звала Леночкой, однако на «вы», и за помощь всегда вежливо благодарила, как бы подчеркивая временность и непрочность связавших их отношений.

На каких правах жила Елена в этом доме?

Спросите что-нибудь полегче…

Во всяком случае, она не была ни женой, ни невестой, ни любовницей — тех все же любят, ни содержанкой — тем хоть платят.

Впрочем, есть еще одна форма отношений, достаточно универсальная: девушка. Елена была его девушкой — так, пожалуй, будет верней всего.

Однако и над этой любовью, главной в Ленкиной жизни, вскоре навис топорик. Ее любимому предложили поехать за рубеж, в Африку, на три года, с перспективой продлить в дальнейшем договор еще на три. Условия были хорошие, да и мир хотелось посмотреть — в общем, он согласился.

Но имелась некоторая закавыка: на столь длительный срок предпочитают посылать женатых.

В принципе, ее любимый жениться не хотел — считал, что одного раза с него вполне достаточно. Но — куда денешься! — теперь пришлось об этом думать. Стирая рубашки или жаря на кухне котлеты, Ленка слышала, как он с матерью перебирал имена знакомых женщин на предмет необходимого для поездки мероприятия. Кончив хозяйственные дела, Елена возвращалась в комнату, и обсуждение продолжалось при ней.

Ее кандидатура даже не возникала. Ленка была слишком привычна и покладиста, слишком под рукой, чтобы рассматривать ее в качестве будущей супруги, достойной носительницы имени.

Как-то в минуту раздражения подруга Женька бросила:

— С чего это вдруг он на тебе женится? Ты и так на все готова!..

Но я думаю, что у ее любимого был более благородный резон.

Не мог же он не чувствовать, что их с Ленкой связывает не выгода, не страсть, не привычка, не трезвая молчаливая договоренность, а нечто подозрительно неосязаемое. Он же о любви и слышать не хотел. Ведь в конце концов Елене он мог поверить. А этого-то он и боялся больше всего. Один раз поверил…

Впрочем, и предложи он законный брак, она все равно вынуждена была бы отказаться. Куда бы она делась на шесть лет от больной матери?

По прошествии времени достойная женщина все же нашлась. Она подходила всем: была образованна, спокойна, приятна внешне и нелюбима. Ей тоже хотелось посмотреть мир.

— В крайнем случае, приедем — разведусь, — сказал Ленкин любимый матери.

С Еленой он о возможности развода не говорил, чтоб, не дай бог, не питала надежд.

Дня за три до загса он вдруг решил посоветоваться с ней.

— Как тебе Жанна?

— Вполне, — сказала Ленка и даже придала голосу некоторый энтузиазм.

— Но ведь не ах, — проговорил он мрачновато.

— Не ах, но годится.

Он посмотрел на нее раздраженно:

— Она же технолог по резине.

— Ну и что?

— А где там резина?

Елена пожала плечами:

— Можно найти работу по смежной специальности.

Он вдруг взорвался:

— Вот сволочная проблема! Ну не хочу я жениться! Понимаешь, ни к чему мне это!

Ленка, хороший товарищ, принялась успокаивать:

— Но ведь это же необходимо. Ну какая тебе разница — будет жить в соседней комнате.

Ее любимый вдруг счел нужным кое-что объяснить.

— Если другая жена изменит, — сказал он, — выгоню. А ты изменишь — убью.

Она задохнулась от радости, но по выработанной привычке сдержала улыбку, сдержала слезы, сдержала крик.

— Писать хоть будешь? — спросила беззаботно.

Он ответил угрюмо:

— А чего писать-то?

И Ленка, легкий человек, согласилась:

— Вообще-то верно…

В тот момент она уже знала, что никуда он от нее не денется.

А он ничего не знал. И не подозревал даже, какая хитрость, ловкость вдруг прорезалась в девчонке, как цепко, намертво, ухватится она за эту свою любовь.

Ну кто бы мог подумать? Ведь такой простенькой казалась…

Теперь, время спустя, я пытаюсь понять: почему все, происходившее тогда с Еленой, вызывало во мне такую яростную горечь и боль, что и сейчас это ощущение стряхнуть непросто? Ведь ей-то самой было хорошо. А если плохо, то по своей воле, по своему выбору плохо…

Наверное, дело было вот в чем.

Я мало встречал в жизни таких людей, как Ленка. Я радовался, что она живет рядом, гордился, что она тоньше и добрей едва ли не всех знакомых девчонок, а вот дружит со мной, советуется, бродит по улицам и паркам, что возле именно моего плеча так часто покачивается ее задумчивая, в соломенных лохмах голова.

И невыносимой была мысль, что ее, которой я так горжусь, кто-то обидит или унизит.

А она жила своей жизнью, она любила, а если и мучилась, то любя.

Но мне-то ее любимые были чужими!

И когда они, чужие, измотанные чужими мне бедами, обращались с Ленкой не как с прекрасной дамой, а просто как с близкой женщиной, во мне орала и корчилась от боли униженная ревнивая гордость.

Теперь мне стыдно за этот ор и за эту боль.

Ибо гордость, в других случаях чувство вполне достойное, в такой ситуации — всего только злобная нищенка, беснующаяся у щиколоток любви…

И вот опять звонит у меня телефон. И почти забытый басок спрашивает с утробным подвыванием:

— Здесь живет знаменитый писатель?

— Здесь, — отвечаю я, — где же еще?

— А мы слыхали, — гудит в трубке, — что он переехал в Исторический музей.

— Еще только переезжает, — говорю. — Ордер уже выписан, сейчас вестибюль ремонтируют. И пристраивают гараж — на двенадцать машин и одну телегу.

Трубка фыркает, но быстро овладевает собой:

— А это кто говорит? Его секретарша?

— Нет, — отвечаю, — это кухарка. Секретарша в декрет ушла. Так что место вакантно. Не хотите занять?

— Это зависит от условий, — отзывается басок.

Мы обсуждаем условия, после чего договариваемся встретиться и пойти, естественно, в кафе-мороженое — традиции надо уважать.

Я захожу за Еленой, но подниматься нужды нет — она ждет у подъезда.

Федот меня узнает, а может, и не узнает. Во всяком случае, прыгает у ног и, то ли из симпатии, то ли из бдительности, обнюхивает от подошв до колен — выше рост не позволяет.

— Здравствуй, — говорю я и целую Ленку в щеку. А она изображает на лице неземное блаженство и обещает щеку вставить в рамочку: сам великий писатель приложился.

— Ладно, — огрызаюсь я и прошу: — Дай посмотреть-то.

— Мы спим, — говорит Елена. — Нагулялись и спим. И плевать нам на всяких там посредственных драматургов.

Она все же наклоняется к коляске, приподнимает марлевую занавеску, попутно стряхивая снег, и мы вместе смотрим на девочку. Елену интересует, суха ли, меня — на кого похожа. Но что разберешь на третьем месяце!

Хорошо бы, на Ленку, думаю сперва. Но потом начинаю колебаться.

Может, лучше на него? Матери, конечно, жилы потянет, зато сама будет жить легче. Да и не так уж он, наверное, плох. Толковый, сильный инженер. И Елена вон как его любила!

А впрочем, думаю я дальше, у него-то разве легкая жизнь? С таким-то характером… Ладно, уж пусть лучше походит на мать. Тем более девчонка.

— Ну? — говорит Ленка и глядит на меня. — Качество работы обсудим по дороге?

Я удивляюсь:

— Так и пойдем?

— А чего! — отвечает она беззаботно.

Раз она не боится — мне-то что!

Идем по улице, коляску качу я. Прохожие явно принимают за счастливого отца, и это, в общем, приятно. Постарел, наверное, раньше стыдился походить на папашу.

Ленка идет рядом, а Федот бежит повсюду — и спереди, и сзади, и справа, и слева. Хороший пес!

— А его куда же? — спохватываюсь за полквартала до кафе.

— Это мы сейчас, — успокаивает она и достает из коляски большую хозяйственную сумку. — Федька!

К моему недоумению, Федот сразу же прыгает в сумку.

— Он тихий, — объясняет Елена, — скажешь — и лежит, пока не выпущу.

— Так, может, мы его на вешалку сдадим?

— Стоит подумать, — с серьезной гримасой кивает она.

Мы входим в кафе.

— Дай-ка, тут я, — говорит негромко Елена и сама вкатывает коляску.

— А это что? — удивляется гардеробщик.

— Это — девочка, — с дружелюбной улыбкой объясняет Ленка. — Вы не возражаете — она пока здесь постоит?

— A-а… — заикается гардеробщик.

— Ничего, — успокаивает Елена, — мы у самого входа сядем.

И идет вперед, неся сумку с Федотом.

А гардеробщик, поджарый и проворный, как хищная птица, прожженный гардеробщик, считающий людей на гривенники, гардеробщик с лицом угодливым и опасным, этот соловей-разбойник, ждущий своего мига среди вешалок, вдруг теряется, светлеет и кричит вслед:

— Да вы не беспокойтесь — мы уж тут приглядим!

И осторожно, двумя пальцами, берется за гнутую ручку коляски.

Мы садимся у входа, за первый же столик. Сумку Елена кладет на пол, к батарее.

— Пусть погреется…

На чаевые в этом кафе расчет слабый, поэтому официантки расторопны.

— Два шарика черной смородины, — говорит Ленка, — один — крем-брюле…

Она медлит, заглядывая в меню, и официантка подсказывает:

— Значит, ассорти?

Но моя спутница легким ужесточением интонации — не зря в театр готовилась! — ставит ее на место:

— …а также два шарика клубничного.

— Два — черной смородины, один — крем-брюле и два — клубничного, — покорно повторяет официантка.

За что Елена награждает ее любезной улыбкой. Королева, да и только! Ее величество какого-нибудь Таиланда, путешествующая инкогнито…

Эх, мне бы года на три такую физиономию!

— Ну, мамаша, — говорю, — как ты в новом качестве?

— Ты знаешь, — отвечает и морщит лоб, — девочка спокойная, веселая, тьфу-тьфу-тьфу, не знаю в кого. Первое время даже вскакивала ночью — смотрела, дышит ли. Улыбается с трех недель, головку держит…

— Он знает?

— Ну что ты! — говорит Елена, поводит плечами и, в прежней своей манере, начинает дурачиться. — Почему это я должна с ним делиться? Он с молодой женой хоть дюжину наплодит под африканским солнцем. А я женщина одинокая…

— Мать его знает?

Она вздыхает:

— Вообще-то у нее кое-какие подозрения есть. Я к ней раньше часто ходила, потом, естественно, перестала, а теперь опять хожу. Так вот, она там что-то на пальцах подсчитала… Ну я, конечно, отпираюсь. В крайнем случае скажу — не от него.

И снова начинает валять дурака.

— Скажу — дитя любви одного известного писателя, пожелавшего остаться неизвестным.

Я смотрю на Елену молча, я мучительно пытаюсь понять сразу все — и сказанное, и несказанное, и она, пожалев меня, принимается объяснять:

— Понимаешь… Во-первых, у него своя жизнь. Во-вторых, я совершенно не представляю его в роли отца. Он проживет в Африке еще пять лет. Ну, будет он знать — какая разница? Алименты станет присылать звериными шкурами? В конце концов, при чем тут он? Я этого сама хотела. А он не знал, и знать ему нечего.

Помолчав, она спокойно добавляет:

— Это мой ребенок. Только мой. А с ним все кончено.

Я спрашиваю:

— Сколько тебе сейчас платят?

Она снова морщит лоб — считает.

— В общем, выходит около ста сорока — это с халтуркой. Хватает. У матери пенсия — шестьдесят. А насчет этой особы, — она кивает в сторону вешалки, — я же теперь в конвейере.

Это я уже слышал от Анюты. Конвейер — мудрое изобретение молодых небогатых родителей, которые, скооперировавшись, выстраивают нечто вроде былой многодетной семьи. Какой-нибудь семилетний Петька вырастает почти из новых валенок, и они переходят шестилетней Машеньке, ее шубка — какому-нибудь пятилетку. И так, сверху вниз, идет обувка, одежка, рейтузики, ползунки. А в самый конец этого конвейера пристроилась личность, спящая сейчас в вестибюльчике кафе под присмотром хищного гардеробщика. Потом ее пеленки и чепчики двинутся дальше — и следующему поселенцу планеты.

— Понимаешь, — произносит Ленка и безоблачно смотрит мне в глаза, — может, я дура, но я довольна, что он уехал. Ну вот представь — был бы он тут. Сколько сложностей! А так — и он спокоен, и мне хорошо.

Тон у нее ровный, разумный и чуточку отстраненный, словно мы обсуждаем среднего качества кинофильм.

Умеет человек себя уговаривать!

Тут как раз и всовывается наш приятель гардеробщик. Ленка привстает, но он успокаивающе поднимает ладонь и наклоняется к нам:

— Спит спокойно, я вот и зашел сказать.

Он уходит почти счастливый, словно к радостной тайне приобщился.

А я вдруг замечаю, что какой-то парень все смотрит в нашу сторону. Он высок, он в джинсовом костюме и грубом свитере под горло, у него лицо и движения странствующего рыцаря, уставшего ездить по обыденным городам, без драконов и заколдованных царевен. Он отрешенно курит, и дым уходит в сторону и вверх, к плавно колеблющемуся мобилю.

Я ловлю взгляд парня — а в нем тоска и зависть.

Тогда я словно прозреваю.

Я смотрю на Елену и вижу ее. Не подросшую десятиклассницу, не мою память о ней, не мои мысли о ней — вижу ее саму.

Молодая женщина сидит со мной рядом — как говорится, интересная молодая женщина, личность, умная и спокойная. Сидит, ест мороженое, а вокруг простирается открытый, доброжелательный мир.

И ведь не стала красавицей, нет, не стала. И одета не воскресно — так, на вторник с минусом. Но что ей красота, что ей одежда, когда в лице столько уверенности, столько внутренней свободы, такой мир и покой…

Я не верю глазам, я пытаюсь стряхнуть с себя это новое, непривычное видение, я шучу, я смотрю на нее просто как на выросшую девчонку, как всегда смотрел. Я говорю себе: это же Ленка, моя лилипутка.

Но ласковое детское прозвище не клеится к ней, отпадает, как сухой лист от стены.

Летайте самолетами

В киоске на углу, у трамвайной остановки, он купил шоколадный батончик.

Потом трамваем он ехал на работу и дорогой читал статейку в английском медицинском журнале. Статейка была неинтересная, он понял это по первым же абзацам, но на всякий случай дочитал до конца, хотя язык знал слабо, и разбирать приходилось, пристроив на коленях карманный словарь. Он выгадал немного, минут пятнадцать, но все равно был доволен, потому что сегодня бесполезное трамвайное время стало рабочим.

От остановки до института было минут десять идти парком, и он, как всегда торопясь, почти пробежал этот путь — напрямик, между заснеженными деревьями, держа на торец восьмиэтажного дома с огромным рекламным плакатом: «Самолеты экономят время — летайте самолетами!»

В вестибюле у зеркала он бегло проверил внешность. Рубашка была чистая, галстук как галстук, лицо как лицо. Врач должен быть аккуратен… Потом поднялся наверх, в клинику.

В его палатах (мужская — на шесть коек, женская — на пять) все было нормально, и девочка, лежавшая у окна, как всегда, поежилась и хихикнула при холодном прикосновении стетоскопа. Он осторожно помял пальцами худенькое теплое тельце, пощупал живот, похвалил девочку за то, что все в порядке, и в награду дал ей шоколадный батончик.

— Спасибо, дядя Сережа, — воспитанно сказала девочка и еще поблагодарила улыбкой — не за шоколадку, а за внимание.

Он виновато проговорил:

— Придется кольнуться, Ниночка.

— Ничего, дядя Сережа, — успокоила она. — У меня же с того раза все зажило.

И, завернув рукав широкой больничной рубахи, показала ему руку с бледно синеющей веной и шрамиком на сгибе.

— Я же уколов не боюсь, вы ведь знаете, дядя Сережа…

И он в который раз удивился тактичности, странной для ее одиннадцати лет.

Уже потом, в ординаторской, санитарка подала ему письмо. Он удивился — письмо было не служебное и не от матери. Просто конверт без обратного адреса. Распечатал — и обращения не было:

«Решила все-таки сообщить тебе, что у тебя растет сын. Ему полгода, здоров и, к сожалению, похож на тебя — надеюсь, только внешне. Разумеется, в наших отношениях это ничего не меняет и не изменит. Вот, собственно, и все. Уверена, что ты по-прежнему процветаешь. О моих делах, дабы не отнимать время у ученых занятий, сообщаю лишь то, что может тебя интересовать: живу достаточно хорошо, чтобы ни в какой мере не нуждаться в тебе».

Не было и подписи. Но он и так понял по первым же строкам: Валерия.

Надо было бежать в лабораторию, и он быстро пошел вниз в подвал. Но на площадке второго этажа вдруг остановился и стал разбирать буквы на почтовом штемпеле. Вышло — «Челябинск». Он не понял, почему Челябинск — она была коренная москвичка. Не понял и более важного — радостная это новость или неприятная, и изменится ли теперь его жизнь, и как изменится. Но когда он тасовал пробирки в лаборатории, когда шел через двор в виварий, думая о делах на ближайшие полчаса, где-то на периферии его мозга уже существовал Челябинск, существовал прочно, как ежедневная обязанность, и поехать туда было надо, как надо ходить в институт, проводить пятиминутки, присутствовать на вскрытиях и разбирать со словарем статьи зарубежных коллег.

В виварии — кирпичном, приземистом — пахло пометом и карболкой. Новенькая лаборантка заспешила ему навстречу и с торжеством сказала, что у Динки и сегодня все нормально. Динка была дворняга, беспородная, цепкая к жизни. Она держалась уже четвертый день сверх обычного срока.

Сергей кивнул, но тут же хмуро сказал лаборантке, что это еще ничего не значит. Она обиженно дернула плечиком. А он подошел к клетке и заметил в собачьих глазах почти человеческое недоумение, заметил, как мелко подрагивает хвост. С этого обычно начиналось…

Что ж, так и должно было случиться. Опыт ставится не затем, чтобы найти верный путь, а затем, чтобы отсечь ложный — на это Сергей и настраивался каждый раз. За шесть лет работы в отделении он отучил себя надеяться на скорый успех — чем меньше надеешься, тем легче разочаровываться потом. В этой области медицины лучше рассчитывать на неудачу — иначе долго не вытянешь. До Сергея в отделении работал оптимист — его хватило на восемь месяцев…

В перерыве в столовой пожилая санитарка сказала ему:

— Что это вы, Сергей Станиславович, Ниночке все шоколадки носите? Она же не любит сладкое. Грушу бы принесли, апельсинку.

— Серьезно? — переспросил он и огорченно покачал головой. Он почему-то думал, что все дети любят шоколад.

После обеда он снова зашел в ординаторскую. Он решил поехать в Челябинск как можно скорей, но еще прежде, чем решил, автоматически прикинул в уме, сколько это возьмет времени. Вышло — дней пять. Он перелистал настольный календарь и понял, что как там ни крутись, а раньше, чем к концу месяца, не выбраться. Семнадцатого кончается эксперимент. Девятнадцатого конференция — четыре дня, восемь докладов, все новое за год. Двадцать шестого Лимчин проводит редчайшую операцию, и если он пропустит ее — значит, просто не врач…

Он позвонил заведующему отделом и предупредил, что двадцать восьмого возьмет отпуск за свой счет на шесть дней по семейным обстоятельствам.

Уже перед пятью он заглянул в женскую палату, пожурил девочку, лежащую у окна, за скрытность и пообещал завтра принести ей апельсин. Но на другой день закрутился, машинально купил в киоске на углу шоколадный батончик, и лишь войдя в палату, вспомнил вчерашний разговор.

— Склероз, — сказал он девочке и постучал себя по лбу. — Ради бога, прости.

— Ну что вы, дядя Сережа, — великодушно возмутилась она, — вам такое спасибо! Я же шоколад больше всего на свете люблю.

Он погладил ее по голове, она зажмурилась и вдруг еле заметно потерлась щекой о его руку. Мать девочки жила далеко, у нее было еще трое, и приезжать удавалось не часто…

В ординаторской, когда он снимал халат и шапочку, сестра мягко спросила:

— Ниночку в бокс не пора?

Он ответил, что пока не надо, помрачнел и отчетливо почувствовал, что с каждым днем все трудней отталкивать от себя беспомощную горькую мысль о том, что срок подходит к концу, что остаток жизни этой девчушки надо считать уже не на месяцы, а на недели. Ничего не попишешь, болезнь Вольфа поблажек не дает. Двадцать восемь дней при нормальном течении, плюс четырнадцатимесячная оттяжка, которую с таким трудом впервые за полстолетия вырвали у нее врачи…

Он заметил, что потемнело, и посмотрел в окно. Косо летел снег, густой и резкий. ТУ-114 с рекламного плаката пробивался сквозь него с трудом. Снег словно смывал большие красные буквы, и гордый призыв «Самолеты экономят время — летайте самолетами!» выглядел довольно жалко.

* * *

В Челябинск, чтобы не связываться с погодой, он поехал поездом. Перед отъездом зашел в библиотеку, минут десять стоял в очереди и, хотя торопиться, в общем, было некуда, по привычке нетерпеливо постукивал по стойке ребром служебного удостоверения.

На художественную литературу у него было мало времени, он просто не мог позволить себе читать что попало и брал книги по списку, составленному два года назад знакомым гуманитарником, очень серьезным парнем, хорошо разбирающимся в искусстве. Список делился на две графы. В одной были классики, начиная с Гомера и кончая Томасом Манном. В другой — современные писатели, о которых культурному человеку неудобно не иметь представления.

На этот раз он попросил Шекспира — из классиков, и Аксенова, проходившего по графе «неудобно не иметь представления». Библиотекарша порекомендовала еще одну нашумевшую новинку. Но ее в списке не было, а отвлекаться на необязательное он не хотел.

В вагоне было свежо и цивилизованно. После скромных институтских лабораторий обилие никеля и пластиков вызывало даже некоторую зависть. Он повесил пальто на блестящую трехрогую вешалку. Выпил чаю, принесенного проводником. Пустые стаканы в подстаканниках и синенькие обертки от сахара сразу придали купе обжитой вид. Он почувствовал себя на отдыхе, достал из чемодана «Трагедии» Шекспира и, посмотрев из предисловия, какое из произведений считается наиболее выдающимся, начал с «Гамлета, принца датского».

Добродушная пожилая женщина, сидевшая напротив, сказала:

— Шекспира читаете? Вот все кричат: «Шекспир, Шекспир», а я до сих пор не познакомилась. Но это, наверное, больше для артистов…

Она попросила у него на минуточку книгу и стала почтительно и удивленно читать вслух список действующих лиц.

Он вышел в коридор, посмотрел табличку с расписанием и опять стал думать: «Почему все-таки Челябинск?»

Но он и раньше в ней многого не понимал.

Не понимал, почему тогда, на дне рождения, из толпы элегантных, развитых гуманитарников она вдруг выбрала его. А когда сказала, что настоящий мужчина должен уметь молчать, не понял, похвала это или издевка. Его поразило, с какой естественностью и быстротой случилось все дальнейшее и они вдруг очутились на правах квартирантов в крохотной комнатушке с двухметровыми стенами, ржавой балкой под потолком, интеллигентной хозяйкой и видом на Андроньевский монастырь. И долго поражало, с какой небрежной легкостью она, красивая, тонкая, современная, оставалась собой в коммунальной квартире, полной шорохов, ссор, скоротечных союзов и таинственных коридорных интриг.

Ванны не было. Каждый вечер она обливалась в хозяйкином корыте соленой водой. Он учил английский, разложив журналы и словари на широченном подоконнике и слушал плеск за спиной, легкое чмоканье босых ног по линолеуму… Это было почти нереально — купола за окном, комнатушка со стенами почти кремлевской толщины и непонятное обнаженное божество, которое хотя и с ним, но все равно само по себе…

Он вернулся в купе. Женщина, читавшая Шекспира, сказала:

— Все-таки очень увлекательно.

Надо было что-то ответить, и он ответил, что Шекспир — классик мировой литературы. Женщина истово закивала и как-то сразу почувствовала к нему доверие и близость. Стала расспрашивать, рассказывать о себе, о дочери:

— Она хочет в киноинститут, а я рекомендую в медицинский. Сын у меня летчик, старшая дочка педагог, а эта была бы врач. Я вообще считаю, очень перспективно, когда в семье свой врач. Кроме того, самая гуманная профессия. Я особенно не сталкивалась, но даже я представляю, какое это моральное удовлетворение — сделать человека вновь здоровым.

Он согласился, хотя лично ему работа не давала этого удовлетворения вот уже шесть лет, с тех пор, как занялся болезнью Вольфа. Анализы, диаграммы. Данные, данные, данные… Две палаты, одиннадцать человек — солдаты науки, как говорит старик Лимчин…

Женщина поинтересовалась, зачем он едет в Челябинск. Он сказал, что в Челябинске живет знакомая. Женщина покивала, задала еще несколько вопросов и со значением заметила, что все будет хорошо, потому что она в этом уверена, а ее предчувствия никогда не обманывают.

Он кивнул и сказал, что тоже надеется на лучшее. Но у него никаких предчувствий не было. Предчувствия для тех, кто в них верит. Он не верил. Слишком часто и жестоко обманывала его за шесть лет работы пресловутая интуиция, слишком далеко заманивала кажущейся близостью открытия. Сперва было обидно, потом стал подходить как к факту. Что ж, значит, он не из тех, кому талантом позволено прыгать через ступеньку. Значит, надо по-другому. Эксперимент, вывод, снова эксперимент, и снова вывод. Вьючные клячи тоже нужны медицине…

А насчет Челябинска он вообще не знал, что было бы хорошо и что плохо. Знал только, что к его обязанностям прибавилась еще одна и выполнить ее нужно честно и до конца…

— Вот я совершенно убеждена, — сказала женщина, — что она относится к вам с симпатией. Но вы должны учесть, что девушки обычно скрывают свои чувства. Так что, если она вас встретит сдержанно, вы не отчаивайтесь — это еще ничего не значит.

— Я понимаю, — кивнул он.

Сдержанно, не сдержанно… Конечно, это ничего не значит. И ночь переспать — ничего не значит. Даже три месяца рядом — как выяснилось, не так уж много значит…

— А вы едете с целью сделать предложение?

Он пожал плечами. Однажды он уже делал ей предложение — в первое же утро. Он считал, что иначе она оскорбится. Но она ответила, поцеловав его в лоб, что загс — это анекдот с печатью и что она хочет любить его потому, что хочет, а не потому, что обязывает закон…

Женщина сказала:

— Вот мне, например, почему-то кажется, что она гордая.

Он согласился:

— Пожалуй, да.

— И, наверное, скрытная?

Он сказал, что да, и скрытная тоже. Женщина удовлетворенно закивала — она была довольна собственной проницательностью.

Показалась станция, и женщина заспешила в тамбур покупать яблоки и соленые огурцы. А он придвинулся к окну, уставился на дерматиновую дверь станционного буфета, и взгляд у него был такой сосредоточенный, что шустрая тетка, прямо на перроне развернувшая торговлю закуской, поняла его по-своему и завлекательно помахала огромным рыжим огурцом, изогнутым, как бумеранг.

…Скрытная? Да нет, ничего она не скрывала. Как есть, так и говорила. Все как есть… Вот только попробуй разберись!

Говорила, что ей нравится его молчаливость, что ее просто умиляет регулярность, с которой он вечерами занимается английским, а по вторникам и пятницам ходит в медицинскую библиотеку, умиляет вежливое упорство, с которым он уклоняется от споров, вечеринок, знакомств — всего, что может посягнуть на эту регулярность.

А через два месяца, когда начались ссоры, выяснилось, что ей надоело его вечное молчание, что на нее наводит тоску монотонность, с которой он вечерами занимается английским, а по вторникам и пятницам ходит в медицинскую библиотеку, и раздражает тупое упрямство, с которым он отвергает все, что может посягнуть на эту монотонность.

И разошлись глупо — из-за двадцати минут. Ее мать возвращалась из санатория, надо было встретить. Он читал отпечатанный на стеклографе доклад крупного французского гематолога, а Валерия нервничала, торопила. Но он еще с вечера подсчитал, когда надо выйти, и теперь сказал, что глупо двадцать минут без толку торчать на перроне, лучше употребить их с пользой. Она усмехнулась и вышла.

Он оказался прав — дочитал доклад и успел вовремя. Мать Валерии проводили до дому, съели по мягкой груше, поговорили о погоде на Черноморском побережье Кавказа, и он пошел в институт. А вечером нашел на голом столе записку: «Я не хочу жить с арифмометром».

Он почувствовал тогда горечь, пустоту и некоторое облегчение — в субботу можно не идти на именины…

Женщина вернулась с целой миской яблок и самое лучшее протянула ему. Яблоко было крепкое, красивое, но чуть вяловатая кожица уже пахла подвалом. Шло к ночи, проводник разнес постели, и женщина, оборвав пломбы на белье, с домашней аккуратностью постелила сперва ему, потом себе. Она была полненькая, сноровистая, добродушная, спокойная тем устойчивым спокойствием, которое дает лишь прочный семейный уклад, неизменный, по меньшей мере, в трех поколениях. Уже в темноте, при синем ночном фонарике, она все расспрашивала его, советовала — учила простодушным хитростям времен своей молодости.

Он соглашался, благодарил. Он понимал, что женщина искренне желает ему добра. И не ее вина, что молодость человека не повторяется ни в детях, ни во внуках, похоже, да не так, и радости другие, и болезни те же, да не те… Тут уже чужой опыт не поможет. Как прививка против гриппа. Вроде та же инфлюэнца, что и пятьдесят лет назад, но что-то изменилось, и честная лошадиная сыворотка всего лишь годичной давности беспомощна против недуга…

Женщина уснула. Он тоже собрался уснуть под мерный стук колес. Но удалось это не сразу — к стуку мерному примешивался аритмичный и потому возбуждающий стук домино в соседнем купе.

* * *

В Челябинск приехали к вечеру, в адресный стол — было уже поздно. Он оставил чемоданчик в гостинице и немного прошелся по главной улице, по бульвару. Город ему, в общем, понравился, но он опять подумал: почему все-таки Челябинск? Про Таллинн она как-то говорила, что там узкие улочки и серое море. Про Ярославль говорила. А про Челябинск — ничего…

Он поужинал в гостиничном ресторане, скромно запил котлеты чаем. На этаже коридорная сказала:

— Уже нагулялись? Это вам не Москва.

Он согласился — стыдно было признаться, что сам особой разницы не заметил. Улицы как улицы, дома как дома. Он попытался вспомнить Москву во всем ее великолепии, но, кроме Большого театра и высотных зданий, ничего на ум не шло. Его Москва была буднична и не так уж велика. 6-я Строительная улица, ничем не отличающаяся от остальных пяти, институт (клиника, лаборатория, виварий), длинные столы спецбиблиотек, иногда конференц-зал академии. А между — отсвечивающие стекла трамвая или троллейбуса, медленно уходящие вверх строчки медицинского журнала и подрагивающий на коленях карманный словарь. И еще тропинка через парк, в конце которой торец восьмиэтажного дома с огромной рекламой: «Самолеты экономят время — летайте самолетами!»

Он прошел в номер и немного посидел на стуле возле своей койки. Никто из соседей не приходил, и спать не хотелось. Посмотрел на часы. Было около девяти, и впереди — ни английского, ни библиотеки. Он удивился свободному вечеру и пошел в кино.

В ближнем кинотеатре шла сельская комедия, в другом, за два квартала, — детектив. Афиша была захватывающая, он даже поколебался минуты три. Но сказалась привычка к экономии — он просто не мог себе позволить потратить два часа на ерунду. Он вернулся в гостиницу и стал читать Шекспира.

Назавтра потеплело и подтаяло. На тротуарах хлюпала грязь, наезженные к середине дня мостовые лоснились, вид у них стал какой-то засаленный.

Он сходил в адресное бюро утром, а потом весь день ждал вечера. Не то чтобы жил ожиданием — просто угнетали бессмысленно проходящие часы. К тому же не отпускала каждодневная привычка, так что и умывался, и ел наспех, и по улице не шел, а почти бежал. Даже читалось плохо, потому что не в трамвае и не на ночь.

Валерия жила далеко от центра, в кирпичном доме спартанской постройки тридцатых годов: коридор вдоль всего этажа и две шеренги нумерованных дверей по сторонам.

Он нашел ее дверь, долго вытирал ноги о маленький коврик и прохаживался по коридору, чтобы проверить, остаются ли следы.

Потом постучал, подождал немного и открыл дверь.

Небольшая, метров восьми, комната была пуста. Он, все еще стоя на пороге, огляделся. Кровать, стол, пара стульев, шкаф. Между шкафом и стеной — занавеска.

Но комната не казалась ни маленькой, ни скромной. Он отвык от Валерии и теперь поразился, что даже в этом суровом доме она полностью осталась собой. Комната не была частью дома или частью города — она была сама по себе. Холодноватые холщовые шторы походили на паруса. Лампочки видно не было — какая-то красивая самодельная загогулина скрывала ее от глаз, мягко отбрасывая свет к потолку. К стене был прибит темный сук, корявый, как оленьи рога. Даже грубо беленные стены и дощатый пол выглядели так, будто их специально придумала Валерия.

А к двери шкафа была прикноплена большая репродукция: смуглая, как песок, женщина лежит на песке — длинноногая, длинношеяя, с непропорционально удлиненным лицом. Раньше она висела в простенке в их с Валерией комнате, и, пока не привык, здорово мешали работать ее странные, словно с другой планеты, плечи и глаза. Хотелось плюнуть на английский, на медицинские журналы и уехать куда-то на первом попавшемся поезде или просто уйти пешком. Идти и идти…

За ушедший год он отвык от смуглой женщины и теперь, вдруг увидев ее, опять почувствовал тревогу и сожаление, как человек, живущий в десяти километрах от моря и никогда не видавший его.

Он еще немного постоял на пороге, поколебался и прошел в комнату. Отодвинул занавеску — там стояла коляска, обтекаемая, на больших блестящих рессорах, а в ней спал ребенок.

Он машинально заметил, что спеленут малыш правильно. Наклонился над коляской и, вытянув шею, стал вглядываться в пухлое спокойное личико.

По идее, в нем сейчас должно было заговорить инстинктивное отцовское чувство. Но чувство не заговорило. Ребенок как ребенок, как те пять или шесть десятков грудных, что прошли через его руки за годы работы. Похож? В шесть месяцев дети похожи только друг на друга да на все человечество.

Мальчишка вздохнул, открыл глаза и пошлепал губами. Сергей освободил ему ручки, тот ухватил его за палец и держал крепко, не отпускал. Сергей улыбнулся, и тот улыбнулся в ответ.

Он вдруг вспомнил, что Валерия вот-вот зайдет. Он осторожно разжал пальцы мальчика, задвинул опять занавеску и сел на стул у двери.

Он как-то сразу успокоился. Все определилось. У него есть сын. Жена и сын. И слава богу. У каждого человека должна быть семья — теперь есть и у него. Конечно, с Валерией нелегко, характер у нее не мед и не сахар, куча знакомых, и на все нужно время, а его и так нет… Но, может, и лучше, что у него, скучного размеренного медика, будет такая жена…

Она вошла с полным тазом в руках, несла его осторожно и, лишь поставив на стул, обернулась к Сергею.

— Ты? Почему ты здесь?

Не «здравствуй», а «почему?». Он пожал плечами:

— Приехал.

Она была в ситцевом халатике, но ей здорово он шел. Ей и раньше шло все, что ни надевала.

— А как узнал адрес?

— Штамп на конверте. А здесь — в адресном столе.

Она усмехнулась:

— Логично…

Потом прошла к малышу и спросила из-за занавески:

— Это ты его распутал?

— Он проснулся, — объяснил Сергей.

Он так и сидел на стуле у двери, в пальто, шапка — на коленях. Раздеться она не предложила, а самому было неловко — опять, как раньше, сковывало само ее присутствие. Она была высокая, стройная, с тонкими породистыми пальцами, что называется, интересная женщина, и в первые дни все казалось, — даже когда она говорила, как его любит, — что вот сейчас она расхохочется ему в лицо и уйдет…

Она вышла из-за занавески и стала прибирать что-то на подоконнике. Он спросил:

— Почему ты в Челябинске?

— Не хотелось ходить с пузом по родимым улицам.

— А почему именно Челябинск?

— Какая разница, — сказала она, не оборачиваясь. — Мог быть Якутск… Ты сюда в командировку?

— К тебе.

Она села на край кровати, на серое с зеленым, в тон шторам покрывало.

— Я понимаю, что ко мне. Но сюда ты в командировку?

— Я же сказал — к тебе. Взял отпуск за свой счет.

Она с досадой передернула плечами:

— Какая глупость! Боже мой, какая нелепость! Зачем я тебе написала? Ты, конечно, решил, что это вопль отчаяния? Скрытая просьба о помощи?.. Слушай, зачем ты приехал?

Он еще раз повторил:

— Я же сказал — к тебе.

— Выполнять долг?

Он промолчал. Он не хотел с ней ругаться, не хотел попусту перебрасываться ехидными словами. В эту игру она его переиграет. А он приехал не играть в слова, совсем не за этим…

— Поехал бы лучше в дом отдыха, — сказала она. — Мне лично ты ничего не должен. Просто ты мне не нужен. Вообще не нужен. Ни с какой точки зрения.

Голос ее звучал резко, раздраженно. Он вдруг сразу успокоился. Она злилась — это было привычно. Он снял пальто и повесил на крюк у двери.

Она с усмешкой сказала:

— А ты имеешь вид… ты уже кандидат?

— Кандидат.

— Я так и думала, — снова усмехнулась она.

Он сказал:

— Зачем ты все это?

Его не трогали колкости, просто, по привычке, жаль было времени, уходящего на бесцельную болтовню.

— Зачем? — переспросила она и встала. — Хотя бы затем, что я у себя дома, а ты не самый приятный из моих гостей. Ты хочешь, чтоб я тебе радовалась? А кто ты мне, собственно? Ты мне не муж, не любовник и не друг детства. Так что уж разреши мне вести себя так, как мне нравится. В конце концов, я свободная одинокая женщина. Мать-одиночка — слыхал такой термин?

— Я не знал об этом, — сказал он. — Ты же знаешь, что не знал.

Он не оправдывался — просто констатировал факт.

Она подошла к столу и слегка оперлась о него бедром.

— О, безусловно. Как истый труженик науки, ты рассеян. Когда у меня было плохое настроение, ты покупал мне шоколадку или предлагал пойти в кино — в выходной, разумеется. Суббота — банный день, воскресенье — День культурных развлечений.

— Ты могла мне сказать.

Он все так же сидел у двери, только теперь без пальто и на коленях держал не шапку, а руки.

Она ответила:

— Конечно, могла. Я все могла. Например, могла понять, кто ты. К сожалению, шоколадки настраивают на лирический лад… Вообще, я хочу дать тебе совет — не надо шоколадок. Лучше сразу же, при знакомстве, давай девушке пять рублей на аборт. Честно, по-деловому и в духе времени.

Он промолчал, только сел поудобнее, привалясь затылком к дверному косяку. Уходить он не собирался.

Тогда она снова села на кровать, повозилась, тоже устраиваясь поудобнее, и сказала:

— Ну? Я слушаю. Ведь ты, наверное, приехал зачем-то?

— Ты сама понимаешь.

— Но ты все-таки можешь объяснить?

— Тише, — показал он взглядом на занавеску.

Она сузила глаза:

— Кажется, молодой отец приступил к родительским обязанностям?

Он спросил, помолчав:

— За что ты на меня злишься?

— За что? Хотя бы за то, что ты ни в чем не виноват. За то, что я даже не могу назвать тебя подлецом. Ты же меня не обманывал. Все было, как говорится, по доброму согласию. По-доброму встретились и по-доброму разошлись. Только тебе осталась степень, а мне ребенок.

— Перестань, — сказал он тихо.

— Милый, не надо, — ласково попросила она. — Я до сих пор не могу смотреть на тебя, когда ты такой. Ты такой усталый, такой обиженный, такой наивный, что женщина, если она не последняя мерзавка, просто обязана лечь с тобой в постель.

— Почему ты тогда не сказала мне?

— Какая разница?.. Это уже почти археология.

В коридоре послышался шум — спотыкающийся баритон и женская скороговорка. Из потока слов выделялись два, наиболее часто произносимые: «прости» и «морда». Потом резко ударила дверь и словно прихлопнула голоса.

— Кто это? — спросил Сергей.

Она ответила:

— Семейная сцена. К науке отношения не имеет… Еще вопросы будут?

Она говорила с ним холодно и презрительно, почти грубо. Но и грубость не трогала. Не тронула бы и брань, крики, истерика, даже угрозы. Все это было, в общем, привычно, хотя бы потому, что на сотню больных всегда найдется один такой, и еще потому, что в районной больнице, где он начинал, было психиатрическое отделение… Он подождал немного и спросил:

— Ты можешь ответить серьезно?

— Допустим.

— Что ты собираешься делать дальше?

Она пожала плечами:

— Жить. Учить детишек иностранному языку. Зарабатывать на хлеб и молоко — ему сейчас без молока не обойтись… Ах, ты имеешь в виду мой общественный статус? Да, собираюсь выйти замуж.

— За кого?

— Какая разница! Просто я не хочу, чтобы у моего сына был прочерк в метрике. Имя без отчества.

Он спросил не сразу:

— А если там будет стоять моя фамилия?

Она подняла голову и посмотрела на него:

— Прикажете считать это официальным предложением?

— Как хочешь.

— Так, — сказала она. — Предложение руки, жилплощади и кандидатской ставки. И сердца. Разумеется, сердца.

Она вздохнула.

— Заманчиво. К сожалению, ребенку нужно не только отчество, но и отец. Не будем об этом говорить.

За окном, где-то в начале улицы, раздалось негромкое звяканье — видно, ехал грузовик с железом в кузове. Он приближался, пронзительно и резко прогрохотал под окном и снова затих в отдалении. Оба посмотрели на занавеску. Но малыш не проснулся.

— Как его зовут? — спросил Сергей.

Она насмешливо покачала головой:

— Трогательная картинка. Счастливый отец интересуется именем шестимесячного сына.

Он подождал немного, но она так и не ответила. А переспрашивать он не стал.

Он понимал, что все это не разговор. Ведь она знает, зачем он приехал. Значит, должна сказать «да» или «нет». А пока злится, все равно не ответит.

Он вдруг подумал, что комнату она, наверное, снимает. Он спросил:

— Ты сколько платишь за комнату?

— Двадцать рублей.

Она помолчала и устало проговорила:

— Не надо, Сергей. Я знаю все, что ты можешь мне сказать. Ничего не надо. Не надо замуж, не надо денег, не надо моральной поддержки сыну. Проживет. Неприятно, конечно, — у всех папа с мамой, а у него мать-одиночка. Что ж, будет бедней других.

Сергей спросил, не глядя на нее:

— Тебе, наверное, многое нужно сейчас?

— Мне? — Ее голос снова стал холодным и презрительным. — Только одно — маленькая война. Мирное время — не для матерей-одиночек. Уж я бы придумала ему такого папу-героя!..

И опять он молчал — молчал безразлично, только что не зевая. Обижаться на фразу — это роскошь не для врача…

Тогда она сказала:

— Ну? Что ты молчишь? Долго ты будешь вот так сидеть и молчать?

— Пока ты не перестанешь злиться.

— Ну хорошо, — неожиданно спокойно проговорила она. — Вот я перестала злиться. Что дальше?

— Ты знаешь.

— Что знаю?

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

— В качестве кого?

— Вероятно, в качестве жены.

Она покачала головой:

— Поздно, такие вещи делаются сразу. Теперь я слишком хорошо знаю, как это будет… Знаешь, мой тебе совет — женись на порядочной девочке. Лет семнадцати. Ведь есть там у вас какие-то лаборанточки? А у тебя великолепное для мужчины качество: ты позволяешь себя придумывать. Такой занятый и всегда молчишь. В тебе поразительно легко увидеть свой идеал — тем более в семнадцать лет…

Она рукой попробовала воду в тазу и сказала:

— Ты прости, мне надо пеленки стирать. Тебя не будет шокировать эта проза?.. Впрочем, ты же врач.

Он спокойно глядел, как она сгребала ворох грязных пеленок. Эта проза его не шокировала и не вызывали жалости тонкие породистые пальцы, перебиравшие загаженную фланель. Грязь, кровь, гной и все то, о чем не говорят за обедом, было для него естественно, как «здравствуй», как галстук к выходному костюму. Когда-то он был брезглив, обычно брезглив, как всякий нормальный человек. Постепенно это прошло, и не только потому, что ко всему привыкаешь, но и потому, что он становился все более врачом, все глубже вникал в человеческое тело и все больше уважал его, как умный мастеровой уважает материал. А грязь, кровь, гной и то, о чем не говорят за обедом, тоже было частью человека.

Валерия вышла сменить воду в тазу, вернулась и вновь принялась за пеленки.

— Теперь я слишком хорошо знаю тебя, — сказала она, не отрываясь от стирки. — Ты просто эгоист, добропорядочный эгоист. А если уж выбирать из эгоистов, я предпочла бы прямого подлеца. По крайней мере откровенно.

— Почему эгоист? — сдавленно спросил он. До сих пор поток колкостей и оскорблений проходил мимо ушей. Но теперь он спросил: — Почему эгоист?

— Самый настоящий эгоист, — сказала она. — Ты, твоя работа, твои больные, твоя докторская диссертация… Ты!

— У меня нет докторской.

— Еще будет! Ведь кандидатская уже есть?

— Иначе мне не дали бы группу.

— Совершенно верно. Твою группу… так вот я не хочу быть твоей женщиной. Не хочу занимать эту штатную должность. Не хочу довольствоваться той десятой или пятнадцатой частью тебя, которую ты соизволишь выделить мне и сыну.

— Ну а как хочешь?

— Хотела, — жестко поправила она и усмехнулась. — Банально. Всего тебя — как говорили наши бабушки, «всю душу».

— Ну и что ты будешь с ней делать? — хмуро спросил Сергей. Он глядел на нее исподлобья. Вот и год прошел, а разговор опять уткнулся в ту же самую стенку. Но дальше уступить он не мог.

— Это старый спор, — сказала она. — Я уже слышала, что ты принадлежишь человечеству. Но я не думаю, чтобы счастье человечеству мог принести тот, кто не способен дать счастье человеку — хотя бы одному, самому близкому.

Валерия выкрутила пеленки, распрямилась, движением шеи поправила ворот халатика. Мокрые руки она держала далеко перед собой и время от времени поддергивала рукава, как фокусник в цирке.

— Ты не сердись на меня, — сказала она неожиданно мягко. — Наверное, это жестоко — так тебе все говорить. Ведь не упрекают же горбатого за то, что он горбатый… А ты тоже — урод, моральный урод. Наверное, ты даже не понимаешь, о чем я говорю. Ведь ты — робот. Кибернетическая машина. Просто ты слышал, как принято у людей, и считаешь, что иначе неприлично. Принято чистить зубы — ты чистишь зубы. Принята женщина — значит, должна быть женщина. Ребенок тоже принят… Ты думаешь, я не знаю, как будет, если мы переедем к тебе? В твою программу впишется еще один пунктик: сын. Такое-то количество рублей ежемесячно и такое-то количество душевной теплоты.

— Ну хорошо, — сказал он. — А твой вариант?

Она горько усмехнулась:

— Вариант!.. Боже мой, как я в тебя была влюблена! Как дура. Умилялась даже, что ты читаешь книги по списочку… Кстати, почему ты приехал только сейчас? Я же написала месяц назад.

— Я не мог раньше, — ответил он и замолчал. Объяснять было бесполезно.

— Работа! — торжественно сказала она. — Неотложный эксперимент! Если бы ты позвал меня, я бы прилетела хоть с Сахалина, пешком бы пришла. Вот так: прочла бы письмо, встала и пошла… Ладно, повесь вот эту веревку, и будем считать, что все свои отцовские обязанности ты выполнил до конца.

Он повесил веревку, протянул ее от окна к двери, от шпингалета к толстому, неумело загнутому гвоздю. Валерия стала развешивать пеленки. Она еще говорила всякое, а он опять пропускал мимо ушей оскорбительные слова, пережидал их терпеливо, как бывалый санитар пережидает эпилептический припадок, думая о своем и привычно поддерживая голову больного. Он понимал, что уже ничего не поправишь, как приехал один, так и уедет один.

— Человек должен быть человеком, — сказала Валерия. — Даже Маркс говорил: «Ничто человеческое мне не чуждо».

— Я не гений, — возразил Сергей.

— Оно и видно, — небрежно отозвалась Валерия.

И это неряшливое подобие остроты окончательно убедило его, что все кончено. Валерия презирала банальности, как грязное белье, и никогда раньше не позволяла себе так распускаться при нем.

* * *

В отделении, состоявшем из двух палат, операционной и бокса, жизнь шла своим чередом. В операционной готовили кровь для переливания. В одной палате лежали шестеро мужчин, в другой — четыре женщины. В боксе, маленькой комнате со стеклянным тамбуром при входе и собственным санузлом, лежала девочка, с головой накрытая простыней.

Она еще принадлежала клинике, еще составляла одно целое с историей болезни и определенным сектором работы — уже не лечебно-научной, а просто научной. Но еще больше она принадлежала вечности, родителям, извещенным осторожной телеграммой, земле, по которой не прошла и пятой части отмеренного ей природой пути.

Вчера еще у нее было имя — Ниночка, был возраст — одиннадцать лет. Но к двум часам ночи она полностью пробежала свою дорожку из небытия в небытие, и часы, забытые сиделкой на подоконнике, отсчитав последние секунды ее жизни, начали отстукивать несчетные, уже безразличные ей века.

А на улице было ясно, позванивал легкий морозец. Сергей, вернувшийся ночью, мог бы его и не заметить, но, торопясь парком к институту, почувствовал, что скользко ногам. Он посмотрел вперед. Заснеженный ТУ-114 на рекламном плакате был освещен солнцем и блестел, как елочная игрушка.

В ординаторской, подавая ему халат, санитарка сказала:

— Слыхали, Сергей Станиславович, Ниночка-то умерла.

— Когда? — спросил он и не сразу надел белую, ломкую от крахмала шапочку.

— Ночью, в два вроде. Зина дежурила.

— Она еще в боксе? — спросил он автоматически, как спросил бы о любом другом.

— В боксе.

Он прошел в бокс, аккуратно, хотя в этом не было необходимости, прикрыв за собой обе стеклянные двери, и приподнял простыню. И в сотый раз потрясла и оскорбила нелепая закономерность, с такой циничной быстротой превратившая теплое, мягкое в движениях, каждым дыханием удивительное тельце — в тело. Девочка была уже чужая, неподвижная, на желтой коже проступали фиолетовые пятна.

Он вышел из бокса, вновь аккуратно прикрыв за собой обе двери. Он и дальше все делал аккуратно и правильно, но как автомат. Терять человека всегда тяжело, а потерять эту девочку было тяжело втрое.

Как палатный врач, он вел ее уже больше года, привык к ней, привязался и, как ни странно, уважал больше, чем кого-либо из взрослых больных. Старик Лимчин, профессор, из сельских врачей, любил повторять, что клинические больные — солдаты науки. Эта малышка была хорошим солдатом. В клинике она освоилась быстро и не терпела, а просто жила. Она была спокойная, общительная девочка и плакала куда реже, чем ее здоровые сверстницы, а если и плакала, то не с целью, а для себя — Сергей ни разу не слышал от нее расчетливого, с повизгиваньем, рева. Она честно глотала таблетки и терпеливо, даже приветливо протягивала навстречу шприцу худенькую, с исколотыми венами руку. Эта малышка была человеком, она умела радоваться, умела даже в голой белой палате. Летом радовалась солнцу, а зимой — снегу, а в дождь радовалась, что дождь. Радовалась даже больничным котлетам, даже щекотке от холодного прикосновения стетоскопа к груди…

Эта девчушка была надежным товарищем в работе, они боролись вместе, она делала все, от нее зависящее, и не обманула до самого конца: она жила, жила упорно, жила, пока оставалась хоть какая-то возможность, жила до предела, до краешка…

Он сказал несколько слов санитарке и прошел в ординаторскую. Он услышал, как звякнули колесики о кафельный пол, и подумал, что дорожку надо придвинуть к самым дверям. Потом колесики звякнули еще раз — санитар катил тело в секционную. Маленькому солдатику науки предстояло выдержать последний бой — вскрытие, пробы, срезы. Потом толстая тетрадь с подколотой пухлой пачкой анализов вырастет еще на несколько листков, переместится в особый шкаф и из истории болезни окончательно станет историей смерти…

День был обычный, нормальный рабочий день. И Сергей работал, как обычно: пятиминутка, обход, внеплановая операция, заместительное переливание крови, затем виварий, лаборатория…

Но работалось плохо, разболтанно — девчушка, целый год так здорово помогавшая ему, сегодня мешала. На обходе в женской палате мешало, что четыре постели вместо пяти, и до озноба странно было проходить мимо пустого бокса… Он не любил говорить, не умел шутить с больными, только к этой девочке подходил обычно с шутливой фразой. И сегодня целый день мешала эта несказанная фраза.

А после двух в лаборатории неожиданно, без всякого повода он вдруг почувствовал, как слезы с силой давят на глаза. Заслонясь ладонью, он быстро прошел в пустой кабинет заведующего, сел спиной к дверям и, прижав трубку к щеке, слушал непрерывный гудок, пока спазмы не отпустили горло.

Уже перед концом дня ему сказали, что мать девочки ждет в приемной. Он продиктовал толстенькой лаборантке все, что нужно было записать в журнал, и пошел к выходу. Он еще не знал, что скажет этой, мельком виденной несколько раз женщине и как «подготовит» ее к тому, о чем она не может не догадываться.

Он никогда не умел «готовить», любая нянечка сделала бы это лучше, но забота о родственниках по должности полагалась ему.

Женщина ждала в приемной, маленькой комнатке, где всегда стоял графин с водой и в особом шкафчике пузырьки с валерьянкой и нашатырем.

Но на этот раз к нашатырю прибегать не пришлось. Женщину «готовили» больше года, с момента, когда подтвердился диагноз, так что, получив телеграмму, она сразу поняла, в чем дело, и выплакалась за дорогу. Она уже знала все, что он должен сказать, и в ответ на первые же его, еще безликие, фразы горестно и покорно кивнула.

Он замолчал и опустил голову.

— Когда можно ее забрать? — спросила женщина.

Он ответил. Он хотел сказать, какая она была хорошая девочка, просто замечательная, он больше не видел таких, — но вовремя сдержался. Не сейчас об этом говорить и не матери…

Женщина ушла, а он все сидел в голой комнатушке с кушеткой, графином, валерьянкой и нашатырем и все говорил с ней, все пытался объяснить, что девчушка эта ушла не только от матери, но и от него, что он с радостью отдал бы ей три года собственной жизни, не для слова, а вправду отдал бы, да вот нельзя, смерть в игрушки не играет…

Он поднимался по лестнице в клинику, с этажа на этаж, и все думал, как паршиво, как нелепо получилось: ведь он хотел, ведь клялся себе быть с ней до самого конца, самые трудные часы, а вот не вышло, умерла ночью, пока он спал в поезде, и теперь уже ничего не вернешь, непоправимо, виноват перед ней навсегда…

Он перебирал бумаги в ординаторской и думал, что вот и перед Валерией виноват, и перед мальчишкой, имя которого ему так и не сказали… И перед матерью виноват — уж два года не ездил к ней, закрутился… Валерия верно сказала — робот, кибернетическая машина, вся его жизнь как тетрадный листок в клеточку…

Он перебирал бумаги в ординаторской и думал: ну а как быть? Работать — надо. И литература по специальности — надо… И эксперимент есть эксперимент, тут уж как ни крутись, а два вечера в неделю — отдай. И язык — надо, без языка нельзя. Говорят, у других получается. И он раньше так мечтал: быть культурным врачом, гармонично развитым человеком — и наука, и искусство, и спорт. Мечтал — а вот не выходит. Другие могут, наверное, они способней, или работа позволяет, не так торопятся. А ему — гнать и гнать, пока сил хватит, никуда не денешься, люди-то умирают…

Он перебирал бумаги в ординаторской и думал: вот Валерия сказала, что, наверное, и работу не любит. Любит? Да за что ее любить, такую работу? Вот уже шесть лет, седьмой пошел — и никакого просвета! Смерть за смертью… Дохнут мыши. Умирают собаки, судорожно подергивая лапами, мучая глазами лаборанток. И люди… Шесть лет — и хоть бы один больной ушел отсюда на своих ногах! Любит… Да к чертовой матери ее, такую работу, плюнул бы на все, убежал бы и оглядываться не стал…

Он сидел в ординаторской и теребил бумажки. Он знал, что никуда не убежит, никуда он не денется, потому что люди умирают, а он — врач и знает эту болезнь, не много знает, но больше, чем другие. Никуда он не уйдет, потому что он — робот, а для дела это полезно: его данные всегда безукоризненны. А главное, даже шесть лет неудач для нормального человека многовато, а тут — болезнь Вольфа, и надо рассчитывать себя надолго, может, на всю жизнь…

Заглянула сестра и сказала, что в операционной все готово. Он кивнул, аккуратно сложил бумаги в стол и шагнул к двери.

— Шапочку, Сергей Станиславович, — мягко напомнила сестра.

Двое на острове

Уже темнело, когда объявили, что рейсы на Москву откладываются до восьми утра.

Огромная стекляшка Хабаровского аэропорта сразу зашевелилась и загудела, повторное объявление исчезло в шуме.

Батышев досадливо поморщился, поднялся с кресла и стал пробираться к полукруглой стойке справочного автомата, машинально выделяя в толпе людей, протискивавшихся туда же — это были союзники, но и конкуренты.

Уже отойдя, он подумал, что кресло неплохо бы на всякий случай закрепить за собой. Однако было поздно — его уже занял бородатый парень в грязной нейлоновой куртке. Причем расположился он с завидным удобством, откинувшись на спинку и пристроив вытянутые ноги на рюкзак. Мало того — на коленях у него сидела худенькая очкастая девушка, а на подлокотнике боком примостилась другая, в тренировочном костюме. Она держала в руке бумажный кулек, из которого все трое по очереди таскали дешевые конфеты. Разговаривали они громко, смеялись громко и вообще всячески демонстрировали внутреннюю раскованность и пренебрежение к условностям. Правда, очкастая худышка явно смущалась, краснела, и пока Батышев смотрел, дважды одернула юбку. Зато бородач так и лоснился от удовольствия.

Сорок пять лет Батышева не давали ему морального права одному посягать на уют и благополучие троих.

Впрочем, ночевать в кресле он все равно не собирался.

Проталкиваясь сквозь толпу, Батышев все же сделал крюк, чтобы заглянуть в зеркало. В принципе, к своему виду он относился спокойно. Но в этой поездке ему нужно было выглядеть хорошо.

В общем, он и выглядел неплохо. Достаточно модный костюм, приемлемая рубашка, галстук в тон и повязан как надо. Живота, слава богу, пока не отрастил. Дочь-девятиклассница, когда бывала в настроении, говорила, что он похож на тренера по гимнастике и что морщины ему идут, потому что они мужские, а не старческие.

С небольшим, вроде спортивного, чемоданчиком, Батышев и вправду мог сойти за тренера, если бы не авоська. Она мешала и порядком сковывала, тем более что из болтавшегося в ней свертка отчетливо торчал наружу прорвавший бумагу рыбий хвост. Эта идея — с рыбой — пришла ему в голову в последний момент и была бурно подхвачена женой. Купить кету успели. А вот увязать как следует…

Толпа у справочного была неспокойная и густая. Шел сентябрь, но и осенью на запад летят многие. И у каждого есть причины торопиться.

Батышеву для его дел, в сущности, не было разницы, сегодня лететь или завтра. Но задержка выбивала из колеи. Он уже настроился на вечер в столице, уже послана телеграмма московскому родичу. Да и как решить проблему ночлега, если вылета действительно не будет до утра?

И потому хотелось верить, что, по универсальному закону дефицита и блата, где-нибудь на дальней полосе все же припрятан самолет для тех, кто с командировкой, с записочкой или просто понастойчивей. У Батышева командировка была.

К справочному тянулись две очереди. Какая из них короче, Батышев не разобрал и пристроился за высокой длинноволосой девушкой в свитере грубой домашней вязки просто потому, что за ней было приятней стоять.

Ответы давала крупная блондинка лет тридцати, с лицом довольно красивым, но скучающим и даже надменным. Было своеобразное изящество в том, с какой легкостью, одной-двумя короткими фразами она отбрасывала осаждающих от крепостной стены. Ответы ее были, в общем, точны, тон безразлично-вежлив, зато лицо выражало безграничное презрение к бестолковой людской мелочи, копошащейся по другую сторону барьера на уровне ее колен.

Дошла очередь и до высокой девушки в свитере. Она повернулась к окошечку, и Батышев увидел угрюмое худое лицо.

— Двадцать шестой опять откладывается? — спросила девушка резко, словно уличая. Голос у нее был низковатый.

— Все рейсы на Москву откладываются, — поверх ее головы ответила блондинка — без выражения, голосом, словно записанным на пленку.

— Меня все не интересуют, — грубо сказала девушка, — я спрашиваю про двадцать шестой.

— Все рейсы на Москву откладываются, — повторила та, не меняя интонации, однако чуть скосила взгляд вниз на противницу, более упорную, чем остальные.

— А утром точно полетит или как сегодня?

Девушка в свитере явно нарывалась на скандал.

— Утром объявим, — ответила блондинка все тем же пленочно-вежливым голосом. Но глаза ее азартно блеснули, и Батышев понял, что безукоризненный тон в сочетании с презрительным взглядом служат ей немалым развлечением в однообразной работе…

— Весь день объявляете — а что толку! — громко сказала девушка в свитере.

Это не был вопрос, и блондинка с удовольствием не ответила.

Очередь сзади уже шумела. Кто-то крикнул по-рыночному:

— Живей нельзя? Не корову выбираешь!

Высокая девушка ни на шум, ни на этот выкрик не реагировала никак.

— А если и в восемь не полетит? — настаивала она, почти с ненавистью глядя на блондинку.

— Полетит в десять.

— Как сегодня?

Это уже был вопрос, и блондинка тут же включила свой вежливый магнитофончик:

— Возможно, и как сегодня.

Девушка отошла от стойки, но вдруг обернулась и зло, в полный голос, бросила через плечо:

— Ох и халтурная контора — Аэрофлот!

Блондинка, и бровью не поведя, посоветовала:

— Езжайте поездом.

И обернулась к Батышеву.

— Девушка, миленькая, — начал он, пытаясь хоть понимающей интонацией выбиться из безликой массы вопрошающих, — а почему отложен двадцать шестой?

— Отложен неприбытием самолета, — отчеканила блондинка. Но, видно, интонация Батышева все же прошибла ее броню — она вдруг добавила просто и вполне по-человечески: — Два дня Москва не принимает. Сколько рейсов в Омске сидит да в Челябинске! Пока в Москву, пока обратно… Депутаты вон сидят с утра, улететь не могут…

Батышев поблагодарил и отошел.

Наверное, можно было сунуться еще куда-нибудь — к начальнику перевозок, например. Но за день сидения в порту в Батышеве произошел какой-то слом. Из благополучного, уверенного в своих правах пассажира он превратился в ожидающего, человека зависимого. В голосе и фигуре постепенно накапливались искательность и покорность.

И теперь, отойдя от стойки, Батышев почувствовал себя не тренером по гимнастике и не привыкшим к уважению университетским преподавателем, каким был на самом деле, а просто средних лет мужчиной с авоськой в руке.

В таком состоянии ходить по начальству бесполезно.

Батышев огляделся и, как раньше видел людей, протискивающихся к стойке справочного, так теперь увидел сидящих на узлах, теснящихся на лавках, а то и спящих на полу, пристроив под бок плащ, а под голову чемодан. Сейчас конкурентами были они.

Сидящих было полно, даже спящих порядочно. Щетина мужчин не обещала ни скорого вылета, ни койки в комнате отдыха или как там она называется…

Оставалось пытать счастья в городе.

Батышев вышел на улицу и снова увидел высокую девушку. Она стояла на троллейбусной остановке — верней, не стояла, а ходила взад-вперед, и на поворотах подошвы ее ботинок резко скрипели об асфальт.

Она была худощава, в брюках, тесных на бедрах и широких внизу, в жестких туристских башмаках на крепкой подметке с рантом. На плече у нее висела дорожная сумка, конусом сходящаяся кверху и, как рюкзак, стянутая шнурком. Через руку была переброшена зеленая, порядком вытертая куртка студенческого стройотряда.

Было прохладно и ветрено. В конце концов девушка тоже это заметила, надела куртку, и тогда стала видна живопись на спине: белый след человеческой ступни и, теми же белилами, надпись «Шикотан» — почему-то латинскими буквами.

Впрочем, Батышев не слишком удивился: как в годы его студенчества было принято не выделяться, так теперь положено чудить…

Лицо у девушки было грубоватое, с выступающими скулами, прямые русые волосы казались жесткими даже на вид. Напряженный взгляд узковатых глаз никак не реагировал на окружающее — словно в стену упирался. И лишь пухлые беспомощные губы бросали мягкий отсвет на это замкнутое лицо.

В троллейбусе их притиснуло друг к другу, и Батышев полуотвернулся, чтобы дыханием не касаться ее щеки.

Видно, девушке наступили на ногу — она скривилась и мотнула головой. Батышев вспомнил ее жалкий, бессмысленный скандал у стойки справочного и подумал, что девчонке, видно, здорово плохо — вот и сейчас готова сорваться. Он произнес спокойным тоном товарища по несчастью:

— Что поделаешь — погода! Бог даст, завтра полетим.

Девушка посмотрела на него без особого удивления.

— Я тоже с двадцать шестого, — объяснил Батышев.

Тогда она сказала:

— Завтра я, может, сама не захочу.

Больше они в троллейбусе не разговаривали. Но когда Батышев спросил у соседа, где ближайшая гостиница, девушка подняла голову и тоже вслушалась в ответ.

Выбравшись на остановке и повернув к гостинице, Батышев заметил, что девушка идет поблизости, метрах в трех — и рядом и не рядом.

— Боюсь, все забито, — сказал он. — У вас есть что-нибудь, на худой конец?

Не сразу она ответила:

— Лучше бы в гостинице.

В вестибюле гостиницы было посвободней, чем в аэропорту, но ненамного.

Батышев поставил чемодан к стене, сверху примостил авоську и сказал девушке:

— Погодите тут.

Авоська с рыбьим хвостом избавила от необходимости выбирать стиль отношений. Девушка и пожилой человек — другого не оставалось.

У стойки администратора тосковало человек пять. Они просто стояли, даже не в очереди. Вывод напрашивался сам.

— Насколько я понимаю — ничего? — спросил Батышев администраторшу с той же понимающей, даже сочувственной интонацией, что и надменную блондинку в аэропорту.

— Видите, — вздохнула она.

— Вижу, — вздохнул и Батышев.

— Мне не жалко, — сказала женщина, — я бы всех пустила. Да куда?

В голосе ее почувствовалась некоторая слабость, и Батышев на всякий случай уточнил:

— Даже до утра?

— Вон, все они до утра, — сказала администраторша.

Батышев проследил за ее взглядом. Все сидячие места в вестибюле были прочно заняты, а еще несколько человек стояли у стен и колонн в сгорбленных позах кариатид.

— Хоть бы девушку, а? — не отставал Батышев.

— Если б было, — начала женщина прежним тоном, но вдруг, секунду поколебавшись, спросила: — Одна?

— Одна! — подхватил он с надеждой.

— Только до восьми утра.

— У нас самолет в восемь!

— Через час пусть подойдет, — сказала администраторша и посмотрела на девушку, запоминая.

Батышев вернулся к своей спутнице победителем:

— Ну вот и все в порядке. Через час подойдете к ней с паспортом. Так что спокойной ночи.

— А вы? — спросила девушка.

— Мужских мест нет.

— Тогда я тоже не останусь, — сказала она и взялась за сумку.

Батышев растерялся: ему жаль было девушку и свой успех.

— Но ведь ночь на дворе…

— А для вас не ночь?

— Вы все-таки девушка. Я, конечно, благодарен…

— Нет, — прервала она негромко. Однако тон был самый непреклонный.

Батышев попытался еще что-то возразить. Но она уже шла к выходу.

В общем-то, Батышев не слишком удивился. У молодости свои представления о солидарности. Спросил человек дорогу, прошел минуту рядом с тобой — и вот уже товарищ по ста метрам тротуара, уже не бросишь его одного в чужом городе, уже тревожит рассказанная им в трех фразах история.

Собственно, и мне ведь не безразлично, будет ли у нее ночлег, подумал Батышев. А кто сказал, что она хуже его?

И тут же прикинул озабоченно, что просить два места в гостинице всегда трудней, чем одно.

— Ну, куда теперь? — спросил он на улице. — Тут еще в центре есть гостиница.

Она стояла, сосредоточенно сведя брови.

— Кстати, простите за невежливость, давно бы пора поинтересоваться. Вас как зовут?

— Марина, — сказала она.

— А я Борис Андреевич. Как говорится, очень рад.

Она чуть склонила голову, но молча. И Батышеву понравилось, что с ее губ не слетела так же легко, как с его собственных, общепринятая маленькая ложь.

Он поискал взглядом троллейбусную остановку и повернулся к девушке:

— Итак, Марина…

Она еще немного подумала и решительно произнесла:

— Бесполезно. Наверняка там тоже полно. Ладно, есть один вариант. Не очень хочется, но черт с ним. Пойдемте, тут недалеко.

— Но если вам почему-либо неудобно…

— Наплевать, — прервала она. — Вам помочь?

— Да ну что вы! — возмутился Батышев. И тут же подумал, что, с точки зрения этой девушки, его сорок пять — возраст, пожалуй, уже и не средний. Что ж, видно, пора и к этому привыкать…

Марина еще раз глянула на его чемодан с авоськой, повернулась и пошла по улице, не оборачиваясь и, видимо, не сомневаясь, что он идет за ней.

Батышев и в самом деле двинулся следом, слегка недоумевая, как это вышло, что в их маленькой группе лидером, отвечающим за обоих, стал не он, взрослый неглупый мужчина, преподаватель и даже доцент, а эта угрюмая девочка.

Идти молча все же было неловко, и Батышев затеял разговор как раз дорожного уровня, банальный и ни к чему не обязывающий:

— Вы издалека?

— Из Южного.

— Студентка?

— Да, с биофака.

— А почему ступня на спине?

— Черт его знает! У соседнего отряда была ладонь.

— А «Шикотан»?

— Я там была на путине.

— Романтика? Или приварок к стипендии?

Она ответила:

— Просто надо было уехать из города.

Фраза была достаточно откровенная и обязывала либо к дальнейшим, уже не дорожным расспросам, либо к молчанию.

Батышев предпочел промолчать.

Но не потому, что девушка его не интересовала, наоборот, она возбудила любопытство буквально с первых минут, с того бессмысленного скандала у стойки справочного. В принципе, он был бы рад поговорить с ней всерьез.

Но — не в этот вечер, не сейчас.

Сейчас он хотел только одного: найти место в гостинице. Чтобы можно было выспаться, чтобы утром спокойно побриться, надеть неизмявшийся костюм… В Москву нужно было прилететь отдохнувшим и в форме — слишком многое могло решиться в эту поездку…

Впрочем, подумал Батышев и усмехнулся, его колебания, скорей всего, имеют значение чисто теоретическое. Кто сказал, что девочка стремится к откровенности? Все проще: он спросил — она и ответила точно и прямо. А на следующем вопросе вполне могла оборвать разговор. У угрюмых девушек бывает такая привычка: либо говорить правду, либо не отвечать вообще…

Они прошли с километр или чуть больше. Батышев не устал, просто надоело ощущение клади в руках.

Наконец вошли во двор, и девушка остановилась у скамейки.

— Я быстро, — сказала она и поставила свою сумку на скамью рядом с его чемоданом.

— Можете не торопиться, — кивнул Батышев.

Она помедлила немного и вдруг улыбнулась:

— Как говорит одна моя знакомая: «Риск не писк».

Батышев тоже улыбнулся и подумал, что если ей и больше двадцати, то ненамного.

Все еще продолжая улыбаться, он спросил:

— А вы уверены, что это удобно? Мне кажется, вам лучше говорить только о себе.

— Ерунда, — отрезала девушка. — В крайнем случае побродим по городу. Все равно к семи в аэропорт.

И пошла к подъезду.

Батышев только вздохнул ей вслед. Прогулка по ночному городу с чемоданом и авоськой… Он бы дорого дал, чтобы избежать этой романтики…

Марины не было довольно долго.

Батышев достал из чемодана плащ и надел. Он смотрел на освещенную вертикаль лестничного пролета над подъездом, в который она вошла, и машинально перебирал в пальцах шнурок ее дорожной сумки. Шнурок был изрядно измочален и в двух местах связан узлом.

Батышев вдруг хмыкнул и недоуменно затряс головой. Где он? Почему все это?

Как самолет, на котором он должен был лететь, выпал из расписания и теперь ожидает свою судьбу где-то в Челябинске или Омске, так и он словно бы выпал из времени, из привычного ритма, из возраста, из должности — выпал и вот сидит на скамейке в незнакомом дворе, в ненужном ему Хабаровске и ждет, что ему выбросит случай — то ли весьма проблематичный ночлег, то ли экзотическую прогулку по все больше остывающим улицам. Сидит на скамейке, стережет чужую сумку и ждет девушку, о которой не знает почти ничего, но знает почему-то три очень важные вещи: что летом ей надо было надолго уехать из города, что сегодня она рвалась в Москву и что завтра, может быть, сама туда не захочет.

Да, история.

Наконец в окне между этажами возник ее силуэт. Хлопнула дверь парадного.

— Ну? — спросил Батышев. — Со щитом или на щите?

Девушка на шутливый тон не среагировала.

— Все в порядке, — сказала она, — вот ключ. Переночуем у Оли Рыжаковой.

— А кто она?

— Знакомая, — объяснила Марина. — Хороший человек.

Она уже перекинула через плечо свою сумку.

— Постойте, — сказал Батышев твердо. — Марина, милая, я вам страшно благодарен, но поймите, ради бога, и меня. Вас эта Оля знает. Но я для нее…

Девушка отмахнулась:

— Я сама ее один раз видела — в компании под Новый год.

— Тогда тем более…

— Да нет там никого! Пустая квартира. Оля в отпуск уехала.

— А когда приедет и узнает?

Марина посмотрела на него с сожалением и досадой:

— Я же вам сказала: она хороший человек!

Это звучало достаточно нелепо: Но ведь и весь этот вечер был нелеп… Батышев пожал плечами:

— Ну что ж… Как там сформулировала ваша приятельница? «Риск — не писк»?

Наконец-то девушка засмеялась.

Батышев вдруг почувствовал легкость и свободу. А, черт с ним! В самом деле, чего особенного? И так всю жизнь живешь по логике…

Хороший человек Оля Рыжакова обитала в типовой кирпичной пятиэтажке, как раз под крышей. Дом был явно выстроен в эпоху крайней экономии и вынужденных архитектурных новаций: быт не умещался в тесных квартирках и выплескивался наружу. На одной из лестничных площадок стояла детская коляска, на другой — старая тумбочка, на третьей то ли сушились, то ли проветривались два матерых фикуса с листьями, толстыми, как подметки.

Марина открыла дверь и нашарила выключатель в коридоре. Затем двумя движениями развязала шнурки на башмаках и не сняла их, а сбросила, несколько раз тряхнув той и другой ногой. В носках прошла в комнату, а там швырнула на пол сумку, куртку со ступней и «Шикотаном» и села в низкое кресло.

Батышев поставил чемодан в коридоре, повесил на вешалку плащ, авоську с рыбой, минуты две пошаркал подошвами о половичок — и тоже вошел.

Девушка снова ушла в себя. Она думала, мрачно сведя брови, и ему сесть не предложила.

Тогда он сел сам, в такое же низкое кресло, по другую сторону журнального столика.

Потом она вдруг подняла голову и спросила:

— А вы кто?

Это было сказано просто, словно их разговор по выходе из гостиницы ни на минуту не прерывался. Девушка как бы жила в двух мирах. В одном был Хабаровск, квартира на пятом этаже и дорожный попутчик с авоськой. Другой существовал за ее густыми сведенными бровями. Она переходила из мира в мир, как из комнаты в соседнюю, и уследить за ее перемещениями было нелегко.

— Профессия? — уточнил Батышев ее вопрос.

— Хотя бы.

Он назвал профессию.

— А контора? — спросила Марина.

— Кандидат. Доцент. Преподаю в университете.

— Ха! — усмехнулась она. — Ничего себе. Слава богу, что не у нас.

— Что значит «ха»? — переспросил Батышев, которого задело не это невинное междометие, а его темный двойник, давно уже таившийся в памяти.

— Да так, — сказала Марина и вновь замолчала.

Просто сидеть напротив нее было глупо. Батышев заложил ногу на ногу и стал осматриваться со снисходительным любопытством, как богатый турист в не слишком экзотической деревушке.

Но чем больше он осматривался, тем больше располагала к себе квартира, куда его случаем занесло. Как-то сразу стало ясно, что это берлога, то есть жилье, созданное человеком не для приема, не для показа, а сугубо для себя, жилье удобное, уютное и любимое, как старинное разношенное кресло или большой и теплый домашний халат.

Сам Батышев мечтал о берлоге с молодости, с первых студенческих лет. Где только ему не приходилось работать! Как-то дефицитную книгу прочел стоя — в подъезде под лампочкой. А диплом и почти вся диссертация написаны ночью на коммунальной кухне — в те годы он только и работал по ночам…

И после, начав преподавать, Батышев грезил о собственной комнатушке, пусть крохотной, пусть каморке, но полностью своей. На прочитанных газетах, на полях черновиков он, думая о другом, машинально чертил планы: окно, кушетка и три стола. Или один, самодельный, во всю длину стены и дальше, под прямым углом — до противоположной.

Три стола — это была мечта, верх комфорта, работа, ставшая кайфом. На одном, допустим, все материалы по диссертации, на втором — текущие статьи, на третьем — студенческие работы, рефераты, присланные на отзыв. Устал, ушло настроение — пересел от стола к столу и опять как огурчик.

Батышев всегда любил бумаги, разбросанные на широкой доске, и не любил порядка. Пока лист рукописи просто валяется на столе, мысль, записанная на нем, жива, гибка и готова к развитию. А пронумеровал, замкнул в папочку, прошил — все. Страшно ломать этот строй, это благолепие. И глупо ради двух-трех поправок производить уйму ненужной работы — расшивать, разбирать, перенумеровывать…

Когда женился, родилась дочь — стало не до трех столов, хотя жена идею поняла, приняла и, в принципе, поддерживала. Потом быт наладился. Теперь у них было три комнаты на троих. Но у семейной квартиры свои законы. И в нынешней комнате Батышева стояло не то, что он в юности нафантазировал, а то из гарнитура, что не вошло в спальню и в комнату дочери. В общем, тоже неплохо получилось…

Иногда Батышев подумывал: вот выйдет Юлька замуж… Но, во-первых, он с трудом мог представить, что дочь вдруг уйдет. А во-вторых, понадобятся ли ему тогда три стола? Вроде бы уже и сейчас одного хватало.

А эта квартирка была маленькая, так называемая «распашонка»: совмещенный санузел и ход в кухню через комнату. Но что она берлога, сказывалось во всем.

Вещей было мало, но в каждой чувствовался отпечаток личности, каждая что-то говорила о хозяйке. И кушетка у дальней от окна стены, в самом уютном углу, и самодельный светильник у изголовья со специальной полочкой для книг, и низкая маленькая скамеечка, стоявшая там же, на случай, если книг для вечернего чтения окажется слишком много, и кактусы на подоконнике в ярких жестянках из-под японского пива и, кажется, единственное в комнате украшение — сухая ветка дикого уссурийского винограда с черными сморщенными ягодами и длинной плетью, петляющей по стене чуть не до полу. Чистенькая женская берлога, где, наверное, так приятно вечерами пить чай с вареньем, где можно весь выходной проваляться в постели с книжкой — берлога, в которой, если нужда заставит, не страшно зимовать…

Девушка все сидела в своем кресле, откинувшись, скрестив руки на груди и вытянув ноги в носках. Поза была не слишком женская, но ей шла. Впрочем, проблема «идет — не идет», судя по всему, беспокоила ее мало.

Батышев встал, подошел к книжным полкам и стал просматривать корешки. И вновь его кольнула незлая зависть: библиотека незнакомой женщины была такой же частью берлоги, как светильник у кровати или сухая ветка на стене.

Тут не было подписных изданий, не было вообще книг необязательных, купленных потому, что так принято, потому что другие берут, потому что вдруг завтра понадобятся, потому что как раз оказались свободные деньги, потому что стоят — хлеба не просят. Книжки были из тех, что добываются по одной, и любую из них так легко было представить на низенькой скамейке возле кушетки.

Да, с таким запасом на полках можно было сосать лапу, не вылезая из берлоги.

Батышев повернулся к Марине и сказал:

— Отличная библиотека! Книжки — одна к одной.

— Оля вообще умная, — отозвалась Марина.

— Чувствуется. Знаете, собраны как вещи для похода: все необходимое и ничего лишнего…

Батышев усмехнулся пришедшей мысли, подумал немного и сформулировал:

— В принципе, библиотеку и надо собирать так, словно потом придется тащить ее на собственной спине.

На девушку это умозаключение никакого впечатления не произвело.

Он вздохнул, машинально глянул на часы. Было с чем-то десять.

— Кстати, — спохватился он, — вы ведь голодны, наверное. Когда вы ели в последний раз?

— Днем, — сказала она. — Я не голодна.

— Сейчас мы еще успеем в ресторан. А минут через двадцать…

— Наверное, вы хотите есть?

— Я пообедал как раз перед вечером.

— У меня там колбаса, — сказала она. — Ну его к черту, ресторан. Давайте лучше пить чай.

— А он тут есть?

— Что-нибудь да есть.

Батышев не был уверен, удобно ли распоряжаться чужим чаем в чужой квартире. Но возразить не решился. Хороший человек Оля Рыжакова была обречена до конца нести хлопотное бремя своей хорошести.

Батышев вспомнил про свою злосчастную авоську с торчащим хвостом и поспешил оправдаться:

— У меня с собой прекрасная кета — увы, подарок. Но, на худой конец, можно и ее.

Марина отмахнулась:

— Не умрем!

Она пошла на кухню.

Батышев снова сел в свое кресло и тут только обратил внимание, что спальное место в комнате всего одно. Он вздохнул — опять жизненная сложность! Ни на какие рискованные размышления это его не навело.

Не в возрасте было дело — что возраст в наши дни! И не в мрачном лице девушки — настроение меняется. Дело было в самом Батышеве.

Лет пять назад у него случился первый в жизни роман с собственной студенткой — осенью, в колхозе. Раза три вечерами девчонка утаскивала его гулять, задавала вопросы по курсу, довольно поверхностные — училась она весьма так себе. Батышев кое о чем догадывался, но из роли преподавателя не выходил. Тогда она неожиданно сказала:

— Чего вы боитесь? Я же не трепло.

Он оторопело спросил:

— А ты не боишься?

Та ответила:

— Ха!

Она была издалека, из шахтерского поселка — небольшая, крепкая, с черной короткой стрижкой. К нему относилась странно: заботилась, жалела и все уговаривала не выкладываться на лекциях.

— Ну что ты жилы-то рвешь? — говорила она. — Все равно же половина дураки. А кому надо, тот и сам выучится!

Иногда они ездили в город. Батышев осторожничал и все оглядывался. Она успокаивала:

— Да ты не бойся! Если что — отпирайся, и все. Ничего не было, и точка. А уж я тем более отопрусь.

Месяца через два после начала занятий она сказала ему, что должна поехать домой.

— Надолго?

Она ответила:

— Увижу…

Батышев не сразу спросил:

— А что там?

Она сказала сумрачно:

— Да так…

Батышев медлил. Он тревожился за нее и по тону чувствовал — что-то серьезное. Но в то же время понимал: задай он сейчас вопрос порешительней — и простой долг близкого человека втянет его в чужую заботу, в чужую жизнь. Как глубоко — кто знает?

К этому Батышев не был готов.

Он спросил, но не настойчиво…

На факультет она не вернулась. Письма не пришло.

А Батышев после этого как-то сразу, словно о порожек споткнулся, начал стареть. Не лицом или волосом, а словно что-то осело внутри. Семья, работа, знакомые — все осталось. А вот нечаянную радость больше не ждал. Как давно, в молодости, любил повторять пьяный сосед по коммуналке: «У души крылышки опустились».

Марина выглянула из кухни.

— Идите, — сказала она, — закипел.

Они устроились у кухонного стола. Чай был уже разлит по чашкам, колбаса нарезана. В хлебнице лежала горка сухарей.

— Хлеба нет, — сказала Марина, — а сухари сладкие. Черт с ними! С колбасой пойдет.

Она поднесла чашку к губам, отхлебнула и уставилась на Батышева:

— Так, значит, доцент? Интересно. Никогда не пила чай с доцентом.

Он ответил:

— Всё когда-нибудь делаешь впервые. Я, например, никогда не ел колбасу со сладкими сухарями.

Шутка была так себе, но девушка засмеялась, и Батышеву показалось, что понемногу она успокаивается: видно, напряжение, скручивающее ее изнутри, постепенно отпускало.

Он спросил:

— Ну, так как мы с вами завтра — летим?

Она махнула рукой:

— A-а! Надоело ломать голову. Решу завтра.

— Завидую, — сказал Батышев.

— Чему?

— Что такие вещи, как поездка в Москву, вы можете решать по настроению.

Он спохватился, что сам начал разговор, который решил не заводить. Но было поздно.

— Не в Москву, — сказала Марина, — еще дальше. Один парень едет в Прибалтику и меня позвал с собой.

— Но весы еще качаются? — понимающе улыбнулся Батышев.

— Нет, весы давно стоят, — возразила она, и фраза прозвучала странно: началась с усмешки, а кончилась угрюмо и глухо.

— Ничего, — поспешил успокоить Батышев, — съездите в Прибалтику, и наладится.

Она сказала с уже привычной ему прямотой:

— Это все барахло. Я люблю другого человека.

И опять Батышев не понял, зачем была произнесена эта резкая фраза: чтобы вызвать его на расспросы или, наоборот, прервать неприятный ей разговор.

Марина долила чайник и вновь зажгла газ. А Батышев, чтобы заполнить паузу, стал хвалить квартиру, в которую они так неожиданно попали. Он говорил, что бедные комнаты куда интереснее богатых, потому что эти говорят о вкусах человека, а те лишь о кошельке.

— Я, например, не понимаю коллекционеров, — сказал он. — Вот у меня знакомый живопись собирает. Ну и что? В собственном доме выглядит как смотритель музея. Кажется, кончится экскурсия, мы уйдем — и он уйдет. Уж очень несоразмерны масштабы! Собственный Коровин или Врубель — знаете, это звучит так же странно, как, скажем… ну личный миноносец или тепловоз…

— Берите колбасу, — сказала девушка. — Оставлять некому. Оля вернется через месяц.

Батышев взял сухарь с колбасой. Он сразу сник и поскучнел. Он любил и умел говорить, легко держал любую аудиторию и гордился этим, как свидетельством своей профессиональной силы. Но тут он был беспомощен. Эта странная девица словно бы автоматически отключалась, едва разговор уходил чуть в сторону от ее сиюминутных желаний, сомнений и нужд. Казалось, весь огромный и бесконечный мир — лишь необязательный придаток к тому, другому, таившемуся за ее сумрачным лбом…

Они допили чай, доели колбасу, и Батышев вежливо посидел в кухне, пока она убрала со стола. И лишь тогда сказал:

— Знаете что, Марина? Вы издергались за день — ложитесь-ка спать. Я посижу тут; а вы пока ложитесь.

— Что значит «вы»? — переспросила она. — А вы?

— Я постараюсь в кресле.

— Еще чего! — сказала девушка, и обида у Батышева прошла. Слушатель ему попался тяжелый, зато с товарищем повезло. — И вообще я не хочу спать, — продолжала Марина. — Знаете что? Ложитесь вы.

— Ну уж нет. Вы женщина.

Она возмутилась:

— Вот чушь! Какое это имеет значение?

— А что тогда имеет значение? — усмехнулся Батышев.

— То, что вы хотите спать, а я нет.

И опять, даже в этой мелочи, Батышева поразила прямота ее мысли: она шла мимо правил приличия, мимо привычной житейской дипломатии — прямо к сути дела.

По инерции он продолжал упрямиться. Тогда она сказала:

— Вам же нужно выспаться. Мне не обязательно, а в вашем возрасте лучше выспаться.

Он расхохотался — на комплименты она была мастер. Марина посмотрела с недоумением, потом, поняв, расхохоталась тоже.

Они перешли в комнату. Видимо, хозяйка уехала недавно, воздух не успел застояться, но Батышеву все же почувствовался пыльный привкус нежилья. Он подошел к форточке.

— Вам не будет холодно?

— Я не мерзну, — сказала Марина. — И знаете что? Если вам все равно, говорите мне «ты».

— Как хочешь, — сказал он, — мне не трудно.

Он сел в кресло. Ему совсем не хотелось спать и не хотелось пользоваться сомнительным преимуществом возраста.

— Ну, так что будем делать?

Марина, не отвечая, прошлась по комнате и, остановившись у книжных полок, резко, как мальчишка палкой по забору, провела пальцем по корешкам. Звук вышел рассыпающийся, дребезжащий.

— Давайте гадать, — вдруг предложила она.

— Каким образом?

— По стихам. Называешь страницу и строчку — а там глядим, что кому вышло.

Батышев пожал плечами. Ночь предстояла длинная, спать, скорей всего, не придется. Гадать так гадать.

Выбрали томик Элюара и толстую книгу пословиц и поговорок. Марина принимала это дело всерьез, страницы листала стремительно, и рот ее был жадно приоткрыт. Если строчка выпадала пустая или бессмысленная, она ее вслух не произносила и тут же называла другие цифры. Поэтому процент удач был довольно высок. Батышев почти сразу получил прекрасную строчку: «Мой дом — его тебе я подарил».

Марина даже ахнула от восторга:

— Это же про Олю Рыжакову!

Она раскрыла сборник изречений и тут же попала на фразу, многозначную, как совет оракула: «День государев, а ночь наша».

— Здорово, а? — восхитилась она. — Прямо про нас с вами. Современное гадание — у нас девчонки в общежитии изобрели.

— Ну, милая, — возмутился Батышев, — это уж совсем нахальство! Все, что есть на свете, придумали только вы. Да если хочешь знать, когда мне было столько, сколько тебе сейчас, мы с товарищем — он тогда был начинающий поэт — гадали по Блоку.

— Правда? — удивилась девушка и уставилась на него с напряженным интересом. — Ну и как — сошлось?

Батышев развел руками:

— Самое странное, что сошлось. Прямо-таки поразительно сошлось. Конечно, у хорошей поэзии двадцать подтекстов, но все-таки… Правда, мы гадали втроем, и третьему выпало что-то невнятное. А вот товарищ мой попал на строчку — ну будто специально для гадания.

— Что за строчка?

С недоумением, не рассеявшимся за двадцать с лишним лет, Батышев процитировал:

— «Ты будешь маленьким царем».

Марина нетерпеливо спросила:

— Ну и кем он стал?

— Знаменитым поэтом. В общем, царь. А большой или маленький… Лет через тридцать, наверное, выяснится.

— А кто он? Вам не хочется говорить?

— Да нет, почему же…

Он назвал фамилию.

— Вот это да! — произнесла она ошарашенно. — Ведь все точно. Нет, в гаданиях что-то есть… А вам что выпало?

Она и это спросила с интересом, хоть и меньшим.

— Тоже строчка любопытная, — сказал Батышев. — И тоже в какой-то степени пророческая. «Среди видений, сновидений…»

Она наморщила лоб:

— Ну и что это значит?

— То и значит, — сказал он невесело.

— Маниловские мечтания?

— Не совсем, но близко.

— Но вы же доцент!

Он усмехнулся:

— Скоро, наверное, и доктором буду.

— Разве этого мало? Манилов не был доктором наук.

Батышев вздохнул со спокойной горечью:

— Если бы ты знала, сколько не сделано… То ли честолюбия не хватило, то ли просто лень… Я всегда больше любил придумывать, чем записывать, фантазировать, а не доказывать… Как бы это тебе выразить… В мышлении, да и в жизни вообще меня всегда привлекал не столько результат, сколько сам процесс.

— Ну и что? — возразила она холодновато. — Разве это плохо? Результат жизни — кладбище.

— Ну зачем уж так? — сказал Батышев. — Естественно, рано или поздно все там будем. Но ведь и после нас кто-то останется. О них тоже думать надо.

— А вам там, — она ткнула пальцем вниз, — не наплевать будет, плохо им или хорошо?

— Там? — он пожал плечами. — Точно не знаю, но предполагаю, что в высшей степени наплевать.

— Вот видите!

Тон у нее был довольно растерянный — наверное, ожидала возражений.

Батышев сказал:

— Да, но пока-то я здесь. И туда, между прочим, не тороплюсь. А вот здесь, сейчас для меня вовсе не безразлично, что будет потом. С дочерью, с моими студентами, даже с тобой.

Наверное, это прозвучало высокопарно. Девушка посмотрела на него недоверчиво — словно он вот-вот начнет врать.

Батышев разозлился:

— Но это же очень просто. Вот мы с тобой сидим в комнате, из которой утром уйдем навсегда — во всяком случае, я. Так почему же мы не рвем книги, не плюем на пол, вон даже посуду грязную не оставили? Тебя ведь заботит, как тут будет жить эта женщина после нас? То же самое и с жизнью вообще. Масштабы больше, а суть одна.

— Ну а если вас это и беспокоит, разве вы способны что-нибудь изменить? Ну вот чем вы можете помочь, например, мне?

— Лично тебе? Думаю — ничем.

Батышев все еще злился на нее.

— А другим?

Он пожал плечами.

Марина сказала с вызовом:

— Никто никому не может помочь.

— Возможно, ты и права, — кивнул Батышев, хотя и думал иначе. Просто его начал раздражать этот спор, в котором девчонка вынудила его защищать прописные истины, себе оставив парадоксы. Обычная студенческая метода поразвлечься за счет преподавателя. На семинарах у его ребят это получалось редко. А вот ей почему-то удалось.

Он зевнул и откровенно посмотрел на часы. В конце концов хватит. Все-таки завтра восемь часов лёта…

Но Марина не заметила его демонстрации. Взгляд ее снова как бы ушел внутрь, рот беспомощно приоткрылся. И Батышев вдруг разглядел в ее глазах такую тоскливую, безнадежную боль, какую лет пять назад видел в зрачках соседки, умиравшей от рака.

Тогда он спросил, разом забыв все свои соображения насчет сна, завтрашнего полета и важных московских дел:

— Слушай, девочка, у тебя что-то случилось? Если не хочешь — не отвечай.

Она посмотрела на него с растерянностью и надеждой и задала очень странный вопрос:

— Вы порядочный человек?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну — в общем смысле. Не пьете, жене не изменяете… Вообще.

Он усмехнулся:

— Если в этом смысле — боюсь, тебе надо поискать другого собеседника.

— Нет, тогда как раз годитесь.

Она замолчала надолго, и Батышев решил ей помочь:

— А что у тебя?

Девушка ответила:

— Если коротко — влипла.

Он невольно скользнул глазами по ее фигуре, но не заметил ничего. Впрочем, это ведь и видно не сразу.

— Так влипла, что жить больше не могу. — Голос был спокойный, но брови так жестко сошлись над переносицей, что лицо словно бы похудело на треть.

— Ну, погоди, — сказал он рассудительно, чтобы сбить ее с драматической волны. — В конце концов это не трагедия. Со всеми женщинами бывает. Сугубо практическая вещь — надо ее практически и решать.

Она усмехнулась с досадой:

— Да нет, вы не то думаете. Я не беременна. Будь дело в этом… Пять рублей, день в больнице — и вся любовь.

Это было произнесено с такой легкостью, что Батышев сразу понял — приходить в больницу с пятирублевой квитанцией ей не приходилось ни разу.

Он сказал со вздохом:

— Слушай, у меня голова пухнет от твоих загадок. Расскажи лучше толком, а? С начала до конца. Как на комсомольском собрании.

Она засмеялась:

— Ну что тут рассказывать? Все очень примитивно. Познакомились в турпоходе, он был с женой, но весь вечер с ней не разговаривал. Представляете: ночь, костер, гитара, ну и вино, конечно. Всем весело, дурака валяют, танцы устроили под собственный визг — кто в купальнике, кто в тренировочном. А он сидит в сторонке на бревне и молчит. К нему, естественно, лезут, он отшучивается — он вообще остроумный, а в глазах такая тоска… Ну а мне семнадцать лет. Та еще дура была! Кривляюсь вместе со всеми, а сердце — только что не разрывается! Ну вот не могу терпеть, что рядом хороший человек мучается… Потом села в сторону и тоже давай молчать — из солидарности. Сижу и придумываю, какой он тонкий, ранимый, как больно ему сейчас, как противен весь этот бардак…

Грубое слово она произнесла просто, словно обычное.

— Ну и, разумеется, как жена его не любит и только сосет кровь… Знаете, такое было настроение! Тем более пить не умела, а в тот вечер — что я, глупей других?.. В общем, в лепешку бы расшиблась, только бы ему стало хорошо.

— Сколько ему лет? — спросил Батышев.

— Сейчас тридцать пять. А тогда — тридцать один.

— Красивый?

— Нет, — без раздумий ответила она.

— Но?..

— Обаятельный. Худой, нелепый, руки болтаются. И очень умное лицо.

— Ну, значит, сидишь ты, жалеешь его, — напомнил Батышев.

Девушка кивнула:

— Ну да. Молчу и придумываю, как бы ему помочь…

Она усмехнулась, словно вспомнив что-то.

— Короче, подошла к нему и все это высказала.

— А он? — спросил Батышев.

— Погладил по плечу. «Спасибо», говорит… Пошли на речку, там берег песчаный, низкий. Я ни о чем не спрашиваю, несу какую-то чушь. А он — ни слова. Потом вдруг говорит: «Ладно, малыш, не тревожься. Все будет нормально. Хочешь, стихи почитаю?» Думаете, я случайно сегодня для гадания Элюара вытащила? Четыре строчки с тех пор помню.

Батышев посмотрел на нее вопросительно, и она прочла:

На двух половинках плода —

На спальне, продолженной в зеркале,

На кровати — пустой ракушке

Я пишу твое имя.

— Хорошие стихи, — сказал Батышев.

— Вы представляете, как они мне тогда?

Она вновь усмехнулась виновато и грустно.

— В общем, ходили, ходили по берегу, за мыс ушли. Ночь теплая, август. Ну что, говорит, будем купаться?.. Ему-то хорошо, он в плавках, а мой купальник у костра сушится. Но вот понимаете — не могу сказать ему «нет»… Ничего, говорит, разденешься и в воду, а я отвернусь… Разделась, оборачиваюсь — стоит лицом ко мне.

Марина улыбнулась, качнула головой:

— А я ну дура дурой. Вот поверите: не то что зубы — колени стучат друг о друга.

Она задумалась, и лицо у нее стало такое, что Батышев отвел глаза: смотреть на нее в тот момент было стыдно, как подглядывать. Так, глядя в сторону, и спросил:

— А он?

Она то ли усмехнулась, то ли вздохнула:

— Подошел, поцеловал в лобик… Ладно, говорит, девочка, одевайся. И пошел по берегу. Уж как я тогда оделась — не помню. Иду за ним, он молчит, и я слова сказать не могу. Так и приплелась к костру на три шага позади, как побитый пес… В город возвращались — не то что заговорить, посмотреть на него не могла. А стали прощаться — сам подошел, взял за руку… «Спасибо, малыш». И все.

— А жена? — напомнил Батышев.

Марина качнула головой:

— Не помню. Я из той поездки больше ничего не помню. Вот как увидела, что он один на бревне сидит и ему плохо… Все. Кранты. Только он и я.

— Да, — проговорил Батышев, — полная невменяемость.

Она согласилась:

— О чем и речь. Как доской по голове.

— Ну а потом?

Глаза у девушки потухли, она заговорила почти без выражения:

— Потом я стала его ждать. Он с моим братом работал, телефон узнать — ничего не стоит. День жду, неделю жду! Нет! Тогда потащилась к нему сама. Идея была такая: объяснить, чтобы он не подумал чего-нибудь не то. Мол, просто увидела, что ему плохо, и хотела помочь… Ну, поймала его после работы, объяснила с грехом пополам. «Я, говорит, только так и понял». — «И если, говорю, вам когда-нибудь будет плохо или что-нибудь понадобится, просто позвоните и скажите: „Это я“. Посмотрел и тихо так: „Я знаю, малыш“… Тут как раз его автобус подошел…

Она вдруг прервалась и подозрительно уставилась на Батышева:

— Вам не скучно все это слушать?

— Ты давай дальше, — сказал он.

— Ну, в общем, высказала я ему все это, и так легко стало. Словно освободилась. Сказала, и все… Но прошла неделя, другая — и, оказывается, ни от чего я не освободилась.

Марина снова свела брови и не сразу выговорила:

— В общем — влипла. Стала ждать, что он позвонит. А это уже — все.

Голос у нее стал деловитым, как у врача, который в ординаторской рассказывает коллегам об обреченном больном.

— Он мне, естественно, не позвонил, и никакая моя помощь не потребовалась. Ну, тут уж я повела себя совсем глупо: стала за ним бегать. Причем самым примитивным образом. Хоть бы предлог какой придумала! А то приду, смотрю на него, как теленок, и молчу. Анекдот!

— И как он это воспринимал?

— Как будто так и надо. Он вообще был на высоте. Выйдет: „А, Марина, привет! Ну что, проводишь немного?“ И шлепаем до его дома. Вот такие хорошие приятели.

— Тебя это устраивало?

Она подумала немного, вспоминая:

— Да. Тогда устраивало. Вижу его, говорю — чего еще надо! Как-то привел домой. Жену ведь я тогда в турпоходе тоже видела, — она усмехнулась, — в общем, возобновили знакомство. Очень мило поговорили, пригласили еще бывать…

— Ну и?..

— Ну и стала бывать. Когда с ним приходила, а то и сама. В гости уходят — меня с собой: „Познакомьтесь, это наша Марина“. В магазин бегала, в прачечную. В общем, друг дома, свой человек в семье! Как уборка — тут уж я душу отводила. Паркет у них только что языком не вылизывала…

Она замолчала, уставилась в свою невидимую стенку, и Батышев испугался, что вот сейчас она опять замкнется…

— Ну и как долго тебе этого хватало? — спросил он, спокойной „преподавательской“ интонацией как бы отделяя ее рассказ от них сегодняшних, отодвигая его в безопасное, остывшее прошлое, откуда факты доходят до нас обкатанными, лишенными эмоций, растерявшими свои болезненные шипы.

Это подействовало — она подняла взгляд.

— Сейчас вспомню… Пожалуй, долго, почти год. — Она отвечала, морща лоб, старательно, как врачу больная, не понимающая логики и цели вопросов и озабоченная лишь одним: ответить точно. — Ведь я его видела часто, раз в неделю, а то и больше. По крайней мере знала, что могу видеть, когда захочу. И Света мне звонила — это его жена.

— А он?

— Ни разу, — сказала Марина.

— Ну и как думаешь — почему?

Она пожала плечами:

— Наверное, боялся, не так пойму. Что-нибудь лишнее подумаю.

— А про тот случай на берегу вспоминал?

— Ни разу.

И опять в голосе ее не было ни горечи, ни обиды — только желание точно ответить на вопрос.

— Что с тобой происходит, конечно, догадывался?

Она улыбнулась, и Батышев подумал, что для девушки с такими красивыми зубами она улыбается довольно редко.

— Дурак бы догадался, — сказала она. — Я как-то пыталась заговорить — и двух слов не дал сказать: „Малыш, не надо, я все знаю. Не надо об этом“. И все.

Батышев вдруг поймал себя на том, что смотрит на происшедшее ее глазами. Только он и она, вокруг пусто. А ведь в драме по меньшей мере три лица…

— Жена младше его? — спросил он.

— Да, ей сейчас двадцать восемь. Мне двадцать один, ему тридцать пять, ей двадцать восемь.

— Она к тебе как относилась?

— Хорошо. В основном хорошо. Наверное, жалела — не знаю.

— Ну а дальше?

— Что дальше?

— Рассказывай!

— Так нечего рассказывать, — невесело возразила она. — Так и тянется до сих пор.

— В каком смысле тянется?

— Люблю его.

— И дома бываешь?

— И дома бываю.

— Детей у них нет?

— Мальчишка, — сказала Марина, и губы ее растянулись от удовольствия.

— Сам-то он кто? По профессии?

— Конструктор. Хороший, но не ах!

— И никто другой тебе за это время не нравился?

— Если бы! — с горечью бросила она.

— Так, — сказал Батышев, — ясно. Дай-ка сообразить…

И опять она посмотрела на него, как больная на врача — с доверием и надеждой.

Батышев задумался, но ненадолго. Теперь, когда он знал все или по крайней мере основное, девушка не казалась такой уж сложной. Двадцать один год — просто молода. Вполне нормальная первая любовь — безрассудная, безнадежная, все как положено. Только нелепо затянулась. Хотя и это естественно: ведь тогда, на берегу, у девчонки был сильнейший эмоциональный шок. Еще бы! Ночь, костер, река, странный, умный, грустный мужчина — и на песчаной косе голая дрожащая девочка, у которой все впервые. От одного количества впечатлений можно получить нервный сдвиг! Кстати, при такой шикарной декорации мужчине вовсе не обязательно быть умным и странным. Вполне достаточно просто — быть. Хорошо еще, парень удовлетворился эстетическим удовольствием…

— Чему вы улыбаетесь? — спросила девушка.

— Так, — сказал он. — Мне бы твои заботы вместе с твоими годами.

Теперь, когда девушка была ему ясна, она сразу стала проще и ближе. И у драмы ее непременно должен был отыскаться благополучный конец. Все-таки прекрасная вещь первая любовь, особенно если удается вовремя от нее избавиться.

Батышеву уже не думалось о сне, его тянуло к дальнейшему разговору, как умелого шахматиста, стоящего за спиной новичка, тянет подсказать выигрывающий ход.

Он снова улыбнулся, и Марина спросила:

— Я какую-нибудь глупость выдала, да?

— Знаешь что? — сказал Батышев. — Там еще вроде по сухарю осталось. Поставь чайник, а?

Девушка прошла на кухню, и он, не дождавшись, пошел за ней, встал рядом и начал объяснять то, что ему самому, в общем, было уже ясно.

— Видишь ли, — начал он мягко, — может быть, дело вообще не в нем. Только в тебе. Семнадцать лет! Ну, не попадись тебе тогда он — все равно бы в кого-нибудь влюбилась. Возраст такой! Через месяц, через год… Ты просто была обречена на любовь, а он оказался в нужном месте в нужный момент.

Она слушала внимательно, не протестуя.

— Правда, это длится уже четыре года, — признал Батышев. — Срок! Весьма немалый срок для первой любви. Но, в принципе, все могло кончиться куда быстрей. Знаешь, в каком случае? Если бы он пошел тебе навстречу. Пойми — это элементарная психологическая ситуация. Когда ребенку не дают игрушку, он неделю ревет. А взял в руки — и тут же бросил. В общем, — он поднял палец, — тот самый запретный плод. Прекрасно, что он к тебе не притронулся. Но поверь — если бы у тебя с ним что-нибудь было… Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Но у меня было, — возразила она.

— То есть как — было? — растерялся Батышев.

— Было, — спокойно подтвердила она. — Уже давно. Летом — как раз через год, как познакомились.

— Но ты же говорила… — пробормотал он. — Тебе неприятно об этом рассказывать?

— До крайности, — сказала Марина. — Самая паскудная история в моей жизни. Но ведь было — значит, было, так?

— Вообще-то так, — уклончиво согласился Батышев, еще не понимая, куда она клонит. Но она просто объяснила, почему все-таки расскажет то, о чем рассказывать неприятно.

— Их тогда за город позвали, на день рождения, — начала она, — а Света не могла, Митьку отвозила к старикам. В общем: „Поезжай с Мариной“. Мы и поехали. А потом, когда на даче пляски начались, я его потащила в лес. Обычно он со мной от людных мест не отдалялся. А тут выпил, что ли, — короче, бдительность потерял. Ушли за поселок, слово за слово — и все, что он всегда не давал говорить, в этот раз высказала. Даже больше. Неужели, говорю, ты не понимаешь, что со мной будет, если первым меня тронет кто-нибудь другой?..

Она увлеклась и последнюю фразу почти выкрикнула. Но затем глаза ее потухли, и дальше она говорила голосом серым, информационным.

— Из лесу возвращались, как тогда с реки, молча, и опять я плелась сзади. И в городе провожать его не пошла, прямо на остановке расстались. Только в этот раз „спасибо“ не сказал. Попробовал улыбнуться напоследок — ничего у него не вышло, скривился кое-как…

Чайник закипел. Марина убавила газ, вытрясла до конца пакетик с заваркой и еще по донышку пощелкала.

— Садитесь, — сказала она и ногой подвинула к Батышеву стул.

Он сел.

Девушка осталась стоять.

— А потом, — проговорила она отчужденно и холодно, — я сделала подлость. Мне, конечно, неважно было, но это же не причина… В общем, дня через три пошла к Светке и все ей выложила.

— То есть как, — поразился Батышев, — прямо в глаза?

— В чем и дело, — сдавленно вздохнула Марина.

— А она что? — спросил Батышев, невольно морща лоб. Он опять ничего не понимал.

Девушка вяло махнула рукой:

— Да весь разговор был — три фразы. Так и так, говорю. Провела ночь с твоим мужем. Помолчала немного. „Одну ночь?“ — спрашивает. „Одну“. — „А я — каждую“… Она, по-моему, и раньше догадывалась, что к тому идет…

Батышев досадливо поднял ладонь:

— Постой! Но ты же сказала — с тех пор ничего не изменилось!

— Ничего и не изменилось.

— И бываешь у них по-прежнему?

— Конечно. Если им обоим уходить, с Митькой сижу.

— А как же тот случай?

— Ни разу не вспомнили. Тогда недели через две Светка на улице увидела: „Как дела, куда пропала, пошли блины есть“.

— И ты пошла?

— Пошла.

— Да, — вздохнул Батышев, — история-то посложней… Его жена — умная?

Марина ответила убежденно:

— Я с ней рядом — просто идиотка.

Помолчали. Чай дымился и остывал.

— Ну и что же теперь делать? — растерянно спросил Батышев.

Она посмотрела на него укоризненно:

— Я думала, вы мне скажете, что делать.

Он снова вздохнул, покачал головой и ответил:

— Ладно. Там сообразим. Давай-ка чай пить.

Марина порылась в кухонном столике, вытащила банку варенья. Батышев бегло глянул на часы. Половина второго. Да, пропала ночь…

Но подумал он об этом без сожаления. Пропала и пропала, бог с ней. В конце концов, можно один раз за пятнадцать лет… Тем более что по-настоящему пропадали как раз все остальные ночи. Ни черта от них не оставалось, даже сновидений. Спал он почти всегда плохо, вставал с тяжелой головой, но каждый вечер аккуратно укладывался, стараясь не поздно… А ведь, по сути, он ночной человек. Как здорово работалось по ночам в студенчестве…

— Что, прости? — поднял он голову, потому что девушка задала какой-то вопрос…

— А преподавать вам нравится? — повторила она.

Он подумал немного:

— В общем, да. При всех минусах… Пожалуй, начнись все сначала — выбрал бы то же самое. Раньше вообще шел на лекцию как на свадьбу.

— А что с тех пор изменилось?

Он пожал плечами:

— Был молод, а теперь — нет.

— Единственная причина?

— Вполне достаточная.

— А может, просто стали равнодушней?

— Моя очередь исповедоваться? — Он улыбнулся и ответил спокойно: — Естественно. В сорок пять человеку положено стать равнодушней. Кстати, я не боюсь этого слова. Ровность души — качество совсем не плохое. В молодости человек глуп, ему хочется все переделать немедленно. А с возрастом понимаешь, что жизнь тебя намного умней, и самое разумное — предоставить ей идти своим ходом, а самому делать только то, в чем уверен наверняка.

Она посмотрела испытующе:

— А как к вам студенты относятся?

Он снова улыбнулся:

— Хорошо относятся. Принято даже говорить — любят.

— За что?

Батышев спокойно переносил этот допрос. Более того — резкость девушки ему нравилась. И приятно было отвечать так же искренне и прямо, защищая не привычные преподавательские полуистины, а то, что думаешь на самом деле.

— Считают эрудированным и смелым, — сказал он.

— Это действительно так?

— Нет, — возразил он ровным голосом, но не выдержал — опять улыбнулся. Все же это была славная роль — человека, говорящего только правду. — В общем-то, я знаю немало. Но то, что студенты считают меня эрудитом, говорит не столько о моей невероятной образованности, сколько об их собственном невежестве. А смелость… Тут просто занижены критерии… Стоит в лекции два раза уклониться от учебника или, не дай бог, ругнуть московского академика, который о твоем выпаде никогда не узнает, — и ты уже Ян Гус, восходящий на костер… Нет, милая, я обычный кандидат наук. Если не случится непредвиденного, через несколько месяцев стану обычным доктором.

— Ну и что тогда изменится в вашей жизни?

— Зарплата, — усмехнулся он. — Может, уверенности прибавится.

Слушала Марина как будто внимательно. Но в вопросах ее Батышев не мог уловить порядка и логики. Казалось, она как летчик, не видящий цели, сбрасывает бомбы, просто чтобы избавиться от них.

— А зачем вам в Москву?

— У нас решается вопрос о кафедре. Заведовать предложили мне. Ну и, естественно, пошли интриги… А там в министерстве работает мой друг, еще со студенчества, с твоих лет.

— Блат? — спросила она без осуждения, просто чтобы понять.

— Нет, дружба, — так же спокойно возразил он.

Она замолчала и принялась грызть сухарь, словно потеряв интерес к теме. Но потом привычно сдвинула брови и, не убирая сухарь от губ, поинтересовалась:

— Кета — для него?

Батышев почувствовал, что краснеет. Вопрос был неприятен даже не вторым своим смыслом, а тем, что проклятая авоська все-таки вылезла на первый план во всем своем провинциальном убожестве. В самом деле, смешно — как старуха с курочкой к „фершалу“… И опять вспыхнуло раздражение против жены — и за то, что так горячо подхватила его случайную фразу и за то, что увязала рыбу кое-как, по-домашнему, словно ехать ему было не в Москву, а на дачу… Чтобы раздражение это не прорвалось в разговоре, он произнес академическим тоном, словно семинар вел:

— Думаешь, подношение? Взятка натурой?

Он улыбнулся, стремясь вызвать ответную улыбку. Но девушка просто слушала — внимательно и серьезно.

— Во-первых, — сказал Батышев, — в таких случаях если дают взятки, то не рыбой. Во-вторых, я уже говорил, что он мой друг, пять лет учились вместе, и, смею надеяться, судить обо мне он будет не по рыбьему хвосту. А самое главное — мне ведь эта кафедра, в сущности, вовсе не нужна…

Он вдруг сообразил, что палит из пушки по воробью, что дурацкая авоська просто не стоит разговора — улыбнулся, ну, пошутил, и все! Но что делать — начав, он уже не мог прервать на полумысли.

— Понимаешь, — продолжал он, — я даже не знаю, хочу ее получить или нет. Ну что она мне даст? Чуть больше денег, чуть больше хлопот. Денег мне, в принципе, хватает, и, честное слово, лишний час нужней, чем лишний рубль… И вообще, я не администратор. Я люблю преподавать, люблю писать и менять работу не собираюсь — я же тебе сказал. Если хочешь, я даже не знаю, чему буду больше рад — утвердят меня или нет. Может быть, даже если нет. Парадоксально, но это действительно так.

Пока Батышев говорил, раздражение его прошло. А последние фразы он произнес вообще с удовольствием — ведь все сказанное было правдой и, прежде чем решиться на поездку в Москву, он и в самом деле долго колебался.

Марина спросила:

— А зачем вы тогда летите?

— Лечу зачем?

Он проговорил это по инерции прежним лекторским тоном, но тут же запнулся и замолчал. А действительно, зачем? Спроси девушка об этом минут десять назад — наверное, ответил бы легко. Но что возразить теперь, после собственных аргументов против поездки, весьма убедительных и, в общем-то, достаточно искренних?

— Ты знаешь, — признался он, разведя руками, — в принципе, незачем. Ну, в Москве побывать неплохо…

Недоуменно пошевелил бровями и попытался объяснить и ей, и самому себе:

— Пожалуй, стадная психология. В магазине все бегут туда, где уже стоит очередь.

— А вы не можете отказаться?

Батышев пожал плечами:

— Да, пожалуй, могу…

Он сказал и удивился — а ведь в самом деле может. Ну, зачем ему кафедра? Когда прикидывал, минусов выходило много, а плюсов… Влияние, вес? А нужен ему этот вес? Заседания, от которых теперь уже не отмотаешься, жалобы, отчеты… Всякие бездарности будут льстить, тащить в ресторан, обрабатывать перед защитой. И — время, еще меньше свободы, а ее и так чуть-чуть… Кстати, если он уклонится, назначат Лещева — вполне порядочный человек…

— Варенье-то ешьте, — сказала Марина.

Батышев кивком поблагодарил. Как только он решил, что от кафедры откажется, анализировать всю эту историю стало интересно и даже забавно.

— Видишь ли, — сказал он девушке, — кафедра — это все-таки ступенька вверх. Ведь жизнь человека, если ее изобразить графически, примерно вот что, — он прочертил в воздухе нечто вроде склона горы и продолжал, показывая пальцами, — вверх, вверх, вверх, а потом силы иссякают — и тем же склоном вниз. Очевидно, у всех у нас в костях страх перед этим будущим падением, вот и стараемся забраться повыше. Особенно перед старостью.

— Но вы же не старик, — возразила она довольно сурово, словно отводя это оправдание.

— Ты действительно так считаешь?

— Я никогда не вру.

— А что значит — не старик?

— Значит — не старый. У нас на курсе девочка любит человека старше вас.

— Это не выглядит смешно?

— Почему же смешно? — произнесла она осуждающе.

— Ну ладно, — сказал Батышев, — спасибо на добром слове.

Он поднялся из-за стола, посмотрел ей прямо в глаза и проговорил с веселым азартом:

— А знаешь, ты мне очень вовремя задала этот вопрос: зачем?.. Есть не хочешь?

— Нет.

— Смотри. А то давай истребим кету?

— Не стоит кромсать из-за ломтика — вдруг пригодится, — ответила Марина и улыбнулась.

Она снова вымыла чашки, только теперь Батышев ей помогал — орудовал полотенцем.

— А все же здорово, — сказал он задумчиво, — что мы тут с тобой оказались. Главное, незнакомые люди. Ни связей, ни обязанностей. Легко говорить друг другу правду! Ведь человеку, даже неглупому, так нужен время от времени взгляд со стороны… Хотя бы просто слушатель. Когда рассказываешь искренне, самому все становится понятно. В этом, кстати, и заключалась реальная польза исповеди. Поп мог дремать — не важно. Человек рассказывал и сам судил свою жизнь!..

Батышев вдруг устыдился своего многословия. Тягостная привычка преподавателя, привыкаешь, что тебя безропотно слушают и два, и четыре часа…

— Я тебя заговорил?

— Ну что вы! — возмутилась девушка. — Я вот наоборот думаю — хорошо бы так встречаться хоть раз в год. Как на необитаемом острове.

— А что? — заговорил Батышев. — Давай! А? В конце концов не так уж сложно. Возникнет потребность — звони или телеграмму. А я тебе.

— Вам-то со мной о чем советоваться?

— Ты даже не знаешь, как ты мне сегодня помогла, — сказал он. — Умных людей вокруг хватает. А вот прямых… Да, — спохватился он, — а где будет наш остров?

— Тут, — сказала Марина и повела рукой.

— Но Оля-то вернется!

— Ну и что?

— Хороший человек, да?

— Начинаете соображать, — похвалила она и улыбнулась.

— Ну что ж, — сказал он. — У тебя ручка близко?

Они прошли в комнату и обменялись адресами.

Теперь Батышев был спокоен, весел и внутренне готов к любому повороту судьбы. Не прояснится к утру — ну и бог с ним, не полетит. Прояснится — что ж, Москва всегда Москва. Но — к черту авоську! Он уже не помнил, когда в последний раз летал в Москву просто так, для себя, без тайных умыслов и нервного напряжения. Посидит денек на конференции, отметится и… Наверняка же новые выставки, театры, приятеля повидать. Не того, что в министерстве, а другого, отличного парня, к которому вот уже лет десять, прилетая, все не успевал забежать…

Марина сидела в кресле и смотрела на него. Он тоже сел и заворочался, устраиваясь покомфортабельней.

— Ну, так что? Как тебе жить дальше, да?

Она молча ждала.

Батышеву совсем не хотелось спать. Голова была свободна, настроение прекрасное — в таком состоянии легко и обдумывать и решать.

— Слушай, — сказал он, — тебе приходило в голову, что всю эту историю рано или поздно придется кончать?

— Естественно, приходило.

— А что лучше рано, чем поздно?

— С чего бы иначе я летела в Москву?

— Но тогда в чем дело?

Девушка насупилась:

— Не знаю. Вот не могу. Будто человека убиваю.

Помолчала и произнесла убежденно:

— Я не могу без него.

Батышеву не понравилась последняя фраза — в ней было что-то искусственное, театральное. Он возразил спокойно и жестко:

— Но ведь и жена — Света, если не ошибаюсь, — тоже не может без него?

— Да я ведь все понимаю, — сказала Марина и усмехнулась, словно извиняясь. — Все понимаю! Она не может без него, он не может без нее, и оба они прекрасно обходятся без меня.

Она откинулась в кресле, по-мужски забросила ногу на ногу — ступни ее в белых плотных носках казались не по росту маленькими. Батышев вдруг подумал о том, как все это, по сути, нелепо, как свежа, стройна и, наверное, хороша телом эта нелюбимая девочка. Бог ты мой — да десятки парней мечтали бы…

— Все понимаю, — повторила она. — Но как мне от этого избавиться? Чтобы не думать о нем постоянно. Если бы был такой способ…

— Безвыходных положений не бывает.

— Ну а как?

Она смотрела на Батышева серьезно, почти требовательно.

Он покачал головой.

— Знаешь, милая, я все-таки преподаватель. Такие антипедагогические рекомендации давать не могу. Вот слетаешь в Прибалтику…

— Переспать с кем-нибудь? — спросила она. — Вы это имеете в виду?

Он улыбнулся:

— Вот видишь, а я не решился на столь энергичную формулировку.

Она произнесла разочарованно:

— Это ничего не дает. Я как-то попыталась. Единственное желание было потом — влезть под душ. И даже не с мылом, а с песком.

— Понятно, — пробурчал Батышев, — понятно…

Собственно говоря, девчонка сделала лишь то, что предлагал он сам. Но оттого, что уже сделала, что и этот порожек перешагнула, Батышев почувствовал досаду и боль с минутным оттенком брезгливости — словно в девушке, сидевшей перед ним, уже начался неостановимый и неопрятный процесс, что-то вроде гниения или ржавчины. Мечты, думал он, идеалы, первая любовь, факел в сердце — а равнодушная лопата жизни тем часом гребет свое…

Он словно бы поднял глаза от мрачно молчавшей Марины и увидел не только ступеньку, на которой она стоит, но и всю лестницу. Еще год-другой, пара таких же, с отчаяния, экспериментов, а там, глядишь, и губы стойко пахнут сигаретой, и рюмашка хороша от тоски, и аборт не в диковинку, и матерком не побрезгует… И вот уже нет несчастной влюбленной девчонки, а есть просто очередная баба-неудачница…

Поднимающаяся злость требовала адреса, и Батышев легко его нашел. Черт побери, ну а этот тощий гражданин, этот добродетельный муж, так мучившийся после греха, — он-то что думает? Он-то, с его умным лицом, должен чувствовать ответственность за девчонку?

— Слушай, — сказал Батышев, — дурацкий вопрос, но ты уж, будь добра, ответь: за что ты все-таки его любишь?

— Не знаю. Просто люблю.

Произнесено это было искренне. Но сама фраза была банальна, Батышев и раньше слышал ее или что-то вроде. Он заговорил, все больше раздражаясь:

— „Просто люблю“ — это хорошо. Но давай все же попробуем логически. Примитивно. Я его не знаю, но уж ты, пожалуйста, разберись спокойно. Может, он действительно совершенство. Тогда что ж, не жалко и плюнуть на собственную судьбу, на будущее, на достоинство — просто за счастье сбегать для него в магазин. Уж если это такой уникальный человек!

Марина посмотрела на него задумчиво.

— Он добрый, — начала она нерешительно.

Батышев поймал ее на интонации:

— А почему сомнение в голосе?

Марина вздохнула:

— Не хочется об этом думать, но иногда мне кажется, он просто ко всему безразличен. Никогда не выходит из себя. Возьмет газету — хоть дом гори, пока не кончит, не оторвется… Но с другой стороны, он ведь мне здорово помог?

Она словно спрашивала, и Батышев ответил тоже вопросом:

— Другие помогали меньше?

— Так не помог никто, — возразила она твердо. Но тут же скривилась и замотала головой, будто стряхивая дурман или сон. — Да нет, конечно! Чушь. Другие помогали в сто раз больше. Да и в тот раз он, по-моему, не столько хотел помочь, сколько боялся. Он вообще довольно труслив.

— А чем помог-то, если не секрет?

Она удивленно вскинула глаза:

— Я же вам рассказывала. Тогда, на даче. Мне это было вот так нужно!.. Но есть у меня подозрение, что он пошел в лес не поэтому, а… Ну, просто испугался, что я сделаю какую-нибудь глупость. А это ему, конечно, ни к чему.

— Из двух зол выбрал меньшее?

Марина усмехнулась:

— Да, пожалуй.

Но тут же оговорилась:

— Хотя настроение чувствует тонко. В этом ему не откажешь. Все чувствует!

— Ну и что? — неприязненно возразил Батышев. — Ну, чувствует настроение. Понимает людей и пользуется этим. Не такой уж большой плюс… А вся его, как ты выразилась, доброта… Да ему, если хочешь, быть добрым просто удобней. Во всех отношениях удобней. Вот ты говоришь, он трусоват…

Девушка попыталась вставить:

— Я имела в виду только…

Но Батышев остановил ее поднятием руки — он боялся потерять мысль:

— А ведь быть добрым совершенно безопасно. Если ты гладишь людей по голове, тебе никогда ничего не грозит. А вот за резкое слово, пусть тысячу раз справедливое, можно расплатиться весьма и весьма.

Чем дольше он говорил, тем неприятнее становился этот неглупый, осторожный, видимо, обаятельный и тем особенно опасный эгоист. Ну чего он губит девчонку? Зачем, без всякой к тому необходимости, просто так, автоматически, держит при себе? При желании мог бы оттолкнуть, а ведь не отталкивает!

Батышев вдруг заметил, что девушка слушает невнимательно, нетерпеливо подергивая губами. Может, и вообще не слушает, а только ловит паузу. И действительно, едва он остановился, она заговорила торопливо:

— Я не так объяснила. Вообще-то он не трус. Он раньше в другой конторе работал — знаете, почему ушел? Выживали его друга, так он единственный встал на защиту. И сам вынужден был уйти. В каких-то вещах он как раз смелый…

Батышев снова поднял ладонь:

— Постой! Ты же говоришь — друг. Но вступиться за друга — это еще не смелость. Скажи, мог он поступить иначе? Да его все знакомые считали бы подлецом! А потерять уважение к самому себе? Нет, это не смелость, это поступок вынужденный.

Марина довольно долго морщила брови:

— Скажите! А мне и в голову не приходило…

Она еще помолчала и озадаченно уставилась на Батышева:

— А почему вы так хорошо все понимаете?

Это было сказано без намека на лесть, с обычной ее прямотой, Батышев даже смутился немного:

— Ну, милая… Поживешь с мое — и ты будешь понимать. Всего-навсего опыт. Все мы люди. И ходим, в принципе, по одним и тем же лесенкам. Хочешь познать мир — познай самого себя. Так что никакой особой мудрости тут нет — возраст, личный опыт, и больше ничего.

Девушка спросила с сомнением:

— Значит, вы такой же, как он?

Батышев опешил. Этот вывод, и в голову ему не приходивший, железно вытекал из его собственных слов. Не зная, что ответить, он виновато развел руками:

— Наверное, в какой-то степени…

И вновь Марина огорошила его неожиданным поворотом мысли:

— Но ведь вы хороший человек. Значит, и он хороший. С недостатками, но ведь хороший. Разве не так?

Она ждала ответа, даже рот приоткрыла.

Но Батышев молчал. Он по-прежнему был уверен в своей правоте. И наверное, смог бы найти аргументы пожестче и посильней. Но к чему они, аргументы?

Вот ему этот незнакомый мужчина заглазно неприятен, и Батышев вполне обоснованно вывел, что он трус и ничтожество. А девочка его любит, и по трезвым законам той же логики для нее он хороший человек. У Батышева логика неприязни, у нее логика памяти, губ, кожи, коленок, дрожавших тогда на берегу, изворотливая и жадная логика измученного ожиданием тела…

— Жаль, — сказал Батышев и вздохнул, — жаль, что у тебя с ним все это было. — Он хотел выразиться проще и прямей, как говорит она, но губы сами преобразовали грубоватое слово во вполне пристойный эвфемизм. — Теперь тебе трудно будет от него освободиться.

Она не сразу поняла:

— A-а, вы об этом. Нет, это ерунда. Тогда, в лесу, мне с ним было никак. И еще комары кусались. Может, я вообще холодная, не знаю. Понимаете, для меня главным был сам факт, что вот это — он. Да и сейчас мне все равно, с кем он спит. Если бы только знать, что я ему хоть зачем-нибудь нужна…

— Ты меня извини, — сказал Батышев, — но я здорово устал. Давай-ка ложиться.

Разговор был бесполезен. Он словно крутился в воронке и после любых виражей все равно сползал к горлышку, к начальной точке, к тому, что она его любит и не может без него.

— Я вас обидела чем-нибудь? — с тревогой спросила Марина. — Вы не сердитесь, я просто дура, не умею слушать, мне многие это говорят.

— Да нет, — поморщился Батышев, — при чем тут обида? Просто сейчас я ничем не могу тебе помочь. Завтра поговорим, еще будет время. Стели и ложись. А я отлично высплюсь в кресле.

Марина принялась стелить постель. Движения у нее были виноватые.

— Вот, — сказала она, — ложитесь.

— Ложись, ложись.

— Давайте без глупостей, — попросила она и зажгла маленький свет. — Я пойду на кухню, а когда ляжете, еще посижу с вами. Пока не уснете, ладно?

Минут через десять, когда девушка пришла и села на пол возле кушетки, она была совсем другая — притихшая и присмиревшая. И Батышев отчетливо ощутил, что спор кончился: она пришла слушать и соглашаться.

Он погладил ее по голове и произнес устало:

— Тебе ведь ничего не надо объяснять, ты все прекрасно понимаешь. Даже бог с ним, унижением. Но ты держишься с ним рядом на тонюсенькой паутинке — на прихоти его жены. Может, ей просто забавно смотреть, как неудачливая соперница вылизывает кафель у нее в туалете…

Батышев поймал себя на том, что вновь начал доказывать то, что в доказательствах не нуждается. Он вздохнул и просто сказал:

— Беги, пока можешь.

— Раньше хотела замуж, — проговорила она задумчиво и грустно, — хотела детей. Да и сейчас хочу — хоть завтра родила бы, даже институт бросила бы. Но ведь пока от него совсем не отвыкну, ну какая я буду жена?

— Несколько лет. Это быстро не проходит.

— Если бы ребенок от него… Но на это он никогда не пойдет…

— Тот парень в Москве тебя любит?

— Очень. Вот уж он-то точно добрый. Без всяких сомнений.

— Надо разорвать этот круг, — сказал. Батышев.

Она кивнула:

— Все. Я уже решила. Сама хочу. Ведь это может десять лет тянуться. А рожать когда?.. Эх, хоть бы летала завтра!

— Вот и умница, — сказал Батышев.

— Можно поцеловать вас в щеку? — попросила она.

— По-моему, даже нужно.

Уже засыпая, он слышал, как девушка шуршит книгами…

Спал он недолго, часа два, наверное, и проснулся от скрипа шагов. За окном было серо и мутно. Марина стояла у двери в своей куртке с „Шикотаном“ и сумкой через плечо.

— Не хотела будить, — сказала она. — Я вам записку написала… Ключ суньте под половик. Там кофе отыскался, я на плите оставила… Вы спите, я будильник завела.

— Разве пора? — удивился Батышев, еще не выбравшийся из сна. — Нам же к восьми.

— Я не полечу. Сдам билет. А на Южный — в шесть двадцать.

Он потер веки, проснулся окончательно и молча посмотрел на нее.

— Да, — сказала она, — назад.

Лицо у нее вновь было независимое и замкнутое.

Батышев не возразил.

Тогда она напоследок проявила вежливость: объяснила тоном беззаботно-холодноватым, начисто исключавшим всякую возможность дискуссии:

— В конце концов, мне всего двадцать один. Не так уж страшно. Даже если еще три года потерплю — ну и что? Другие вон и в сорок рожают…

Собственно, на том история и кончилась. Больше Батышев ее не видел. И их сентиментальный уговор — раз в год встречаться на острове во имя спасения души — постигла участь большинства подобных соглашений. Марина ему так и не написала. А сам он хотел, но постеснялся — взрослый человек девчонке, да, в общем, и повода не было, кроме элементарного любопытства, как там у нее повернулось.

По въевшейся привычке все додумывать до конца, он потом долго ломал голову над этой странной личностью и странной судьбой. В мозгу крутились привычные формулы: упрямство, безволие, инфантильность — хочу, и подай! Но потом откуда-то сбоку вдруг выплыла мысль, почти нелепая, но любопытная и неожиданно стойкая: во всяком случае, опровергнуть ее Батышев не сумел, хотя и старался.

Мысль была вот какая. Как зерну для нормального развития нужно не только тепло, но и холод, так и человеческому существу, чтобы вырасти здоровым и жизнеспособным, необходим в молодости не только опыт радости, но и опыт страдания. Чаши этой никому не миновать. Разница лишь в том, что сильный выбирает себе страдание сам, а на слабого оно сваливается, как кирпич с балкона. Есть, конечно, хитрецы, которым удается вообще избежать всякой сильной душевной боли, но и они не становятся исключением из правила: вся их пресная, осторожная, мелкая жизнь оказывается страданием в рассрочку…

Батышев вспоминал, как в чужом городе, в чужой квартире он убеждал угрюмую девушку не плыть по течению, взывал к ее гордости и разуму. Но, может, на самом-то деле все происходило наоборот — он уговаривал ее малодушно оттянуть неизбежное? А она, молодец, не поддалась и все-таки пошла навстречу страданию, как смелый первоклашка в грозный день укола первым, не дожидаясь вызова, подставляет лопатку под шприц…

Сам Батышев тогда все же слетал в Москву. Кстати, авоська с рыбой действительно не понадобилась — он хоть и вручил кету, но уже после, когда все было решено. В результате, как он и предполагал, у него стало чуть больше денег и чуть меньше времени, чтобы их тратить, — лоскуток собственной, свободной, только ему принадлежащей жизни усох еще на четверть или на треть.

Словом, счастливей Батышев не стал. Но не стал и несчастней. Положение его на факультете упрочилось, за полтора года удалось организовать две довольно интересных конференции и легче стало проталкивать в аспирантуру способных ребят. Вообще административная деятельность оказалась приятней, чем он ожидал. А когда дочка кончила десятый и сдавала на филфак, не пришлось даже никого просить — все решилось как бы само…

Нет, жалеть было не о чем.

Лишь иногда Батышеву становилось беспокойно, зябко, и он вздыхал, что в ту хабаровско-московскую неделю, не остановившись, пробежал последнюю крупную развилку на своем жизненном пути. Спокойнее было думать, что колея, на которую его вынесло, — лучше. Он так и думал.

Конечно, хотелось бы знать, что осталось там, за поворотом. И жаль было, что та, другая возможность потеряна, вероятно, навсегда. Но Батышев, как человек умный, утешал себя тем, что вся наша жизнь, увы, на три четверти состоит из потерь.

Тебе вручаю

Из техникума, из зеленоватых коридоров, она вышла в улицу, в март, в снежный скрип под ногами, в легкое позванивание трамваев, в негустую толпу под белесым облачным небом, еще не расставшимся с зимой. Она шла в гурьбе подруг, в гурьбе ребят, шла, слушая и не слушая их, уже чужая им, их заботам, глупостям, дружбам, подножкам, снежкам, шла легкая, с отрешенно поднятой головой, принадлежавшая теперь только квадратным часам над почтамтом и строгим, даже на взгляд тяжелым дверям еще не видного отсюда дома. Она шла мимо универмага, мимо молочной, мимо старого двухэтажного особнячка с шестью важными табличками у двери, мимо маленького парка с огромными воротами, мимо афиш у входа в кино и суетливой очереденки у входа в женскую парикмахерскую.

Подруга окликнула ее и позвала на каток скользящим движением ноги вперед-вбок. Но она отчужденно и невнимательно мотнула головой.

За перекрестком начался длинный, на полквартала, магазин. Она протиснулась внутрь и прошла магазином в самый конец его, в рыбный отдел. Оттуда сквозь толстое витринное стекло хорошо было видно большое новое здание напротив: светлая плоскость фасада, слегка изогнутый козырек над входом и строгие учрежденческие двери, тяжелые даже на взгляд.

Она поставила на пол, прислонив к ноге, папку с учебниками и стала ждать. Остро пахло селедкой, еще чем-то, и этот горький запах, как обычно, волновал и будоражил обещанием близкой радости.

Ударили часы на почтамте. Звук был сухой, казенный. Она вся напружинилась и отступила назад, за чьи-то локти и авоськи. Ее сильно толкнули в спину, но она даже не обернулась — все смотрела, как тяжело ходят взад-вперед строгие двери в здании напротив. Наконец она увидела его — русоволосая голова без шапки, черная куртка нараспашку и красный шарф, не повязанный, а просто переброшенный через шею. Тогда она заторопилась на улицу.

Как она и думала, он вышел не один, а с маленьким толстым парнем в высокой шапке пирожком. У перекрестка она почти догнала их и пошла сзади, шагах в пятнадцати, приоткрыв рот и вытянув шею, чтобы лучше видеть, как движутся, чуть покачиваясь, широкие плечи и весенне маячит среди мохнатых ушанок непокрытая русая голова.

Как она и думала, они зашли в кафе на углу. Там было много народу, и пришлось целый час ждать в "Культтоварах" напротив. Наконец они вышли и, как она и думала, двинулись к остановке, где толстый сел в автобус.

А она снова напряженно следила в толпе за распахнутой курткой, и счастьем, слабостью отзывалось в груди и коленях каждое движение его плеч и даже полет брошенной им папиросы.

Как она и думала, он свернул в узкий, уже сумеречный переулок и зашел в подъезд старого трехэтажного дома. А она забежала в тесный, забитый сараями двор и подождала еще немного, пока не вспыхнуло на третьем этаже большое незашторенное окно. Тогда она посветлела лицом и вздохнула глубоко и облегченно, как вздыхает человек, кончивший тяжелую, сложную работу. Она прислонилась спиной к дощатой стенке сарая и стала думать, что вот сегодня понедельник и, значит, еще вторник, среда и четверг, а в пятницу можно будет случайно встретиться с ним на улице и поздороваться. А он спросит, как отметки в техникуме, и передаст привет Лидии…

Дома в комнате горел свет — Лидия читала. Галя бросила на стул пайку с учебниками, повесила пальто. Лидия, не поднимая головы, спросила:

— Ну?

Она кончала педагогический, училась хорошо и уже с третьего курса говорила вот так — коротко и веско.

— Ходила к Зойке, — сказала Галя.

— К той самой Зойке, у которой ты была вчера?

Галя почувствовала подвох.

— Вчера я у нее не была.

— Но ведь ты, кажется, пошла к ней?

— Пошла. А ее не было дома.

Лидия подняла голову и посмотрела на нее так, как и должна старшая сестра смотреть на младшую.

— И поэтому ты полтора часа болталась возле Горпроекта?

— Гуляла, — сказала Галя.

Лидия кивнула:

— Понятно. Каждый день ты гуляешь за ним от работы до дома, торчишь под его окнами… Ты собираешь грязь на стройке, которую ведет их мастерская…

Галя поняла, что терять больше нечего. Она взглянула на сестру презрительно и гордо:

— Тебе уже донесли? Или, может, сама шпионила?

— В этом, к сожалению, нет необходимости, — спокойно ответила Лидия. — Могу поздравить — ты уже стала анекдотом.

Галя вдруг заметила, что все еще стоит у двери, как школьница перед учителем. Она пошла к письменному столу, бросив, не оборачиваясь:

— Ну и слава богу. Кажется, твой Игорь любит анекдоты?

— Более остроумные.

Даже в иронии сестры чувствовалось ее педагогическое образование.

Галя села к столу, повернув стул боком. Она не нашлась, что ответить. Но чтобы не давать преимущества сестре, не совсем кстати съязвила:

— Можно смеяться?

— Можно даже плакать, — сказала Лидия. — И вообще, мне раньше казалось, что у тебя хватит если не гордости, то хотя бы ума не бегать за парнем…

— Я беру пример со старших!

— …который над тобой откровенно издевается…

— А это ты врешь.

— …и вообще говорит, что такой дуры он еще не видел.

Лидия не любила прерывать начатую фразу.

Галя пристально посмотрела на сестру:

— Он это говорил?

Та молчала.

— Дай честное слово.

Лидия, как писали в старинных романах, не удостоила ее ответом.

— Конечно, врешь, — проговорила Галя. Но голосу ее не хватило уверенности.

Лидия сказала с язвительной жалостью:

— Тебе пятнадцать, а ему двадцать шесть.

— Мне шестнадцать, а ему двадцать пять.

— У тебя даже паспорта нет…

— А твой Игорь требовал у тебя паспорт?

— …тебя даже в кино на вечерний сеанс могут не пустить…

— Да ну?

— …тебе даже в библиотеке не дадут Мопассана…

— Ха! Ха! Ха!

— И вообще, что за манера привязываться к моим знакомым?

— Он не твой знакомый, а Игоря!

— Во всяком случае, не твой. У вас в техникуме достаточно твоих ровесников, чтобы…

— Ха! Ха! Ха!

Лидия спросила:

— Может быть, ты прекратишь наконец это идиотское "Ха! Ха! Ха!"?

— Ха! Ха! Ха!

Видимо, Лидия решила, что для пользы дела лучше говорить спокойней. Она отложила книгу:

— Попробуй рассуждать серьезно. Поставь себя на его место: ну зачем ты ему нужна?

Но Галю еще качала стихия скандала.

— Затем, зачем ты нужна своему Игорю!

Лидия начала быстро краснеть, глаза у нее сузились:

— Не смей говорить пошлости!

— Что хочу, то и говорю! — по инерции огрызнулась Галя.

— Я тебе просто уши нарву!

— Ха! Ха! Ха! Педагогический прием!

— Немедленно замолчи! — крикнула Лидия и ударила кулаком по дивану. Пружины отозвались долгим дребезжащим звоном, и это окончательно вывело ее из себя. — Слышишь?

Галя вдруг поняла, почему так разозлилась сестра. На секунду запнулась, но тут же отрезала с полным сознанием собственной правоты:

— Каждый понимает в меру своей испорченности!

Она пошла на кухню и долго, с демонстративной тщательностью готовила ужин. Подумаешь! Она слишком хорошо знала Лидию. Ничего ей Костя не говорил. И ничего он не знает. А она — пусть знает. Игорю протреплется — наплевать! В крайнем случае всегда можно отбрехаться. Докажите!

Она сняла сырники со сковороды. Поглядела в окно. Прислушалась к пианино за стеной, к неуверенным детским ударам по клавишам.

Вечер впереди лежал длинный и пустой. С Лидией не поговоришь. К Зойке не пойдешь — уроки. А в уроках тоже радости мало.

Жаль, мамы нет. Ходила бы сейчас по квартире, раскидывала вещи — весь Лидин марафет вверх тормашками. Телефон бы трезвонил. Пускай бы хоть обругала — ругается она весело. Может, в магазин бы за чем-нибудь погнала…

Галя открыла дверь, по очереди ткнула мизинцем во все три дырки почтового ящика. Ящик был пуст. Она посчитала: мама уехала в январе. Значит, еще четыре месяца будут приходить маленькие плотные конверты с тропическими марками и узким штемпелем "Международное"…

Она тихо закрыла дверь, вернулась на кухню и, сев на табуретку, стала глядеть, как туманится, подпрыгивая на пару, никелированная крышка чайника. Ей становилось все тоскливей и неприкаянней, и не из-за уроков, не из-за Лидии, а потому, что все отчетливей представлялось, как в тесном дворе кособочатся сарайчики и ярко горит на третьем этаже большое незашторенное окно.

Вот уже два месяца ее тянуло к этому окну, как тянуло к тротуарам, по которым он ходил, к кварталу, который год назад он вычертил в своей мастерской. И простенькое кафе на углу было его кафе, и горький запах кофе и селедки тревожил и кружил голову. А день все явственней становился лишь дорожкой к тому моменту, когда в проеме строгой двери знакомо и неожиданно вспыхнет красное пятно шарфа.

…Как-то шла с подругами в кино и вдруг увидела Костю. Она что-то соврала девчонкам и побежала за ним. Он не свернул в свой переулок, прошел дальше, к остановке, и Галя испугалась: вот сейчас сядет в трамвай — и все. Но трамвай прозвякал мимо, а он стоял и спокойно курил. Какая-то женщина с хозяйственной сумкой посмотрела на него, отошла в сторону и еще раз посмотрела. Он докурил и бросил окурок на рельсы легким плавным движением, от которого у нее опять слезы подступили к глазам.

Еще один трамвай остановился и отъехал, перемешав людей на остановке. Галя вдруг увидела, что Костя уходит, и не один — его держала под руку девушка в шубке и красных ботинках-сапожках. Галя вспомнила, что еще как-то видела ее, — наверное, работают вместе. И опять пошла следом.

Они свернули в боковую улочку, потом в переулок. Галя отстала: в переулке народу почти не было, а покрепчавший к вечеру снег то скрипел, то с бурчаньем оседал под ногами.

Еще раз свернули за угол, и город будто разом кончился. Пошли одноэтажные домики, каждый на свой манер, со своим садом, забором, почтовым ящиком и своей, особенной, дощечкой на калитке. Здесь еще лежали сугробы, тропинка была узкая, и девушка в шубке отпустила Костину руку и пошла впереди. Они почти не разговаривали, только один раз та обернулась, что-то спросила, качнув головой, и, рассмеявшись, показала язык.

Они зашли в одну из калиток, и минуту спустя осветилось угловое окно домика, аккуратного, как дачка.

Галя подошла поближе и встала у забора напротив, прислонилась спиной к высокому штакетнику. В окне, за плотными шторами, низко горела лампа. Время от времени высокий Костин силуэт разламывал надвое освещенный квадрат и сдвигался, уходил в сторону. Галя посмотрела направо вдоль улицы и налево вдоль улицы, запрокинула голову, посмотрела на звезды в тихом небе. Она прикрыла глаза, и плечи ее ослабли от ощущения счастья и покоя. Так хорошо, так спокойно, было на этой тихой улочке, где вполголоса горят фонари, где в зашторенном окне Костин силуэт, а впереди еще долгие, долгие улицы, когда он пойдет домой, а потом, в самом конце вечера, родные, как собственная комната, сарайчики в тесном дворе…

Раньше с ней никогда такого не было. Нравился в седьмом классе один мальчишка, взглядывала на него издали, считала, что влюблена. Но это было детство, да и кончилось по-детски.

Как-то он подошел к ней на улице. Она остановилась, холодея от страха и радости. Он ковырнул ботинком асфальт:

— Привет!

— Привет, — ответила она.

— Чего делаешь?

Она совсем растерялась, и, прежде чем успела что-то сообразить, с языка сорвалась грубая универсальная фраза для ребят вообще:

— Видишь — иду.

Он помолчал немного и спросил:

— Ну а вообще-то, что делаешь?

Она ответила безнадежно упавшим голосом:

— Хожу…

— Ну, ходи, ходи, — сказал он.

Тем и кончилось. Мальчик был гордый — больше к ней не подходил. А сама не решалась.

Недавно встретила его на катке — маленький, уши красные, даже вспомнить смешно…

В конце улочки показалась какая-то фигура, и Галя медленно пошла по тропинке — до угла и обратно. Фигура скрылась в одной из калиток. А в окне, на освещенной шторе, шевелился теперь женский силуэт. Девушка поправляла прическу.

Одевается, подумала Галя, и сердце у нее заколотилось. Сейчас выйдут…

Она быстро прошла мимо домика, стараясь заглянуть в яркую щель между шторой и рамой. Но не успела — свет в окне погас. Она бегом бросилась за угол — сейчас выйдут…

В переулке было светло от частых окон длинного двухэтажного дома. Галя спряталась в решетчатую тень забора и стала ждать. Вот сейчас, наверное, надевают пальто. А та возится с застежками или крутится перед зеркалом в прихожей. Выходят, наверное… Дверь еще надо закрыть… Идут по саду, тропкой между сугробами… Она впереди, а Костя за ней… Подошли к калитке… Открывают калитку… Открывают калитку… Открывают калитку…

С угла хорошо был виден домик, темный по фасаду, калитка и почтовый ящик, белеющий на заборе рядом.

Чтоб быстрей прошло время, Галя стала считать. Сосчитала до ста. Еще до ста. Уже машинально — еще до ста.

Никто не вышел, и окно не зажглось.

Откуда-то вывернулся мальчишка в большом ватнике и, остановившись в трех шагах, уставился на Галю, будто в гляделки играл. Она тоже хмуро подняла глаза.

Мальчишка спросил с вызовом:

— Чего смотришь?

— А ты чего? — спросила она ему в тон.

— Я-то ничего.

— Ну и я ничего.

Он постоял еще немного, сунул руки в карманы и пошел, пренебрежительно дрыгая стоптанными валенками. Галя остановилась.

Она опять прислонилась спиной к забору и простояла так долго — полчаса, а может, и час… Она смотрела наискосок через улицу на домик, темный по фасаду, и старалась что-то сообразить — медленно, как сквозь сон. Не было ни обиды, ни горечи. Просто нужно было понять, почему в комнате за погашенным окном — он. И почему — та женщина.

Ревности тоже не было. Он жил в другом возрасте, будто в другой стране. Просто она пыталась понять законы этой страны.

А назавтра в пять Галя снова стояла за толстым витринным стеклом гастронома, прислонив к ноге тяжелую от учебников папку. Все осталось как есть. Только жизнь стала еще сложней: к его работе, его шарфу, его окну, его кварталу, его кафе прибавилась его женщина.

В четверг днем Галя встретила ее на улице — узнала по шубке. Пропустила вперед и, с трепетом глядя на ритмичный переступ красных сапожек, пошла следом, как пошла бы за Костей.

Март уже подбирался к середине, солнце грело по-весеннему, да и небо было весеннее, синее. Последние наледи по краям мостовых сверкали и текли, сугробы чернели снизу и, отделившиеся от асфальта, выглядели временно, словно их положили тут на минутку и сейчас опять унесут.

Его женщина остановилась у театральной афиши, и Галя, зайдя сбоку, быстро глянула ей в лицо. Лицо было обычное, как сотни других, в толпе и внимания не обратишь.

Галя отошла подальше и уже спокойно посмотрела на красные сапожки и короткую шубку, самонадеянно открывавшую ноги до середины колен. Ноги были ничего, но не выдающиеся.

Его женщина вошла в "Галантерею и парфюмерию" и долго выбирала помаду. Галя глядела, как она отсчитывала мелочь. На указательном пальце лак неряшливо отставал от ногтя.

Галя вышла из магазина, поглядела по сторонам и сильно наподдала ногой обкатанную льдышку. Льдышка заскользила по наледям, разбрызгивая талую воду.

Та наконец получила свою помаду и побежала через улицу в универмаг. Галя за ней не пошла. Ничего интересного — девка как девка. Подумаешь — помаду купила!

Галя шла домой, сунув варежки за пазуху, ловя ладонью капель. Глаза ее возбужденно горели, а в голове сам собою складывался план, как завтра она встретит на улице Костю, поздоровается с ним и заговорит на "ты". А чего! С Лидкиным Игорем она на "ты", а ведь ему тоже двадцать шесть…

Попутно Галя подумала и о том, что схватила в техникуме две двойки, а завтра, наверное, будет третья и что влюбленный в нее мальчишка вот уже неделю грозит комсомольским собранием за антиобщественное поведение. Но это была ерунда, несущественно, как и скандалы с Лидией, потому что уже четыре, обед, а там скоро и вечер, и вот-вот вспыхнет на третьем этаже то самое окно…

…Она сказала:

— Здравствуй, Костя.

Он ответил:

— A-а… Привет!.. Из техникума?

Чуть замедлил шаг и пошел с ней рядом.

У Гали все было продумано, и разговор заготовлен заранее. Но вся смелость ушла в первые два слова. Она помнила следующую по плану фразу, а вот интонацию забыла начисто, и фраза стояла в ушах такой, как сейчас прозвучит: тупая, жесткая — словно деревяшка выпадет изо рта и стукнется об асфальт.

Костя спросил:

— Как жизнь молодая?

Она пожала плечами.

— Двоек много нахватала?

Галя ответила досадливой гримасой — ее раздражал этот пионерский разговор.

— Учиться надо на "отлично", — сказал Костя и ухмыльнулся.

— Да ну! — отмахнулась она. От досады язык оттаял, и она совсем просто спросила: — Костя, а двадцать восьмой квартал вы строите, да?

— Не строим, а проектируем.

— А что там будет?

— Там будет великая вещь, — сказал он. — Микрорайон. Девять тысяч человек. И все, что надо для жизни. Хочешь жить сто лет?

— Хочу, — сказала Галя.

— Переезжай в микрорайон.

Она засмеялась открыто и радостно, потому что говорит с ним, и все ей понятно, все легко, и он это чувствует, просто идут вдвоем и разговаривают.

— Жаль, ты не в строительном, — сказал Костя. — Попала бы к нам на практику — сама бы увидела.

Идут вдвоем и разговаривают — хоть бы улица не кончалась…

Но на углу он вдруг рассеянно оборвал фразу на середине и сказал:

— Вот такая жизнь. Как там Лида? Передай привет.

Положил ладонь ей на затылок, легонько встряхнул:

— Учиться надо на "отлично"!

И быстро пошел через площадь к скверу.

Галя тоже быстро пошла вперед, еще не совсем понимая, что случилось, но автоматически срезая угол площади, чтобы все время видеть Костю.

Он подошел к скверу, и навстречу ему из-за голых кустов и льдистых сугробиков вышла та, в красных сапожках. Костя наклонился, и она поцеловала его в щеку. Потом они пошли. Он что-то говорил, а та смеялась и прижималась к его плечу.

Галя смотрела, как они идут рядом. Это было не так рядом, как пять минут назад шла с Костей она, Галя. И разница была слишком ясна и слишком во всем.

Галя была в ботинках на резине, чтобы не промокнуть, и в пальто, чтобы не мерзнуть. А та была одета, как бывают одеты женщины. И смеялась она, как смеются женщины, и под руку его держала, как держат женщины.

И опять Галя подавленно шла сзади, отделенная от них двадцатью метрами толпы и дымящегося, подсыхающего асфальта, двадцатью метрами капели и гибнущих сугробов, шла, отделенная от его женщины шестью или семью непреодолимыми годами. И слабым утешением послужило то, что, остановившись у театральной афиши, Костя что-то сказал той и, положив ладонь на затылок, легонько встряхнул.

…А жить было все трудней. Мир теперь делился на Костю и остальное. И остальное — дом, техникум, подруги — становилось чем дальше, тем незначительней и отстраненней. И все трудней было притворяться обычной Галей, пятнадцатилетней девочкой, студенткой техникума и младшей сестрой. Да и времени на ту Галю оставалось все меньше. Надо было успевать к пяти к толстому витринному стеклу рыбного отдела. Надо было ходить на чужие свидания, прячась в переулках, в текучей толпе. На сугробистой окраинной улочке надо было ждать — иногда часами, пока не ударит по глазам внезапной темнотой чужое окно.

Она решила посоветоваться с Зойкой. Зойка не была ни особенно умной, ни особенно чуткой. Но она знала жизнь — что знала, то знала. Она выросла в огромной коммунальной квартире, занимавшей целый этаж, и житейских тайн для нее не существовало. Она знала, как люди рождаются, женятся, сходятся и расходятся, как стучатся домой пьяные мужья, как вдохновенно и злобно враждуют две женщины из-за мужчины.

Она переспросила:

— Двадцать шесть, значит?

Галя кивнула.

— Подумаешь, — сказала Зойка. — У нас недавно девочка расписалась, ей семнадцать, а ему тридцать два. Правда, она в положении была.

Она стала рассказывать подробности. Галя слушала невнимательно: история была бытовая и к ней отношения не имела.

Они стояли в закоулке позади техникума. Зойка прислонилась спиной к серой, нагретой солнцем стене — она любила комфорт.

— Ну и чего думаешь делать?

Галя пожала плечами.

— Он знает?

— Да ну — позавчера опять про двойки спрашивал.

— А на той выдре жениться думает? — поинтересовалась Зойка.

— Она не выдра, — вздохнула Галя.

— Почему не выдра?

— А почему выдра?

— Конечно, выдра, — спокойно, без всякой злобы заключила Зойка.

С улицы донесся сильный и стойкий гул — в школе через дорогу началась перемена.

Зойка повернулась к Гале спиной.

— Пальто не вымазала?

Пальто Зойке купили к новому году. Оно ей не очень нравилось, но все-таки берегла — из хозяйственности, как новую вещь.

— Не, — сказала Галя. — Все нормально.

Зойка повозила ладонью по штукатурке — выбирала место потеплей. Снова привалилась к стене, подумала немного и решила:

— Скажи ему, и все.

— Что сказать? — удивилась Галя.

— Да все. Чего тут темнить! Двадцать шесть лет — значит, парень серьезный, взрослый человек. Тем более, Лидкин знакомый. Так просто портить тебе жизнь не станет, да и ты, в случае чего, не дура. Возьми прямо и скажи. А там пусть смотрит. Чего тебе голову ломать? Пусть сам думает, пусть у него голова болит.

Галя засмеялась:

— Так прямо и сказать? Я вас люблю, к чему лукавить?

— А чего! У нас равноправие…

— Вот, подумает, нахалка!

Галя совсем развеселилась — разговор шел несерьезный.

Зойка спокойно возразила:

— Наоборот. Подумает, наивная девочка. Мы же для них дети.

Потом, когда прощались на углу, покачивая папками, Галя спросила:

— Зой, ну серьезно, что делать?

Та возмутилась:

— Привет! Трепались, трепались — а теперь опять сначала. Скажи, и все.

— С ума сошла!

— Ну, письмо напиши, как Татьяна Ларина…

Постояли, посмеялись и разошлись.

Галя подождала трамвая, бросила медяшку в кассу и села у окна. Какой-то парень уставился на нее, потом достал большой блестящий портсигар, внушительно поиграл крышкой и спрятал. Галя отвернулась — было бы на что смотреть…

Трамвай тормозил у остановок, двери с мягким придыханием открывались и закрывались. Гале стало холодно, локти подрагивали, она прижимала их к бокам… Она понимала, что весь разговор с Зойкой глупый, просто языки почесали. Она не думала всерьез ни о каком письме.

Но фраза была сказана…

Через два дня вечером Галя пошла в читальню. За широкими зашторенными окнами тепло светились матовые плафоны, клонились к учебникам форменные школьные воротнички, с вдумчивой медлительностью переворачивались страницы с формулами и в том же вдумчивом ритме передвигались по длинным столам записочки.

Раньше и Гале случалось играть в эту игру. А теперь противно было видеть азартно скользящие перья, возбужденно и расчетливо поблескивающие глаза мальчишек и топорные ужимки девчонок, еще только пробующих себя в кокетстве.

Она села в угол, к самой стене, и с минуту смотрела поверх воротничков, поверх причесок, по моде прилизанных или по моде неряшливых. Губы ее были сжаты, но все-таки слегка шевелились в такт выученным, почти забытым, вот уже два дня таким необходимым стихам:

…Решено. Судьбу свою

Отныне я тебе вручаю…

Галя порвала, не читая, откуда-то приползшую записку, отгородилась от мира "Основами теплотехники" и стала писать. Она писала:

"Костя!

Наверное, это смешно и глупо, что я тебе пишу, и ты подумаешь, что я просто глупая девчонка, к тому же маленькая. Хотя ты и так это думаешь — ведь ты и говоришь со мной только об уроках и двойках.

Да, мне всего только…"

Она с полминуты колебалась, что написать, и написала "пятнадцать" — в этом письме не должно было быть ни слова неправды.

"…Да, мне всего только пятнадцать, — писала она, — и мне слишком часто об этом напоминают (особенно больно, когда напоминаешь ты). Только пятнадцать — но я все равно тебя люблю. Люблю по-настоящему, и мне кажется, не могла бы любить сильней, даже если бы мне было восемнадцать или двадцать — я не знаю, со скольких лет это разрешается.

Ты не думай — мне ничего от тебя не надо, совсем ничего. Просто я счастлива, что ты живешь на свете. Я люблю твой дом, твое окно, улицу, по которой ты ходишь, твой красный шарф, дверь, которую ты открываешь каждый день в пять минут шестого. Я люблю даже твою девушку за то, что ты ее любишь.

Я знаю, что ты никогда не будешь меня любить. На это я даже не надеюсь и не думаю об этом. Самое большее, о чем я мечтаю, — это сделать тебе хоть что-нибудь хорошее. Что угодно — хоть вымыть пол в твоей комнате…"

Галя написала еще с полстраницы, потом внимательно перечитала, повторяя про себя фразу за фразой. Ошибок не было, только в одном месте она не знала, ставить запятую или нет. Тогда она поставила, но зачеркнула маленькой черточкой, чтобы можно было подумать и так и так.

Потом вложила письмо в конверт и медленно и нежно провела языком по краешку…

Возле его дома топтались какие-то ребята. Она прошла мимо, в подъезд, сыроватый от запотевшего кирпича, взбежала на третий этаж. Конверт замешкался в щели почтового ящика, белый уголок секунды две маячил на черном дерматине двери…

Лидия ровно сказала:

— Мне звонили из техникума.

Галя не ответила.

— Ты знаешь, чем это грозит? Тебя просто выгонят.

— Я все равно не буду тут учиться, — сказала Галя.

— А где будешь?

— Перейду в строительный.

— С двойками?

— Тогда просто пойду на стройку.

Лидия не сразу спросила:

— Ты что, окончательно сошла с ума?

Спросила так спокойно и устало, что Гале вдруг стало не по себе. Что с ней творится? Все рушится, все катится… А остановиться уже нельзя.

Она стелила постель, укладываясь. И страшно было со стороны смотреть на собственные колени, и странно было тронуть рукой другую руку.

Через день Костя позвонил. Он не узнал ее голос. Тупея от страха, она ответила, что Лиды нет.

Он, помедлив, спросил:

— А кто говорит?

— Галя, — выдавила она, словно в чем-то призналась.

— А, Галя… Понятно, — сказал он и снова помедлил. — Встретиться бы надо, поговорить, а?

Она молчала.

— Ты завтра вечером что делаешь?

— Ничего, — тупо, без выражения ответила она.

— Тогда приходи ко мне… Приходи в шесть. Ладно?

— Ладно, — так же тупо согласилась она.

— Знаешь, где живу?

— Знаю.

— Тогда договорились. До завтра!

Она еще с полминуты слушала трубку, пока не поняла, что это просто частые гудки. Тогда она положила трубку. Завтра, в шесть часов. Что будет завтра в шесть часов, она не думала. Будет так, как он хочет…

В половине шестого она вышла из дому. День, с утра синий, уже остывал. Она шла по улице мимо домов, магазинов, почтамта, мимо пирожковой — стеклянного аквариума, мимо родильного дома с белыми плотными занавесками в окнах, мимо толпы студентов, выхлынувшей из пединститута, мимо ребят с коньками, ловивших последний, рыхлый уже лед, мимо старух, сидящих в скверике на прогретой за день лавочке, мимо пьяных слез у входа в закусочную, мимо длиннющих — от перекрестка до перекрестка — окон новой фабрики, мимо женщины с детской коляской, похожей на танк на рессорах.

Галя шла быстро, но ноги двигались неловко, как чужие, и руки были как чужие, и каждый ее шаг принадлежал не ей.

Костя открыл дверь и сказал:

— A-а… Заходи.

В коридоре было темно, Галя ударилась обо что-то бедром и тупо ощутила, как болит и твердеет ушибленное место.

Костя толкнул дверь в комнату. Она вошла следом и стала у двери.

— Садись, — сказал он.

Она села на стул, на самый краешек, сдвинув каменевшие колени.

— Ну? — спросил Костя.

Она глядела в пол, со страхом чувствуя, как подбирается к плечам озноб: вот-вот заходит дрожью все тело, и тогда уже ни встать, ни сказать слово, ни двинуть рукой.

— Тебе сколько лет?

Она сглотнула:

— В августе будет шестнадцать.

— В августе… — он покачал головой. — Учиться тебе надо, понимаешь?

Помолчал, будто ждал ответа, и снова заговорил:

— Хочешь слушай, хочешь нет, но мой тебе совет — не балуйся ты этим делом. Еще успеешь. И нарадоваться успеешь, и наплакаться. Это ведь штука такая: один раз споткнешься, а потом всю жизнь синяки считать будешь. Понимаешь?

Она кивнула. Она ничего не понимала. Она просто ждала, когда он скажет, что с ней будет дальше.

— Ну вот и слава богу, что понимаешь, — проговорил он, и голос его повеселел. — Ты девчонка симпатичная, тебе особенно нужно голову на плечах иметь. Ясно?

Галя поняла, что надо кивнуть, и кивнула.

— Ну вот и порядок, — услыхала она и вдруг почувствовала на щеке его руку. Она сжалась и, почти закрыв глаза, вдруг потянулась щекой к жестковатой ладони…

— Умница, — сказал Костя. — В общем, будем считать, что договорились. На вот тебе шоколадку, и иди домой.

Она встала и машинально взяла тоненькую легкую плиточку. У двери Костя потрепал ее по плечу и сказал напоследок, опять ухмыльнувшись:

— А учиться надо хорошо!

Потом она шла по улице, морщила брови, чувствуя, что что-то произошло, и никак не могла понять, что именно. Шоколадка теплела и размякала в ладони. Галя вспомнила о ней только дома, на лестнице, когда полезла за ключом. Она машинально съела шоколадку, скатала обертку в плотный комочек и бросила на лестницу — серебристый шарик мягко запрыгал по ступенькам.

Лидии не было, но вышла она, видимо, ненадолго — белье, замокавшее с вечера в эмалированном тазу, было залито теплой мыльной водой. Галя сняла кофту, надела передник и стала стирать. Теплая мыльная пена вскипала и опадала между пальцами.

Пришла Лидия, встала за спиной и опять стала говорить что-то про учебу и отметки. Галя не отвечала. Лидия сказала:

— Ну-ка, посмотри на меня.

Галя не обернулась.

— Ты можешь ответить?

Она не ответила.

Тогда Лидия обошла ее и, заглянув в лицо, проговорила, с удовлетворением выделяя слова:

— Теперь, надеюсь, ты возьмешься за учебу.

Галя сполоснула и выкрутила белье, развесила на кухне. Лидия позвала есть. Она ответила, что не хочет, — ей правда не хотелось есть и вообще не хотелось в комнату.

Лидия сказала:

— Только, ради бога, не объявляй голодовку. В конце концов, произошло лишь то, что все равно должно было произойти. И поверь, тебе же на пользу.

В кухне сквозяще, весенне пахло мокрым бельем. Галя надела кофточку и села на табуретку к окну. Плечи и руки у нее обвисли, даже пальцами шевелить не хотелось.

Квартал был свободной застройки, дома стояли обособленно, и в холодноватой темноте вечера их окна светились замкнуто, одиноко. По шоссе вдали проехал одноглазый грузовик, бережливо моргая единственной фарой…

Вдруг Галя поняла. Она быстро прошла в комнату. Лидия читала, полулежа на диване…

Галя встала у ее ног и проговорила негромко, почти утвердительно:

— Это ты ему сказала?

Лидия неторопливо оторвалась от книги:

— Что сказала?

— Ты знаешь — что.

— Это имеет решающее значение? — спросила Лидия.

— Ты?

Лидия перевернула страницу и спокойно ответила:

— Он достаточно умный парень, чтобы без подсказок знать, как себя вести. И, к счастью, достаточно порядочный.

— Ты, — сказала Галя и горько покачала головой. — Значит, все-таки ты.

— Во-первых, ты придаешь себе слишком большое значение…

Галя пошла к вешалке, надела пальто. Вышла на лестничную площадку — и вдруг разом вспомнила весь разговор с Костей, будто заново услышала. Боже мой, какой дурацкий разговор!

Она почти бежала по лестнице, бежала по улице. Какой дурацкий разговор!

Конечно, так оно и было. Лидия его накрутила, просила не губить девочку. А он же порядочный — вот и повторял ее слова. Все слова ее! Сам только погладил по щеке…

Она добежала до остановки и в трамвае по инерции пробежала сквозь вагон, от задней площадки к передней. Скорей бы его увидеть!

Сейчас Костя казался совсем своим, почти ровесником. Просто мальчишка. Лидия накрутила его, а он из благородства повторял… Какой дурацкий разговор!..

В его окне на третьем этаже было темно.

И на узкой деревянной улочке то самое угловое окно было погашено.

Галя стала ждать. Она стояла прямо под фонарем на раскисшей тропинке. Почему-то мерзли ноги, она поджимала пальцы. Она не знала, сколько придется ждать — час, два, больше. Но тяжело было не ждать — тяжело было, что еще час, два или больше будут стоять у нее в ушах сказанные им Лидины слова…

Откуда-то снова вывернулся тот мальчишка в большом ватнике. С минуту постоял, глядя ей в колени, потом буркнул:

— А его нет.

— Кого его? — спросила Галя.

— Не знаешь, что ли? Кости…

Она молчала, и мальчишка нехотя объяснил:

— На танцы пошли с Маринкой, в "Строитель".

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, — сказал он.

Снова постояли молча, и мальчишка хмуро проговорил:

— Чего ты все за ним бегаешь? Он же с Маринкой ходит…

Галя спросила:

— Давно ушли?

— Час, наверное, — ответил тот. И уже вслед ей крикнул: — Ты узкоколейкой беги — короче…

…В шикарном вестибюле Дома культуры Галя сняла пальто и отдала гардеробщику. По широкой лестнице она взбежала наверх.

После улицы большой зал ошеломил ее светом, круженьем, теплыми волнами музыки, праздничным запахом духов. Она приткнулась к ближнему подоконнику и стала смотреть на быстро мелькающие пары. Иногда на нее оглядывались, но ей было все равно. Ее не подавляли наряды девушек, и не было стыдно за школьные, битые и стоптанные полуботинки: в этом зале она была сама по себе.

Постояв немного и привыкнув, Галя стала пробираться вдоль стены, щурясь и вытягивая шею, чтобы высмотреть Костю в этом круженье и мельканье. Но его не было.

Тогда она выбралась в коридор и стала бродить по переулкам и закоулкам огромного Дома культуры. И тут было много народу. Какие-то парни курили в полутемном тупичке. У зеркала полная девушка старательно регулировала завиток на лбу.

Галя все время оглядывалась, в конце концов налетела на какого-то высокого парня, и тот, взяв ее за плечи, глядя в бледное целеустремленное лицо, недоуменно спросил:

— Это еще что за лунатик?

Она молча вывернулась из его рук и пошла дальше.

Костя стоял у входа в шахматную комнату с двумя ребятами и девушкой. Галя не заметила, та девушка или не та, да это и не важно было. Она бросилась к Косте и схватила его за рукав. Он удивился:

— Ты?

Она сказала:

— Костя, ты не сердись, я на минуту. Мне только с тобой поговорить.

— А что случилось? — спросил он.

— Мне Лидия все сказала. Костя, ты понимаешь…

— Но мы же с тобой обо всем договорились, — сказал он, оглядываясь на своих и как бы отделяя себя от Гали спокойным доброжелательным тоном. Один из ребят подмигнул Косте, и тот, словно оправдываясь, слегка пожал плечами.

— Ну мне же Лидия все сказала, — улыбнулась Галя. Она глядела только на Костю, удивляясь, как он до сих пор не понял, что того их разговора просто не было…

Девушка усмехнулась и, взяв под руку одного из ребят, отошла. Второй парень пошел за ними. Они остановились у окна и закурили — девушка тоже.

— Слушай, ну чего ты, ей-богу, — сказал Костя. — Ну глупо же. Смешно ведь. Лидия, не Лидия… Она-то при чем? Ведь мы же договорились. Ну глупо же. Зачем ты сюда пришла?

Ребята и девушка у окна негромко засмеялись. Он испуганно оглянулся на них и раздраженно повернулся к Гале:

— Смешно ведь. Ты понимаешь — глупо.

Она не ответила, только усмехнулась. Он боялся… Пусть бы грубил, изругал ее, прогнал — а он боялся. Эх, Костя, Костя…

Один из ребят, курчавый, подошел к ним. Костя иронически скосил глаза, и голос у него стал терпеливым, взрослым…

— Иди домой, сестра, наверное, беспокоится.

И улыбался, и говорил он для курчавого — иначе сказал бы не "сестра", а "Лида".

— Интимные тайны мадридского двора? — спросил парень. — Мы будем в зале, старик.

— Да нет, мы уже кончили, — торопливо сказал Костя.

— Решили мировые проблемы? — снисходительно улыбнулся парень, повернувшись к Гале.

И вдруг перед глазами у нее стало красно от злости, от обиды, от ничтожности их приглаживающих фраз, и — все равно.

— Да нет, ничего особенного, — сказала она курчавому. — Просто я его люблю. Это очень стыдно, да?

Тот растерялся:

— Да нет, почему…

— Нет, вы мне правду скажите — стыдно? Я навязываюсь, да?

Она повернулась к Косте и проговорила с презрительной мягкостью:

— Костя, ты не сердись. Ты не бойся. Ведь это надо мной будут смеяться. Я же сама навязываюсь, ты же не виноват…

Потом сказала курчавому — громко, чтобы те, у окна, тоже слышали:

— Вы не смейтесь над ним, ладно? Вы лучше надо мной. Ведь это я его люблю, он ни при чем…

Она повернулась и пошла, разгневанно пробираясь сквозь толпящихся, курящих, перебрасывающихся походя разной словесной мелочью. Она знала, что там, сзади, они сейчас будут шуточками и ухмылочками смазывать весь этот разговор, пока не пригладят до рядового анекдота. Но теперь это не имело значения.

Потом она шла по улице, и странно было чувствовать себя идущей ни за чем и никуда. О нем она не думала, будто его и не было, ни походки, ни шарфа, ни женщины, ни окна на третьем этаже. Но ее любовь еще существовала, странная любовь, теперь уже ни к кому, существовала и все никак не успокаивалась, все жила, билась, как существует и даже бьет крыльями птица с отрубленной головой.

Галя шла все медленней, шаг ее больше не летел. И, глядя на себя как бы со стороны, она тускло думала, что вот идет по серой улице серая девочка, неотличимая от асфальта, от стен — просто винтик толпы. Просто студентка техникума, и никуда ей не нужно переходить: учить уроки, делать, что надо, дома — и все.

"Вот и кончилось, — сказала она себе. — Вот и конец".

Она пошла еще медленней, еще больше сливаясь с улицей.

Ребенок к ноябрю

После того звонка Дарья дня три думала в одиночку — колебалась. Когда стало невмоготу, позвонила Надин — мол, есть разговор, надо посоветоваться.

— А где проблема? — удивилась Надин. — Заваливайся прямо сейчас. Мужик вон сохнет, весь у двери извертелся, а ее нет и нет. Другая бы на твоем месте бегом бежала.

Она говорила громко и с удовольствием, видно, муж сидел рядом.

— Потерпит, — ответила Дарья.

Это были их обычные шуточки.

В общем-то, все было ясно, большого выбора не предлагалось. Вот только решиться было не просто. Ведь это не шутки — всю жизнь менять.

До Гаврюшиных было неблизко, минут сорок и две пересадки. Но дорога накатана — уже лет семь, с тех пор, как Надька с Ленькой получили свою двухкомнатную, Дарья ездила к ним каждую неделю, а то и два раза, а то и все три. Если же Леньку угоняли в командировку, то и вообще переселялась. В огромной Москве у Дарьи только и было две таких набитых дороги, на работу и к Гаврюшам. По сути, Надька с Ленькой были ее семьей, она и смотрела на них как на семью: на равных с Надькой готовила, прибиралась, стирала и штопала Ленькины носки, возилась с ребятенком — Кешка, ныне восьмилетний прохиндей, уже в раннем детстве ее раскусил и с тех пор любил, но снисходительно и небескорыстно, ездил на ней верхом и использовал как щит в своих осложнениях с матерью. Ближе Гаврюшиных у Дарьи на свете никого не было.

Открыла Надин, ногой придвинула тапочки. В маленькой комнате с перерывами взвывал телевизор, Ленька смотрел что-то спортивное. Кешки не слышалось; не дожидаясь вопроса, Надин сказала — у стариков. Старики были Ленькины, Надькины жили далеко, за Уралом.

Прошли в большую комнату, сели. Надин была в халате, из разбросанных по дивану подушечек слепила гнездышко — ловила кайф. Дарья села в свое кресло: оно когда-то и покупалось в расчете на нее, потому что раскладывалось на ночь.

— Ну, — сказала Надин, — чего там?

Дарья медлила, она вообще спешить не умела.

— Ну? Телись, телись.

— Верка звонила, — буркнула Дарья, кося в сторону, — Верка Лаптева. Помнишь?

— С телефонной станции, что ли?

— Спохватилась, — ворчливо проговорила Дарья, — она уже сто лет как в райисполкоме.

— Так я ее и не видела сто лет. Ну?

— Вот тебе и "ну". — Дарья снова скосила глаза, словно дальше говорить предстояло о стыдном. — Выселять нас будут.

— Так, — сказала Надин, — любопытно. Действительно, новость. И куда?

— Откуда ж она знает? Она там мелкая сошка. Институт, тот, здоровый, что на углу, забирает дом. Ну а нас…

— Новость, — повторила Надин и музыкально постучала пальцами по деревянной боковинке дивана.

— А я что говорю!

— Ну и?

— "Ну и", — осудила Дарья Надькину торопливость. — Вот и пришла посоветоваться.

— Да, тут, конечно… — начала было Надин, запнулась и крикнула: — Эй, Леший!

Ленька за стенкой приглушил звук и что-то хмыкнул в ответ.

— Давай, давай! — снова крикнула Надин и по-домашнему, не без удовольствия, пожаловалась: — Вот черт Леший, совсем обленился.

Вошел Ленька в джинсах, распахнутой рубахе и носках — тапочки он не любил, а подметала Надин чисто.

Кличка появилась у него давно, еще когда они с Надькой женихались. Из Леньки стал Лешей, из Леши Лешим… Тут справили свадьбу, нужда в новых ласкательных прозвищах отпала, и молодой муж так и остался Лешим.

— Ого, — восхитился Ленька, — какие люди к нам ходят!

Он приподнял Дарью с кресла, поцеловал и привычно облапил, в шутку, но ощутимо. Дарья равнодушно высвободилась, сняла его руки с груди: Ленька был почти все равно что Надин, его прикосновения эмоций не вызывали.

— Обрадовался, — проворчала она, — братик Вася.

"Братик Вася" — это была еще одна его кличка. Лет пятнадцать назад, Дарья тогда еще жила в общежитии, Надин и Ленька провожали ее с вечерушки домой. Перед дверьми Ленька стал придуриваться, проситься ночевать. "Мне-то что, вахтерша не пустит", — отмахнулась Дарья. "А ты скажи, братик Вася из деревни приехал…" Так за ним и осталось — "братик Вася".

Вообще в их компании, теперь практически распавшейся, по именам не звали, каждому находили кликуху. Не специально, само получалось. И всем это нравилось: возникал как бы свой язык, ограждавший от посторонних, дававший хоть малое, но ощущение избранности…

Кстати, и Дарья по бумажкам значилась вовсе не Дарьей — в чумную минуту родители записали ее Джульеттой, с тем и жила, на потеху сверстникам. Она уже и сама не помнила, как из ненавистной Джульетты переназвалась в Дарью. Зато уж это имя сидело на ней, как влитое. Приземистая, крепко сбитая, с крепкими икрами и сильными короткими руками, волосы цветом и качеством в паклю, сумрачное лицо с постоянной морщиной на лбу от тугой, медлительной мысли… Дарья! Дарья, и никто иной. Хотела даже паспорт переписать, но Надин отговорила — это ведь сколько документов менять, да еще объясняй всем и каждому…

— Леший, — сказала Надин, — ну-ка, напрягись. Дашкин дом расселять будут.

— Да? А как же… — машинально озаботился Ленька, душой еще не оторвавшийся от вопящего ящика. Потом до него дошло: — Так это же здорово. Квартиру дадут.

— Дадут, — огрызнулась Дарья, — догонят и еще дадут.

— Сунут в малосемейку к какой-нибудь бабуле, — хмуро поддержала Надин.

— Так сейчас же вроде нельзя? — удивился Ленька. — Вон в газетах…

Женщины посмотрели на него с сожалением. Он растерялся:

— Ну а чего делать?

— Чего ж тут поделаешь, — за Дарью ответила Надин, — выбирать не из чего. Сама-то как?

Дарья снова отвела глаза.

— Да я чего? Тут и думать нечего. Если уж рожать, так теперь.

Тут врубился и Ленька:

— А чего — верно! Родишь — куда денутся? Вынь да положь.

— На мать-одиночек особый список, — проинформировала практичная Надин, — если мальчик, вообще двухкомнатную обязаны. Найдем пути.

Надин вообще была умна, в житейских сложностях ориентировалась быстро и вела дом как опытный водитель, едва заметно пошевеливая руль. Но последнее слово всегда оставляла за мужем, чтобы чувствовал себя главой семьи. Вот и сейчас повернулась к нему:

— Ну что, мужик, как решишь: рожать или не рожать?

Ленька неуверенно посмотрел на жену:

— А чего бы и не родить? Ты как считаешь?

— Я что, — сказала Надин, — я девушка забитая, крепостная… В общем, подруга, мужик велел — значит, рожай и не сомневайся.

Дарья молчала.

— Еще проблемы? — насторожилась Надин.

— А ты думала!

— И чего еще?

— Ну ты даешь, — с укором отозвалась Надин. — Рожают-то от кого-то.

— Ну на такое дело любителей…

— Я первый! — перебил Ленька и поднял руку.

— Вот видишь. А ты опасаешься…

Дарья переждала смешки, выждала паузу и только потом сказала то важное, ради чего, собственно, и пришла:

— Я ведь не замуж напрашиваюсь. Если замуж, тогда чего уж, тогда где берут, туда и беги. А уж ребенка — это извините…

— Ну и кто на примете? — осторожно поинтересовалась Надин.

— В том-то и дело, что пока не ясно.

Подруга задумалась.

— Это ты верно, ребенка от кого попало нельзя. И гены нужны приличные, и… Все-таки нравиться должен мужик. Без охоты вон и блины подгорают. Ну, хоть какого типа — прикидывала?

— Ну… — замялась Дарья.

Ленька снова вклинился:

— Я не подойду?

Она слегка обиделась на его легкомыслие:

— Обойдемся. Нам дурак не нужен, нам умного надо.

— Ну, умный — ясно, — не отвлекаясь на мужа, подхватила Надин, — а еще?

— Не алкаш.

— Ясно. Дальше?

— Красавец, конечно, не обязательно, но…

— Чтоб смотрелся?

— Не урода же рожать, чтоб всю жизнь мучился.

— Возраст? — деловито продолжала Надин.

Дарья пожала плечами:

— Да это, в общем, без разницы. Хоть тридцать, хоть пятьдесят.

— А нация какая? — всунулся Ленька.

Дарья растерялась:

— Да, наверное, все равно. Европейская.

— Ну а латыш, например?

— А Латвия тебе в Азии? — возразила Надин.

— А армянин?

— Да если хороший…

— Армяне умные, — поддержала Надин.

Дарья вспомнила рослого красивого таджика, с которым познакомилась когда-то в поезде, и уже решительно проговорила:

— Нация все равно какая.

— Ясно, — сказала Надин, — еще?

— Н-ну… Характер, конечно. Лучше бы добрый, по крайней мере не эгоист. Характер-то передается. Вот у меня мать была упрямая — сами видите…

— Видим, — охотно согласился Леший.

Надин подытожила:

— Значит, так: не дурак, не алкаш, не эгоист и смотрится. Еще?

— Хватит, — сказала Дарья, — такого бы найти.

Внезапная Дарьина хмурость подействовала на подругу, она тоже потускнела и притихла. Ленька же, наоборот, решил поднять настроение и стал доказывать, что мужиков полно, проблем не будет, вот только Дарье надо выбрать с умом.

— Конкретная идея есть? — допытывался он.

Дарья уклонилась, сказала, там видно будет.

Разговор усох, Лешего опять потянуло к телевизору — приглушенный, но не выключенный, он так и бормотал за стеной.

— Сиди! — приказала Надин и тут же, умница, смягчила: — Останемся тут, две дуры, — на что мы годимся без мужика?

— Справитесь, — ободрил Леший, словно бы машинально продвигаясь к маленькой комнате. В дверях вдруг остановился и радостно заорал: — Тройню рожай! Тройню! Пятикомнатную дадут!

Оставалась еще сложность, которой пока что не касались. В конце концов, чтобы у подруги не было неясностей, Дарья заговорила сама:

— Насчет денег продумала. Восемьсот на книжке, еще подкоплю, пока время есть, на ремонте подхалтурю. А потом буду вязать. За вязку сейчас хорошо дают, у нас бухгалтерша вяжет.

— Ты разве вяжешь?

— За девять-то месяцев научусь! — уверенно возразила Дарья.

Надин помолчала, покивала и лишь потом негромко отозвалась:

— Ладно, это все дела переживаемые. В конце концов, у нас мужик есть. Лень!

Леший за стенкой вновь приглушил телевизор.

— Зашибешь лишнюю тридцатку для любимой женщины?

— Для Дашки, что ли?

— А у тебя что, еще любимые есть?

Ленька всунулся в дверь, постучал себя по груди и торжественно заявил, что, пока он жив, Дашка с голоду не помрет.

Когда ящик вновь заорал, сказала:

— Ничего. Надо будет, и полтинник подкинет. В чем, в чем, а в этом мужик. Добытчик.

Надин была прижимиста, каждой копейке знала нужное место — хозяйка! Все для дома, для семьи. Дарья чуть не разревелась от умиления. И раньше-то чувствовала себя у Гаврюшиных родней, а тут и вовсе… Надо же, какие люди! Да ближе и на свете никого нет. Вот скажи ей — умри за Надьку, или за Леньку, или за Кешку-прохиндея…

Кресло разбирать не стали, постелили на Кешкином диване. Уже в темноте долго, из комнаты в комнату, переговаривались. Ленька, дурачок, как всегда, хохмил, звал к себе, чтобы с левого бока не дуло. Дарья, как всегда, отвечала:

— Сейчас, только шнурки наглажу…

Ничего, поддержат. Есть друзья. Не пропадет.

* * *

Дарьину судьбу в основном определили две черты характера: упрямство и порядочность. Порядочность обрисовалась со временем, а вот упряма была с детства. Как упряма! Мать требовала, чтобы звала отчима папой, лупила по щекам, однажды в кровь разбила лицо — восьмилетняя Дарья, тогда еще Джульетта, стояла насмерть. Как-то крикнула матери: "Ты предатель!" Результатом была высылка к вдовой тетке в подмосковный промышленный городок, дымный, но перспективный, вскоре вошедший в пределы столицы. С теткой, слабовольной и больной, Дарья ужилась на диво мирно: тетка приказывать не умела, только просила, добром же из Дарьи можно было веревки вить.

Впоследствии упрямство стоило Дарье среднего технического образования: на втором курсе техникума, где училась вместе с Надин, вступила в конфликт с глупой и хамоватой завучихой. Извинилась бы, и все, но Дарья, уверенная в своей правоте, уперлась рогом, в результате чего стала ученицей штукатура-маляра на строительстве овощехранилища. Да и потом сменила чуть не десяток работ из-за расхождений с начальством во взглядах на справедливость.

Нынешней коммуналкой она тоже была обязана характеру. Тетка умерла от почек (Дарья ходила за ней до последнего), оставив квартиру Дарье и Ленуське, младшей сестре, которую успела прописать за месяц до последней больницы. Ленуська вышла замуж, родила, мужа довольно быстро разлюбила, но разводиться не стала, а начала долгую и сладостную окопную войну, в которой была любительница и мастерица. Муж был добр и простоват. Дарья, постоянно привлекаемая в третейские судьи, встала на его сторону. Сестра злобилась, с глазу на глаз устраивала скандалы, надрывно вопрошала, кто Дарье родная кровь, она или этот. И опять Дарья упиралась — мол, он же прав. "Да какая тебе разница?!" — бесновалась Ленуська. Кончилось разменом, воюющие супруги отправились в двухкомнатную малометражку, а Дарью с ее справедливостью спихнули в коммуналку: три одиноких бабки, длинный захламленный коридор, кухня с запахом вокзала, ванна в ржавых царапинах и один на всех допотопный железный телефон.

Ну и плевать. Жить можно. Делов-то!

Замужем Дарья никогда не была. Романы время от времени возникали, девушка была влюбчива, но кончались, как правило, одинаково: тут уж срабатывала Дарьина порядочность, неизменная и в двадцать лет, и в тридцать, и в нынешние тридцать восемь. После первого же горизонтального свидания она начинала смотреть на нового мужика как на единственного и последнего, иначе просто не могла. Правда, его верности не требовала, на это ума хватало, но о своей объявляла истово, будто клялась. На благодушных современных мужчин, выросших в традициях постельной демократии, это производило впечатление шоковое: они просто не могли понять, почему акция, не более значительная, чем партия в шашки, воспринимается столь торжественно. И — что за этим кроется, сдвиг по фазе или коварный расчет. В любом случае требовалось бежать. Они и сбегали. А Дарья вновь терпеливо ждала человека, которому понадобится ее пожизненная преданность.

Впрочем, в последние годы с ней что-то произошло — перестала ждать. Видно, не судьба. Что ж, и холостячки живут, не всем же замуж, тем более с ее характером. Дарья стала подумывать о ребенке. Не конкретно, а так, вообще.

Теперь же расплывчатая идея впрямую приложилась к ситуации.

Дарья так и видела свою будущую жизнь: маленькая уютная квартирка, кухня с набором красных рижских кастрюль, чешское кресло-качалка. Занавески зелененькие, обои в тон, понадобится — сама переклеит. И — мальчишка, упрямец, нахал, бандит вроде Кешки, может, даже еще нахальнее. Уж он ей даст жизни! Ничего, справится. В бассейн его станет водить. Купит ему сапожки резиновые, за грибами поедут в Петушки…

* * *

Дарьину идею звали Павлом, мужик был хоть куда. Лет восемь назад у Дарьи возник с ним бурный роман, мгновенно закрутившийся и мгновенно оборвавшийся. Павел был наладчик, но особенный, его даже за границу посылали — хотя тут, может, и врал. Веселый, бесшабашный, щедрый, он и внешне бросался в глаза: поджарый, узколицый, с искрящейся породистой сединой. За аристократичность рожи Дарья про себя окрестила его "Граф", и в разговорах с Надин он тоже проходил под этой кличкой.

Встретились они на многолюдной праздничной вечеринке, и Дарья втюрилась сразу и так откровенно, что он выделил ее из толпы прочих баб, загипнотизированных его болтовней, и, даже не дождавшись, пока опустеют бутылки, на такси уволок к себе.

Сколько же ему тогда было? Да под сорок, наверное.

Квартира у Графа была новая, маленькая, почти пустая, но с холодильником и широченной лежанкой, которую он называл "сексодром". На стене висела красивая теннисная ракетка с иностранными буквами. В прихожей Дарья разулась, стала искать тапочки, но тут налетел Граф, схватил, понес, швырнул на мягкое — и она пришла в себя лишь тогда, когда в ответ на ее лепет о вечной любви мужик зарокотал изумленно: "Да ты что, мать? Тебе хорошо? Ну и мне нормально. Чего еще надо?"

Дарье хватило бы и ее собственной вечной любви. Но где-то на третью встречу Павел попросил в следующий раз прийти с подругой. "Зачем?" — удивилась Дарья. "А — для компании. Чтоб веселее". Она не поняла, а когда дошло, надулась и ушла. Он вслед ласково назвал дурой, но не удерживал.

Потом Дарья долго жалела, что так все оборвалось. Надо было похитрить, потянуть. Ну гад, конечно — так ведь все они гады. Зато нравился как — сил нет! Месяца через два случайно пересеклись, поговорили даже, можно было что-то наладить, но Дарьино упрямство раньше нее родилось…

Теперь, однако, в первую очередь вспомнилось именно о нем. Ясное дело, прохвост тот еще, подругу ему подавай. Для жизни такой мужик — подумать страшно. Но для генов… для генов, пожалуй, в самый раз.

Дня два понадобилось, чтобы узнать его телефон. Номер Дарья набрала без трепета, ведь звонила она в какой-то мере по делу, и в какой-то мере не только своему: ребенок, хоть и существовал только в замысле, тоже имел некие права.

Граф вспомнил после большой паузы и наводящих вопросов, но, вспомнив, пожалуй, даже обрадовался — может, потому, что вечер впереди маячил пустой, а тут что-то засветилось. После разных "Ну что?", "Ну как?" он все же поинтересовался, с чего это она вдруг надумала. Дарья уклончиво ответила, что есть разговор.

— Ну не по телефону же! — вальяжно возмутился Граф. — Ты же знаешь, я не телефонный человек.

— А тогда чего не зовешь? — в лоб спросила Дарья.

Граф несколько растерялся:

— То есть как это не зову? Вот именно, что зову. Бери тачку и приезжай.

В другой раз Дарья обошлась бы автобусом, но тут, ввиду важности предприятия, взяла такси. На всякий случай прихватила все ночное и утреннее, вплоть до зубной щетки: в прежние времена Граф такие дела не откладывал. Как пойдет разговор, Дарью не тревожило, как-нибудь да пойдет. В конце концов, не клянчить едет, скорей уж одарить: пусть ценит, что обратилась к нему, могла бы и другого выбрать.

Граф ее ждал, открыл сразу. В темноватой прихожей он выглядел как прежде, но в комнате, при свете, стало заметно, что прошедшие годы проехались по нему основательно: лоб в морщинах, верхние зубы сжеваны и корявы, на затылке лысина с детскую ладонь. Лысина Дарье особенно не понравилась, но виду не подала: бог с ней, для дела какая разница, дети-то не лысыми растут.

Судя по всему, за прошедшие годы Пашка не только красивее, но и богаче не стал. Правда, мебелишки чуть прибавилось, но лежанка стояла все та же, под обшарпанным пледом она была вся в рытвинах, как заезженная проселочная дорога — поработали подруги! Ракетки на стене уже не было, в углу у окна валялись три пары стоптанных кроссовок. Почему здесь, а не в прихожей, Дарья допытываться не стала: у такого прохвоста все не как у людей.

Граф даже не слишком ее разглядывал, сразу полез. Она отстранилась:

— Погоди, отдышаться дай.

Ясно было, что все может выйти само собой, никакие разговоры не понадобятся. Но так Дарье не хотелось. Прохвост не прохвост, а должен понять значительность момента, не в любовники его вербуют — в отцы.

— Все холостой? — спросила она с нестрогим осуждением.

Он махнул рукой.

— Провел два эксперимента — не по мне!

— Детей небось наплодил, — начала Дарья, надеясь, что на этой теме беседа задержится и сама собой выведет на предстоящее событие. Но Граф только хмыкнул и потащил ее на кухню, где расторопно вытащил из холодильника колбасу, огурцы и запотевшую бутылку.

— Спрячь, — сказала Дарья, — не надо.

— Да ты что? По чуть-чуть.

— Не надо! — уже настойчиво повторила она.

— Не хочешь, что ли?

— Просто — не надо.

— Ну ладно, — согласился Пашка, — не то время, чтобы силком поить. Я вот хватану для настроения…

Он так сноровисто обезглавил бутылку, что Дарья почти крикнула:

— Ну не надо, не пей!

— Почему? — изумился Граф.

— Ты чего, с каждой бабой бутылку достаешь?

Он уставился на нее с искренним удивлением:

— Старуха, да ты что? Ты где живешь? Если на каждую по бутылке, это сколько же по нынешним ценам надо иметь? А я не миллионер. Вот эта бутылка, не поверишь, два месяца стоит. Зачем добро переводить, если и так дают?

— Хозяйственный! — сказала Дарья.

— А ты думала! Только в особых случаях, вот как для тебя.

"Особый случай" был все же приятен. Дарья возразила поласковей:

— Вот и на меня не траться. Дешевле обойдусь.

Граф подозрительно глянул на нее — голову дурит или как? — и все же потянулся к бутылке.

— Ну не надо же!

— Раз уж откупорена. Не по-русски…

— Ну прошу тебя!

Он недоуменно отставил бутылку:

— Слушай, а — почему?

— Почему, почему, — хмуро проворчала Дарья. — Потому! Еще не хватало — рожать от алкаша.

Пауза вышла довольно долгой.

— Как — рожать? — с глупой улыбкой переспросил наконец Граф.

— Не знаешь, как рожают?

— Ты чего, рожать надумала?

— Дошло наконец.

— А… почему вдруг?

Вопрос был, может, и не совсем дурацкий, но Дарья не сочла нужным реагировать.

— Да нет, я, конечно… Хочешь так хочешь… — Пашка все же собрался с духом и выдавил: — Почему именно от меня-то?

Она хмыкнула презрительно:

— А ты что, не мужик?

— Мужик-то мужик, но… Я ведь больше жениться не собираюсь.

— Да кому ты нужен — жениться!

— Ну а ребенок чей будет?

— Мой, чей же еще?

— Только твой?

— Ну не твой же.

— Нет, все-таки…

— Да ты чего, боишься, что ли? — уже в упор спросила она.

— Чего мне бояться? — неуверенно возмутился Граф. — Тоже еще… делов…

— Ну слава богу. А то уж подумала, и на это не годишься.

— На это как-нибудь, — возразил Пашка с самонадеянностью профессионала.

Они попили чаю, скучновато перебирая немногочисленных общих знакомых. Пашка сунулся заново ставить чайник, Дарья его остановила. Тогда он сказал, бодрясь:

— Ну?

— Чего — "ну"? Стели, — глухо отозвалась она. — В ванной полотенце хоть чистое?

— Нормальное. Ты в комнате разденься, а то шмотки замочишь.

— Высохнут, — ответила Дарья и пошла в душ. Ей не хотелось раздеваться при нем и просто не хотелось с ним соглашаться.

В ванной зеркало было треснувшее, зато вполстены. Дарья разделась, посмотрела на себя. Ничего, кое-что осталось, бывает и хуже. Не Венера, куда там, но смотреть можно. И живот не висит, в порядке живот. Растянется, конечно — ну да ладно, для такого дела не жалко. А может, потом и назад уберется, другие-то рожают, и ничего.

Граф негромко стукнул в дверь.

— Чего тебе? — крикнула она, убавив воду.

— Помочь не надо, а? Спинку помылить.

— Обойдемся, — ответила Дарья и уж потом удивилась: чудно, раньше бы от одного его голоса сомлела. И чего с мужиком стало? Постель вон пошел стелить. Прежде бы послушался, как же! Схватил бы, швырнул — только бы тряпки ее по комнате запорхали…

Она надела рубашку и халатик, прошла в комнату. Легла. Граф возился на кухне, позвякивал посудой. Потом вошел, сел на край лежанки.

Дарья молчала.

— М-да, — сказал он, — интересная ситуация. А ты молодец.

— Почему?

— Без отца рожать не боишься.

— Почему же без отца? Не от святого же духа.

— Постой, но ты же сама…

— Сама, — оборвала она, — сама. Успокойся. К тебе никаких претензий.

— А я что, я спокоен…

Не снимая брюк, он прилег рядом, отогнул одеяло. Руки полезли под рубашку, зашарили по груди, по животу. Чужие, вялые руки — ну хоть бы что-нибудь ощутила!

Дарье стало неприятно.

— Постой, — сказала она.

— Чего?

— Ну погоди, не надо.

Он продолжал свою механическую работу, и Дарья крикнула, рывком отодвинувшсь:

— Ну говорю же — не лезь!

— Да ты чего? — возмутился Граф. — Ну знаешь… Сама, понимаешь…

— Чего сама? Думаешь, поманил — а я и разбежалась?

— Я поманил?!

— А кто ж еще? — огрызнулась она вопреки всякой логике. — Тоже мне деятель! Достал свою бутылку — так я тебе сразу ножки веером, да?

— Да пошла ты! — оскорбленно завопил Пашка, вскакивая с лежанки.

— И пойду, — сказала она с достоинством, — еще как пойду.

Резко встала, сбросила рубашку — плевать, пусть смотрит! — и стала одеваться. Побросала в сумку ночное и, отводя душу, громко хлопнула дверью.

Еще не хватало — рожать от труса…

* * *

Дарья была тугодумка, знала это свое качество, но не стыдилась его и даже уважала. Ну тугодумка. А чего суетиться? Зато уж как решит…

На решениях своих Дарья стояла твердо, тут сказывалось упрямство.

На сей раз Дарья ворочала мозгами до самой субботы, но решить ничего не удалось. Ясно стало одно: вновь не миновать совета с Гаврюшиными.

— Ну и как идея? — спросила Надин. По Дарьиному лицу она все поняла, просто ждала подробностей.

— И говорить не о чем, — ответила Дарья, — не тот человек. Посмотрела вблизи…

— Он-то соглашался?

— Да уж лежал рядом. В брюках. Трус последний.

Леший сидел, перебирал электробритву, но его Дарья не стеснялась, словно двум подругам рассказывала.

— Ну и как теперь? — спросил он, орудуя ершиком.

— Как, как… Другого надо искать.

— Думала? — Это уже Надин.

— Чего тут думать? — хмуро ответила Дарья. — Нет никого.

Подруга постаралась поднять настроение:

— Ну так уж и никого… Никого — не бывает. У вас вон и в конторе этого добра…

Последние два года Дарья работала диспетчером в заводском гараже.

— Ага, — возразила она, — а потом каждый день с ним нос к носу?

— Не любись, где живешь, — поучительно изрек Ленька, не отрывая глаз от моторчика.

— А другие варианты? — вернула к делу Надин.

Признаваться было нерадостно, но стыд Дарья преодолела раньше, пока думала в одиночку. Она сказала просто:

— Никаких других вариантов у меня нет.

Надин не поверила:

— А тот последний, в очках?

— И видеть его не хочу, — буркнула Дарья, — жмот чертов. Взял двадцатку взаймы, и будто его и не было никогда.

— А тот, со стройки?

— Когда это было! Да он и пьет.

Надин, чуть подумав, повернулась к мужу:

— Эй, Леший, ну-ка напрягись. Кто там из твоих обормотов, а?

Ленька поднял глаза к потолку:

— Хм… Это поразмыслить надо.

— Может, Ряполов?

— Не, он жены боится.

— Тут всех делов на два часа.

— Ты его бабу не знаешь. После работы на час задержится, она его носом обнюхивает.

— Носом?

— Вот именно, что носом.

— Живут же люди! — восхитилась Надин. — Ну а Колька рыжий? Уже год холостой. Даш, помнишь, на дне рожденья…

— Рыжего не надо, — отказалась Дарья.

— Почему?

— Еще унаследует. Потом всю жизнь дразнить будут.

— Ладно, обойдемся без рыжих, — согласилась подруга и опять затеребила мужа: — Ну-ка, давай, кто там у тебя еще? Во — Степаныч!

— Он же парторг.

— Да у него глаза кобелиные.

— Не станет, — покачал головой Ленька. — Просто так — пожалуйста, а чтобы дети — не станет.

Надин немного подумала и оживилась:

— Стой, а Ветлугин? Самое то, чего еще искать?

Леший досадливо отмахнулся:

— Да он же в загранку завербовался, на Кубе сейчас. К зиме, правда, в отпуск собирался…

— К зиме мне уже родить надо, — угрюмо напомнила Дарья. Она поскучнела, настроение пошло вниз. И тут явно не светило, а, кроме Гаврюшиных, пойти было не к кому. Ну к кому? С таким-то делом?

Видно, Ленька заметил ее состояние, потому что заторопился, стал вспоминать какие-то фамилии — правда, сам же всех и отверг. Зато в конце выдал идею: служба знакомств. А чего? Бюллетени издают. Кому-то же везет! Дать объявление, хочу познакомиться, то-се…

Надин, знавшая все и про все, объявление отвела, там очередь на полгода, но за идею мужа похвалила: можно ведь и без объявления, есть вечера знакомств, как раз в воскресенье в Доме культуры — "Кому за тридцать". Там чего хорошо — никаких проблем. И выбор есть. И риска никакого. Нет так нет, пришла и ушла. Просто посмотреть. Составить представление. И вообще для хохмы. Посмеяться в свое удовольствие.

Посмеяться Дарья согласилась, но только на пару с Надин. Решили взять и Лешего для компании и страховки, чтобы в случае невезухи не горбиться нищенками у стены.

* * *

Дом культуры был большой, с колоннами, с тяжелой дверью. Тетка в дверях Лешего пустила, а с женщин потребовала билеты.

— Билеты? — не совсем искренне удивилась Надин, видно про них слышавшая, но за прочими хлопотами упустившая эту деталь.

— Билеты, — подтвердила тетка с удовольствием, похоже, маленькие скандальчики в дверях разнообразили ей жизнь. — Полтора рубля с барышни.

— А этого чего ж пустили? — кивнула на мужа Надин.

— А этому положено, — совсем уж расплылась тетка, — мужчина. Барышень-то у нас всегда битком, а вот кавалеров по общежитиям ловят. Дефицит!

— Надо же, а? — повернулась к Дарье Надин. — А мы и не ценим… Ну что ж, кавалер, раскошеливайся.

Леший слетал за билетами, и они вошли.

Народу было полно, сотни небось три. Поначалу Дарья глядела только на баб. С мужиками успеется, какие есть, такие есть. А шансы ее будут зависеть от баб — вон их сколько, и все конкурентки.

Довольно быстро Дарья успокоилась. Бабы были наряжены, в прозрачных блузках, колготках с узорами, от свежих причесок несло лаком. Стояли парочками, а то и по трое, возбужденно кудахтали, в их суетливой праздничности было что-то жалкое. Куры несчастные!

Рядом с Надин и Ленькой Дарья чувствовала себя уверенно. Никаких нарядов, никаких причесок, юбка и свитер, спортивный стиль. Деловая женщина — и разница с курами сразу видна. Они прибежали мужика искать, а Дарья просто заглянула из любопытства, составить представление. Даже, точней, для хохмы. Посмеяться.

Куры были нарядны, а петухи все больше в затрапезе. Кто в чем. И джинсы, и штаны мятые, и куртки чуть не лыжные, и рубахи нараспашку. На весь зал, может, три галстука, и то в веревку закручены. Знали себе цену мужички! А чего стараться, когда была их от силы треть, а то и четверть. Ходили по залу, как по рынку, разглядывали, выбирали.

В другой бы раз Дарья на мужиков разозлилась за нахальство и самомнение — тоже еще принцы! Но теперь она была даже довольна: таким кавалерам она больше соответствовала. Тоже небось пришли для хохмы. Составить представление. Посмеяться.

Стульев было мало, только у глухой торцовой стены, и все заняты: какие-то угрюмые бабешки влипли в них намертво и вставать не собирались. Во анекдот! И чего пришли, за что по рубль с полтиной платили?

Дарья для разгона потанцевала с Лешим, потом втроем независимо постояли у стены. Хохмили. Смеялись. Составляли представление.

Спустя время велели Леньке отойти — торчит рядом, как пугало, женихов отгоняет. Леший обиделся:

— А тогда на черта сюда тащили?

Надин невозмутимо ответила:

— Ты сюда чего шел? Бабу искать? Вот и ищи.

Это была уже хохма, а при хохме отступать не полагалось. Леший с угрозой проговорил:

— Вот так, значит? Ладно. Ладно. Вы так, и мы так. Только чтобы потом без скандалов.

Ворча на ходу, он отправился искать бабу. Надин сказала:

— Ну вот мужик и пристроен, теперь можно делом заняться.

Они стали разглядывать мужчин, прикидывать варианты. Одного одобрили обе и сразу: рослый блондин с крупным грубоватым лицом стоял у окна, облокотившись на подоконник, от его вызывающе белой куртки веяло уверенностью и почти курортной свободой. Какая-то в кружевах разлетелась к нему на белый танец. Он поглядел на нее с недоумением, танцевать пошел, но, едва кончилась музыка, бросил посреди зала и вернулся к своему подоконнику.

— Ценит себя! — неодобрительно заметила Дарья.

— А ты думала, — спокойно отозвалась Надин, — такие собой не дешевят.

— А тогда чего сюда притащился?

— Мало ли… Может, жена ушла, пятая или шестая. Или в жилплощади нуждается. А то просто в общежитии отловили — помнишь, эта, у входа… Да ладно, тебе-то что? Притащился, и слава богу. Вот будет опять белый — беги, пока не обогнали.

— Чести много.

— А для хохмы.

— Разве что для хохмы…

Этот вариант Дарью устраивал, он не касался достоинства.

Но следующий танец был не белый, и их обеих пригласили. Почти одновременно подошли двое, Надин взял тот, что посимпатичней, а к Дарье подкатился щуплый мужичишка, одетый, правда, модно и дорого, в серую импортную куртку с замшевой грудью и вязаными рукавами. Чести, что и говорить, было не много, но Дарья почувствовала себя уверенней: уж лучше танцевать с кем придется, чем дурой на выданье жаться у стены.

Несмотря на мелкую конструкцию, кавалер выплясывал умело и даже порывался выделывать какие-то фигуры. Дарья не поддалась: и не дискотека тут, и она не девочка. Она вообще считала, что надо вести себя соответственно возрасту, ну, может, лет на пять меньше, ну на десять. А пенсионерка под пионерку — смешно, и больше ничего.

Видимо, кавалер оценил ее сдержанность, потому что спросил вежливо и даже с робостью:

— Простите, как вас зовут?

Она глянула на него высокомерно, выдержала паузу и только тогда назвалась. Он тоже представился:

— Георгий. Можно Жора.

Слегка кивнув, Дарья приняла это к сведению — ни Георгием, ни Жорой называть его она не собиралась. Но когда танец кончился, кавалер удивил — он не повел ее к Надин, а прямо среди зала спросил:

— Слушай, ты не врать — умеешь?

Дарья даже растерялась — ишь ты, так сразу и на "ты". Но автоматизм сработал, ответила надменно:

— А я вообще никогда не вру.

— Ну, таких людей не бывает, — отмахнулся Жора, — все врут, даже я иногда. Лучше скажи — сейчас не врать можешь?

Ей стало любопытно, и она ответила:

— Ну, допустим, могу. А что?

— Тогда давай поговорим.

— Ну давай, — согласилась Дарья. Хохма так хохма.

— Ты зачем сюда пришла?

— Интересно… А ты зачем?

— Да ты не обижайся, — успокоил он, — ведь не так просто пришла, верно? И я не так. Сюда просто не приходят. Так чего темнить? По-моему, лучше честно, на вранье только время уходит, и больше ничего. Все равно же все понятно. Ты вот, например, замуж думаешь, да?

— Интересный разговор, — сказала Дарья, — мало ли чего я думаю.

— Да ты не темни, зачем темнить-то?

— Ишь ты, — она посмотрела на него с иронией, — сам-то темнишь.

— Я? Да где я темню? Я прямо говорю: нужна жена. Жена и пацан.

— Ишь ты, пацана ему!

— Можно и девку, — уступил Жора. — В общем, ребенок. Есть готовый — пожалуйста. Я человек прямой: понравится женщина — ноу проблем. И сразу пропишу.

— А чего это тебе так пригорело? — осуждающе поинтересовалась Дарья. Мужичонка был ей безразличен, но не понравилось, что он в первом же разговоре так араписто все обещает. Сам дурак или дуру ищет?

— Обстоятельства, — сказал Жора. И, чуть помедлив, объяснил: — Ломают нас. Дом ломают.

— Та-ак, — протянула Дарья, — надо же!

— Чего — так? Ну чего — так? — заторопился Жора. — Я же не из-за этого. Давно жениться хотел, я по натуре вообще человек семейный. Теперь просто срочность появилась.

Уже заиграли новое, может, даже белый танец — Надин делала Дарье знаки. Но нельзя же было посреди разговора взять и уйти: это было бы грубо, а грубость Дарья не уважала. Какой бы человек ни был, а грубить не надо, этим никогда ничего не добьешься, только покажешь плохое воспитание.

— Ну так как? — спросил Жора.

— Чего — как?

— Встретимся еще?

— Зачем?

— Темнишь все, — проговорил он неодобрительно. — Встретимся, сходим куда-нибудь.

— Ну и ну! Быстрый!

— А чего особенного? Все ведь так женятся. Познакомятся, встретятся, а там уж смотрят, годятся друг другу или нет. Чего ж тут смешного? Что честно говорю, как есть?

Теперь Дарья не жалела, что именно этот щупленький позвал ее танцевать. Что-что, а хохма получалась. Будет что Надин рассказать.

— М-да, — Дарья наморщила лоб, — подумать надо.

— Думай, — согласился он. — Это ведь не тапочки купить. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю…

— А чего именно ко мне подошел? — полюбопытствовала она. — Подруга-то моя поинтересней.

Жора подумал немного.

— В физиономии у тебя есть что-то порядочное.

Дарья устыдилась. Человек к ней по-хорошему, открыто, тоже ведь проблемы у мужика. А она ему мозги пудрит… Вздохнув, она серьезно сказала:

— Вообще-то мне и думать нечего. Я тебе не гожусь.

— Это почему?

— Тот же самый вариант: вас сносят, нас выселяют. Самой бы кого прописать.

— Правда? — спросил он упавшим голосом — видно, как и Дарья, легко впадал в надежду.

— Ну.

— Ты смотри, как столкнулись.

— То-то и оно. Так что не трать время, ищи еще. Вон их сколько.

— Да, — задумался Жора, — выходит, тебе тоже супруг нужен. А то и с пацаном. Ребенка нет?

— Был бы, чего бы я сюда шла?

— А если мужик с ребенком?

— Какой мужик, какой ребенок.

— Да нет, это я так, — пояснил он, — у меня ничего конкретного. Просто думаю, какой вариант тебе получше… Тебе муж нужен какого типа?

— Не бери в голову. Какой нужен, такому я не нужна. Обойдусь. Рожу, и все.

— От кого?

— Посмотрим… Ладно, действуй, счастливо тебе.

Она пошла к Надин. Жора позвал уже вслед:

— Даш!

Она обернулась. Надо же — уже приятель, Дашей зовет…

— У тебя коммуналка? — спросил он.

— В чем и вопрос.

— И у меня коммуналка, — грустно сказал Жора.

Надин встретила ее упреком:

— Ну ты чего ж? Как раз было белое танго.

— Заболтал мужичок.

— Серьезные намерения?

— А ты думала! Деловой. Завтра в загс, послезавтра прописка.

— Так чего ж ты?

— Был бы росточком побольше…

— Ну уж с тебя-то будет.

— Ага. На коньках и в кепке.

Надин показала глазами в сторону:

— Леший-то, смотри, успехом пользуется. Уже третью кадрит. Ценится мужик, хоть в аренду сдавай. Большие деньги можно сделать.

Леший словно почувствовал, что разговор о нем, издали глянул на жену и скорчил рожу: мол, хотела хохму, вот и получай. Надин шевельнула ладошкой, мол, давай, давай, и обернулась к Дарье:

— Зря надеются бабоньки, не среагирует. Совсем домашний стал. Стареет, что ли, мужик? Раньше так и норовил налево, а теперь лучше телек поглядит.

Дарья всегда завидовала невозмутимости подруги, позавидовала и сейчас. Ну держится! И никогда не поймешь, где всерьез, где развлекается. Дарья пыталась даже ей подражать, но не получалось, медленно думала, а у Надин нужные слова прямо от зубов отскакивали. Вообще Дарье нравилось в подруге все. Когда нападала мечтательность, будущая жизнь виделась именно как у Гаврюшиных, чтобы тоже тесно и уютно, и чай на кухне, и телек в спальне, и муж чтобы похож на Леньку, и пацан как Кешка. Дружно жили Гаврюшины, дружно и весело, вот бы все так…

— Твой-то совсем застоялся, — Надин кивнула в сторону намеченного блондина, — чего томишь мужика?

— Подождет, — так же небрежно, через губу, ответила Дарья, словно блондин у своего подоконника и впрямь только тем и занимался, что ждал ее, — да и морда, гляди, какая-то надутая.

— Тебе на эту морду смотреть одну ночь…

Танцы, надо сказать, были паршивенькие, бабы в основном вертелись друг с другом. Дарья с Надин до такого убожества, естественно, не опускались, и у них хватало времени обсудить Дарьиного блондина, который, правда, и не подозревал, что уже рассмотрен и распределен.

Тут вновь возник щуплый Жора и киношно-бальным полупоклоном предложил свои услуги. Все это было бесперспективно, но Дарья пошла: во-первых, нехорошо было без причины отказывать, во-вторых, понимала, что когда женщину приглашают, ее акции растут. Дарья заметила, что туфли у Жоры на толстой подошве да еще и на каблуках. Она чуть не расхохоталась — ну деятель, по сантиметру росточек натягивает! Он был, конечно, повыше ее, но ненамного. Не так, как ей нравилось. Впрочем, в танго он вел умело, рука твердо лежала на талии — какой ни есть, а мужик.

Он почти сразу спросил:

— Ты сколько получаешь?

— А тебе зачем? — на всякий случай потянула она.

— Тайна, что ли?

— Зачем тайна? Мне хватает. — Он молча ждал, и она ответила: — Если с премией, двести.

— Нормально, — одобрил Жора, — для женщины вполне.

— А сам что, академик?

Он с достоинством возразил:

— Не знаю, как академики, а доктору наук вполне взаймы дам.

Это было уже любопытно. Дарья спросила:

— А ты кто?

— Мастер по телекам. — Он уловил разочарование в ее лице и усмехнулся. — По иномаркам я, поняла? В том числе по видео. Приставки монтирую. И вообще все, что надо. Нас таких на город десяток.

— Важный человек, — похвалила она, — повезет кому-то.

— Повезет! — с вызовом согласился он.

Танец кончился, толпа, в основном бабская, стала растекаться. Но Жора ее не отпустил, придержал за локоть:

— Постой. Тебе ведь рожать надо, так?

— Ну.

— У меня конкретное предложение.

— Любопытно.

— Рожай от меня.

Дарья даже глаза вылупила:

— Это еще с какой стати?

— А я тебе денег дам, — объяснил Жора. — Деньги же на ребенка понадобятся, так? Вот я их тебе и дам.

Ей стало весело. Забавный мужичонка!

— И много отсыпешь?

— Для начала тысячи три.

— Ого! Стоит подумать. А зачем тебе это?

— Детей люблю, — сказал Жора.

Дарья давно уже привыкла: на танцах чего ни услышишь, чем глупее, тем веселее. Правда, мужичонка на высоких каблуках глядел серьезно, но кто его знает, может, у него юмор такой? Вон и Надин никогда не усмехнется. На всякий случай Дарья включилась в хохму:

— Рискованное дело. А обманешь? Залечу — и ни тебя, ни денег.

— Деньги вперед дам.

— Авансом, значит? А вдруг ребенка не получится?

— Вернешь.

— А присвою?

— Тогда твои будут. Значит, тебе совесть позволяет.

— Судом не стребуешь?

— Нет, — сказал он твердо, — это уже будут деньги грязные, я их и в руки не возьму.

Волосики у Жоры были редкие, с рыжиной, узкие бровки решительно сошлись. Дарье стало жалко этого нелепого невезучего мужичка, похожего на стареющего подростка. Старается, туфли вон купил, на вечера ходит…

— В общем, так, — решил Жора, — неделю думай, а потом позвоню. Телефон есть?

— Лучше свой оставь, надумаю, сама позвоню, — в тон ему серьезно ответила Дарья. Раздавать телефоны было не в ее правилах.

Жора полез во внутренний карман, достал кошелек и вынул тонкую белую картоночку, на которой типографскими буквами было оттиснуто: "Пузырев Георгий Николаевич, телемеханик широкого профиля". И — телефон.

— Ну даешь! — поразилась Дарья.

— А чего? — небрежно отозвался он. — Нормальная визитная карточка. По всей Европе принято.

Дарья взяла карточку, поискала, куда спрятать, и так и оставила в руках.

— Погоди, — сообразила она вдруг, — а если ребенок получится не такой? Не понравится. Некрасивый.

— Мне отдашь, — жестко ответил Жора, — пять тысяч доплачу.

— Интересно рассуждаешь, — удивилась Дарья, — кто же тебе ребенка продаст? Ты бы продал?

— Я мужчина.

— Ишь ты, мужчина. А женщина, выходит, продаст?

Он сказал:

— Женщина что угодно продаст.

Ну и мужичонка подвернулся, надо же! Маленький, а злющий, прямо бульдожка. Дарья еще больше его пожалела.

Вернувшись к Надин, она показала визитную карточку. Подруга повертела ее в руках и оценила:

— Прямо иностранец. Был бы ростом повыше — то, что доктор прописал. Мы вот думаем, одни бабы маются — а вон, видишь, мужики, бедолаги, тоже суетятся. Всем несладко.

Дарья думала карточку выкинуть, но Надин не велела: зачем выбрасывать хорошую вещь, пускай лежит, авось когда и понадобится. Телевизор чинить! Дарья посмеялась, завернула рукав у свитера и пристроила гладкую картонку за отворот.

Подошел Леший, стал хвастаться адресами, одна дама была кандидат наук и лишь недавно из Алжира. Но тут объявили белый танец, и Надин несильно толкнула подругу в плечо:

— Иди.

— А может, — вдруг заколебалась Дарья.

— Иди, тебе говорят!

Дарья шла через зал и боясь, и надеясь, что опередят. Но едва блондин отлип от своего подоконника, едва сгреб ее лопатку в большую ладонь, успокоилась. Главное сделано — танцуют. Еще вот заговорить — и все, знакомы. А там… В конце концов, чего он сюда шел, танцами любоваться? Всем одного надо. И слава богу. Чего надо, то и получит…

— Вы здесь первый раз? — начала Дарья.

Блондин глянул на зал, словно вспоминая, и лишь тогда ответил:

— Ага.

Голос был низкий, тяжелый. Мужской.

— И я первый. Не люблю такие сборища. Народу много, а уюта нет.

Кавалер, и тут помедлив, согласился:

— Ага.

— Я Дарья. А вы?

— Петр.

И имя хорошее, подумала она. Ей было легко, ничто не сковывало. Не для себя же старалась, для ребенка. Петр двигался так себе, вперевалку, но танцевать с ним было очень приятно — Дарья просто утонула в его лапищах.

— А после вечера вы чего делаете?

Блондин чуть шевельнул здоровущими плечами:

— Черт его знает! Вроде ничего.

Музыка кончилась, он не спеша убрал руки.

— Я тут недалеко, — сказала Дарья, — если хотите, можно кофейку попить.

Блондин глянул на нее сверху и спросил своим роскошным медвежьим басом:

— А у тебя СПИДа нет?

Дарья повернулась и быстро пошла. Хам паршивый. Двух слов связать не может, а туда же… Дебил!

Увидев ее лицо, Надин вскинулась:

— Чего?

У Дарьи тряслись губы:

— Да ну… Хам паршивый. Двух слов связать не может, а туда же… Дебил!

— А чего он, чего? — возмущенно залопотал Леший.

Умная Надин поняла сразу:

— А ты чего ждала? Издали было видно — дебил. К дебилу, между прочим, и шла. Для хохмы.

"Хохма" позволила кое-как усмехнуться. Но все вдруг стало противно: и толпа, и запах пота в зале, и запах конюшни в коридоре, и толстый пожилой милиционер, что, набросив шинель, курил в дверях — базар ему тут, что ли?

Гаврюшины зазывали к себе, чуть не силой тащили. Дарья уперлась: домой, только домой. Поймали такси, Гаврюшины завезли Дарью и поехали дальше.

* * *

Квартира, где жила, Дарье не нравилась — сарай сараем. А вот комната нравилась, и даже очень. Большая, шестнадцать метров, квадратная, с высоким красивым окном. И выходило окно удачно, как раз на троллейбусную остановку. Когда становилось невмоготу, Дарья садилась на подоконник и ждала, пока из-за угла не выплывет домик на колесах с матово светящимся лбом. Ближе, светлее, потом шуршанье внизу… Будто в кино, она смотрела, как выходят люди, выходят и растекаются, кто куда. К Дарье они отношения не имели, но одиночество отпускало.

Когда хитрая Ленуська искала размен послаще для себя, а Дарье было так противно, что хоть бы как, только скорее, она поехала с Надин смотреть очередной вариант. Надин, уловив настроение подруги, сразу стала искать плюсы. Молча обойдя бесхозный коридор, она встала посреди комнаты, глянула в окно и сказала: "По крайней мере есть свое лицо". И с тех пор, когда Дарью жалели за коммунальный кошмар, она возражала с некоторым даже снобизмом: "По крайней мере есть свое лицо".

Сразу после переезда поняв, что комната эта ей на несчитанные годы, она и обустраиваться стала надолго. Случайной вещи не было ни одной, каждая продумана и любима. Когда приходилось, Дарья за деньгами не стояла: диван-кровать обошелся чуть не в две зарплаты, на кресла с журнальным столиком вообще пришлось копить и копить. Буфет, правда, купила недорого, по объявлению, импортный, современный, но под старину: если потом, когда расселят, поставить этот буфет в кухне, получится уже не кухня, а как бы гостиная, красивое и уютное место для позднего чая. Книг у Дарьи было не много, зато все по своему вкусу, тут она даже на Надин не ориентировалась. Подруга собирала стихи и детективы, а Дарья предпочитала про любовь. Особенно ей нравились переводные, там любовь была настоящая, и говорили не так, как теперь. Конечно, Дарья понимала, что сейчас аристократов нет, да и не нужны они никому, время другое. Но разве в нашу эпоху нельзя себя вести благородно? Сама Дарья по крайней мере старалась…

Вернувшись с вечера, Дарья разложила диван-кровать, легла и стала думать, почему этот хам так по-хамски себя с ней вел. Ну хоть бы чем заслужила! Ведь никакого повода не дала. И главное, громко, на весь зал, хам избалованный…

Потом Дарья ощутила раскаянье. Чего там, и у самой рыльце в пушку. Сама-то кого искала? Порядочного мужика искала? Как бы не так — красавца искала. Вот и нарвалась, сперва на Графа, потом на этого дебила. За что боролась, на то и напоролась. От красавца рожать решила! Чтобы потом вырос в такого вот хама и девок на танцах про СПИД спрашивал…

Она так себя запрезирала, будто кого предала. Хотя чего там — и в самом деле предала. К Графу на такси поперлась, к хаму паршивому через весь зал на танец побежала — а Витьку, например, хоть раз вспомнила? Да ни разу! А ведь если по справедливости, кто заслужил, как не он? Мало что земляк, сосед, сюда вместе ехали — так ведь сколько за ней ходил! И любил, и замуж звал. А помогал как! Барахло с той квартиры на эту перетаскивал — кто? Деньги на диван одалживал — кто? А она об него только что ноги не вытирала, тварь неблагодарная. Ведь вот же благородный человек, настоящий друг — а она? Перед знакомыми стыдилась, дура проклятая. Как же, она с Надин на поэзию ходит, на музыку — а Витька лимита, кирпичи кладет, прописку зарабатывает, с ним в приличную компанию все равно что на танцы в валенках. И ведь женился — а все к ней ходил, подарки таскал, цветы да апельсины. Хоть обращаться по-людски — ведь могла же, могла! Как-то ехали в трамвае — вздыхает. Чего, говорит, размечтался? А он — мечтаю, говорит, чтобы сын был похож на меня, а дочка на тебя. Ведь комплимент сказал дуре! А она такую рожу состроила, будто ей нашатыря в нос…

Последние годы не виделись, но звонил, поздравлял с праздниками, открытки присылал. Со стройки он давно ушел на завод, взяли как спортсмена, в баскетбол играл. Его и пристроили где-то при стадионе, сперва сторожем, потом вроде тренера, с детьми возиться. Ну и что — тоже ведь кому-то надо. Она тогда еще спросила Надин: тренер — это хорошо или плохо? А Надин ответила, что тренер при заводе — это сто двадцать рэ. Конечно, не зарплата для мужика, но — раз нравится? Тем более как спортсмену с квартирой помогли… И, что характерно, Дарья в его квартире ни разу не была. А ведь сколько звал! И на новоселье, и когда сын родился, и на день рождения. Все находилось что-то поинтересней. Вроде этого хама со СПИДом…

Витьке позвоню, решила Дарья.

* * *

У Витьки все телефоны сменились, но Дарья нашла его через завод. На стадионе сказали, будет вечером, у них тренировка с восьми до десяти. Перезванивать Дарья не стала, заявится сюрпризом, так даже интереснее.

Вечером опять оделась в спортивном стиле (тем более на стадион!) и поехала так, чтобы угадать к девяти. Кстати и посмотрит, чем он там занимается.

Как с Витькой говорить, она придумала сразу. Не чужой человек, всякие подходы ни к чему. Сперва скажет, есть дело. А когда спросит, что за сложности, прямо ответит его же словами: хочу, мол, чтобы сын был похож на тебя. А уж там разъяснит про расселение. Он ей апельсины дарил — вот и она ему подарок сделает…

Стадион, хоть и при заводе, был хороший, большой, с просторной раздевалкой и телевизором у стойки вахтера. Дарья сказала — к кому, и ей показали, какой лестницей подниматься.

Витька, заметно располневший, в синем тренировочном костюме с белыми полосками, командовал целым табуном девок — их было штук двенадцать, не меньше. Разные, от маленьких до здоровенных, метра под два, в коротких трусиках и маечках с номерами на спинах они небыстро бежали по залу. Витька хлопнул в ладоши и крикнул:

— Стоп! Прыжки. Раз, два, три, четыре…

Девки всем табуном запрыгали.

Дарья подошла, тронула за рукав. Витька обернулся, глянул с недоумением, но, узнав, жутко обрадовался, сгреб, зацеловал.

— Ну, ты молодец! Ну, порадовала…

Девки все прыгали.

— Стоп, — крикнул он, — гусиный шаг!

Девки, низко присев, вперевалку двинулись вокруг расчерченной площадки.

— Сколько же не виделись, а?

— Давно не виделись, — успокоила Дарья. При избытке народу столь бурная радость была смешна.

— Землячка! — объяснил Витька то ли всем сразу, то ли кому-то специально и тут же рявкнул: — Галя — колени! Тебе, Ситникова, тебе!

Одна из самых здоровенных заканючила:

— Ну, Виктор Степанович…

— Колени, сказал!

И молодая великанша, застонав, послушно опустила зад чуть не до пола.

— Смотри, как слушаются, — изумилась Дарья.

— А как же? Я же тренер.

— Так у тебя вроде дети были?

— Они и есть. Ведь мы когда виделись? Выросли дети, давно за женщин играют.

— Играют-то хорошо?

— По обществу первые, — скромно похвастался Витька. — По России, правда… Но вообще-то дело идет. Вот зимой в Болгарии были — четыре встречи, три победы.

— И все вот так слушаются? — не могла смириться Дарья.

Он усмехнулся:

— Мы в августе в Польшу едем, в город Радом. А кто не слушается, те дома посидят.

Дарья только головой покачала. Ну и ну! Большой человек, начальник. Кто бы мог подумать?..

Витька, снова хлопнув в ладоши, заставил девок кидать мяч друг другу. Дарья спросила:

— Сколько ты здесь получаешь?

— Сто двадцать. Но сотни две с половиной делают. Плюс, конечно…

Что за плюс, Дарья так и не узнала, потому что Витька, подозвав красивую девчонку с прической под мальчика, стал ей резко выговаривать, что не туда бежит и не так кидает. Та начала оправдываться, но Витька оборвал:

— Ты не выступай, а слушай и делай. Все. Пошла!

И девчонка покорно побежала на свое место.

Ну командир…

Вскоре он крикнул, что тренировка закончена, и табун повалил из зала. Витька вздохнул с подчеркнутым облегчением, улыбнулся и спросил:

— Ну? Просто в гости? Или чего стряслось?

— Дело есть, — как и наметила, приступила Дарья.

— Что такое?

Но произнести вторую фразу оказалось куда трудней, чем Дарья предполагала загодя, — уж очень теперешний Витька был не похож на того, что в прежние годы таскал ей апельсины и стеснялся зайти. Был парень, взрослый женатый парень, а нынче — мужик. Умелый, уверенный, знающий себе цену мужик. Скажет, конечно, скажет, но не так вот, с кондачка…

— Погоди. Как живешь-то?

Витька пожал плечами:

— Нормально. В общем, даже хорошо. Старею, правда, помаленьку, сорок вон на носу — но тут уж куда денешься…

— Ладно, будет тебе, тоже старик нашелся, — оборвала Дарья, потому что, старя себя, он как бы старил и ее. Потом осторожно спросила, как дома: догадывалась, что не блеск, почти сразу после женитьбы Витька стал скучнеть, едва речь заходила о супружнице.

Он и сейчас поскучнел:

— А чего там может быть нового? Служба. Там служу, здесь отдыхаю.

— Парню сколько?

— Парню девять, дочке пять.

Значит, и дочка есть. Как же она запамятовала…

— Это и держит, — сказал Витька.

Вообще-то Дарья не любила, когда мужики жалуются на жен, но сейчас ей это было на руку, облегчался дальнейший разговор. Правда, та красивая фраза, про похожего сына, никак не вставлялась. К тому же мешали две девки, уже одетые, с влажными волосами, которые шастали по залу, собирая мячи в большие сетки.

— Может, на воздух? — мотнула головой Дарья.

— Пошли.

В коридоре Витька попросил ее минутку подождать и, чуть пройдя вперед, остановился у двери с табличкой "раздевалка" и черненьким женским профилем. Он постучался и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Дарья тоже подошла, заглянула. Раздевалка была безлюдна, на лавке у стены стояли две большие модные сумки, одна совсем шикарная, другая победней, с вешалки свисали пятнистые штаны и еще что-то дорогое и редкое. Дальше, за полуоткрытой дверью душевой, шумело и плескалось.

— Света! — крикнул Витька. — Света Ващенко!

И тут — Дарья только глаза вытаращила — из душевой выскочила та красивая девчонка со стрижкой под мальчика и прямо голяком зашлепала к Витьке. Углядев сзади Дарью, вроде бы запнулась, покраснела, но назад все же не сквозанула, наоборот, чуть ускорила шаг. На смуглой коже выделялся бледный треугольничек.

— На вот тебе ключи, — сказал Витька и швырнул ей целую связку, — все запрешь. Кладовку проверь и свет выруби. Я внизу буду, на лавочке.

— Ага, — кивнула девчонка, бросила ключи в богатую сумку и побежала в душ, светлея аккуратной задницей.

И загореть успела, совсем уж подавленно подумала Дарья.

Удручало даже не беспардонное нахальство, а девкина фигурка: с такими ногами можно шастать голяком! Да и вообще все… Соплюха ведь, совсем соплюха — а прическа какая, а сумка, а штаны вон висят… Прямо артистка: ногти на ногах в лаке, даже волосики на стыдном месте будто в парикмахерской прилизали…

— Это и есть твой плюс? — спросила она Витьку.

— А? — Увидев ее рядом, он смутился. — Понимаешь, у нас ведь всё поездки, то игры, то сборы, живем тесно…

— Они у тебя все так, телешом, бегают?

— Да нет, конечно, но… Я ведь раньше массажистом подрабатывал… Жизнь, понимаешь…

— Да понимаю, — отпустила ему грехи Дарья.

Чего ж тут не понять, все ясно. Ясней некуда.

Когда спускались по лестнице, Витька спросил:

— Так чего за дело?

— Дело-то? Да есть дело, но…

— Какое еще "но"? Давай говори. Если в моих силах…

— Это не срочно, — сказала Дарья, — когда-нибудь потом. Дом наш хотят расселять. Может, и мне что перепадет. Так вот… ну, когда, в общем… Переехать поможешь?

Он даже обиделся:

— Да ты что? Чтоб я тебе не помог — было? Тоже еще вопросики… Приведу свой курятник — видала, какие лошади? — да они тебя вместе с домом куда надо перенесут!

— Значит, тогда позвоню, да? — Дарья поцеловала его в щеку и пошла к метро…

Ладно, авось когда-нибудь переехать поможет.

* * *

— Допустим. Ну и что? — спросила Надин.

— Ну и все. Противно мне стало! — громко объяснила Дарья, тоном компенсируя недостаток уверенности.

Они сидели на кухне у Гаврюшиных, гоняли чаи, ели принесенный Дарьей торт "Праздничный" и пытались на пару разобраться в том, что одной Дарье понять было не под силу.

— Что противно? — нудновато поинтересовалась Надин, сбивая Дарьины эмоции.

— Все противно! Смотреть на нее противно!

— Ах, смотреть. Ну, ну. — Надин покивала вроде бы с сочувствием, после чего жестко сказала: — Вот к этому, мать, привыкай. Смотреть на них тебе придется до конца жизни. И будет все хуже и хуже.

— Почему?

— Потому что мы с тобой будем все старей, а они все моложе.

— Но я же не про это, — попыталась защититься Дарья, — это пускай. Но чтобы вот так нахально, голяком…

Тут Надин скривилась с таким пренебрежением, что Дарья даже растерялась. Чего она такого сказала? Ведь не врет же…

Потом поняла, что, пожалуй, врет. Все одинаковы, и она не лучше. Лет десять назад летом ездили на озеро, ночью купались всей компанией, и она со всеми. Ну и чего? Ничего. Или в деревне, когда с Надин и еще одной подружкой пошли в хозяйскую баню, чисто скобленную, с жаркой каменкой, а потом, разойдясь, крикнули Лешего, и он отлупцевал их распаренным веником так, что дергались и вопили…

Неужели зависть? Дарья огорчилась. Уж завистливой себя никогда не считала.

— Мы с тобой, слава богу, наплясались, — сказала Надин, — а она на эту гулянку только пришла. Вот и вертит всем, что вертится. Ну и черт с ней, пока что и нам с тобой места хватает. А с Витькой надо было договориться. Телефон теперь знаешь — позвони и договорись.

— Это исключено, — уперлась Дарья.

— Вот тебе раз!

— Ты пойми, он же меня любил. Я для него светлое воспоминание. А тут приду клянчить, как побирушка.

— Не клянчить, а попросить об услуге.

Дарья молчала. Надин посмотрела на нее внимательно:

— Ну? Давай.

— Чего?

— Ведь надумала что-то, так? Вот и давай.

Дарья собралась с духом:

— Надь… Ну ведь живу я как-то? И ничего, нормально, очень даже вполне. Ну, конечно, хорошо бы… Но вот видишь — не судьба. Не выходит. Чего ж головой об стену биться? Если как-нибудь само получится… Ну а нет… Ведь однокомнатную и так могут дать, кому-то же дают?

Вопрос прозвучал столь жалко, что Надин даже не стала отвечать. Она крикнула в дверь:

— Мужик!

Из комнаты послышалось неопределенное ворчание.

— Лёнь!

Леший вошел и остановился в дверях.

— Чайку не хочешь? Гляди, какой торт.

— Потом, — сказал Ленька, налаживаясь назад.

— Сядь, — остановила Надин, — послушай, чего любимая женщина сообразила.

Он неохотно сел на край стула — видно, оторвали от своего.

— Раздумала девушка, — сказала Надин, — не хочет квартиру получать.

— Как не хочет?

— Так. Не нуждается. В коммуналке, говорит, лучше. Тем более гены нынче большой дефицит. Только по праздникам отпускают, и то самым передовым.

Ленька, привыкший к манере жены, уставился на Дарью.

— Ну не выходит, — повторила она совсем уж беспомощно.

— Что не выходит?

Дарья молчала, и Надин объяснила сама:

— От чего дети бывают.

Ленька протестующе вскинул брови:

— Что значит, не выходит? Два раза сорвалось, так уже и не выходит?

— Три раза, — поправила Дарья.

— Ну три. Так ведь не тридцать же! Вон все лето впереди. Поедет в Сочи…

Надин сказала с досадой:

— Лень, какие Сочи? А если осенью выселять начнут?

Леший погрузился в размышления:

— Ну а, допустим, Дашка будет на пятом месяце?

— Площадь дают не на пузо, а на человека.

— Если как следует похлопотать…

Дарья ела тортик, разговор шел как бы мимо нее. Но именно это успокаивало и обнадеживало. Слава богу, не одна, под защитой. И Ленька вон кипятится, как отец или брат, и Надин говорит то, что и сама Дарья сказала бы, только у Надин выходит понятней и умней. Обсудят, подумают и решат, а ей скажут, что делать. Сколько раз так бывало, и никогда не приходилось жалеть. Не одна, есть люди…

Дарья подрезала тортика и положила на блюдца Лешему и Надин.

— Да ты посмотри на нее, — говорила подруга, — пойдет она хлопотать?

— Я пойду! — воинственно заявил Ленька. — Сам пойду!

— Это конечно, — кивнула Надин, — придется. Но ты прикинь реально. Однокомнатных всегда мало, а желающих — и блатных, и богатых, и всяких…

Ленька упрямо мотнул головой:

— А вот это плевать! На Дарье и так всю жизнь ездят. Хоть блатные, хоть богатые, а квартиру она должна получить… Даш, ну чего ты? Соберись. Ты же красивая баба.

— Да будет тебе, — улыбнулась Дарья. Хоть и врет, а слушать приятно.

— Ну, привлекательная, — сбавил Леший, — я мужчина, мне лучше знать.

— Лень, — терпеливо вернула к делу Надин, — ну не выходит у нее. Заело что-то, бывает же. Давай-ка еще раз, вспомни своих.

— Да вспоминал, — сразу потух Ленька. Потом вдруг вскинулся: — Стойте, бабы. Есть же еще вариант. Во всех газетах пишут! Делают искусственно, в больнице. Искусственное осеменение.

— Как коровам, что ли? — уточнила Дарья.

— Ну! — хохотнул Ленька. — Один шприц, и никаких хлопот.

Дарья с достоинством поджала губы:

— Я все-таки не корова. Уж как-нибудь без шприца обойдусь.

Надин идея тоже не пришлась по душе. Да и сам Леший за нее не цеплялся. Он вновь задумался, потом спросил, есть ли у Дарьи отгулы, и, узнав, что есть, сказал, что лучше всего съездить в Ригу. Поездом ночь, самолетом час. С гостиницей, правда, надо покумекать.

— А чего в Риге? — заинтересовалась Дарья. В Ригу она давно хотела, слышала много, но ни разу не была.

— Понимаешь, — постепенно воодушевляясь, стал объяснять Ленька, — мужики наши недавно были, рассказывали. Портовый город. И этим все сказано. Моряки. Представляешь, приходят парни из загранки, полгода без берега. Да они кидаются на все, что шевелится! Ни знакомиться не надо, ни разговаривать, ни черта. Все, что от тебя требуется, — попадись ему на пути.

— Ну знаешь, — обиделась Дарья, — я себя не на помойке нашла.

Ленька растерялся, стал что-то объяснять, обещал обмозговать все как следует… Потом погладил Дарью по щеке и ушел в комнату.

Сказать было больше нечего, молчать тяжело. Надин крикнула Лешему, чтобы принес телек, тот притащил — ящик у Гаврюшиных был удобный, маленький, как раз для малометражной квартиры. Хорошая вещь — и новостишку подкинет, и развлечет за поздним чаем, и успокоит, как сейчас.

Надин пощелкала программами и остановилась на первой. Международный комментатор говорил про НАТО, губы его иронично кривились. Обычно Дарье нравился этот хорошо одетый везучий мужчина в красивом галстуке и солидной прическе, уверенно рассказывавший о странах, где самой Дарье вовек не побывать. Но сейчас было неприятно смотреть на ухоженное породистое лицо, лицо человека, который удобно устроился в жизни и для которого Дарья со всеми ее заботами не существует и никогда не будет существовать.

Надин снова говорила, наверняка что-то разумное, но Дарья в слова не вникала — отключилась, ушла в свое. Она поняла четко: никакого путного совета ей сейчас не дадут, она не знает, как быть, но и они тоже. А раз так, не станет она больше никого искать. Не станет унижаться. Надо ребенка, конечно, надо, еще как надо. Но не какого же попало! Не от кого же угодно! Что за ребенок, если противно вспоминать отца? Пусть лучше через год, пусть в коммуналке, в малосемейке — но от хорошего человека.

Дарья сидела, сгорбившись, по кончикам пальцев ползала противная дрожь. Ребенок тут был ни при чем, от ребенка она отказываться не собиралась, авось повезет, когда-нибудь да родит, не старуха, года три еще вполне есть. Но ее оглушало и давило крушение всего, что успела намечтать. Не будет тесноватой уютной квартирки, гнезда, норы, где не страшно стариться, где и для сына угол, и для себя угол, и для обоих вместе стол на кухне, маленький цветной телевизор и полка, где всегда будет запас чая, пара банок с вареньем и кексик с изюмом, который и черствый хорош.

Мечта эта еще не рухнула, но жутче всего было именно то, что не рухнула, а рушится прямо сейчас, на глазах. Надо было срочно что-то делать — а что? И даже хотелось, чтобы все скорей развалилось до конца, осталось позади и не надо было больше себя грызть, не надо дергаться, заранее зная, что все равно ничего не выйдет, кроме нового стыда…

Надин произнесла что-то вопросительное, и Дарья наобум возразила:

— Чего ж тут поделаешь, раз не судьба?

В судьбу она верила: повезет — так повезет, а не повезет — так хоть лбом об стену.

— Да при чем тут судьба? — чуть не заорала Надин. — У тебя квартира висит! Может, единственный шанс в жизни. Кто тебе даст другой? И плюй ты на все, отпуск возьми прямо сейчас, хоть в Тбилиси, хоть в Ригу, что хочешь делай — но рожай. Хоть от черта.

Это было обидно, и Дарья обиделась:

— Тебе легко говорить.

— Только не надувайся!

— У тебя-то Кешка не от черта.

— Как не от черта, — нашлась Надин, — а от кого же? От Лешего!

Дарья не выдержала, засмеялась.

— Лень! — крикнула Надин в комнату, дождалась, пока муж войдет, и объявила: — Тут тебе заказ.

— Что такое?

— Девушке Кешка понравился.

— А я при чем?

— Во мужик, а? Дожили. Забыл, как Кешки делаются?

— Не бойся, помню.

— Тогда за чем дело стало? Дуры мы с тобой, Дарья. В Ригу вон собираемся, а тут под боком… Ну-ка глянь — годится?

— В самый раз, — буркнула Дарья.

— И девушка согласна, — повеселела Надин. Глаза ее азартно заблестели — начиналась хохма, а по хохмам она была большой специалист. — Ну?

— Прямо сейчас? — ворчливо поинтересовался Леший, похоже, ему надоело, что весь вечер дергают туда-сюда.

— Боится, — подначила Надин и подмигнула Дарье, — грозился, грозился, а как до дела — боится.

— Я, что ли?

— А кто же еще.

— Меня уговаривать не надо, ты Дарью уговори.

— Даш, тебя надо уговаривать?

— Я — всегда пожалуйста, — почти автоматически ответила Дарья, за многие годы привыкшая к таким разговорам, — вот только шнурки наглажу.

Главное при хохме было ни от чего не отказываться и не смеяться.

И вдруг Надин проговорила просто:

— Думаешь, шучу? А я ведь серьезно.

И на оторопелый взгляд мужа:

— Ну чего уставился? Иди работай. Для Дашки не жалко. Не пропадать же квартире…

— Надь… — беспомощно начала Дарья. Подруга отпустила ей минуты полторы на междометия, после чего оборвала:

— Все, финита. Шлепай. А я пока чайничек поставлю… на малый газ…

Через полчаса Дарья вышла из маленькой комнаты, застегнула блузку и зашла на кухню.

— Чайку? — спросила Надин.

Дарья взяла чашку, села.

— Порядок? — Надин улыбалась, но голос подрагивал.

— Да ну, — сказала Дарья, — братик Вася.

— Чего, чего?

— Родственничек.

Зашел Леший, молча сам себе налил чашку. Надин придвинула к нему блюдце с тортиком и ласково укорила:

— Чего ж ты жену-то любимую позоришь, а?

Теперь голос звучал легко.

Леший развел руками:

— Уважаю я Дашку. Ничего не могу с собой поделать — уважаю. Ну как сестра.

— Вот тебе раз! Меня, значит, не уважаешь?

— А за что тебя уважать? — огрызнулся Ленька.

— И в кого я такая несчастная уродилась? — не без удовольствия пожаловалась Надин. — Родной муж и тот не уважает.

Дарья допила свою чашку и засобиралась домой.

— Оставайся, — сказала Надин, — поздно же.

— Да нет, поеду.

Надин тронула мужа за локоть:

— Проводи до метро.

— Не надо, такси поймаю.

— Проводи, — с мягкой настойчивостью повторила Надин.

На улице повезло, такси схватили почти у подъезда. Ленька сунул водителю пятерку. Вздохнув, попросил Дарью:

— Ты приходи.

Она кивнула.

— Придешь? — и грустно объяснил: — Я ведь тебя люблю.

Дарья молча села в машину.

* * *

Дома Дарья сразу же легла, хотя спать не собиралась, да и знала, что все равно не уснет: надо было обдумать все происшедшее. Не потому, что ей этого хотелось, наоборот, ей бы лучше сразу все забыть, но Дарья себя знала — пока не поймет, что к чему, не сможет ни спать, ни вообще жить дальше. Охватившая ее тупость постепенно отпускала, но это было только хуже, будто наркоз отходил и все им приглушенное пугающе набирало силу. Чем дальше, тем острее нарастало ощущение пропажи и беды. Все рухнуло! Все погибло!

О квартире она почти не думала, это уже не казалось бедой. Ну не будет ее, так ведь и сейчас нет, не получила, но и не потеряла. Гаврюшины — вот беда настоящая.

Ну как она посмотрит в глаза Надин? Как посмотрит в глаза Леньке? Самые ее близкие люди, единственно близкие — где они теперь?

Потеряла, все потеряла!

И главное, можно было поправить, ну ведь можно, даже потом. Ну чего она подхватилась уезжать? Ведь звали же дуру остаться! И надо было остаться. Посидели бы на кухне, чайку попили, Надька бы чего-нибудь отмочила, посмеялись бы втроем. И вышло бы, что все делалось для хохмы. А на улице, когда Ленька провожал? Как он здорово сказал: "Я ведь тебя люблю". А она? Ну что стоило сказать — и я тебя? Язык бы отсох? Ведь для кого он старался? Не для себя же, для нее. Ну не вышло — но старался же. Ну почему, почему она такая тварь неблагодарная?

За все знакомство с Гаврюшиными у них было ссоры три, не больше, и всякий раз через какое-то время Надин или Леший звонили и сводили все к хохме. Но всякий раз Дарья с ужасом думала, что теперь-то уж точно конец. И сейчас так думала, с той лишь разницей, что после ее нынешнего хамства даже слабенькой надежды впереди не маячило.

А больше всего Дарья корила себя, что пошла поперек судьбы, из-за этого все и получилось. Ведь знала, что невезучая, проверено уже. И Надин ей как-то сказала: "Твое дело — лопать, что дают". Чистую ведь правду сказала! Вот и сейчас — размечталась, планы строила, выбирала… А в результате? В результате ей же граблями по лбу. Переупрямить судьбу, наверное, можно — но не с ее глупыми бабскими мозгами…

Теперь Дарье казалось, что до сих пор она жила совсем не плохо, да что там, хорошо жила: и дом, и работа, и друзья. Все ведь было! А дальше? Дальше-то что? Куда теперь девать вечера? Телек, с которым не поговоришь? Подоконник — глядеть сквозь стекло на троллейбус? Три старухи сидят по комнатам, и она будет, пока не станет четвертой, такой же выцветшей и шаркающей, как они…

Ей вдруг мучительно захотелось с кем-нибудь поговорить, о чем угодно, просто словом переброситься. Только не с соседками, нет — бабки неплохие, но спят давно, да и разговор был нужен не приближающий к ним, а отдаляющий. Позвонить, что ли, кому? Но кому? На верхней страничке памяти отчетливо виделся лишь один телефон — Гаврюшиных.

Дарья достала блокнот, хотя заранее знала, что ничего там не вычитает. Фамилий мало, одна-две на листок. По работе… по работе… поликлиника… прачечная… совсем уж печальное имя, бывшая сослуживица, умерла в прошлом году… Попадались мужские имена, но редко, все больше давние, непрочные ниточки отношений годы назад оборвались. Женские шли погуще, но кому из этих баб в половине первого ночи нужна подавленная Дарья со всеми ее бестолковыми проблемами?

Оставалось листика три, скорей всего вовсе пустых, когда из блокнотика выскользнула тонкая гладенькая картонка. Визитная карточка — "Пузырев Георгий Николаевич, телемеханик широкого профиля". Надо же! Прямо анекдот, вот только смеяться нет настроения.

Маленький, рыжеватый, на высоких каблуках — последний ее ухажер, после него никто не польстился. Судьба словно ткнула ее носом в реальность — бери, что дают, и не гонись за несбыточным. Дарья повертела в пальцах карточку и упрямо поджала губы. Уж это-то право за ней осталось: не брать, что дают.

Она совсем было сунула глянцевитую картонку назад, но передумала. Позвонить-то можно. Для хохмы. Хоть голос живой услышать. Вон ведь какой мужичонка — даже деньги предлагал…

Дарья накинула халат, вышла в коридор и набрала номер. Ночь, конечно, первый час — ну и что? Спит так спит, три гудка подождет и повесит трубку.

Ждать, однако, не пришлось, отозвались сразу. Голос был хриплый спросонья, но ответ разумный и даже деловой:

— Пузырев слушает!

— Георгий Николаевич? — спросила она, чтобы дать ему время очухаться.

— Да, я.

— Не разбудила?

— Ничего. А кто говорит?

— Что ж ты знакомых-то забываешь? — машинально укорила Дарья, но тут же ей стало стыдно дешевой среди ночи словесной игры, и она объяснила: — Помнишь, на вечере знакомств танцевали?

— Даша, что ли? — почти крикнул он.

— Ну.

Он обрадовался:

— Здорово, что позвонила.

— Вот — позвонила.

— А я ждал, — сказал он серьезно, — очень ждал.

— Ну вот видишь — позвонила.

Сейчас ей было приятно, что хоть кто-то ее ждал, хоть такой нелепый мужичонка.

— Ты когда бываешь свободна? — спросил он.

Дарья, помолчав, ответила:

— Жор, да ни к чему это все. Я ведь так позвонила. Нашла вот карточку твою и позвонила. Так что извини…

— Постой! — крикнул он.

— Чего?

— Постой. Не вешай трубку, ладно?

В голосе его был почти страх, и Дарью это тронуло: тоже ведь человек, ждет, надеется. В конце концов, ростик свой не сам же выбирал.

— Ну не вешаю, — сказала она, — а чего?

— Дай мне твой телефон, а?

— Зачем?

— Я хочу тебя видеть.

— А хочешь видеть, так зачем телефон? Бери такси и приезжай. Ты же богатый.

— Сейчас?

— Ну.

— Адрес какой?

Он спросил это так сразу, что Дарья поняла — действительно, приедет. А вот нужно ли ей, чтобы приехал, — этого она пока не знала.

— А чего делать будем?

— Поговорим, — сказал он серьезно. Никакого второго смысла в голосе не ощущалось.

— Только у меня вина нету, чай один, — полушуткой предупредила она.

— А вот это меня не волнует, — сказал Жора, — я вообще не пью.

Он опять спросил адрес, и Дарья назвала.

Что ж, раз уж так вышло, пускай приезжает. Чаю попить.

Она забыла предупредить, чтобы не звонил, не тревожил старух. Пришлось приоткрыть входную дверь и вслушиваться в шаги на лестнице.

Щуплый мужичонка вбежал на третий этаж так быстро, и щеки его были так чисто выбриты, а галстучек так аккуратно повязан, что Дарья поняла — чаем не обойдешься. Заслужил мужик, какой ни есть, а человек. Пусть хоть он порадуется.

Мужичонка при малых габаритах оказался бойким, аж заходился от страсти. Дарья сперва не принимала его всерьез, но в конце концов и она зажглась. Когда лежали рядом в темноте, она спросила:

— За что ты баб так не любишь?

Он ответил хмуро:

— А их не за что любить.

— И меня?

— Ты хоть на человека похожа.

Дарья зажгла ночничок. Полежали молча, и Жора вдруг сказал:

— Если родишь, я тебе пять тысяч дам. Три сразу, а на две расписку напишу.

— Ну и ну! — изумилась Дарья. — Только крупными бумажками, я мелкие не люблю.

Жора шутку не принял, вообще мужичонка был положительный. Дарье стало его совсем уж жалко: в наше время без смеха разве проживешь? Потому и мрачный и дерганый.

Она любила мужиков крупных, массивных. И трудно было воспринимать как мужское лежащее рядом щуплое тельце, и странными казались касания маленьких легких рук. Но человек, в эту жуткую ночь избавивший ее от одиночества, имел право на благодарность…

Потом, умиротворенный, он проговорил с надеждой:

— А хорошо бы, ты прямо сейчас забеременела.

— Это еще зачем?

— Родила бы.

— Размечтался! — хмыкнула Дарья. — И думать забудь. Если что, аборт сделаю.

— Тебе же надо ребенка, — глухо напомнил он.

— Мало ли чего надо… — она мазнула ладонью по его жестким волосенкам и сказала как бы в шутку, но твердо: — Ты же рыжий. Уж рожать, так не от рыжего.

И тут же ей ожгло щеку. От неожиданности она крикнула шепотом:

— Ты что, спятил?

Мужичонка рывком сел на постели, губы его тряслись.

— Сука! — выдавил он с жалобной ненавистью. — Мразь! — Он снова замахнулся, но не ударил.

— Да ты чего? — удивленно и испуганно пыталась урезонить его Дарья, на всякий случай защищаясь локтем. — Ты чего? Я же шучу.

— Сука! — крикнул он и вдруг, отвернувшись, заплакал.

— Жора, ну ты чего? Чего ты? — забормотала Дарья.

На пощечину она почти не обиделась, уже выработалось что-то вроде привычки: почему-то получалось так, что время от времени ее били. Когда это случилось в первый раз, она в возмущении побежала к Надин. Та, выслушав подробности, повздыхав, успокоила: "Плюнь и забудь. Ничего не поделаешь, бить тебя будут. Не часто, но будут". "За что?" — ошарашенно спросила Дарья. "Я так думаю, за дело", — ответила Надин. И права оказалась — случаев таких было не много, но были. И всякий раз, обдумав происшедшее, Дарья с огорчением убеждалась, что — за дело…

— Жор, ну чего ты, — все успокаивала она, — шутка же. Ты что, шуток не понимаешь?

Мужичонка зло обернулся к ней.

— А я их не хочу понимать! Подлые у тебя шутки. Сволочные. Я честный человек, поняла? Я копейки чужой в жизни не взял. Мне красть незачем, я заработаю. Я мастер, поняла? Специалист!

— Да я что, против? — защищалась Дарья, совсем сбитая с толку.

Он продолжал, не слушая, с гневом и болью:

— От подонка рожать можно, от вора можно, от гада. А от рыжего нельзя, да?

— Да шучу же я! — почти в голос крикнула Дарья, уже не думая о бабках за стеной. — Шутка это! Юмор!

— Мне ваш юмор вонючий с детства вот так! — полоснул ладонью по горлу Жора. Торопясь, он натянул трусы на тощие ягодицы и стал надевать рубаху. Уже застегнув, вспомнил про майку, попытался сорвать рубаху через голову. Пуговица отлетела, слабо стукнула о пол.

— Ну куда ты? — попыталась остановить Дарья.

— Туда!

— Ну погоди. Пуговицу хоть пришью.

— Дома пришью.

— Да вот у меня и иголка, — убеждала Дарья, схватив со столика коробку для ниток, — ну чего ты, ей-богу? Обиделся?

Он не ответил, но не протестовал, когда она потянула рубаху у него из рук.

— Обиделся, — вздохнула Дарья. — Ну, виновата, сорвалось по-глупому. Ты только не злись. Ну хочешь — ударь?

— Чего это мне тебя бить, я не шпана, — сказал мужичонка. Он сидел, свесив ноги с постели, со штанами в руках.

— Да не торопись ты, — сказала Дарья, — полежи лучше, отдохни. А я пока чайник поставлю. У меня варенье есть.

— Нужно мне твое варенье… — проворчал мужичонка, но штаны отложил.

Дарья накинула халатик и побежала на кухню ставить чай.

Ларс Хесслинд

Рассказы

Завтрак в семействе Вестин

Запах ацетона на кухне раздражал Коре Вестина, но не только тем, что едкая химическая примесь загрязняла воздух, — запах воспринимался им как назойливое проявление женской сущности Жанетты. Все синтетическое, искусственное, противоестественное было ему противно. Когда Жанетта покрывала ногти лаком, ему делалось так тошно, словно она ковыряла в носу или в ушах. Женщина, красящая ногти за кухонным столом, выказывает такое же пренебрежение к ближним, как и курильщик. Безупречный красный маникюр всегда казался Вестину признаком холодности и расчетливости. Зато ненакрашенные, обкусанные, истерзанные ногти выдавали растерянность, повышенную чувствительность и ранимость. Супружеская жизнь Вестинов строилась на взаимном уважении, и Коре ни разу не обмолвился о своих тягостных ощущениях. Затеять подобный разговор значило бы всерьез оскорбить Жанетту. Она не терпела плебейских манер и в самом кошмарном сне не смогла бы вообразить, что ее упорное стремление к женской утонченности может показаться кому-то неэстетичным. Нипочем не поняла бы она доводов мужа.

Коре оглядел свою красивую жену. Ее классически правильный профиль обрамляли черные, как смоль, волосы — пажеская прическа была творением ее парикмахера-гомосексуалиста, которого она посещала раз в неделю: волосы под прямым углом ниспадали вниз вдоль высоко поставленных скул. В какой-то миг он чуть-чуть не поддался искушению и впрямь высказать ей все, что он думал о ее бесцеремонном поведении на кухне. Однако он по опыту знал: расплата за подобную откровенность чаще всего превосходит все ожидания.

Вместо этого, нарезая каравай, он задумался о природе хлеба. Ржаная мука, растительные волокна и дробленые зерна пшеницы замкнули круг. Все-то рано или поздно возвращается на круги своя, уж такова жизнь, подумалось ему. Интересно, а содержал ли прежний нищенский хлеб, с примесью муки из древесной коры, сходные составные части?

— Надоело мне все это, — проговорила жена.

На мгновение оторопев от неожиданности, как если бы порыв ветра внезапно распахнул дверь, Вестин решил, что речь идет об их браке. По жениной интонации редко можно было догадаться об истинном смысле сказанного. Вестин сунул два куска хлеба в электрический тостер. За окном черным топором зависло над крышами Юрсхольма февральское утро. Скованные стужей, поникли в садах белоснежные деревья.

— Что надоело? — изумленно спросил он.

— Кухня, — отвечала она.

Он облегченно вздохнул:

— Это почему же?

— Безрадостно у нас на кухне, — сухо обронила она.

Наполнив женину чашку только что сваренным кофе, он поставил кувшинчик из огнеупорного стекла на электронагревательную подставку кофеварки. Вестин служил заместителем директора фирмы Андерсон энд Три, одной из наиболее солидных шведских рекламных фирм, и, как таковой, принадлежал к сонму посвященных. Структуру, чуткость и мобильность рынка он знал как свои пять пальцев. Что чаще всего заставляло его оспаривать мнения друзей на этот счет. Знание факторов, управляющих рыночным спросом и предложением, сообщало Коре чувство некоего превосходства над другими людьми.

Вот и эту автоматическую кофеварку он, как знаток торговли, "раскусил" сразу же, едва Жанетта принесла ее в дом. Предельно современной формы (на ней стояла подпись известного во всем мире промышленного дизайнера графа Сигварда Бернадотта), с фильтром, мигающими красными лампочками, выключателем, градуированным сосудом для воды, пластиковой воронкой, капельницей, термосом; снабженная оригинальной электросистемой, эта двухъярусная кофеварка была поистине шедевром, зримым образцом чуткой реакции на рыночный спрос. Коллегам Вестина удалось сбыть это потрясающе замысловатое изобретение во все отечественные кофейни и частные дома. Коммерческий подвиг их восхищал Вестина. Потому что новая кофеварка — вещь, напрочь бесполезная в хозяйстве, и единственное ее назначение — предельно сложным (в техническом смысле) способом подогревать воду и пропускать ее сквозь молотые кофейные зерна.

Подогреватель этот, обошедшийся Вестинам в шестьсот восемьдесят крон, вошел в их жизнь на правах предмета первой необходимости. Случалось, по утрам Коре так и подмывало оставить без внимания этот кичливый гибрид, красующийся на полке шкафа, и подогреть воду для кофе прямо в кастрюльке на плите. Все же он никогда не поддавался соблазну — знал ведь, что подобный поступок будет расценен как вызов и может повлечь за собой тягостную утреннюю ссору.

Жанетта отняла кисточку от пальца. Лампа над кухонным столом отразилась во влажной поверхности лака.

— В Тибру выпустили новые сказочные модели кухонь. Дверцы шкафчиков облицованы восхитительным пластиком цвета морской волны, с металлическим отблеском, — объявила жена.

Она обвела взглядом кухню. Удивленно вскинула безупречно выщипанные брови — так, словно ее окружало что-то непостижимо-нелепое.

Maxi Endless. Raspberry Glaze 21. Vernis a Ongles. Dramatic high gloss colours. Shake if necessary[1]. В просвете между пачкой маргарина — в упаковке с цветочным рисунком — и яйцом Коре с трудом разобрал надпись на флаконе с лаком для ногтей, стоявшем на кухонном столе перед Жанеттой. Кто такой Вернис а Онгле? Изящно выписанные белые буквы легко читались на фоне флуоресцирующего малиново-красного перламутрового лака. "Встряхнуть в случае надобности"? Если б это помогло, он не стал бы медлить ни минуты.

— Совсем недавно ты точно так же завела речь о глазурованной черепице, — напомнил он с натужной улыбкой.

— О клинкер-черепице, — поправила жена.

— В любом случае мы еще не выплатили долг за эту трату. А долгов у нас выше головы, Жанетта.

— Знаю. А что? Дешево, да гнило, дорого, да мило. Разве новая черепица не омолодила наш дом?

Она повела плечами.

— Старая черепица была еще хоть куда. Вообще бетонная черепица держится сколько угодно. А наша служила нам всего лишь семь лет, мы выложили ею крышу в год нашей свадьбы.

— Надеюсь, дискуссия насчет крыши закончена? Внешний вид важен, Коре… внешний вид. Не желаю жить в крысиной норе! Кстати, на что ты намекаешь? Не я же приняла решение переложить крышу! — Смерив мужа долгим взглядом, она снова принялась лакировать ногти.

— Мы вместе приняли решение, потому что ты захотела новую, шикарную крышу. Но сейчас у нас нет средств на очередные экстравагантные излишества. На новую кухню не надейся.

— Разве я сказала, что мне нужна новая кухня? — усмехнулась она. — Экстравагантные излишества? О чем ты? "Жизненная необходимость" — так я на это смотрю, да и соседи наши так же считают.

Ее малиново-красные губы, изогнутые, как лук Купидона, скривились в улыбке. Холодная, излучающая свежесть и спокойствие, она словно сошла с этикетки на бутылке минеральной воды "Виши Нуво". Жанетта невозмутимо продолжала лакировать ногти. Коре отхлебнул глоток кофе. У кофе был привкус ацетона.

Как он стосковался по смеху, идущему от сердца. Сесть бы сейчас за стол, старомодный кухонный стол с откидными краями, уписывать картошку в мундире, и чтобы рядом, на оконном стекле, блистал морозный узор. Чтобы кругом все было просто и безыскусно.

Скоро отцветут желтые тюльпаны, стоящие на здешнем столе. А пока их овальные головки обращены к окну с тройным, не пропускающим холод стеклом, навстречу утру, зимнему небу, — и кажется, они беззвучно вопрошают о чем-то, дожидаясь ответа с воли. Кофеварка шипела, силясь заполнить тишину, пролегшую между супругами.

Вспомнилось: как-то раз давным-давно, в бытность его мальчишкой, он сидел на скале у моря под летним дождиком, и была с ним его школьная подруга Барбара, и один лишь господь бог видел их. Они поклялись друг другу никогда не жениться, чтобы не превратиться в супругов с тупым, неподвижным взглядом.

За окном мелькали лица прохожих, слышался шепот. Но где-то в дальней дали угадывался горизонт, откуда — Коре чувствовал это — под пестрыми вздутыми парусами плывут к нему его грезы.

Жанетта, кончив красить ногти, принялась помахивать пальцами, чтобы просушить лак.

— Не жди меня домой к обеду, — сказала она. Выпятив губы, подула на кончики пальцев.

Он кивнул в ответ, не спросил: "Почему?" В первые годы совместной жизни он еще спрашивал. Но Жанетта воспринимала эти вопросы как недопустимое вмешательство в ее дела. Она упрямо оберегала свою независимость, на которую, считала она, брачный договор не распространялся. Речь, видите ли, шла о самоосуществлении.

— Либо супруги доверяют друг другу, либо — нет. Если нет, то с тем же успехом можно и развестись. Супружество — не налоговая декларация, — часто повторяла она.

Жанетта была последовательна. Он не мог припомнить, чтобы она хоть раз пыталась разнюхать что-либо в его собственном житейском пространстве.

Она оставляла на его совести вопрос о том, что следует поведать жене о его личных делах.

Коре ценил беседу. Беседа важна необыкновенно.

Настолько был он убежден в ее важности, что разговор человека с человеком представлялся ему высшей формой культуры.

В первые дни своего знакомства с Жанеттой он щедро делился с ней своими повседневными радостями и огорчениями, за обедом или за вечерним кофе в гостиной, у телевизора. Но скоро он заметил, что доверительность в основном проявлялась лишь с его стороны. Жанетта лишь редко приоткрывала свою защитную броню.

Вот тогда-то он четко осознал, что любить — значит окунуться в водоворот.

"Ладно, сиди себе и помалкивай, размышляй о своей проклятой личной жизни, чертов сфинкс", — подумал он и навсегда перестал изливать душу Жанетте. Одно лишь не укладывалось у него в уме: мыслимо ли, чтобы двое любящих говорили лишь о раскладе времени, о мастеровых, способных выполнить такую-то работу, о ценах, красках, погоде, одежде, о том, не пора ли ремонтировать машину, — и сетовали, что трава в саду слишком быстро поднимается в рост.

— Прав был Пикассо, — сказал он.

— В чем он был прав? — Зрачки ее расширились и потемнели.

— А в том, что единственное важное в жизни — это работа.

— Мужская логика, — сказала она с усмешкой. В голосе ее прозвучало презрение, но Коре ничего ей не возразил.

Ей, этому эксперту по кадрам, все равно не понять, что творчество приносит радость. Что оно поглощает человека целиком, заслоняя все прочее, вытравляя его из сознания. Он, Коре Вестин, принадлежит к сонму избранных. К сонму счастливчиков. Была бы только работа, и он может обойтись без всего прочего и выстоять. Он — и Пикассо.

Повернувшись спиной к законной супруге, он встретил утро лицом к лицу, на губах его блуждала злорадная улыбка. Жанетта еще не знает, что ему доверен самый крупный и важный текущий счет его фирмы. Ничего, жить можно. На дворе — чудесное утро. Коре польщен: именно его выбрали руководить рекламной кампанией, составить текст обращения к придирчивым покупателям на мировом рынке. Само собой, на нем большая ответственность, но задача увлекает его, удесятеряет силы. Благосостояние отечества зависит от его, Коре, умения обеспечить сбыт высококачественной шведской техники на мировом рынке.

Мысленно прикидывая, как будут выглядеть новые рекламные проспекты, он едва слышно забормотал:

— Заголовок: "Беспощадный"… Подзаголовок: "Самонаводящийся Робот 80 действует без промаха".

— Ты что-то сказал, дорогой? — спросила Жанетта.

— Развидняется за окошком, — ответил ей Коре.

Исповедь самоубийцы

Дорогие читатели!

Уже несколько месяцев прошло с того злосчастного дня, но по-прежнему в душе царит смута. И лишь после долгих колебаний и глубоких раздумий я решилась обратиться к вам.

Хочу, чтобы вы знали: с самого раннего детства мне внушали, что грех выставлять напоказ свои беды и обременять ими других людей. Всякому и своих бед хватает. Потому-то исповедь моя скорбна.

Блумберг, мой возлюбленный покойный супруг, такого правила в жизни держался: "Наша семья сама себе помощник". И до сей поры я всегда старалась следовать этому правилу.

Вы уж простите мне, что я этак навязываюсь вам. Но я не вижу другого способа вступить хоть с кем-нибудь в разговор.

Обо мне одной пойдет речь в моем рассказе. О старой женщине. И об одном летнем дне.

Пусть мой рассказ правдив во всех подробностях, все же, сдается мне, он необычен. Для общих выводов, как я полагаю, он непригоден. Да и вообще, насколько наши правдивые истории отражают жизнь? Опыт мой учит меня с сомнением относиться к этому. Я расскажу вам все по порядку, со всеми подробностями, дабы вы на прочной основе мнение свое составили и суждение свое вынесли.

А уж если вы по доброте своей напишете мне, узнав о моей беде, тут уж я всей душой буду вам благодарна.

Может, с вашей легкой руки я, наконец, пойму, что к чему, и письмо ваше будет все равно что долгожданный луч света в веренице унылых дней моей жизни. Если, конечно, я еще буду жива…

Преданная вам

Тильда Корнелия Блумберг.

Мой адрес: Седра Веген, 26300 Хеганес, Швеция.

Утро

Замешкалась в постели, разглядываю свои ноги, торчащие из-под одеяла, и думаю: а ведь лиловый узор сосудов на стопе напоминает схему железнодорожной сети в округе Дешебру, откуда я родом. Часы с кукушкой ручной работы показывают десять минут седьмого. На полке секретера из грушевого дерева выстроились фотографии детей и внуков. Серебряные рамки портретов вычищены до блеска. Фотографий так много, что хоть садись в карты ими играй, — проносится у меня в голове.

Внешние приметы нынешнего июльского утра никак не предвещают, что ему суждено стать отличным от всех других. Ноют кости в обоих бедрах. Боль пронзает крестец, как только я поворачиваюсь в кровати и сажусь — опускаю палец в стакан с водой, где покоится по ночам моя вставная челюсть.

Не больно ты хороша нынче, Тильда Блумберг, — думаю я, смачивая кончиком пальца пересохшие десны. — Но сделка есть сделка. Коли ты весь век силу свою продавала, чтобы детей прокормить и образование им дать, — не можешь же ты нынче требовать, чтобы сила при тебе осталась. Чтобы человек съел пирог, да притом его же и сохранил, — такого еще свет не видал.

Я шепчу про себя эти слова, а между тем собираю всю силу воли, чтобы встать с постели и начать день. Делаю глубокий вдох. Беру, что называется, "разбег". И свешиваю ноги с кровати. С начальным этапом подъема я справилась.

Это расплата за труд всей жизни: сорок один год я скребла, протирала со стружкой полы; перетаскивала с места на место парты, носила ведра, чистила сортиры и точила мелки в Хельсингборгском управлении школ. А нынче весь этот труд отдается во мне волнами боли, когда, уже на втором этапе подъема, сидя по-прежнему на краю постели, я раскачиваюсь взад-вперед, взад-вперед… Зубной протез в стакане насмешливо ухмыляется. Чванливой ухмылкой записного умника.

Которая бесповоротно сулит мне борьбу с болями во всем теле до самого моего смертного часа. Все проще простого — это награда за тяжкий физический труд, каковой судьба всегда одаривает бедняков задним числом. Как добавка к пенсии по старости.

Вдеваю ноги в тапочки со стоптанными задниками. Выуживаю из стакана вставные зубы. Разеваю рот. Языком прилаживаю бутафорскую челюсть к воспаленным деснам. Вынимаю из картонного футляра очки. Пересекаю комнату и подхожу к окошку. Поднимаю штору.

"Интересно, что я нынче увижу на крыше нашего магазина?" — размышляю я.

Солнечные лучи изрешетили стоявший над городом сизый туман. Утро робко ступает по ярко-красной, железной крыше особняка. Недвижные березы ждут не дождутся первого утреннего ветерка. На бледно-голубом пологе неба там и сям белыми перышками мелькают чайки. Медленно кружат они над горными склонами в потоках дольних ветров. В поисках корма, свивая за кругом круг, постепенно уносятся они к Эресунну.

"Тридцать третий" — так называется магазин… Старинный торговый дом на другой стороне улицы. Я обшарила взглядом все скаты крыши.

Где вы, друзья мои? Вот уже месяц, как вас нет. Целая голубиная стайка разом пропала куда-то. Может, и вы тоже в отпуск умчались, как та чужачка, что ко мне приставлена помогать?

Что ж, утро как утро. Ничто пока не пророчит, что оно будет иным, чем все прочие летние утра на моем веку. Долгое жаркое лето выдалось нынче. А я вообще ненавижу лето. Да вдобавок эта чужачка, девчонка с именем непроизносимым, которую пенсионное ведомство в помощь мне отрядило, в июле носа ко мне не кажет.

Ей, видите ли, отпуск причитается по закону. Это бы еще полбеды. Но у этих самых, шведов новоиспеченных, хватает наглости пять недель отдыха требовать. Чужачка, надо думать, укатила к своей родне за границу.

Может, даже мне особенно не на что сетовать? Вроде бы я привыкла коротать дни одна. Да и боль во всем теле всегда тут как тут, ее стараниями привычные домашние хлопоты становятся необыкновенно занимательным, незабываемым переживанием.

Вот только человеческой речи не слышу.

Даже не вспомню: когда в последний раз довелось мне побеседовать с человеком? Уж верно, когда девчонка эта, чье имя не выговорю никак, квартиру мою убирала. На другой день она сгинула: в отпуск умчалась. А теперь вот уже три недели да четыре дня, как я ни с кем словом не перемолвилась, даже голоса человеческого не слышала. Для того ли речь в теле моем живет, чтобы я ею не пользовалась никогда? Мне-то небось отпуска не давали, когда мне было двадцать. И за границей я ни разу не побывала.

Дальше Людвики небось не ездила.

Зима тридцать восьмого года… Впервые в жизни Блумберг мой столько деньжат прикопил, что мог на денек отпроситься с работы и предложить мне прокатиться с ним поездом в Людвику.

В тот год много снега выпало.

В местной гостинице Блумберг угостил меня вкусным обедом. Или, может, мы обедали в вокзальном кафе? Так или иначе, дело было в Людвике. И к обеду там подавали венский шницель… вот это уже точно.

Когда-то, еще в двадцатые годы, в Людвике умерла младшая сестренка моего Блумберга, когда сам он в морском плавании был. Похоронили ее на казенный счет. Блумберг за всю свою жизнь так с этим и не смирился. Шестнадцати лет от роду померла девушка от чахотки. А жила она у заводчика в служанках. Или, может, от рахита она померла? Помнится, мы долго искали ее могилку на Людвиковском кладбище, но так и не нашли. Зато мы вдоволь покатались на лыжах.

Снега в ту зиму до подоконников намело.

А вдруг никогда и не было никакой могилки? Или, может, община взяла себе назад клочок земли, что некогда отвела нищей девчонке, дабы костям ее было где сгнить? Земля-то небось не даровая.

Может, прежде покойники дороже ценились? Дольмены века каменного до сей поры стоят как стояли. Также и камни с руническими письменами, улиткой завивающимися но кругу — разве сравнятся с ними нынешние плиты цементные или, чего доброго, травяные покрытия? Нынче, должно быть, персональный номер и тот на крышке гроба не вытесывают? — размышляла я по дороге в ванную комнату.

Умываюсь. Затем вытираюсь старым льняным полотенцем. Единственное, что осталось у меня из той дюжины полотенец, что подарили мне товарки, школьные уборщицы, когда я на пенсию увольнялась.

Прижимаю его к лицу и улыбаюсь моим светлым воспоминаниям, а после уж завершаю утренний туалет, проведя по волосам щеткой, у которой недостает нескольких зубков. Натягиваю на себя белье и облачаюсь в рабочий халат из цветастой ткани: сплошные маргаритки и лютики.

На комоде стоит телефон.

Он никогда не был со мной особенно ласков. Но справедливости ради надо сказать, что и я не очень-то его привечала.

— Ясно, что маме необходим телефон, — сказала Ингрид, старшая моя дочь. Она — главная участковая сестра. Кто-кто, а уж она свое дело знает.

— Мама всегда сможет нам позвонить, если захворает. И мы сможем позвонить маме. В современном обществе нельзя жить без телефона. И без цветного телевизора!

Да, да, конечно.

Ингрид не из тех, кто в долгий ящик дело откладывает. Еще когда от горшка два вершка была — всегда своего добиться умела. Так и на этот раз. Сказано — сделано.

Словом, телефон мне поставили. Установка обошлась мне в сумму месячной пенсии. Я потерпела полное поражение. А может, все же это была полупобеда? Как-никак дочке не удалось навязать мне цветной телевизор вместо моего черно-белого друга!

А телефон вскорости показал себя с самой что ни на есть худшей стороны.

— У каждого из нас — своя семья и своя жизнь. Эйнар вкалывает до седьмого пота на новой службе, он теперь ревизором служит в управе. Такая чудовищно трудная клиентура! Ты, мама, себе даже не представляешь!

— Чего я себе не представляю? — спросила я.

— А то, каково доходы художников проверять на предмет уплаты налогов! Эйнар говорит: они кретины полные, ничего в денежных делах не смыслят.

— Да, да, Эйнару, конечно, трудно приходится. Но я только хотела узнать, как вы поживаете. Так долго не было от вас вестей!

— Будто ты не знаешь, как мы, медики, перегружены! А приду домой — я еще и мать семейства. Детей развозить надо туда-сюда. Кого — на ипподром, кого — на хоккей, кого — на курсы каратэ или в балетную школу. Времени, мамочка, никак не хватает. В субботу и воскресенье ни минуты не выкроишь. А на даче Эйнар у нас в теннис играет: курортники, представляешь, турнир устроили, и по праздникам нам еще туда ездить приходится. Так что, мама, стыдно жаловаться, что мы не приезжаем в гости и не звоним!

— Да я вовсе и не думала вам навязываться! — вставила я.

— Так ты же здорова, мама! И, слава богу, сама за собой присматривать можешь. И вообще, ты женщина крепкая. Да и у телефонного провода как-никак два конца. Он не только от нас с Эйнаром к тебе тянется, но и в обратном направлении тоже: от тебя к нам, мамочка. Соскучишься — сама нам позвонить можешь. А ты заставляешь нас мучиться угрызениями совести: то, видите ли, позвонить не успели, то вовремя не явились к тебе…

Отзвуки всех этих слов из последнего разговора с Ингрид еще стоят в комнате с ядовито-желтыми обоями, на которых когда-то просматривался серый бордюр. И кажется, блеклые розы в узоре обоев от этого чуть заметно поникли.

С того самого дня телефон молчит. И так вот молчит уже больше двух месяцев.

Встаю, опираясь всей тяжестью сначала на одну ногу, затем на другую. Пошатываясь, бреду на кухню.

На гладильной доске еще лежит одеяльце, на котором я вчера гладила белье. У мойки, рядом с утюгом, стоит бутылка из-под водки, с мелкими дырочками в алюминиевой пробке для опрыскивания белья.

Наливаю в кофейник немного воды. Чиркнув спичкой об серную полоску на большой коробке, зажигаю газ. Пламя вспыхивает, гудит.

Интересно, будет ли кофе такой же вкусный, если его сварить на электроплите? — задумываюсь я.

В нашем районе скоро заменят все газовые плиты электрическими. Вроде бы после летнего отпуска рабочие возьмутся за дело. В городе не так уж и много нас осталось — тех, у кого еще на кухне газ. Никак в толк не возьму, зачем нужно заменять газовые плиты? Неужто на электропечи кофе быстрей сварится? Может, просто электроэнергию девать некуда, от этого самого "Барсебека" нашего и других атомных электростанций? Может, им как-то надо избавиться от нее? Вытаскиваю деревянный стул и присаживаюсь к кухонному столику.

Интересно, сколько километров отмахала я по одеяльцу утюгом? Небось два-три витка вокруг земного шара будет, не меньше того?

"И зачем только ты все это делаешь, Тильда Корнелия Блумберг?" — спрашиваю я себя, распрямляя на столе одеяльце.

Что, если бы я не гладила всякий раз одежду моих ребят перед тем, как отослать их в школу? Сделалась ли бы моя жизнь от этого легче?

Потому ли Ингрид нынче удостоена должности старшей участковой сестры, что я так старательно утюжила детские платьица?

А что бы случилось, если бы Блумберг не щеголял в свежеотглаженных сорочках на профсоюзных собраниях? А также по пятницам, когда рабочим выдавали недельный заработок? Да и вообще, кому нужны были все те часы, что я провела с утюгом в руках у гладильной доски? Ведь планеты как кружились вокруг солнца, так и кружатся по сей день. На пути вселенной мои старания не повлияли никак.

И все же…

Если все эти часы я тому принесла в жертву, чтобы заставить богачей уважать бедняков в поношенном платье, — стало быть, труд этот не зряшный. В добром здравии и в чистоте содержала я мое свежевыглаженное семейство, что, надеюсь, хоть как-то возвышало его в чужих глазах, — заключаю я, почесывая шею.

Пар от одеяльца, на котором я глажу белье, набивается в солнечный просвет над мойкой. Муха бьется об оконное стекло. Шипит кофейник. День как день, как все другие дни. Так, по крайней мере, кажется. До поры до времени.

Тихо об эту пору в подъезде. В комнате слышно тиканье настенных часов. Под кофейником мигают змейки пламени. Все как и прежде. Даже мысли и те все уже передуманы.

Вынимаю из кухонного шкафа чашку. Насыпаю в кофейник несколько ложек кофе. И тут меня ждет открытие: в старой банке с изображением турецких всадников на боку почти не осталось кофейных зерен.

— Чертова девка! Во все-то ей надо пальцем ткнуть, без этого не сделает ничего. Неужто чужачка не могла кофе купить и в банку насыпать, прежде чем в отпуск свой укатить! — выпаливаю я сердито.

— Может, в этом слаборазвитом захолустье, откуда родом девчонка, летом вообще не пьют кофе? — добавляю я, водворяя банку на место.

— Ох ты, миленький мой Рамон Наварро! Господи, да я же совсем позабыла про тебя, соня ты этакий!

Это я, собравшись вновь усесться на стул, ненароком взглянула на птичью клетку, накрытую куском черной ткани.

Семь торопливых шагов к птичьей клетке, я сдернула ткань — все это заняло у меня нынче ровно столько же времени, сколько всегда…

Но в этот миг жизнь моя переломилась.

Я сдернула с птичьей клетки черный сатин. За окном засверкало утро. Оно ворвалось в комнату. Обрушилось на меня снопами света. Неожиданное, страшное влажными руками вцепилось мне в горло и стало душить. Задыхаясь, я застыла на месте. Руки все так же сжимали черный сатин. Выпучила глаза за стеклами очков. Задергалась нижняя губа. Дрожь захватила подбородок. Кожа на шее заходила ходуном, словно под током. Смерть стучалась ко мне ледяными костяшками пальцев.

В судорожно сжатой руке повисла черная тряпка. Черная, как траурный стяг. В мозгу разлился душный туман. Черный, как прах.

Нет, шептала я, нет…

Закрыла глаза. Сжала веки…

— Боже милостивый, скажи, что глаза мне солгали…

Нет, глаза не лгут. Напротив, они открыли мне единственную правду жизни.

На дне клетки лежит канарейка.

Она лежит на спинке лапками кверху. Головка свернута набок. Клюв полуоткрыт. В перьях застряло несколько зерен кунжута — выпали, надо думать, когда птаха боролась со смертью.

Время несколько раз обежало мое жилище, прежде чем я уронила руку и накидка упала на пол. Судорога медленно отпускала мышцу за мышцей. Ожило сознание — казалось, я очнулась от глубокого сна. Нетвердой рукой отперла я дверцу клетки и освободила мертвую птаху от грязной подстилки. Сомкнув ладони в саркофаг любви, я отнесла в нем тельце к кухонному столику. Бережно опустила я на одеяльце для глажки белья маленького певца, которому больше не суждено услаждать мой слух своими головокружительными руладами.

Птичьи глазки закрыты. Коготки скрючены. Сведены последней судорогой, венчающей круговорот птичьей жизни. Дугою смерти. Я рухнула на стул. Замотала головой, словно силясь стряхнуть непостижимое. Безграничная пустота захлестнула душу. Сорван последний якорь, привязывавший меня к миру. Мыслимо ли осознать, что спутник моих последних одиннадцати лет, единственный близкий мой друг, окончил свой жизненный путь?

Мелькнула мысль: может, это конец света?

Гляжу на останки последнего существа — если не считать цветов, — нуждавшегося в моей заботе, в моей любви.

И вдруг…

Комочек птичьих перьев на сером одеяле, казалось, начал светиться. Желтая точка, завершающая прочитанную главу. Знак. Прямое знамение мне.

— Раньше или позже — конец один, — тихо проговорила я. Так тихо, будто вздохнула. Я сама произнесла эти слова, но казалось, они внушены мне силой, что вне и выше меня.

Однако в глазах у меня нет слез. Слезы мои иссякли.

Было время, я рыдала от горя, от счастья.

Роды, супружество, отчаяние из-за какой-нибудь обиды или беды стоили мне немало слез. Последние мои слезы выпило одиночество, поглотило сознание, что я никому не нужна с тех пор, как состарилась.

Это были самые горькие слезы за всю мою жизнь.

В нашей стране старики — вне общества, открытие этой истины было для меня тяжким ударом.

Нынче слезные протоки иссохли, затвердели, облепленные тоской. А я стала такая, какая есть.

Но долгий век мой и старость не все покалечили и выжгли во мне.

Тоска по любимому существу и ответной любви столь же властно стучится в сердце, как некогда в далеком детстве.

Мысли будят воспоминания.

Чувство, которое связывало меня с Блумбергом, оживает и охватывает меня с такой силой, что на миг заглушает боль в спине и суставах.

Муха бьется об окно. Снова и снова. Тщетно.

— Какой вообще смысл во всем этом? — беззвучно вопрошаю я. Вопрос повисает в кухне.

Медный чан на стене молчит. Молчат клетчатые кухонные занавески. И лоскутные коврики тоже молчат.

Безмолвны хваталки для кастрюль, торчащие на крючке над плитой. Шипит на газу кофейник. Чашка, блюдце, вилка и нож, вчера служившие мне за едой, безмолвствуют у мойки. Сверкают филенки кухонного шкафа — жирными отблесками лаковых красок. Цветы в горшках на окне, вскинув листья, молчат. Даже муха и та сдалась, перестала биться.

Вопрос повис в тишине над кухонным столом. Должно быть, лишь птаха на шерстяном одеяльце знает ответ. Знает его, надо полагать, только смерть. Закрываю глаза. Словно бы для молитвы. Распрямляю спину. Глубокий, глубокий вздох…

Когда я вновь открыла глаза, мне почудилось, будто кругом океан, на котором вот-вот вскипит буря. Я встала, чуть ли не с вызовом вскинув голову.

Все — решение принято.

Беру ножницы с крючка над мойкой и иду в комнату, где стоит плюшевый диван с тремя подушками. Ножницами протыкаю темно-синюю обивку в одной из спинных подушек. Быстро и решительно вырезаю в ткани квадрат размером двадцать сантиметров на двадцать. Из дыры выскакивает пружина. На диван — снежными хлопьями — сыплется набивка. Над плюшевыми краями дыры унылыми прядями повисает конский волос.

Снимаю с комодной полки шкатулку, где храню украшения. Это китайская лаковая коробка, по черному фону крышки вьются красные бумажные змеи.

Когда-то — в годы войны — Блумберг купил ее у моряка, с которым повстречался у Мореходской гостиницы на площади Древесного рынка. А после он затащил матроса к нам в дом, дабы угостить его ужином. Такой уж человек был мой Блумберг. Встретит бедолагу — так уж не преминет протянуть ему руку помощи.

Высыпаю содержимое шкатулки на кружевную салфетку. Сверху лежит брошь из узорчатой меди со стеклянным камушком, обрамленным дубовыми листьями. Подарок моей Ингрид.

В ту пору дочь служила рассыльной в бакалейной лавке у Эстерстрема. Как-то раз, возвращаясь со службы, она зашла в магазин и купила мне эту брошь на всю сумму своего первого заработка.

Беру в руки этот кусочек металла, с крошечным стеклышком. Кладу его на ладонь, словно хочу узнать его вес.

А в памяти встает лицо дочери и гордая радость на нем в миг, когда она вручила мне свой подарок. Итог целой недели труда, долгих поездок на велосипеде с тяжелой поклажей из груды свертков к тому же воплощен в знаке пробы. Недельный заработок, сорок крон, и любовь четырнадцатилетней девочки к матери…

Брошка, наверно, безвкусная?

Но все равно я любила ее истинно материнской любовью и носила с истинно материнской гордостью. Всегда — на груди слева. Прямо над материнским сердцем.

Однако…

Время гнет человека к земле, разлучает близких, зачеркивает былое.

Да, что было, то прошло. Истины всякий раз обретают новый смысл. Прежде я была матерью моих детей, а нынче я стала для них обузой. Мои дети уже не мои дети. Они — родители своих детей.

Я просто орудие, передавшее жизнь от одного поколения к другому. Передаточный механизм. Когда работа сделана, орудие выбрасывают на свалку.

Так было всегда.

Мы вступаем в круговорот жизни и смерти. Хотим мы того или нет — не играет никакой роли. Мы над этим не властны.

Может, весь смысл жизни в этом круговороте?

До нас на этой земле жили динозавры. Они владели ею и всеми земными благами много дольше, чем люди. А после нас здесь будут жить насекомые. Смерть рождает смену поколений. Она дарует свободу. Свободу — росткам новой жизни. Стало быть, смерть — не просто точка. Это итог.

Наверное, умереть не так уж и трудно. Все равно что выключить телевизор, оборвав передачу какой-нибудь американской муры. Смерть тягостна лишь для тех, кто остается жить и вынужден досмотреть представление до конца.

Можно ли завидовать мертвецам?

Так размышляла я, а руки мои между тем устилали шкатулку нарядным плюшем. Мысли мои укрепили меня в моем безбожном решении.

Беру с кухонного столика мертвую птаху и целую поникшую головку. Перышки щекочут губы. Дружок мой возлюбленный… от него веет слабым запахом пыли и зерен кунжута.

— На гробик твой грех тебе жаловаться. Лежишь себе барин барином, как богатый американец какой-нибудь, — шепчу я, опуская Рамона Наварро в устланную плюшем шкатулку.

Становлюсь на колени, чтобы вытащить старый ящик с инструментами моего Блумберга из темного провала под кухонным диваном. Уложив в сумку молоток и маленькое долото, напяливаю на себя коричневую фетровую шляпу. Надеваю плащ.

И поскольку отныне незачем запирать квартиру, я оставляю входную дверь незапертой.

Прижав к себе одной рукой коричневую сумку, а другой — шкатулку, покидаю свой дом.

Воздух пахнет горячим асфальтом.

В моих расшлепанных тапочках я топаю к стоянке такси у площади Густава-Адольфа, стараясь спрятаться от солнца в тени домов. Волны тепла вьются над тротуаром, от них у голых девиц на обложках порнографических журналов — в витрине табачной лавки — трясутся груди.

На стоянке ожидает машина. Водитель — чернявый. Смекаю сразу: он не рад такой клиентке, как я, — мол, много хлопот и никаких чаевых, хоть перевозить стариков и калек каждый таксист обязан; пенсионерам на то выдается бесплатный талон.

Вот он и не снисходит до того, чтобы вылезти из машины и распахнуть передо мной дверцу.

— На кладбище! — приказываю я, устроившись на заднем сиденье.

Водитель буркнул что-то нечленораздельное — я не расслышала. Тронул с места и вырулил машину в общий поток уличного движения.

Нечего этим чужеземцам к нам в Швецию наезжать, да еще думать, будто здесь можно грести деньги лопатой, не утруждая себя ничем. Этот невежа-чужак поплатится за свою лень и за хамство. Уж я покажу чернявому, что мы только за честный труд деньги платим!

Чернявый притормозил у ворот кладбища.

— Здесь незачем останавливаться! Везите меня прямиком к могиле! Последняя в пятом ряду справа за часовней.

— А птичьего молока не хочешь — покойников угостить? — спросил шофер на чистейшем сконском наречии. И намека не было на выговор чужеземный.

Во всей повадке его сквозила злоба. Тоже отнюдь не чужеземная. А на лицо глянуть — ну чисто Христос на кресте.

Он нехотя переключил скорость и погнал машину по узким, змеистым дорожкам кладбища.

— Сюда! — я показала на могилу с фарфоровым голубем на надгробном камне.

— Может, на могилу въехать прикажешь? — спросил чернявый.

— Сколько я вам должна? — холодно отозвалась я.

Водитель усталым жестом выключил таксометр.

— Тридцать пять крон… Плюс ваш талон бесплатный…

— Плачу только наличными, — круто осадила я наглеца. И протянула ему пять десятикроновых бумажек. Он хотел было взять деньги, но я отдернула руку.

— Поглядел — и хватит! Трогать не дам. Пять бумажек приготовила я для тебя. Но ты не любишь свою работу. И вдобавок презираешь стариков. А коли так, вот тебе за перевозку тридцать пять крон — и точка, молодой человек!

С чуть нарочитым гневом я водворила две десятикроновых бумажки назад в кошелек. И вместе с тремя оставшимися купюрами небрежно сунула шоферу пятикроновую монету.

— Мало! Еще четыре кроны мне причитается!

— Это еще почему? — спросила я так презрительно, как только могла.

— Потому что по закону мы платим налоги с восьми процентов чаевых. Даже когда возим сердитых старух!

Он с трудом подавлял свою ярость.

— Мне-то что за дело до твоих налогов! — ответила я, выбираясь из машины.

— Ладно уж, скупердяйка старая, оставь себе деньги! Да только знай, старая, что ты лишила законного приработка честного трудягу, отца пятерых детей! Знаешь, что я тебе скажу?

Голос таксиста дрожал от злобы.

— Я вроде бы не нанималась чужие мысли отгадывать, молодой человек!

— Знаешь что, старая, пошла ты к черту!

— Надо же! А хочешь знать, на какие мысли навело меня твое хамство? — спокойно спросила я.

Таксист резко осекся и уставился на меня. Потом, не ответив, презрительно ухмыльнулся.

— А такие мысли, скверный ты человек, что можешь поцеловать меня в….! — заявила я, повернулась и пошла. Таксист запустил мотор.

— И то лучше, чем в рожу! — прокричал мне чернявый сквозь боковое окошко.

Злобно скрипнули шины.

Залпы щебня взлетели кверху и осыпались на могильные плиты — это чернявый погнал машину по узким дорожкам кладбища.

Долго следила я за облаком пыли, пока оно не скрылось за изящной кованой решеткой кладбищенских ворот.

— Прости меня, Блумберг, за грубость! Но ведь мы с тобой оба не терпим кровососов!

Я просила у мужа прощения, робко кивая и оглядываясь на могильный камень в ограде из кипарисов, украшенный надписью:

Здесь покоится литейщик

Эвальд Вальфрид Блумберг

1899–1962

Уселась в траву. Еще немного — и побрела моя душа среди развалин воспоминаний по полузабытым тропкам судьбы.

И началось встречное шествие прошлого. Торопливо, почти не оглядываясь, спешат мимо меня дни былые, оставляя мне лишь обрывки событий. Я задвигала тапочками, чтобы не затекли ноги, и принялась выдергивать с могилы сорную траву.

— Коли хорошенько вдуматься в это дело, Блумберг, жизнь наша — это мушиный помет в море вечности. И покину я мир этот нынче или в какой другой день, для вселенной и вовсе неважно, — проговорила я и начала рыть землю руками.

Верхний слой земли дождем и зноем слепило в жесткую коросту, она не поддавалась моим рукам — ломала ногти.

Пальцы мои с трудом пробились сквозь эту коросту к земле-матушке, той, что кормится смертью и родит новую жизнь.

Яко земля eси.

Я задумалась о вечном круговороте.

И в землю отыдеши.

Но куда же уходит вся сила любви, излучаемой сердцем за целую жизнь?

"Теперь ему уже не надо одному в могиле лежать, с ним будет Рамон Наварро. Вторая великая моя любовь… Нет, нет, Блумберг, дружочек, ревновать нет причин. Вряд ли ты осерчаешь оттого, что я желанных моих друг к дружке кладу да поближе к себе, ведь в скором времени я сама в землю улягусь!

Небось ты не забыл, Блумберг, тот самый первый раз, когда ты в кино меня пригласил? В той ленте и увидали мы с тобой Рамона Наварро. Всю жизнь помнить буду, как мы из кино вышли. Помнишь, нас словно опоили зельем? Ты, Блумберг, был моим Рамоном Наварро, а я была этой самой, ну как ее там, словом, возлюбленной его… С того часа ты навсегда стал моим Рамоном Наварро. Потому-то и милому моему кенарю я тоже дала это имя… Когда господь бог или сам дьявол, в гости к себе зовут, тут уж на встречу не опоздаешь. А уж нынче, когда оба мои Рамона Наварро меня покинули…"

Тихо и задушевно беседуя с покойным мужем, я между тем вырыла в земле глубокую ямку. Затем достала из сумки графитовый карандаш, а рядом с собой, в еще мокрую от росы траву, положила долото.

На четвереньках вползла я на могилу, уселась, скрестив ноги, перед надгробьем и графитовым карандашом принялась писать на граните.

Мой карандаш выводил буквы, как нас в старину учили. По-другому я не умею. Графит оставлял на гладкой поверхности камня еле различимые полоски.

Кончив писать, я стянула с долота покрышку, но, дабы придать руке твердость, обернула его подолом плаща. И принялась высекать надпись.

Само собой, я понимала: негоже взрывать тишину в обители смерти.

Но ведь нынче мне не к кому за помощью обратиться, кроме как к господу богу. А он не умеет высекать буквы на камне.

Если не ошибаюсь, Моисею дозволено было заповеди свои на каменных скрижалях записать аж в присутствии самого господа бога.

А я-то, вдовица старая, уж, верно, не хуже дятлов древесных заработала право нарушить кладбищенский покой, коль скоро мне выпала такая надобность? — думала я, слушая, как алмаз вгрызается в камень по буквам, начертанным карандашом.

Все четче проступали слова, силикатно-белые на серой поверхности камня. Заглавные буквы и строчные.

Кончила — и на кладбище снова воцарился покой. Снова сомкнулась над ним священная тишина, присущая царству мертвых. Медленно поднялась я с земли, распрямила спину, силясь, насколько можно, умерить боль в позвоночнике. Затем, чуть-чуть отступив назад, осмотрела свою работу.

Здесь покоятся литейщик

Эвальд Вальфрид Блумберг

и

замечательный певец

Рамон Наварро

Все прочитать можно, что я вырезала на камне. Ни ветер, ни дождь не вытравят эту надпись.

Я опустила шкатулку в ямку у ограды.

В этот миг вспыхнуло солнце, на могилу упали яркие лучи. Воздух расщепили прозрачные снопы света.

Еще глуше стала могильная тишина, хоть где-то вдали защебетали птицы. Ярче и чище проступили краски.

Есть ли у птиц душа? Если считать, что есть, — наверняка в этот миг душа моего певца покинула его птичье тельце.

— Скоро уж свидимся… — хрипло прошептала я.

Солнце заволокли облака. Все вокруг обрело будничный вид, и краски поблекли.

Я украла розу с соседней могилы. С семейной могилы Карлсбергов — самую алую розу.

Смолистый аромат кладбищенских елей разносится далеко за пределы царства могил — я вдыхаю его, шагая к автобусу.

"Где кладбище, там и запах ели, — размышляла я про себя. — А где наш брат пенсионер, там всегда найдешь пеларгонии".

Схожу с автобуса на углу, у лавки хозяйственных товаров, и покупаю три рулона самоклейки, по восемнадцать метров в каждом. Вдобавок по соседству, надежности ради, прихватываю два пакета ваты. Пластиковые мешки снабжены удобными ушками, чтобы их развешивать в ванной, раскрашены они в четыре цвета.

Хоть теперь и вовсе неважно, вернулись голуби или нет, я все же спешу бросить взгляд на крышу "Тридцать третьего" магазина, прежде чем прикрыть за собой дверь парадного. Но вот дверь захлопнулась, а сердце даже не екнуло при мысли о том, что все нынче в последний раз…

Не знаю, отчего это так, может, оттого, что устала — как-никак два лестничных пролета пришлось одолеть — а может…

Звуки… какая-то музыка звенит в мозгу, струится она изнутри, в этом нет никаких сомнений. Играют на загадочных инструментах музыканты, неведомые друг другу. А может, они просто друг друга не жалуют.

Хотелось бы знать, всегда ли оркестр из недругов надрывается в мозгу у бедняги, решившего покончить с собой?

Войдя в квартиру, я рухнула в кресло.

Сижу, впитываю каждой порой воздух комнаты и оглядываю одну за другой мои старенькие вещицы, хоть нынче они уже сделались мне чужими. Образы их, стертые, отстраненные, вплывают в мое сознание и выплывают из него, не пробуждая воспоминаний. Словно я уже оставила их. Словно я уже на пути…

В распахнутое окно ворвалось лето, горячими и влажными простынями накрыло вещи, окутало мою голову… Я захлопнула окно. Отъединилась от мира. Молча сижу в тишине. Слушаю тишину.

Часы, те самые, что с кукушкой, рубят время мое на секунды. Каждый зубец шестерни на миг приближает смерть. Будто обратный отсчет при запуске спутника на мысе Канаверал. Один поворот зубца — и меньше одним ударом сердца.

Телефон молчит. Стоит на своем привычном месте. Пасть, наглец этакий, не разжимает. Дуется, знать, что я доселе ему не кланялась. Пластмассовый корпус его источает спесь. Наборный диск пялится на меня, безликий, зловещий, как солдатский номерной знак.

Черное орудие дьявола сияет злорадством: знает ведь, подлый, что один-единственный телефонный звонок в этот миг мог бы все изменить.

Но…

Равнодушие его бесит меня: в кровь, должно быть, капает адреналин. Ярость ударяет в голову — не унять. Резким движением я выдергиваю штепсель из стенной розетки. Обматываю телефон шнуром.

И бегом к лифту.

— На свалку — телефон! — проорала я в зев мусоропровода, швырнув аппарат в черный вонючий провал. Прогромыхав по железной трубе, телефон шмякнулся о дно мусорного бака, и радость полыхнула в душе: наконец-то я отомстила ему за все несостоявшиеся разговоры. Может, сходную радость ощущают подростки, вспарывая в автобусах обивку сидений?

Что, если вспоротые сиденья в наших автобусах, трамваях и поездах — всего лишь месть юных за то, что с ними не говорили?

Вернулась в квартиру. Снова рухнула в кресло. Рядом все так же стоит пластиковый мешок с самоклейкой и ватой. И я все еще не сбросила с себя плащ.

Ближе к вечеру

Сижу вот, ссутулившись, и гляжу на детей моих и внуков, а они, чуть отклонясь назад в серебряных рамках портретов, гуськом надвигаются на меня. Друг за дружкой устремляются они ко мне с полки моего секретера. Шествуют один за другим нескончаемой вереницей. Глазами большими, круглыми смотрят они на меня. В глазах этих вопрос за вопросом.

Комната по-прежнему залита светом.

На лице у Ингрид укор. А три сына моих улыбаются, как положено улыбаться дельцам. Дельцам удачливым, но притом безрадостным. А у внуков вид чуть ли не испуганный. И глаза у них круглые-круглые.

Портреты разбередили мне душу, и тоска требует выхода. Или, может, это страх, гнев, растерянность?

Решимость мою им не ослабить, но чувства эти раздражают меня.

— Бедные дети, кому-кому, да только не вам меня корить. Когда вы наконец поймете, что я извелась тоской — хоть бы по телефону голос ваш услыхать, хоть бы когда-нибудь навестили меня…

Это я так со стенами разговариваю, а сама между тем вытряхиваю самоклейку на черный дубовый стол.

— С чего это вы так пялитесь удивленно? Корить меня вам не пристало. Я вас же от обузы хочу избавить. Вы не желаете меня знать. А одной мне здесь делать нечего. Так-то вот. Только не вообразите, будто я решила покончить счеты с жизнью из-за Рамона Наварро, хоть я и любила его не меньше, чем люблю всех вас. Оно, конечно, как бы ни донимали боли в суставах, птаха певчая скрашивала мне жизнь. Но отвернувшись от меня, вы этим вырыли мне могилу… так-то вот.

Я укладываю моих детей и внуков — серебром обрамленных — в пластиковый мешок. Всех вместе я уношу с собой на кухню и плотно притворяю дверь.

Залезать на стул и слезать с него в мои годы не сладко. Заделываю сперва щель в двери между комнатой и кухней. Мучительна боль в коленях — будто черти сверлят суставы зубными бурами старого образца. Но я терплю, никакой халтуры с самоклейкой не позволяю себе, знаю ведь: чем плотней я заделаю щели, тем скорей добьюсь своего.

Подле вентиляционной решетки на кухне отвалился кусок штукатурки — я всадила в дыру половину пакета ваты.

Потом я заделала решетку пленкой, и тут вдруг меня осенило: а ведь я из-за речи прощаюсь с жизнью.

Нет, друзья мои, я рассудка еще не лишилась.

Не с кем слова сказать, тишина сводит с ума. Когда глохнет речь, тебя захлестывает одиночество. Кто познал одиночество — тот вне жизни. Уж коли отдали тебя одиночеству в лапы — оно задушит тебя страхами и тоской. Мне внушило оно, что жить не имеет смысла. Дети мои этого так и не поняли. А может, и поняли, только им на меня наплевать? Короче, что есть, то есть. И нечего на меня обижаться.

Вроде бы я спокойна? Ни капли страха. Разве что чуточку любопытство щекочет. Мысль, что я от этого уже не очнусь, что никакого завтра для меня не будет, — совсем не страшит меня. Совсем напротив, в душу тихо закрадывается род умиротворяющего ожидания. Скоро все будет уже позади, я наконец-то избавлюсь от самой себя… от боли в суставах и от боли в душе. Я и вправду сама себе надоела…

Заделав все щели, сквозь которые в кухню мог бы поступить свежий воздух, я присела к столу. Вытянула ноги, слегка поболтала ими. Когда утихли судороги в икрах, взяла пластиковый мешок и растянулась у газовой печи.

Вынув из мешка все фотографии, расставила их полукругом на полу перед духовкой. Моим детям и взрослым внукам, тем, которым больше двадцати и, стало быть, они вполне могли сесть в автобус и приехать ко мне, — этим я отвела лучшие места, что называется, в первых рядах партера. А малолетних внучат, никак не повинных в том, что не навещали меня, я поставила во второй ряд. Не подумайте только, будто, умирая, я хочу, чтобы рядом была родня. Такие нежности не по мне. Но уж конечно, те, кто обнаружат мой труп, решат, что на пороге смерти я жаждала близости возлюбленных существ.

Между нами, настоящая причина в другом: просто я испытываю некоторое удовольствие, вынуждая моих близких лицезреть мою смерть, можно сказать, из первого ряда партера. Нет уж, от этого им не уйти. Пожинайте, детки милые, что посеяли, — этой истиной я нынче попотчую вас без всяких обиняков.

Мама приготовила вам угощенье, кушайте на здоровье, детки!

Не знаю даже, который час. Но уж, верно, нет еще и пяти, не то я бы уже проголодалась.

Наконец — последняя предосторожность — я пододвигаю стул к газовому счетчику и подсоединяю к трубе новый баллончик. Нельзя же, чтобы в самом разгаре действа в трубе вдруг кончился газ.

Но вот что удивительно… Повернув кран духовки, я неожиданно ощутила радость. Даже отвратительный запах газа и тот не погасил чувство счастья. Я открыла духовку. Опустилась перед ней на колени. Наполовину просунула в нее голову. Газ хлынул шипя из узких дырочек круглой трубы. Глубокий вдох, еще и еще — и запах уже не мешает. Дышу ровно. Страха все нет как нет. И голова не хмелеет.

Из-за неудобной позы у меня разболелись колени. Вынула голову из духовки. Уселась на пол — передохнуть.

Чтобы ускорить дело, взяла с пола пластиковый мешок, натянула на голову. Он болтается у меня на шее, как колпак палача.

Если навесить колпак над вытекающим газом — легче направить струю прямо в рот, да и поменьше газа без всякой пользы утечет в кухню.

Неуклюже переворачиваюсь на четвереньки и снова всовываю голову в духовку.

Газ врывается в мешок. Он приятно гудит, кажется, будто в ушах отдается песнь могучей реки. А вкуса никакого у газа нет. Стенки мешка на моем лице вздуваются и опадают, будто жабры издыхающей рыбы.

Я все еще не чувствую смерти. Голова ясная. Газ теперь уже грохочет как водопад. Грохочет, грохочет, грохочет…

Скоро уже свидимся, Блумберг, — шепчу я. Закрываю глаза. Сжимаю изо всех сил веки. Боль во всем теле стихла. Мышцы ослабли. Отвисла челюсть, стукнулась об газовую трубу в духовке. Фальшивые зубы вывалились изо рта. Ног не чувствую вовсе.

Чувства мои словно бы отмирают одно за другим — будто бы сторож обходит фабрику, отключая за цехом цех. Шум газа утих.

Может, я уже умерла? Может, я уже на другом берегу? С усилием разжав веки, всматриваюсь в черное металлическое чрево духовки. Стены ее блестят от застарелого жира.

Мелькнула смутная мысль: вдруг я уже угодила в ад и пялюсь сейчас на дьявольскую жаровню, где обречены гореть все грешники-самоубийцы? Мысль эта повергает меня в ужас. А что она просто — плод воображения, плод зубрежки закона божия в школе моего детства, — об этом в моем замешательстве я не догадываюсь.

Тут вдруг мое плечо тронула чья-то рука. Касание — легкое, как ветерок, но ужас петлей стиснул горло. Всем телом задергалась я, будто под током. Судорога с силой отбросила меня назад, и я стукнулась головой об плиту. Боль от удара пронзила череп, затем расползлась по спине. Мир вспыхнул белым пламенем, да так и застыл в белизне. Все же я не совсем умерла.

Сознаю, что рухнула на пол. Зашлась кашлем — легкие будто вывернуты наизнанку. Веки разомкнуть нету сил — словно склеенные они у меня.

Катаюсь по полу, но судороги мало-помалу стихают. Хмель медленно отпускает мозг. Что-то теплое струится по волосам и стекает на щеки. С каждым ударом сердца тело пронзает боль. С усилием разжимаю глаза. Вроде бы вижу, но не вижу пока ничего!

Гляжу-гляжу, а понимать — не понимаю. Передо мной — две черных туфельки на высоких каблуках, но без задников. Белые лодыжки без чулок. Медленно поднимаю глаза, пытаюсь выстроить мысли в рассудочный ряд. Вогнать их в привычное русло. Да только они не хотят меня слушаться.

Вижу две тонких ножки — будто лапки болотной цапли. Белая, как мел, кожа покрыта редкими черными волосками. Теплая струйка стекает со лба, оседает в уголках губ. Сглатываю. Вкус железа.

— Мама, мама, мамочка милая! Что такое вы делать, фру Блумберг?

Слова летят ко мне откуда-то сверху. И выкрикнул их кто-то другой. Словно бы кричат в квартире этажом выше и слова проникают ко мне сквозь потолок. Голос мне знаком, но не припомню, чей он.

В мозгу туман как был, так и есть, но я все же повернула голову в сторону, откуда донесся голос. Острая боль вонзилась в затылок, застучало в висках — все вокруг заволокла белая пелена.

Кажется, я снова сомлела? Но нет — сделала глубокий вдох, и белая дымка вплотную слетела к моему рту: губами я ощутила пластик. Стало быть, это пластиковый мешок свалился, закрыв мне лицо. Невероятным усилием стягиваю его с головы.

— Ужасный, ужасный, до чего плохо пахнет… Бедная фру Блумберг, у вас кровь на щеки… Боже мой, мама моя… что такое вы сделать!..

Передо мной девчонка, чье имя сам черт не выговорит. В одной руке у чужачки торт, в другой — связка ключей. Девчонка так и рыщет глазами. Зрачки у нее, что называется, бегают. У людей, которым нельзя доверять, всегда зрачки бегают, бывало, говаривал Блумберг.

Сплошная мука на ее лице, лицо это будто выжженный лес, обитель ужаса, где торчащие скулы подобны обрубкам корней, источающим боль. А девчонка-то на вид много старше, чем мне запомнилась.

По счастью, мои мысли все больше проясняются с каждым мигом.

Что она тут комедию ломает! Само собой, я старуха, но ума еще не лишилась. В груди вскипела злость. Неслыханно: как только чужачка проникла в мой дом, как очутилась тут рядом со мной? Я так распалилась, что два-три раза сглотнула прежде, чем, задыхаясь от злости, разразиться попреками:

— Ты, бестия продувная, по какому праву ты вторглась в мой дом? — прошипела я.

Она отшатнулась, заслышав эти слова. Повалилась на колени, взяла мои руки в свои. Прижала их к своему сердцу. Ладони мои коснулись тугой девичьей кожи.

Юность чужачки всколыхнула во мне зависть, забытые воспоминания. Лето. Синее небо. Берег. Теплые скалы. Юноша… нет, не Блумберг, другой. Объятье.

На лице чужачки нежная мольба. Она сжимает мои пальцы своими ручками цвета корицы, с неожиданно светлыми ладошками. Сжимает отчаянно, елозит пальцами по моим рукам, а из тонких с оттенком синевы, лиловых губ несдержимым потоком льются слова:

— Простите на меня, простите, милый фру Блумберг! — молит она.

— Небось думала, меня нет дома? — презрительно усмехаюсь в ответ.

— Нет, нет, вы не так понимать! — испуганно бормочет она. — Я потерять моя семья. Дома, на родине, одна весь лето… вся отпуск… я не вытерпеть. Нет больше у меня семья. Нет никого в живых…

Тяжело переводя дух, она продолжает:

— Мама, папа, мой брат, сестра… все погибли. В наша дом в Ливане прошлый год бомба попала. У меня больше нет мама. Я по мама очень скучать… Я каждый день плакать, что мама нет…

Выпустив мои пальцы, она исступленно замахала руками, силясь еще явственней донести до меня все, что столь надрывно выкрикивала на своем ломаном шведском. Но мне все эти выходки не по душе.

— Нигде у меня дома нет! — вновь завела она свое. По голосу слышу, что ее душат слезы.

— Только не начинай реветь! — говорю я.

— Нет, я не реветь… Я приходить к вам, фру Блумберг, потому вы тоже одинокая, совсем как я, и вам тоже не с кем слова сказать. И я торт покупать, чтобы мы с вами пить кофе… Вы всегда такая одинокая… и я тоже одинокая. И еще я приходить, чтобы спросить фру Блумберг: вы разрешите мне звать вас "мама"? Вы согласны бывать мой шведской мама?

Наглая девчонка, — мелькнуло у меня в мыслях, — хоть ей, видать, и двадцати пяти нет еще. Ничем не гнушаются эти чужаки, им бы только нас, шведов, дурачить.

Коварство девчонки придало мне силы. С трудом оттолкнувшись от пола руками, я села.

— Плохо вам, фру Блумберг? Вы расшиблись? У вас на голове кровь!

— Не твое дело! Скажи, как ты в квартиру вошла?

— О милая фру Блумберг… Не надо на меня сердитая быть!.. Мне инспектор давать ключи, чтобы я отпирать дверь, если фру Блумберг сама не отпирает на стук. Я долго-долго стучала и звонок звонила… но никто не открывать дверь. А я на лестнице уже газ чувствовать!.. Вот я купила торт, фру Блумберг, и мы можем пить кофе с торта и говорить друг с другом…

Чужачка сует мне свой торт под самый нос. И раскачивает его как маятник перед самым носом моим.

— Какой еще кофе? Хватит молоть чепуху! Кто-кто, а уж ты отлично знаешь, что в банке ни одного кофейного зернышка не осталось! Заявилась сюда, старухе мозги дурить! Думаешь, я не смекнула, зачем ты сюда пришла?

— Нет, нет, я не хотел голова дурить!.. Милая фру, я вас на стул садить, и вы успокоиться надо. Старый человек очень вредно сердиться…

Чужачка сзади подхватывает меня под руки и оттаскивает к стулу у плиты.

— Думаешь, я не смекнула, зачем ты сюда пришла? Думала небось, что в разгаре лета я город покину. Ты сюда воровать пришла, вот что! Воровать и лгать! Все заграбастать себе, что честная шведская труженица за всю жизнь нажила… на это вы все мастера. Вон из моего дома, и дай мне покой!

— Фру Блумберг, нельзя так говорить. Это неправда есть! Нехорошо так говорить! Я к вам с торта приходить кофе пить и просить фру Блумберг навсегда мой шведской мама бывать… Не надо так плохо говорить, фру!..

— Вон из моего дома, черномазая! И чтобы ноги твоей здесь больше не было! — прошипела я. — Считаю до трех: не уйдешь — я на тебя полицию напущу!

Девчонка затрясла головой. Губы у нее дрожат. В глазах слезы. Эти чужаки — мастера комедию ломать. Но я не так проста и глупа, как вообразила чужачка, меня слезами крокодиловыми не проймешь!

Дабы еще решительней показать, как она мне противна, я собрала во рту слюну — и как плюну! Плевок угодил в туфлю девчонки. Сказать по правде, я этого не хотела, думала лишь сплюнуть на пол.

Девчонка прикусила губу. На миг сквозь маску блаженной кротости блеснул ее истинный, лютый нрав: в глазах отчетливо читалась ненависть. Резко повернувшись кругом, она заспешила к выходу. Молча притворила за собой дверь. Дважды повернув в замке ключ, бросила его в щель почтового ящика.

Ключ шмякнулся об дно и так и остался лежать в почтовом шкафчике. Теперь все какие есть ключи собраны у меня. Никто теперь не придет, не помешает мне исполнить задуманное, разве что дверь взломает, но на это ведь нужно время — размышляла я, прислушиваясь к стуку ее каблучков, сбегающих вниз по ступенькам.

Но теперь на меня словно кинули чары. Я не в силах снова открыть газовый кран и, засунув голову в духовку, продолжать начатое с того самого места, где его прервал приход чужачки.

Несколько частных соображений,

которыми я хочу с вами поделиться

С того самого дня я никак не могу покончить с собой. Правда, я сделала несколько вялых попыток, но всякий раз обрывала их, как только в памяти всплывала история с появлением проклятой девчонки. Эта дурацкая история мешает мне исполнить задуманное.

Жить я не хочу, но нет сил распроститься с моим убогим житьем. Немощь эта — тяжкая моя беда. Отчего это так, я не знаю. Мужества мне вроде бы не занимать. Хочу понять, в чем тут дело. День-деньской я брожу по дому и неустанно думаю, думаю — отчего все есть, как оно есть. Может, вам удастся хитроумно объяснить мне причину моего малодушия?

Дорогие друзья, только не подумайте, будто меня мучает совесть, оттого что я выгнала эту… ну, словом, чужачку продувную, не помню уж, как ее там зовут. Ишь чего выдумала, чтобы я ей была вместо матери? Чего только не наслушалась я от нее — уши вянут! А я вам вот что скажу — уж лучше я помру, чем этакое воровское отродье в своем доме привечать стану. В чем, в чем, а в этом можете не сомневаться.

А хоть бы она и правду сказала — мне все равно она ни к чему. Я поступила с ней так, как считала нужным, и маюсь я нынче не от этого. Муки мои, надо полагать, от другого проистекают.

Вы уж пообещайте, что не станете надо мной насмешничать, но может ли быть, что я оттого не в силах себя порешить, что ко мне речь вернулась? Эту догадку мне никак со счетов не сбросить. Поговорила, мол, с другим человеком, и из-за этого никак рук на себя не наложу — вот уж и вовсе нежданная помеха. А что она — чужачка проклятая и мы с ней только и делали, что ругались — экая важность. Одно уж то, что с живым человеком перемолвиться довелось, совсем преобразило меня. А уж какие слова мы друг другу говорили и как себя при этом вели — в данном случае вовсе значения лишено.

Сам по себе разговор незримой нитью связал меня с этой девчонкой, у которой такое чудное имя. Для меня нитью жизненно важной. Человек, стало быть, стадный зверь и должен непременно жить в стаде? Вдруг оказалось, что я жива. Что я человек среди других таких же людей. Член людского сообщества. Вроде бы уже не за бортом жизни.

Значит, когда мы говорим с другим человеком, мы как-то печемся о нем, что бы там ни молол наш язык? Значит, чтобы побороть одиночество, главное — иметь собеседника, хоть нам все это и невдомек? Значит, когда стихает речь, человека захлестывает тоска, страх, безнадежность? Значит, немота — рассадник самоубийц? А когда у человека вдруг появляется собеседник, он, стало быть, уже не захочет себя порешить?

Вот видите, милые, сколько у меня к вам вопросов. Милые, всей душой молю вас мне сообщить, как вы смотрите на это дело.

Т. К. Б.

Коварная цветочная лужайка

Много раз задумывался я над тем, как расценил бы психоаналитик мою склонность ко всему вызывающе необычному.

Но разве от одного вида этой шляпы не должно было захватить дух? Казалось, среди одуванчиков вдруг расцвела магнолия. Шляпа, будто катализатор, стимулировала биохимические процессы в моем теле, отчего по нему разливалось блаженство. Нет, без шуток, шляпа потрясла меня до глубины души. И подобно тому, как цветок манит к себе пчелу, так и шляпа властно втянула меня в проход, зиявший в опоясанной искусственными цветами стеклянной ограде уличного кафе.

Хоть дело и было в июне, но внутри, под парусиновым куполом, слабо вздрагивающим на ветру, мерцали стальные спирали рефлекторов.

Ударил в глаза нестройный рисунок пола.

Меня вдруг осенило, отчего, не знаю, что бохусленский сланец всегда красивей в асимметричном узоре.

Сигаретный дым, струившийся из легких — и в легкие, — стелился длинными клочьями, вился вокруг столбов во внутреннем зале. Плотный гул голосов стоял в этот час в кафе "Жюльен". Обителью некоего культа рисовалось кафе в этот субботний вечер. Храмом, где царила беседа, где предавались ей с такой страстью, словно разговор человека с другим человеком был высшей формой культуры. Но, может, так только казалось?

Женщина, обладательница шляпы, сидела в самом дальнем углу летнего зала, соседствовавшего с общим. Одна в плотном кольце голосов и мыслей.

Меблировка кафе — французская. Типично парижская обстановка: нагромождение хромированных труб, сучковатого дерева, пластмассы, дурного вкуса и бездарного дизайна. Два кресла напротив женщины в шляпе — с плетеным сиденьем и спинкой (имитация великолепной итальянской мебели начала века) — пустуют.

— Разрешите присесть? — спросил я.

— Вы живете в свободной стране! — ответила она с улыбкой. Выговор ее выдавал жительницу какого-нибудь восточноевропейского государства.

Я расположился в тишине, окутывавшей ее, и почувствовал себя захватчиком, вторгшимся в чужие владения, и легонько забарабанил пальцем по столешнице, силясь выглядеть этаким завсегдатаем, не лишенным светского лоска.

Но женщина в шляпе смотрела куда-то мимо меня, словно бы за линию горизонта, пока взгляд ее серо-зеленых глаз не упал на гигантскую фигуру морского бога, Посейдона, на площади Гете, изваянную Карлом Миллесом.

Огромная бронзовая статуя высится посреди культурного центра, охватывающего городской театр, художественный музей, городскую библиотеку и концертный зал.

Я хотел было заговорить с соседкой и рассказать ей, отчего у Посейдона столь несоразмерно малый половой орган: в ту пору, когда закупали статую, отцы города заставили Карла Миллеса приличия ради произвести усекновение члена морского бога до размеров, что называется, бронзовой запятой. Так вот власть всегда старается оскопить искусство, хотел я сказать. И еще я хотел раскрыть ей тайну, ведомую совсем немногим. Карл Миллес отомстил властям за вмешательство в его творчество блистательной художнической уловкой. Если любоваться скульптурой с лестницы Концертного зала, то огромная рыба в левой руке Посейдона превращается в самый что ни на есть великолепный, бодро восставший фаллос.

Но тут я заметил, что женщина вовсе не смотрит на статую. Взгляд ее был обращен внутрь, в мир собственной души, словно в поисках дальней обители, где обрели бы отдохновение ее мысли.

Стало быть, я продолжал барабанить по пластмассовой, выделанной под мрамор, столешнице, по-прежнему не заговаривая с соседкой. На столе не было скатерти. Перед моей соседкой, позади пепельницы, стояли малый графинчик и рюмка, наполненная белым вином. И казалось, окурки в пепельнице скрючила не грусть, а тоска.

— Чего желаете? — спросила меня молодая официантка в белой блузе поверх длинной черной юбки, но при том улыбнулась не мне, а сидевшему за соседним столиком коротко обстриженному культуристу-педерасту.

— Рюмку белого вина! — сказал я.

— Фирменного?

— Нет, марки "Ретсина".

— Желаете еще что-нибудь?

— Может, попрошу еще рюмку. Только попозже.

Приняв у меня заказ, официантка направилась во внутренний зал кафе. Ягодицами она вертела явно не в такт шагам. Соседка покосилась на мою руку. Я сразу же перестал барабанить. Вроде бы не такой уж я чудак, что Шляпа заставила меня ринуться в кафе "Жюльен"? — сказал я себе. Разве не каждый химик сделал бы то же самое на моем месте?

Шляпа… Из натурального цвета льна в крупную полоску на лицевой стороне. По углам громадного прямоугольника — тесемки, пристегивающиеся к колпаку. Четыре пуговицы по краям, обращенным к четырем странам света (хоть бы даже соседка голову повернула). Доска сидит на голове косо, и один конец треугольником свисает на спину. Светло-серая летняя блузка соседки — не блузка, а мечта, обещание. Бретельки между лопаток на обнаженной спине оттеняют золотистый загар. А другой, противоположный, угол громадной доски заслонял бы лицо чаровницы, не будь он откинут назад и пристегнут к шляпному колпаку с открытым верхом. Странным образом этот усеченный колпак венчал, вместо обычного верха, совсем необычный крест: две льняные полоски, поставленные крест-накрест, позволяли солнцу ласкать волосы женщины светлыми, мягкими лучами.

Шляпа-событие, шляпа-загадка. Волнующий гибрид, вынуждающий вспомнить и Наполеона с его треуголкой, и вьетнамских девушек — сборщиц риса. Лицо женщины невозмутимо. Оно спокойно, как торговая улица в воскресный день, наполовину затененная навесами. Широкие скулы. Полные губы, лилово-розовые — в той же цветовой гамме, что и натуральный лен шляпы.

"Одежда — зеркало души. Если только правило это не лжет, подобно многим другим, — думал я, — то женщина рядом со мной — совсем особое существо".

— А ты глядишь на меня, — сказала она.

Наверно, ей все же что-то около тридцати, а не двадцать пять. Когда она повернула голову, ее прямые полудлинные волосы скользнули по плечам, а крупные, черного дерева африканские серьги с серебряной инкрустацией качнулись к скуластым щекам.

— Должно быть, ты хочешь, чтобы на тебя глядели?

— Никак, ты психолог-любитель? — Она вскинула брови, все лицо ее выражало вопрос.

— Нет, я химик, но вдобавок путешественник-первооткрыватель, — отвечал я с улыбкой.

Получив свою рюмку вина, я рассчитался с официанткой. Тут только я заметил, что она вертит бедрами не в такт шагам из-за того, что у нее стоптан правый каблук. А что значит стоптать правый каблук — это я хорошо знал по личному опыту. Мне было девять лет, когда мать отвела меня к врачу и он определил, что я страдаю укорочением правой ноги. Чтоб я не сделался на всю жизнь калекой, врач велел вложить в мой правый ботинок две пробочные прокладки. Но я не выполнил врачебного назначения — прокладки не умещались в моих футбольных бутсах.

То ли левая моя нога усохла или, может, правая наконец ее догнала? Как бы то ни было, а нынче оба моих ботинка снашиваются совершенно одинаково, и странным образом, когда надо вкрутить лампочку в кухонный плафон, решительно все равно, встану ли я при этом на правую или на левую ногу. Потому что в любом случае до лампы мне не достать.

— За ваше здоровье!

Женщина подняла рюмку, заслонила ею лицо. Сквозь вино встретились наши взгляды.

— За ваше!..

Потом мы пили вино, избегая глядеть друг другу в глаза.

— Чокнуться надо было! — сказал я, поставив рюмку на стол так, что ножка ее закрыла абстрактный рисунок, изображавший любовную сцену между двумя человечками, впечатанными в искусственный мраморный узор крышки.

— Чего ради?

— Поздравить тебя — что купила такую шляпу!

— Поздравлять меня вроде бы не с чем. А знаешь, почему люди чокаются рюмками, когда пьют вино?

— Вот уж о чем я никогда не задумывался!

— Неужто первопроходцы столь нелюбознательны?

— Разные бывают первопроходцы. Я — первопроходец человеческих душ.

Тоненькая, еле заметная складка легла вдруг на ее лоб, между бровей, словно от боли. Но в глазах засветилась улыбка.

— Так хочешь знать, почему мы чокаемся рюмками, когда пьем? — спросила она.

— Что ж, скажи.

Она подняла рюмку:

— Вино радует глаз своим цветом.

Поднесла рюмку к носу, глубоко вдохнула аромат:

— Вино хорошо пахнет.

Закрыла глаза и приложила рюмку ко рту:

— Стоит пригубить вино — и вкус получит свое.

Она отпила глоток.

— Вкусно!

Она поставила рюмку перед собой на стол, скорбная складка на лбу обозначилась еще резче.

— Но несправедливо ведь, чтобы все органы чувств наслаждались вином, и один лишь слух был обижен! Вот почему мы чокаемся рюмками — чтобы и слух свой тоже ублажить!

— Ты сама все это придумала? — Я был искренне восхищен.

— Нет, это придумал Бодлер, французский поэт.

— Ага.

— Он сказал это по-другому, конечно, но смысл примерно такой.

— Ага.

Мы помолчали.

— Ты говоришь с легким акцентом, — начал я, когда она надумала закурить. Выпустив изо рта облачко дыма, она ответила:

— Само собой.

— Откуда ты?

— Из Брно.

— Из Брно?

— Да, это второй по величине город Чехословакии. И потому, что я родом оттуда, я отлично умею плыть против течения и отлично лазаю по деревьям!

Но лицо ее было безрадостно, и голос звучал устало.

— И давно ты здесь?

— Где, в этом кафе?

— Нет, в Швеции.

— Год, восемь месяцев и шесть дней. Ты часом не из тайной полиции?

— Нет, почему вдруг?

— Ты все спрашиваешь, спрашиваешь…

— Разве я похож на агента тайной полиции?

Я прогнал муху, носившуюся между нами.

— Почем я знаю. Шведская тайная полиция — самая тайная в мире. Настолько тайная, что ее агенты сами не знают, тайные они или нет.

Но она не смеялась.

— Я не хотел бы показаться назойливым, но ты заинтересовала меня.

— Как явление или как женщина?

— Как человек в шляпе… и как женщина тоже.

Она скользнула взглядом по моему лицу — словно оглядела пейзаж.

— Девушка — продавец из магазина сказала, что шляпу эту сработала Гунилла Понтён, художница по текстилю.

— Шляпа твоя и впрямь настоящий шедевр. Это она заставила меня зайти в кафе.

— Только шляпа?

— Шедевры обретают собственное бытие, как только расстаются с художником. Будто живые существа, воздействуют они на людей, вызывая у них определенные чувства.

— Ах, вот почему ты подсел к моему столику?

— Нет! Я всегда питал слабость к женщинам, которые лазают на деревья. Но теперь, кажется, ты сыплешь вопросами?

— Не знаю, могу ли я тебе доверять. Да и что ты знаешь о жизни?

Муха, которая сидела на пепельнице и чистила лапки, вдруг перестала их потирать. Девушка из Брно напряженно приподняла плечи: за обликом светской дамы угадывались бездны тревог и волнений, и я отчетливо сознавал, что прохаживаюсь по краю пропасти. Что все зависит от моего ответа. Девушка из Брно — одновременно и прокурор и судья.

— Я не верю в случайность событий. А жить стараюсь в согласии с моими идеями, насколько возможно, — сказал я.

Она взглянула на меня. И в плену ее молчания я подумал: "Что будет, то будет, que sera, sera"… Слова песенки таяли во рту, как сахар.

— А как ты встречаешь разочарования?

— Беды в жизни столь же непреложны, как и радость. Я знаю, что они подстерегают меня, что они непременно меня настигнут… и когда они и впрямь настигают меня, — боль все же не так ужасна.

— Стало быть, раны твои — неглубокие и зализать их легко.

Огонек сигареты мигнул при новой затяжке. Я кивнул головой.

— Да, должно быть, так.

— Лето такое короткое. Уйдем отсюда! — сказала она словно бы невзначай.

Не знаю, зачем, может, чтобы выиграть время… Нет, не время, а чтобы… чтобы перекинуть мост через бездну страхов моих и придать нашей встрече этакий налет обыденности, привычного шведского ритуала, я протянул руку соседке над крышкой стола. Она пожала ее. Задумчиво, страдальчески вскинув брови. Ее ладонь хранила прохладу рюмки с охлажденным вином, а в умело наманикюренных ногтях, покрытых светлым блестящим лаком, казалось, отражался весь мир. Колец она не носила.

Тягостной оказалась встреча наших рук. (Я грызу ногти и вдобавок за работой в лаборатории не ношу защитных перчаток.)

— Меня зовут Маттиас Месан, — сказал я и отдернул руку.

— Не надо имен, — сказала девушка из Брно и встала.

В пути разговор наш увял. Девушка шла, высоко подняв голову и выпрямив спину, так, словно шляпа была для нее тяжким грузом. Стук ее высоких стальных шпилек по каменным плитам пола завораживал мужчин. Они долго смотрели нам вслед, пока мы выбирались из этого кафе, где гости упоенно предавались беседе.

На улице девушка взяла меня под руку. Я испугался. Бумажка, обертка от мороженого, подхваченная ветром, завертелась, но вскоре улеглась на покой у обочины тротуара.

— Ветрено нынче, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

— Ничего, шляпа не свалится, — сказала девушка.

— Что будем делать?

— Так ты же, кажется, путешественник-первооткрыватель? Любишь открывать людские души?

— Да, верно.

— Что ж, пошли открывать.

Мы пересекли площадь Гете и перешли на ту сторону, где Посейдон козырял своим естеством.

Рука спутницы покоилась на моей ладони. Золотистая кожа ее касалась моей. Кто она? Надежда моя? Беглое приключение?

Нет, ни в коем случае.

Она рядом, но держит меня на расстоянии. И мысли ее принадлежат ей одной, и она не спешит ими поделиться. Она просто шагает рядом, не раскрывая рта, без улыбки. И кажется, эта тишина засасывает меня, и хочется ее взорвать, но я не нахожу нужных слов.

Дорога Счастья… Мы шли по пешеходной дорожке между Художественным музеем и прудом. Вдоль кованой ограды, окаймляющей Новое Начальное Училище для девочек. Мне довелось однажды здесь побывать на школьном вечере танцев. Я видел, что я там лишний, и стоял в углу, не танцуя, и влюбился в девочку, которую звали Барбарой. А та даже не заметила этого.

Девушка из Брно и я… мы шли, повитые обоюдным молчанием, а вязы мешали солнце с тенью и зелеными руками своими окропляли нас россыпью бликов.

В память вдруг вторгся шестьдесят второй год. Была весна, конец апреля или, может, начало мая.

"I wish I could shimmy like my sister Kate".

"Хотел бы я плясать шимми, как сестренка Кэт".

Шимми — это танец такой, тело танцующего при этом дрожит и трясется.

Музыка лилась из раскрытых окон гимнастического зала, джазисты из группы "Ориджинэл Ландала Ред Хот Стамперс" яростно карабкались по ступенькам диксилендского нотного стана. В ту пору я бредил джазом, а на рок-н-ролл плевал совершенно.

"She shimmy like a jelly on the plate".

"Она пляшет и трясется, как желе".

Тот же асфальт, та же Дорога Счастья, но со мной другая… Отец ее заседал в городском суде не как-нибудь, а в звании стадсассессора — шесть раз повторяется в титуле буква "с", так-то вот! А моя мать служила в школе уборщицей, отец был портовый грузчик (ни одной буквы "с" в слове "грузчик"). Оттого-то я не мог надеяться, что когда-нибудь поведу ее к алтарю. Звали ее Евой, было на ней темно-синее платье, в белую крапинку, с белым поясом, и самые что ни на есть нарядные туфли с бантиком и на высокой шпильке. И точно так же замирало у нас сердце. Женщина — и мужчина.

В ту пору за такими словами, как "лето", "жизнь", "будущее", "любовь", — стояли понятия незамутненные, которым можно было доверять.

А во что нынче верить нам, девушке из Чехии и мне? Мы — дети Европы, миг нынешний и есть вся наша жизнь. Мы — потомки рухнувших теорий, ядерной угрозы, расправы с окружающей средой — два скороварящихся, быстрорастворимых человечка, угодивших в эру коротких мгновений, два живых существа с извечной жаждой любви в каждой клетке. У нас нет ничего впереди, даже слова "потом" для нас нет…

Вдруг на меня снова накатил страх, и мне страстно захотелось перешагнуть бездну молчания, пролегшую между нами. Прижаться горячим лбом к плечу девушки. Положить голову к ней на грудь. А может, я просто истосковался по близости с живым человеком, способным унять мою душевную тревогу и прогнать грусть?

— Куда мы идем? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Впрочем, мне все равно. Я готов пойти с тобой куда угодно и делать все, что ты пожелаешь, — добавил я…

Девушка остановилась, нахмурила лоб. Уставившись взглядом в асфальт, принялась сжимать и разжимать пальцы рук. Выпятила губы. Потом вдруг взглянула на меня так, словно только что обнаружила мое присутствие. Глаза ее смотрели настороженно, и казалось, за светлой печалью их таится тоска, чувство безмерного одиночества.

Длинные лучи солнца проникали сквозь ветки вязов, играли на ее серьгах. Засверкал серебряный узор.

В приглушенном отсвете солнца резко проступили тени на лице моей спутницы. В бездне молчания, разделявшей нас, тлели немые вопросы, неслышно, но при том явственно ощутимо. Мне захотелось глубоко вздохнуть, и я попытался наполнить воздухом грудь. Но, казалось, невидимый кожаный ремень втихую безжалостно стиснул грудную клетку. Я был прозрачен, наг, у всех на виду, а где-то в дальней дали звенели, во спасение души, церковные колокола.

— Ты правда сделаешь все, что я попрошу? — спросила она, цепко удерживая своим взглядом мой взгляд. От ее серьезного тона мне стало не по себе. Я кивнул.

— В таком случае — возьми меня замуж, — сказала она.

Я фыркнул. Почесал затылок. Растянул губы в улыбке. Почесал затылок с другой стороны. Зашевелил губами, но они меня не слушались и язык словно примерз к небу. Я должен был… я хотел сказать что-нибудь…

— А ты мастерица шутки шутить, — сказал я.

— Вовсе и нет, а уж сейчас я нисколько не шучу, — отвечала она.

— Неужто ты всерьез собралась выйти за парня, с которым знакома всего полчаса?

— Если ты осуждаешь такое, это еще не значит, что все жители мира с тобой согласны.

— Нет, правда, не можешь же ты всерьез?..

— Трагическая ошибка… если ты воображаешь, что мир таков, каким он тебе видится.

— Стало быть, ты не шутишь?

— Вроде бы за спрос не дают в нос, — сказала она и вскинула брови.

— Но ты же совсем не знаешь меня…

— Некоторые из моих друзей, на родине у меня, были женаты пятнадцать лет, а оказалось, что они не знают друг друга. В самых респектабельных домах под внешним лоском таятся трещины. И почти во всех сетях, пусть самой тонкой и плотной вязки, зияют дыры.

— Но нельзя же ринуться под венец так вот очертя голову?..

— Ну зачем же ты так перепугался? Я же просто спросила.

Верный дурной привычке, я почесал затылок — так уж повелось у меня, когда сумятица в голове. Почесал сперва с одной стороны, потом — с другой.

Я хотел ответить удачной остротой, но тут с площади над прудом, где в гуще зелени прятался театр без крыши, донеслись до нас женские голоса — с силой, умноженной электронной техникой.

В этот прекрасный весенний вечер патетические женские голоса ворвались гостями незваными, нежеланными — как летучие мыши в ветвях деревьев, осенявших залитые солнцем проходы.

— Может, ты должен немножко поразмыслить над этим? — спросила она, словно сомнения мои касались сущего пустяка: добавить ли, к примеру, горчицы к бутерброду с жареной колбасой.

— Не пойму я тебя…

— Может, ты боишься купить кота в мешке?

Она что, издевается надо мной, что ли?

Не дожидаясь моего ответа, она вскинула руки. И медленно закружилась на месте, как манекенщица на эстраде. Полураскрытые губы ее кривила насмешливая улыбка, но в бесстрастных глазах не было блеска. Еще отчетливей виднелись в этом вращении безупречно прямая спина, пленительный изгиб талии. Встав на цыпочки, девушка напрягла икры, и платье туго обтянуло стройные бедра. Солнце рассыпало по ее волосам золотистые кольца. Мне показалось на какой-то миг, будто птицы в деревьях смолкли, и я властно ощутил великую силу, исходящую от пляшущей; одним уже бытием своим сильна эта женщина. Одним уже тем, что живет на земле.

— Тебе бы все подшучивать надо мной, — сказал я.

— Клянусь могилой моей матери, я не шучу… — начала она, но ее прервал чей-то громкий смех.

На Дороге Счастья вдруг возникли два парня. Смех толкал их вперед, как пар в паровом двигателе, смех скакал по асфальту. На четвереньках, на двух ногах, солдатиком… Изнемогая от хохота, юнцы то и дело прислонялись друг к другу. Я взглянул на них. И вдруг увидел себя.

— А будь я таким, как они, ты тоже хотела бы выйти за меня? — спросил я, кивнув в сторону гогочущих юнцов.

— К чему этот вопрос? Ты же не такой, как они. А гадать я не люблю.

Она пожала плечами и этим отделалась от меня, но в моей памяти уже замелькали обрывки прошлого, наполовину забытого. Жизнь моя отнюдь не текла по прямой, без зигзагов. Я легко мог бы стать наркоманом, одним из тех несчастных детей нашего общества, каких рано или поздно отправляют на отдых в известные дома с длинными коридорами, а не то — прямиком в морг. Многие из моих друзей детства уже проделали этот путь.

Возможно, и моя жизненная дорога тоже пошла бы под уклон, если бы не Спирит оф Сент-Луис, имевший мастерскую в нашем рабочем квартале. Спирит оф Сент-Луис — так называл себя мой друг — художник Луис Эмануэль Линдберг.

"Спирит" по-английски "дух" — слово это созвучно слову "спирт". "Сент" — опять же по-английски, значит "святой", а "святой" я потому, что под курткой у меня ангельские крылышки. "Луис" — в честь американца, который обрюхатил мою мамашу. А "оф"? Да так тявкает мой кобелек, когда на двор просится!.."

Таким вот манером мой друг объяснял любопытным происхождение своего прозвища. Это он, Спирит оф Сент-Луис, привел меня в библиотеку, он познакомил меня с книжками, рядами выстроившимися там, как на параде. На бесконечных полках от пола до потолка. "Спирит" говорил, что книги — его друзья.

— Вот мы и пришли с тобой в университет для бедных, — сказал он мне в тот самый первый раз. — Видишь, тут всюду стоят кассеты, а называются они "киши". Так любезны были наши предки, что оставили в них свою мудрость, нам с тобой в наследство. Ни одному парню не прожить жизнь достойно, если он не пополнит свой багаж мудростью отцов. Но заставлять тебя читать книжки никто не станет, — это ты уж сам должен решить, захочешь ли ты их листать, чтобы извлечь из-под обложек знание, оставленное нам в наследство. Заруби себе это на носу, бесенок!

Спирит оф Сент-Луис не выносил зеленого цвета и летом никогда не писал картин. Три месяца подряд он хлестал самогон. С наступлением осени и зимы, с их осенними и зимними красками, он переходил на малотоксичное зелье, каковым он именовал пиво, и писал потрясающие пейзажи. Он был настоящим художником. А я был у него мальчиком на побегушках и каждый день бегал в бакалейную лавку, где покупал для него пиво. Он ничего не платил мне за услуги, но зато он указал мне дорогу к знанию, ставшему для меня чем-то вроде защитной прививки, благодаря чему я сделался невосприимчив к любым теориям, пренебрегавшим чаяниями слабых, — впрочем, девушка из Брно, конечно же, не могла обо всем этом догадаться. "Когда-нибудь я поставлю свечку в память о моем друге", — подумал я.

У самого высокого из двух юнцов был бритый череп, только по самой его середине тянулась от лба до затылка жесткая холка. Такие прически в моих детских книжках про индейцев, Купера и Эллиса, носили гуроны. Второй из гогочущих юнцов оказался толстым коротышкой с длинными волосами, сальными и вдобавок выкрашенными в ярко-зеленый цвет. Да и весь он походил на широкое сальное пятно. На парнях были грязные майки с надписями "Не стесняйся!" и "К такой-то маме!", выведенными на груди черными печатными буквами. Выгоревшие джинсы с отвислыми штанинами поистерлись до дыр во всех тех местах, где это предписывалось молодежной модой — на коленках, бедрах и на заду.

— Как поживаете, люди добрые? — весело приветствовал нас толстяк и, будто в балете, приставил ногу к ноге, развернув стопу. При этом он отвесил нам низкий поклон и изящно взмахнул рукой.

Уличные драки в бедняцком квартале научили меня чуять угрозу насилия задолго до того, как на тебя обрушится удар. Кстати, почему мы, дети рабочих, чаще дрались друг с другом, чем дети служащих? И почему только с наших бедных домов слезала клочьями краска? Может, повинна в этом социальная несправедливость? Интересно, может ли из-за несправедливости потрескаться краска на домах рабочих людей? Может, это вопли детей, рвавшихся из комнат, сотрясали залитые солнцем стены домов, отчего с них клочьями сползала краска?

Хулиганы знают разный подход к избранной жертве. Каждый случай рождает свою особую прелюдию к схватке. Мой опыт подсказывал мне, что словесная атака, психологический поединок часто предопределяют исход последующего столкновения. Разумеется, при условии, что ни один из противников не прибегнет к самому действенному способу — коварному удару исподтишка, — отказавшись от предварительной перебранки.

Никто из юнцов еще не поднял на нас руку. Пахло от них всем понемножку — бездомностью, потом, табачным дымом, красным вином и засохшей мочой. Девушка из Брно отпрянула назад, стараясь вырваться из полосы зловония.

— Мы с приятелем думали нынче в кино прошвырнуться, — объявил коротыш, кивком головы указывая на своего друга. У долговязого не хватало трех верхних зубов.

— Ах, вот как? — равнодушно отозвался я.

— Там, в киношке на площади Гете, классный фильм крутят.

Долговязый, казалось, и впрямь был расстроен.

— Мы-то тут при чем?

Я нарочно понизил голос — показать, что я не новичок в этаких петушиных боях.

— Дело вот в чем: совершенно случайно у нас сейчас нет денег на билеты, — сказал толстяк.

— Это ваша проблема, — произнес я с расстановкой, стараясь делать ударение на каждом слоге — в фильме "Человек сошел с поезда" точно так же держался однорукий Спенсер Трейси, прежде чем расправиться с бандитами.

Воспаленные глаза саднило, но я не заморгал, чтобы освежить их слезой. Я не спускал взгляда с жирного коротышки. Ловил каждое движение его мышц.

Меня подмывало ринуться в пучину насилия. Но нутро тугим узлом стянул страх. Я и хотел и не хотел ринуться в драку. Язык чувств — и язык рассудка.

И вдруг я разом успокоился. Холодный расчет, умение сдержать гнев — я вдруг почувствовал, что владею всем этим.

Я изготовился к драке.

Но тут меня захлестнула грусть. Грустная сентиментальная тоска по прошлому — как страстно желал бы я вновь услышать запах свежеиспеченного хлеба, которым тянуло из кухни, или, стоя в корыте, смотреть, как меня моет мама, чувствовать, как снуют по всему телу ее быстрые руки… или нестись во весь дух встречать с работы отца, и пусть он, как всегда, толкая велосипед, начнет подниматься на холм у Западного кладбища, мне бы только броситься в его объятия, а уж он подхватит меня и закружит меня, пока весь мир не завертится колесом, а железные зажимки для брюк, которые надевает отец, садясь на велосипед, отцепятся от штанин и звеня покатятся по камням мостовой.

У отца был свой запах. От него пахло надежностью, честным трудовым потом. А от коротышки и долговязого разило потом лени и лжи, бездеятельности и равнодушия. Никто не подарил им ключей, способных отпереть дверь, ведущую к обители знаний, к лучшей человеческой доле, и все же парни эти были одной породы, одного корня со мной. Неудачники от рождения.

Никто не носит нынче велосипедных зажимов на брюках, а мой друг Спирит оф Сент-Луис, да и все прочие ретивые рассказчики, что, бывало, сиживали за кухонным столом, те самые, что некогда указали мне путь к книгам, давно уже покоятся в могиле. А что я окончил вечернее отделение института и стал инженером-химиком — в сущности, никак не отторгло меня от моих братьев, к которым судьба была менее благосклонна.

— Пошли отсюда, — попросила девушка из Брно.

Коротышка тронул меня за плечо. Поднялся на цыпочки и вплотную придвиул к моему лицу свою харю. Ноздри у него были что стенная розетка, а уж воняло у него изо рта — точно от свалки у городской бойни.

— Спокойно, парень. Мы же не какие-нибудь разбойники с большой дороги, мы предлагаем тебе честную сделку. Понимаешь, мы прошвырнулись в Копенгаген, и там у нас кончились бабки. Вот мы и думаем, что ты должен помочь двум обнищавшим деятелям культуры и за сотенную купить у нас вот эту спичечную коробку с классной травкой.

С этими словами он сунул мне под нос спичечную коробку.

— Вы — деятели культуры? — удивленно переспросил я и понюхал травку. Как пить дать настоящий товар, без обмана.

— Да, мы художники быта, — ухмыльнулся коротыш. — Мы закончили Академию жизни по факультету благородного искусства самозащиты.

— В коробке классная марокканская травка, — сказал долговязый.

Я вынул бумажник, вытащил оттуда стокроновую бумажку и сунул ее в руку коротышке. Его пухлые пальцы мгновенно схватили купюру. Под ногтями у него были черные траурные каемки.

— Да не покупай ты у них! Это же незаконно, — сказала девушка из Брно.

Коротыш протянул мне спичечную коробку.

— А эту дрянь вместе с деньгами оставьте себе, — сказал я и повернулся к юнцам спиной.

— Что это ты выдумал? — встрял долговязый. — К чертям милостыню, небось мы не нищие. Дай нам адресок свой, и мы вернем тебе долг, как только бабками разживемся.

— Лучше угостите на эти деньги какого-нибудь бедолагу чашкой кофе! — бросил я ему.

— Заметано! — сказал коротыш. — Брат мой, можно мне лобызнуть тебя в уста?

— Обойдемся, — сказал я и, взяв под руку мою спутницу, повел ее к пруду. Уже в нескольких метрах от хохотунов дышалось легче.

Будто меня одарили бесценной валютой взамен моей сотенной.

— Я ни одной рожи еще не забыл! — крикнул нам вслед долговязый.

— Ты зачем деньги им дал? — спросила девушка из Брно.

— Тебе этого не понять.

— Ты просто испугался их, верно?

Я не ответил.

Молча шагал я рядом с ней, притворяясь, будто позабыл все ее вопросы.

Мы шли к театру под открытым небом.

Между деревьями над входом в театр висел широкий полотняный транспарант, метров десять в длину.

"Фестиваль женской поэзии", — гласила надпись. Белые буквы на красном фоне материи.

— На то есть причина, что я попросила тебя на мне жениться, — произнесла девушка из Брно. — Сказать?

— Само собой, — кивнул я.

Поросшие травой уступы лестницей спускались к сцене. А может, наоборот, — поднимались от сцены вверх.

Все зеленые ступени заняли восторженные зрители. На сцене девушки из рок-группы устанавливали инструменты.

— Я была замужем за шведом, а он оказался подлецом, — сказала девушка, закуривая сигарету. Я чуть-чуть отодвинулся от нее, чтобы дым не попал мне в лицо.

— Ах, вот как, ты уже была замужем?

— Я встретила его в Брно три года назад. В ту пору я служила в торговой фирме по экспорту машин в Швецию. Первая моя служба по окончании Пражского университета, — я ведь закончила юридический факультет. Он приходил к нам в контору по делам — там мы и познакомились. Скоро он начал ухаживать за мной, приглашать меня в разные места.

Стоило ему приехать в Чехословакию — и мы уже не разлучались. Мы полюбили друг друга. Любовь наша не знала меры, и мы скоро поняли, что жить в разлуке у нас больше нет сил. Он необыкновенно обаятелен. Все от него в восторге.

— А все же он подлец?

Она продолжала свой рассказ, будто не слышала меня.

— Я продала квартиру и все драгоценности, которые оставила мне бабушка — только бы наскрести денег, чтобы уехать в Швецию и там выйти замуж за любимого человека. Мебель я раздала подругам, и вообще раздала все, что имела. Теперь у меня в Брно нет ничего ровным счетом, и никто меня там не ждет…

Девушки из рок-группы принялись настраивать инструменты, и моя спутница смолкла.

— Отчего же вы разошлись?

— Ты правда хочешь знать, отчего?

Я кивнул. Оглядывая публику, сплошь женскую, она медлила с ответом. Здесь были революционерки. И просто любительницы пошуметь. Нас окружали панки, из тех, что штурмом берут пустующие дома; студентки художественного института; дородные дамы-социологи; веснушчатые репетиторши; художницы по керамике, с остатками глины под ногтями; дамы из круга левых политиков; учительницы, занятые повышением квалификации, что читалось у них на лице; клубные деятельницы, сражавшиеся с наркоманией; текстильщицы; отставные наставницы молодежи; длинноногие педагоги-гуманитарии; университетские жрицы культуры; противницы атомной энергии; борцы против ядохимикатов; деятельницы театра с обычной свитой актеров; защитницы окружающей среды; библиотекарши в круглых очках; незамужние женщины с детьми; незамужние женщины без детей; мужчины, состоящие при женщинах, и, наконец, женщины, любящие женщин. Все женщины города, по-прежнему веровавшие во власть искусства в нашем материалистическом мире, собрались здесь.

Однако…

При всей плотности этой женской толпы я чувствовал, что кое-кого здесь не хватает. Тех, кто сидит за кассой в магазинах самообслуживания. Работниц-иностранок. Разносчиц газет. Уборщиц фабричных и школьных. Больничных сестер. Швей. Санитарок. Фабричных работниц, что стоят у конвейеров — их я что-то не заприметил.

Может, тут нечему удивляться?

Работодатели, социал-демократическая партия и профсоюзы в последние тридцать лет немало пеклись о том, чтобы культура лишь робко проникала на производство — не будила умы тружеников, не помогала им постичь необходимость и взрывную силу Слова. Троицу лидеров рабочего класса, сознательно стремившихся не допускать культуру на заводы и фабрики, объединяло одно: бунтарское левое крыло их не устраивало. Но ведь культура — это цивилизация, и, стало быть, — неотъемлемая часть жизни. А уж на всяком поле непременно попадется сорняк, что известно каждому земледельцу, и никакой огород не обеспечит хозяину ни полной занятости на весь год вперед, ни постоянного прироста урожая, подумал я.

Кстати, не от поэзии же тюлени дохнут?

Я нынче, в субботу эту, уже успел прочитать в газетах, что на западном побережье прибило к берегу первых дохлых тюленей.

Легче было догадаться, отчего не пришли на фестиваль женской поэзии регулировщицы уличного движения, любительницы раздавать водителям штрафы, женщины-надзирательницы, женщины-полицейские. Служители закона и порядка никогда не дружат с искусством.

— Он потому развелся со мной, что я террористка, — сказала девушка из Брно. Шляпа-доска наполовину затеняла ее лицо.

— Террористка? Ты? — ее слова рассмешили меня.

— Здесь, в Швеции, я познакомилась с членами организации "Хартия-77" и стала помогать им с переводами. Но это могло помешать моему мужу в его делах с Чехословакией. Он испугался — как бы ему не потерять свое агентство — и предъявил мне ультиматум. Одно из двух: или я перестаю помогать моим чешским друзьям, или он тут же идет к адвокату на предмет развода со мной.

— Значит, любви он предпочел свое дело?

— Шведы — народ практичный, — сказала она.

В репродукторах послышался треск.

— Мы просим извинить нас за задержку, но сначала мы должны проверить звук, — объявила руководительница ансамбля. — Электротехника — штука сложная, как сказала девица, торопясь погасить свет в брачную ночь, — добавила она, за что была вознаграждена смехом публики.

Белокурая девица в сетчатой кольчуге — под кольчугой виднелась голая грудь — застучала по "бочонку", одновременно качая ногой педаль басового барабана, а четыре остальных оркестрантки засуетились у синтезатора.

— И поэтому вы разошлись?

— Я не терплю ультиматумов, — сказала она просто.

— А теперь ты снова хочешь замуж? — я сопроводил эти слова легким смешком.

— У меня нет другого выхода. Для меня это — единственная возможность остаться в Швеции и тем самым избежать преследований и мук, которые ждут меня в Чехословакии.

— Но кто же гонит тебя из Швеции?

Она взглянула на меня с жалостью.

— Неужто ты не знаешь?

Я покачал головой.

— Вы, шведы, мало что знаете о вашей собственной стране, — сказала она. И тут же пояснила: чтобы получить право остаться в Швеции после развода, женщина должна прожить с мужем в этой стране два года. Два года подряд супругов ежемесячно приглашают в полицию, где в одиночку подвергают допросу. Спрашивают, где и как они проводят ночи, чем питаются, каким образом у них дома развешены картины, с кем из друзей они встречаются, какова планировка их квартиры, какие у супругов интересы и т. д. Смысл этих расспросов в том, чтобы определить, живут ли супруги под одной крышей в истинном брачном союзе, или же это всего-навсего фиктивный брак с целью предоставить иностранке убежище в Швеции. Все шведские граждане, женатые на иностранках, подлежат надзору полиции. Моя собеседница развелась с мужем три месяца назад, стало быть, прожила в Швеции — в браке со шведом — всего лишь один год и пять месяцев.

— Месяц назад я получила коричневый конверт от Иммиграционного центра, в нем была копия решения: двумя абзацами шведского текста меня известили, что я подлежу выдворению из Швеции.

Она умолкла и прикусила губу.

— И ты бессильна что-либо предпринять?

— Мой адвокат подал апелляцию, но нам отказали. Теперь я просто живу час за часом и ничего не могу задумывать на будущее.

— Но должен же быть какой-то выход! Мы живем в свободной, демократической стране! Не могут же выслать тебя из Швеции за то, что ты поддерживаешь группу "Хартия-77", которая борется за гласность и демократию, против всякого гнета! — с негодованием воскликнул я.

— Решение о моем выдворении — вот реальность. Все прочее — лишь вопрос времени. Брожу по городу и жду… все три месяца. Заслышав шаги на лестнице, всякий раз думаю: это за мной, — это идет полиция схватить меня и выдворить из страны. Единственный мой шанс — выйти замуж за шведского гражданина и заново просить, чтобы мне разрешили у вас остаться.

— А я-то вообразил, что у тебя ко мне любовь с первого взгляда, что я за один-единственный миг покорил тебя своим обаянием! — сказал я.

Смутная улыбка мелькнула на ее лице.

— Шведы в большинстве своем наивны, — загадочно проговорила она. — Но, как и ты, я верую в любовь, этой веры никакие власти у меня не отнимут. Любовь им неподвластна.

Взгляд ее ранил меня.

— Черт возьми, уж все уладится как-нибудь, — сказал я. Она отвела глаза.

Заиграла рок-группа. Ритмично, с задором. Гитары пели. Девушка в кольчуге у барабанов вколачивала в наши тела всевластный ритм. Оркестрантки на сцене выкладывались вовсю. Рок-блюз быстро распалил публику.

Внизу женщины замахали руками, затрясли головами. Всюду — пляшущие женские прически, волосы, прямо ниспадающие вниз, волосы развевающиеся, волосы вьющиеся, каскады, спирали, головки с негритянской завивкой, конские хвостики, косички на манер Пеппи Длинныйчулок и бритые или с короткой стрижкой черепа покачивались, мотались туда-сюда в такт с зажигательной музыкой.

Тощая длинноногая певица, в кожаных брюках и черной майке, вопила в микрофон, одаряя нас своими рок-поэтическими открытиями:

Сорок два квадратных метра — пятеро в семье.

Всех их, что ль, надуло ветром, — теснота в жилье.

У подруг того страшнее. Шесть, и семь, и восемь…

Нам, рабочим, всех труднее. Плодовиты очень…

Аплодисменты оглушили меня. Волна за волной накатывали они, не стихая. Оркестр завел новую мелодию.

Пляшущие женские голоса. Колкие, дерзкие, веселые слова песни зажигали публику. Радость, с какой играли оркестрантки, захватывала всех. Усиленные электроакустикой бас-гитары ткали свой скачущий узор. Ритм вибрировал в нас. За дерзкими рифмами, ритмами, за воплями электрогитар угадывались очертания новой эры. Эры, рожденной женщинами всего мира. Мостик доверия перекинулся от сцены к нам, и я повеселел, просиял. Кругом наши сестры, друзья.

Я взял руку девушки в свою. Она не отняла ее. Стена между нами исчезла. Девушка стиснула мою руку. Я закрыл глаза. Мы взмыли в небеса и полетели над парком на синем парном велосипеде сквозь теплый дождь…

Чары рассеялись. Концерт рок-группы закончился. В смущении я выпустил руку, которую только что сжимал с упоением. Девушка застенчиво улыбнулась мне. Я сразу затосковал по ее руке. Запоздалая тоска… так бывает по осени, когда лето уже позади.

— Мне приятно было твою руку держать, — сказал я.

Она кивнула.

— И мне тоже было приятно…

Женщины, на ступеньках под нами, расстелили одеяла и расположились на них. Потом достали из рюкзаков красное вино и "биодинамические" морковки. Закурили крепкие американские сигареты.

На сцене седая женщина читала стихи собственного сочинения.

"Поэзия — беспрестанная измена", — объявила она.

Глаза ее излучали могучую женскую силу. Сжимая руки, она принялась потчевать нас своими воззрениями, убеждениями и откровениями. Стихи долетали до нас сквозь репродукторы, но казалось, это не стихи, а женщины. Они протискивались к нам одна за другой и без тени смущения вешали мне на шею свои выкидыши, а заодно и матки. Бремя это совсем пригнуло меня к земле и заставило устыдиться, что я родился мужчиной.

— Поздно уже. Я озябла. Пойдем ко мне, — сказала девушка из Брно.

Я поставил машину на бетонной площадке у ее дома.

Город-спальню сковала тишина. На грядках благоухал шиповник. У погасшего фонаря ждала собака, кем-то привязанная к столбу. В большинстве квартир были спущены шторы. Людям трудно смотреть телевизор такими светлыми вечерами, подумал я.

Ее дом стоял на окраине жилого квартала. Просторные лужайки тянулись к лесной опушке за домами. В этот поздний вечерний час свет падал косо, и лес, казалось, был выброшен на лужайку: распластавшись на ней, он ощетинился длинными острыми зубцами.

— Я живу на третьем этаже, — сказала она, когда мы вошли в подъезд. — Лифта здесь нет. Кстати, читал ты роман Милана Кундера "Несносная легкость бытия"?

— Нет, не читал, — ответил я.

— Очень жаль.

— Зато я видел фильм!

— Правда? В таком случае тебе легче будет понять… А вот и моя квартира, — сказала она.

В лестничном окне цвели пеларгонии. На двери моей спутницы не было таблички с фамилией. Она отперла дверь самым что ни на есть обыкновенным ключом и еще в прихожей сняла с себя шляпу. Осторожно опустила ее на полку. Взглянув в зеркало, быстро провела щеткой по волосам.

Кухня, комната. В комнате голубые обои. Вдоль длинной стены — кровать, шириной метр двадцать. Подлинный товар фирмы ИКЕА, из покрытого белым лаком ДСП и деревянной рейки. Под изголовьем — болт, как всегда в мебели фирмы ИКЕА.

Я сразу вспомнил, как ИКЕА рекламирует свой товар в Америке: "Кровать, которую вы ввинчиваете вдвоем!"

Над кроватью висела картина. Сериграфия Дарделя — портрет молодой индианки.

— На кухне у меня припасена бутылка вина, — сказала она. — Хочешь, налью тебе рюмочку?

— Спасибо, я, знаешь, не прочь.

Десять часов вечера. Солнце стояло еще за окном во всей бесстыдной своей наготе, а назавтра оно встанет с другой стороны, не с той, что нынче.

Чешская девушка вернулась в комнату с подносом, на котором были две рюмки, деревянный светильник с двумя свечами и бутылка красного вина.

— Люблю живой свет! — сказала она. Опустила светильник на дубовый паркет у кровати и зажгла свечи. Наполнила наши рюмки вином. И подняла свою рюмку.

— А что насчет женитьбы я говорила, так про то забудь, — сказала она.

Я кивнул. Мы пили вино, глядя друг другу в глаза. Вино было вкусное, с легким ароматом прелой листвы. Потом мы сели на кровать. Она у изножья, у изголовья — я. Оба мы разулись и сидели на кровати по-турецки, и, помню, говорили мы о Европе. Нет, конечно, не о Европе политиков и туристских агентств, а о той, которой принадлежала наша любовь. О Европе — красавице.

И еще мы говорили о боге. Ее бог был квадратный, суровый, он восседал на небесах и лепил там святых. А моими богами были небо, море, горы, пашни и луга. Ветры, что играют в лесах на флейте. И все дома сельчан, красные, как фалунская колбаса. Сплошные косые дожди и краски, сливавшиеся в некую гигантскую акварель. И я подумал: если мой бог — добрый бог — он должен помочь этой чешской девушке. А не то пусть проваливает ко всем чертям.

Мы растянулись на кровати. Поверх покрывала, в одежде. Свечи давно уже догорели.

— По утрам сюда доносятся заводские гудки, — сказала девушка, — но завтра гудков не будет, завтра ведь воскресенье.

Она прильнула головой к моему плечу. От ее волос веяло яблочным шампунем. За окном ее, смотревшим в мир, прошагала светлая июньская ночь. Ее сменил сизый сумрак, обернувшийся грустной бессонной зарей. А потом пошел дождь.

Свернувшись, как дитя во чреве матери, она прижалась ко мне — бедный испуганный ребенок. А я лежал без сна рядом с ней, любуясь игрой теней на потолке, и ломал голову над тем, как ей помочь, как найти выход…

Как получилось, что ее заботы сделались моими заботами? — подумал я — и тут меня одолел сон.

Она очнулась первой. Утреннее солнце кинуло световую дорожку от окна к кровати.

— Доброе утро! Значит, мы с тобой уснули? Ох, до чего же платье у меня помялось! — смущенно проговорила она.

— Который час?

— Скоро десять.

Где-то на саксофоне разучивали гаммы. За ночь мои щеки покрылись щетиной, и она больно кололась, посреди солнечной дорожки стояла пустая бутылка, и все же утро вроде бы встретило меня радушно — давно уже не было у меня так легко на душе.

— Счастье еще, что не перевелись такие мужчины, как ты, — сказала она.

— В чем счастье-то? — удивленно спросил я.

— В том, что ты проспал ночь рядом и не тронул меня.

— Мы же совсем не знаем друг друга, — сказал я, хоть мне уже и казалось, что мы знакомы давным-давно. — Но ведь и ты тоже до меня не дотронулась, — добавил я с улыбкой.

— Тут разница есть, вдобавок из нас двоих ты первопроходец, — рассмеялась она. — А чем угостить тебя на завтрак? Фирма может предложить сыр и ветчину, яйца, дыню, кофе, чай и сок.

— Спасибо! Чашку кофе и бутерброд — этого мне вполне хватит.

— Воскресный завтрак — случай особый. Когда мы с тобой сядем завтракать, я так хотела бы, чтобы на столе, в вазе, расцвело лето. Пойдем на лужайку, нарвем цветов, хорошо? — с волнением в голосе попросила она.

— Хорошо. При одном условии.

— Какое еще условие?

— Что ты наденешь шляпу, когда мы выйдем на луг!

— А ты зато пообещай, что мы пойдем босиком!

— Клянусь! — сказал я. И мы ударили по рукам, скрепив этим наш уговор.

Второпях она надела шляпу набекрень. И теперь, когда мы босиком выбежали на лужайку, моя девушка смахивала на пирата.

Все вокруг дышало легкостью и весельем.

Казалось, я стал вполовину легче; весь мир, отражаясь в каплях дождя, сверкал и переливался в траве и распластывался у нас под ногами. Солнце теперь стояло уже высоко. Шмели и пчелы в любовной игре перелетали с цветка на цветок.

Радость пронизывала все вокруг, к ясному свежевымытому небу возносились рулады птичьего пения.

Ветер еще дремал, притаившись в кронах хвойных деревьев, он отдыхал, выжидая свой час, словно и он понимал, что воскресное утро — утро сна. Воздух был насыщен озоном, и девушка, так и не открывшая мне свое имя, хоть и проспала всю ночь на моем плече, порхала над лужайкой, будто эльф из какой-нибудь сказки, обворожительно-прелестная. Залетная бабочка из Средней Европы, чужеземная гостья шведского лета.

И тут, на середине лужайки, я понял то, в чем никогда прежде не желал признаваться: всегда и везде меня привлекало только несбыточное. Истина эта обожгла меня болью. Этакий царь Мидас от жизни сердца, я всегда пытался обратить в любовь невозможное.

Может, доселе любовь слишком легко давалась мне в руки? Может, поэтому во всех моих связях с женщинами одиночество всегда ступало за мной по пятам?

Девушка закрыла глаза, вдыхая запахи цветов, которые держала в руке. Свет. Прекрасный луг. Тишина. Пленительная, бесконечно хрупкая, стояла девушка в гуще полевых цветов раннего лета. Ева в раю, еще не вкусившая плодов с древа познания.

— Не срывай люпины, они так быстро погибают в комнатах. Маргаритки, лютики и васильки живут много дольше, — сказала она, когда я протянул ей бело-розовый волчий боб.

— Я не очень-то разбираюсь в цветах, — виновато проговорил я.

— И я тоже не очень-то.

Мы стояли рядом. Лицом к лицу. От пучка цветов у нее в руке повеяло слабым ароматом ромашки. Мы глядели друг другу не в глаза — прямо в душу. Красноречивая тишина. Против воли наши губы встретились. Дрожащие мягкие губы. Она всем телом прижалась ко мне, и ее безграничная нежность накрыла меня, словно волной. Крепче, крепче, еще. Забыв обо всем на свете, мы обменялись тайной; застыв в робком объятии, мы со страстью утоляли свою тоску. Мы вздрагивали, как дети, — тело к телу, страх к страху. Ее ногти вонзились мне в затылок.

И вдруг все кончилось. В смущении, задыхаясь, отпрянули мы друг от друга и кинулись подбирать цветы, выпавшие у нее из рук. Мы не глядели друг на друга. Молчали. Саднила царапина на затылке — след ее ногтей. У меня взмокла спина. Бешено колотилось сердце. Я пытался взять ее руку в свою, но она отдернула ее с застенчивой улыбкой.

Мы шли по лужайке, будто в облаке неги, распирающей все наше существо; серебряная трава вокруг клонилась под порывами первого утреннего ветерка. У входа в дом, где жила моя девушка, дети играли со своими родителями в разные игры. Желтый мяч перелетал от одного игрока к другому.

Навстречу нам шли двое мужчин средних лет, в спортивных костюмах. Они шагали сквозь море васильков, и стебли цветков обвивались вокруг их ног, словно стремясь их остановить. Они смеялись: что-то сильно развеселило их. И правда — стоял прекрасный день, сотворенный для счастья.

— В первый раз я нынче позавтракаю не одна, — сказала моя спутница, — в первый раз с тех пор, как развелась с мужем.

— Я тоже всегда завтракаю в одиночестве.

— Когда выдастся хорошее утро — мне потом этого на весь день хватает, — сказала она.

— А нынешнее тебя не порадовало?

— Я тронута твоим волнением, — сказала она.

Двое мужчин в спортивных костюмах остановили нас.

Вежливо улыбнулись.

— Доброе утро. С хорошей погодой вас! — сказал первый, в бирюзового цвета ветровке с поднятым воротником. Его спутник, просунув руку во внутренний карман куртки, вынул оттуда кожаный бумажник.

— Полиция, — сказал он, сверкнув позолоченной бляхой. — Полно вам кайфовать, барышня. Пора домой ехать.

Девушка прикусила губу. С лица ее сошла краска. Пальцы, державшие букет, разжались, и цветы упали на землю.

— Нет! — сказал я. — Она останется здесь.

— А ты, парень, не суйся не в свое дело!

— Я женюсь на ней!

Та, чей поцелуй еще пылал на моих губах, одарила меня долгим взглядом. Он врезался мне в душу и обрек меня на вечные поиски ее двойника. Тоска, боль, влюбленность и бессилие навсегда отложились в самом сокровенном уголке моего сердца, шрам от этой раны остался у меня на всю жизнь. Полицейский рассмеялся, мои слова изрядно его позабавили. А тот, что с биркой, нагло, бесстыдно оглядел девушку с ног до головы.

— Неужто откажешь такой? — спросил он коллегу с многозначительной ухмылкой.

— Нет, само собой, если уж очень попросит… Пошли, пошли, деточка. Только прошу без сцен, тихо, спокойно пойдем с дяденькой полицейским. На стоянке нас ждет машина, и билет в Прагу для тебя у нас в кармане.

Полицейский взял девушку за руку.

— Не трогайте ее! Черт возьми, оглохли вы, что ли? Она невеста моя! Мы с ней поженимся! И она останется со мной в Швеции!

— Да, да, слыхали уже, сказка про белого бычка! Заткни свой ржавый репродуктор, кретин! А не то мы и тебя тоже прихватим с собой в участок и засадим в кутузку за оскорбление должностного лица! Да еще за противодействие ему в исполнении служебных обязанностей! — загремел бирюзовый служитель порядка.

— Не спорь, слушайся их, — решительно проговорила девушка.

— Некогда нам тут с тобой болтать! Пошли! — С этими словами полицейский, тот что с блестящей биркой, схватил девушку за руку и поволок за собой.

— Оставь ее! Прочь руки! — прошипел я.

— Полицейские непохожи на нас, прочих людей. Во всех странах они одинаковы, — спокойно сказала девушка.

— Стой! — Бирюзовый полицейский протянул руку и указал мне мое место. — Стой здесь и не шевелись, пока мы не сядем в машину! Понял?

Я не ответил.

— Будь рассудителен, не поднимай шума — хотя бы ради меня! — пугливо взмолилась девушка.

— Вот! Слушайся супругу! — хмыкнул полицейский с биркой.

И они поволокли ее к площадке у дома.

Казалось, цветы расступаются перед ними, стебли сгибались в дугу, прощаясь с той, которую уводили от нас.

Я сжал кулаки. Зажмурился жестко, пытаясь подавить гнев и отчаяние.

Когда они скрылись за домом, где жила девушка, я вяло побрел по цветочной лужайке. В висках стучало. Влажная трава еще хранила следы ее босых ног, а я по-прежнему ощущал тепло ее тела, прильнувшего к моему. Саднили царапины на затылке от ее ногтей. Мука и нежность, лучившиеся из ее глаз, навсегда отпечатались на сетчатке моих. Но имени девушки я так и не узнал.

Черт бы побрал и господа бога, и иммиграционные власти: дали бы они нам еще одну ночь вдвоем — на белой простыне кровати расцвели бы цветы.

Помолвка

Каша из ржаной муки представлялась его матери чудодейственным средством — уж оно-то наверняка поможет ему догнать в росте одноклассников. И он верил этому слепо. Каждое утро он добросовестно проглатывал бурую клейкую массу, но по-прежнему, к великой своей досаде, оставался на голову ниже самого маленького из соучеников. Плачь не плачь, от слез толку мало. Один метр тридцать шесть сантиметров — перерасти эту отметку не удавалось никак.

Обиду ему тоже пришлось проглотить.

Чтобы защититься от самых отчаянных забияк в классе, ему то и дело приходилось пускать в ход кулаки. Учителя, надзиравшие за поведением учеников на переменах, скоро заметили его страсть разрешать конфликты с помощью силы.

Здешняя школа в Омутсфорсе слыла образцовым учебным заведением. Обучение велось в ней по новым программам, утвержденным главным управлением школ и основанным на новейших достижениях современной педагогики, создателем которой был американский профессор Нил Постмэн. Новейшая педагогика предписывает во главу угла воспитания ставить личность ученика, телевизоры же — удалить из классной комнаты. Школьное преподавание вовсе не должно отражать мир как в капле воды, напротив, в классах шторы надо держать опущенными, а от этого самого окружающего мира отгородиться следует напрочь. Задача школы — воспитывать независимых, свободных, творческих, сильных людей, способных критически оценить мир, простирающийся за стенами школы, и облечь эту критику в слова.

Чтобы подчеркнуть современный характер своих педагогических принципов, школа придумала девиз — предмет особой гордости всех учителей, и девизом этим украсили футболки учеников: "Вперед к углубленному знанию!"

Чтобы прекратить драки на переменах в школьном дворе, директор, естественно, созвал учительский совет.

И собравшиеся учителя все, как один, высказались в том смысле, что драчливость есть отклонение от нормы и драчуна-коротышку необходимо срочно направить к школьному психологу.

После нескольких доверительных и дружеских бесед с глазу на глаз школьный душелюб огласил свой диагноз. Агрессивность — следствие отчаяния, в кое повергает ребенка его малый рост, — с этим заключением психолога ознакомили всех учителей.

Как только школьный психолог вынес свое суждение, классная руководительница созвала родительское собрание и взволнованно изложила собравшимся суть дела. Всем сердцем приняв сторону слабого и обиженного, она призвала родителей объяснить своим детям, насколько несправедливо и даже недемократично травить товарища за то, что ростом он дотянул всего лишь до ста тридцати шести сантиметров. Такую постыдную травлю можно сравнить разве что с преследованием цыган, евреев и иммигрантов, сказала она.

Собрание это имело необычайный эффект.

Уже на другой день разразился ад. Теперь, когда и школа и родители запретили ученикам мучить недомерка, мучительство это стало излюбленным развлечением его одноклассников на переменках. Оно превратилось теперь в самый популярный вид спорта, чуть ли не как футбол.

Медленно, но верно мальчика отвадили от школьной компании. Эдвин Сквозной Ветерок предпочел держаться особняком. Местные жители считали его слегка чокнутым. Молчаливый изгой, он повсюду бродил один. Приятелей у него не было, была только Соня. Но одиночество не тяготило его — он его полюбил. Уже не требовалось вечно быть начеку, вечно ждать нападения "дедов"-старшеклассников, вдобавок одиночество позволяло ему размышлять. А он любил размышлять. И если бы его спросили, какое занятие лучше всех других на свете, он тут же ответил бы: "размышлять".

Вечерами отец часто читал вслух Библию. Вся семья была набожная. Двенадцати лет от роду мальчик вдруг открыл, что некоторые священные истины, с младенчества ему внушаемые, на поверку оказались ложью, бессовестной выдумкой. Открытие это отняло у него прежнюю детскую веру и навсегда посеяло в его душе недоверие к родителям, к богу и церкви, к законам.

В тот вечер отец медленно и внятно читал вслух из Священной Книги ("Книга Бытия", гл. I, ст. 27): "…И сотворил Господь человека по образу и подобию своему…"

По образу и подобию своему? Какого черта! Он — Эдвин Сквозной Ветерок, и ничего божественного в его облике не сыщешь. Один-единственный взгляд в зеркало, и ясно, что это брехня.

"И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своем" ("Первая книга Моисеева", гл. 6, ст. 6).

"И сказал Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице мое; ибо земля наполнилась от них злодеяниями. И вот я истреблю их с земли" ("Первая книга Моисеева", гл. 6, ст. 13).

Когда мальчик собственными ушами услыхал эти слова из Священной Книги, что господь, мол, отнюдь не в восторге от своего творения, то сразу же смекнул, что, стало быть, господь — не такой уж и великий мастер, каким все его считали. Великий бог-отец — просто незадачливый кустарь-одиночка, не справившийся со своей работой.

С того дня, как Эдвин Сквозной Ветерок открыл, что весь мир — не что иное, как плод одной-единственной чудовищной ошибки, жить ему стало немножко легче. Он даже смирился со своей внешностью — пусть даже его непомерно большая голова смахивает на косо посаженный огурец.

Причитания школьного психолога, что, мол, внешность Эдвина влияет на его поведение, он воспринимал отныне снисходительно, коль скоро раскусил брехню насчет совершенного творения божьего. Он понял, что внешний облик всегда накладывает отпечаток на поведение любого живого существа.

720 022 — 1903, Эдвин Киннунен, — так обозначен он в списках местного налогового ведомства. Сын заводского рабочего Мартти Киннунена, прибывшего в Швецию из Финляндии в 1960 году и в 1967 году приобретшего шведское подданство, и супруги его Ильвы Анни Марьи Кангасмаа, прибывшей из Финляндии в 1960 году и получившей шведское гражданство в 1967 году.

В первый же школьный день одноклассники наградили мальчика прозвищем "Эдвин Сквозной Ветерок". Одним этим они уготовили сутулому финскому недомерку участь "мальчика для битья". Сказать по правде, прозвище это было довольно метким. В чем-то оно отражало весь облик Эдвина, а большего и не требовалось…

Вообще-то Эдвин при ходьбе сутулился, он шагал, сильно наклонясь вперед, словно боролся с порывами встречного ветра. Теперь, спустя восемь лет, Эдвин соглашался, что и впрямь был резон наградить его "ветреной" кличкой. Хуже обстояло дело, когда кличку эту только-только изобрели. Стоило Эдвину ее заслышать, и он тут же впадал в ярость. Исступленно размахивая кулаками, он накидывался на своих обидчиков и лупил их почем зря.

— Идиоты проклятые! Вы что, совсем сбрендили? Олухи безмозглые! Какой я вам Сквозной Ветерок?! Я же согнувшись хожу, будто со встречным ветром борюсь, а вы — "Сквозной", да еще "Ветерок"! — орал он сквозь слезы.

Что ж, сверстники его не были злодеями от рождения. Росли они в добропорядочных семьях. И всех их учили терпимости и благоразумию. Посмеиваясь, они вняли его протестам и тут же прилепили ему другое прозвище, а именно — "Эдвин Ветру Наперекор". Но может, кличка не одно только зло ему принесла? Нынче он уже мог подвести итог. Жизнь — нелегкая штука, и мир наш — жестокий мир. Чтобы успешно шагать в будущее, нужна изрядная доля душевного здоровья. Из книг, которые он брал в библиотеке, он усвоил, как важно быть сильным в этой жизни. И тут он словно бы шел "наперекор ветру" — пятнадцатилетний мальчик, в эпоху расцвета видеотехники зачитывающийся книгами. Его соученики издевательски кричали ему вдогонку "Эдвин Наперекор", и он молча глотал обиду, но от всех этих мук закалялся душой. Так в огне закаляется сталь.

Одна лишь Соня понимала, что кличка больно ранит его. И она звала его Эдвином. Всегда — просто Эдвином.

У кооперативной лавки он слез с велосипеда, на котором развозил почту, — хотел передохнуть перед подъемом в гору. Порывшись в заднем кармане джинсов, выудил оттуда круглую коробочку с нюхательным табаком и постучал костяшками пальцев по крышке — так всегда делали старики, собиравшиеся во дворе. Приподняв губу пальцем левой руки, всунул в рот понюшку табака.

По шоссе прогромыхал грузовик, взвихрил недвижную летнюю марь. Под ногами у Эдвина задрожала земля. Задрались края объявлений, расклеенных на стене… Изящные буквы и цифры, выписанные черной тушью на белой бумаге и наперебой предлагавшие дешевый товар, парили над синей лежачей восьмеркой — эмблемой кооператива. Лежачая восьмерка — символ бесконечности. Вперед, мол, навстречу вечности. Или, может, "ступайте ко всем чертям"? — так, по крайней мере, стала толковать смысл эмблемы мать Эдвина, когда кооператив отказал своим членам в скидке на приобретаемый товар.

Доска объявлений пестрила бумажками. Кто-то потерял браслет. Две девушки предлагали свои услуги — присматривать за детьми в субботние вечера за пятнадцать крон в час. Оранжевая афиша с зеленым текстом сулила лучшее спортивное событие года. Сенсационный матч местной футбольной команды с лондонской командой "Гринэм Коммон Футбол Клаб". Начало игры в пятнадцать ноль-ноль в воскресенье. После матча — лотерея.

Скользя равнодушным взглядом по всем этим бумажкам, мальчик кончиком языка без устали обрабатывал табак, засунутый под губу, а под конец, сплюснув в комок остатки табака, попросту выплюнул его.

Кругом — тишина, будни, обыденность. Скука, которой не видно конца. Покой, заведомая предначертанность каждого пустяка. Мальчик прислонился к нагретой солнцем стене — мухи еле-еле успели взлететь и опуститься на нее в другом месте. И все же именно этот день, дышащий покоем и скукой, должен был обернуться для Эдвина леденящим душу кошмаром.

На траве перед лавкой лежала черная овчарка — она дремала и даже не подняла глаз, когда к ней на нос уселся шмель. Волчьи повадки, охотничий инстинкт — все это у сучки, должно быть, давно сменилось размеренностью и рассудительностью.

На стоянке стояла машина с домиком-автоприцепом. И казалось, горячая волна, струящаяся от асфальта, приподняла машину и держит ее над землей.

"Омутсфорс — наверно, самое скучное место на свете", — подумал мальчик. Здесь люди просто живут, можно сказать, существуют… Вот мужчина в синих нейлоновых шортах, поблескивающих на солнце, с белыми галунами. На нем синяя рубашка с короткими рукавами, с белой оторочкой, и ноги у него тоже белые с синим узором вен — синяя рубашка вышла из лавки и направилась к автоприцепу.

Рядом с этим мужчиной шагала женщина в белых нейлоновых шортах, с голубой строчкой по краям, в белой блузке с рукавами "фонариком". На ее белых ляжках виднелись аппетитные ямочки. Оба — и мужчина, и женщина — были в белых шапочках с синими козырьками, отогнутыми вверх, так что ничто не мешало идущим смотреть в летнее небо. Для Эдвина было загадкой, зачем они вывернули козырьки, но убедительного ответа на этот вопрос он так и не нашел. В руках они несли пластиковые мешки, украшенные лежачими восьмерками.

Нахлынуло странное чувство: а не завладел ли кооператив всем Омутсфорсом, втиснув жизнь городка в свою синюю серию? Эдвин знал: стоит только отворить стеклянную дверь магазина, и он увидит полки, уставленнгле килограммовыми пакетами из водонепроницаемой коричневой бумаги, на которых синими буквами выведено слово: ЖИЗНЬ. Само собой, коричневыми мешками стали пользоваться по совету правления кооператива, находящегося в Стокгольме — надо же как-то считаться с требованием общественности о защите окружающей среды, особенно накануне выборов. А то ведь производство белых мешков — бумагу в таком случае нужно отбеливать — влечет за собой повышенные выбросы хлора…

— Господин и госпожа Свенссоны, потребители-обыватели! — презрительно буркнул мальчик, провожая взглядом сине-белую пару, уносящую свои мешки к автоприцепу.

"Такими мы с Соней не будем никогда! Мы нипочем не станем разъезжать в автоприцепе — с пеларгониями в окнах. Мы с ней махнем на Ривьеру, во Франции, или на залив Санта-Моника в Калифорнии, и будем ходить там под парусом", — подумал Эдвин.

Он улыбнулся своим мечтам. Он еще не знал, что неотступным спутником его жизни будет страх.

До последней точки его нынешнего почтового маршрута оставалось проделать несколько километров. Бледно-зеленый почтовый ящик, к которому он держал путь, стоял на отшибе, окруженный деревьями. От него тянулись, теряясь за елями, два следа автомобильных колес — только по этому можно было догадаться, что у ящика есть хозяева.

Таге Ольссон отнюдь не принадлежал к числу солидных клиентов Королевского почтового ведомства. Помимо газеты "Свенска дагбладет", зеленому ящику у лесной дороги изредка адресовалось какое-нибудь деловое письмо с обратным адресом. "Шведское общество пчеловодов" или "Европейская рабочая партия".

Хуторянин Ольссон был вообще человек неприметный. Он служил церковноприходским сторожем, и работа эта весьма его устраивала, особенно когда случались похороны. Был он вдобавок великий молчальник. Вроде бы живет на свете человек, а его не видно и не слышно. Только когда он орудовал в лесу электропилой, мог он устроить шум, но даже и тут шума не было, оттого что вырубка Ольссона тоже располагалась на отшибе от поселка.

Алиса, жена его, с вечной улыбкой на лице, считалась самой прилежной рукодельницей во всем Омутсфорсе. На ежегодных рождественских базарах, проводимых Церковным швейным союзом, никто не мог выставить столько работ, сколько она. Словом, Ольссоны были трудяги, которые пеклись только о своих делах и не совали нос в дела ближних, вдобавок, говаривали люди, у Алисы такое доброе сердце…

Проделать добрых два километра в гору, чтобы доставить адресату одну-единственную газету — такое любому почтальону, подрядившемуся заменить на лето штатного письмоносца, покажется тяжкой обузой, но Эдвин Ветру Наперекор всей душой влекся к конечной точке своего пути.

Выведя велосипед на шоссе, он перекинул ногу через раму, беглая гримаса исказила его лицо. Он стоя крутил педалями, держа путь к ближайшему взгорку.

Осенью он пойдет уже в девятый класс. А Соня — та на один класс его младше. Когда он думал о ней, у него щемило в груди; вот так же отчаянно сжалось у него сердце, когда весной нашел он на дороге свою мертвую кошку — ее задавила машина.

Образ Сони мгновенно вставал перед ним — стоило лишь этого захотеть. Мрачная тень, казалось, заслоняла ее глаза, в которых застыл какой-то немой вопрос. Глаза эти не хотели встречаться с его глазами, они бежали от них. Золотистые волосы Сони свисали ей на грудь длинными прямыми прядями. В неизменно влажных губах быстро размокали сигареты. Сплошь и рядом Соня сидела молча, погруженная в свои мысли. А Эдвина начинало трясти от волнения — он не понимал, за что она его наказывает, отчего молчит, когда он заговаривает с ней. Остро ощущал он свою ущербность. И тщетно пытался найти ответ на вопрос: ну почему она такая? Все, что он когда-либо ей говорил, как и все, что она прежде говорила ему, неустанно, раз за разом, проносилось у него в голове. Со всех сторон пытался он обмозговать эти слова, в поисках ключа к ее тайне. Неужто ей не понятно, что молчание больно ранит его? Как-то раз он не выдержал — прикрикнул на нее.

Она тут же бросилась бежать.

А уж как скверно сделалось у него на душе…

Он все копался в себе и не знал покоя. И ее он винил и себя самого.

А ведь у него не было на нее никаких прав. Он не мог назвать ее своей девушкой. И ни разу ее не поцеловал. Однажды он пытался ее обнять, но стоило ему прислонить голову к ее плечу, как она разрыдалась и убежала от него.

Эдвин стоя крутил педали, и всякий раз, когда он переносил тяжесть с одной ноги на другую, душераздирающе скрежетала велосипедная цепь.

Восемь месяцев минуло с тех пор, как он впервые повстречал Соню. Как всегда на перемене, он отсиживался за оградой дома Строительной компании — только здесь и можно было уединиться. Шел дождь.

Она подошла к нему — прямые длинные волосы закрывали ее лицо — и попросила у него прикурить.

Вдвоем они выкурили сигарету, затягиваясь поочередно, но почти не говорили друг с другом. Когда прозвенел звонок, они вместе побрели в школу.

Мальчик изо всех сил нажимал на педали. В канаве густо цвели придорожные розы. Цветки шиповника благоухали, как синтетический очиститель воздуха в приемной бумажной фабрики.

Они продолжали встречаться позади склада, где Строительная компания держала цемент и лесоматериалы. Запах креозота, каким пропитывали дерево, оседал в их одежде, покуда они молча сидели рядом и ждали, когда прозвонит школьный звонок. Всякий раз они приходили сюда, не обращая внимания на дождь. Два-три дня в феврале Соня не появлялась — слишком сильна была стужа.

— Эх ты, Эдвин Ветру Наперекор! Что нос повесил? Девушка-то не твоя! Ее право — делать на переменке что ей в голову взбредет! — говорил он себе в таких случаях.

Они с Соней были совсем разные — роднило их лишь одиночество.

— Я, знаешь, неразговорчива, — говорила она. — Одноклассники не любят меня за то, что я редко смеюсь.

Эдвин не возражал ей, но он же сам видел, что она не смотрит людям в глаза, да и вообще понимал: она из тех, кто обречен вечно служить козлом отпущения. Оба они — и он, и она — неудачники.

— Тихо, Эдвин Ветру Наперекор! Терпи, глотай обиду! — внушал он себе, когда мальчишки набрасывались сзади на Соню и тискали ее грудь, тогда как другие девчонки из ее класса стояли тут же и хихикали.

Уж слишком хорошо знал он правила игры — попытайся он прийти ей на помощь, ей бы только во много раз хуже стало от этого.

У него каменели мышцы, все тело ныло, когда он отворачивался, чтобы не видеть, как мучают и унижают ее. Когда вот так нападали на Соню, он страдал много больше, чем когда его одноклассники, как фашисты, издевались над ним самим. Почему же ее унижение терзает его больше собственного?

Как-то раз он спросил отца, зачем бог допустил, чтобы сын его единородный окончил свои дни в муках на кресте.

— В страдании всегда есть смысл, — отвечал отец.

Может, он прав? Необходимость постоянно покоряться другим наделила Эдвина важным и ценным даром, способным помочь ему достойно пройти жизненный путь, — яростной ненавистью к любым угнетателям, к любой власти.

Как-то раз он проводил ее до зеленого почтового ящика у лесной опушки и в тени деревьев взял за руку. Она не отняла руки. С тех пор они всегда встречались после уроков за складом Строительной компании. Тут они принимались ждать, и когда поблизости уже не оставалось ни одного школьника, вдвоем отправлялись к взгорку за кооперативной лавкой.

Внешне они казались полной противоположностью друг другу. Соня была рослая девочка и горбилась, силясь спрятать рано развившуюся грудь. Носила она по преимуществу джинсы, с дырками на коленках, и просторные кофты, связанные ее матерью. Ходила она всегда потупив взгляд.

— Какая чудесная погода нынче! — скажет он ей. Вот так прямо и скажет, без обиняков. Как хорошо, что нынче чудесный день, — ведь он такое намерен Соне сказать, что больше сродни синему небу и солнцу, чем серой хмари. Хорошая погода душу радует, — подумал он.

— Я люблю тебя, — скажет он ей, когда они присядут рядом для перекура.

Он не заглянет ей в глаза и не объявит ей это торжественно — что называется, прямо в лицо. Не поворачивая головы, он скажет это как бы между прочим, ровным будничным тоном. А после он устремит взгляд к горизонту. Как Берт Ланкастер в фильме "Отсюда — в вечность".

Итальянская киноактриса долго разглядывала сбоку Берта Ланкастера, а на берег между тем набегала волна за волной. Потом эта женщина растянулась в теплом песке, закрыв глаза и полураскрыв рот. Волны ласково омывали ее тело. И стало у них одно дыхание — у моря и у той женщины.

Но с Соней, должно быть, будет все по-другому? Может, она опустит глаза, вперив свой взгляд в землю? Или застынет на месте, не шевелясь, словно и не услышала его слов, а после возьмет его за руку, все так же не поднимая глаз? А может, попросту пошлет его к чертям?

— Я люблю тебя, Соня.

Раз за разом повторял он про себя эти слова. Пробовал их на вкус, качаясь над велосипедной рамой и крутя педали. Слова эти — все равно что спасательный жилет в бурной горной реке. Спасательный круг в водовороте бездны.

А все же это странные слова, нелепые. Может, он заблуждался, бог знает что вообразив о любви? Может, все не так, как он себе представлял? Вспомнилась брошюра про любовь, такие раздали им в школе за неделю до начала каникул. Учитель отвел два урока изучению этой роскошно изданной книжки, из которой Эдвин узнал, что он может умереть от любви. Смотрите, влюбленные, влажные поцелуи отставить! При сношении предохраняться от заражения! Любовь превратилась в свод технических правил, которые любящим надлежит выполнить, чтобы выжить. Вирусу СПИДа нет дела до того, что любовь молода. Никогда ничего не было лучше любви, теперь же она — не любовь, а страшная опасность. Любовь и смерть идут рука об руку. Время любви прошло. Но чем ее заменить?

Ящерица с оранжевым узором на шее бежала по песчаной дорожке. Сколько таких ящериц он видел нынешним бабьим летом! Скоро он уже будет у цели. У поросшей мхом каменной ограды, там, откуда на северо-запад тянулась межа, он должен был увидеть Соню.

Кусты можжевельника на отлогой вересковой поляне выстроились наподобие футболистов — защита, центр, нападение. Четверо, двое, четверо.

Соня обычно сидит на большом камне и швыряет камешками в почтовый ящик. Иной раз она каблуком чертит "классики" на усыпанной гравием дороге, а не то играет с ромашками, освобождая их "лица" от лепестков.

Случается, она без всякого смысла заплетает свои волосы в косички, которые тут же распускает. Посасывает длинные травинки, вдруг кидается помешать какому-нибудь муравью перебраться в свой муравейник на другой стороне дороги. Или еще — вырезает ножиком свистульки из рябиновых прутьев.

Почему она каждый день ждет у ограды? Четырнадцатилетние девочки не сидят у почтовых ящиков, дожидаясь, когда туда наконец опустят "Свенска дагбладет". Даже если отец посылает ее за газетой, ей все равно нет нужды день-деньской торчать у ограды. Может, только здесь ей удается выкурить сигарету? Но дома же ей все равно запрещают курить, и ничего, вроде бы обходится без курева в отсутствие друга. Нет, ясно, что Соня сидит у ограды только ради него, Эдвина. Она ждет его. Соня Ольссон плюс Эдвин Ветру Наперекор. Так-то вот.

Коль скоро он понял это, он должен в один прекрасный день собраться с духом и сказать те самые слова, которые так трудно вымолвить. Они поднимутся на взгорок, где цветут анютины глазки и львиный зев, и закурят, глядя вниз, на зеленый почтовый ящик, и тогда он бросит эти слова прямо в воздух, не глядя на Соню.

Иной раз его влекло к ней с такой силой, что больно щемило в груди. Случалось, когда он летел на своем велосипеде к зеленому ящику, тело его вдруг сводила судорога. И только тогда отпускала она его, когда на условленном месте он видел Соню. Поистине она стала частью его существа.

Но он-то, что значил он для нее?

Спросить ее об этом? Но она может ответить, что Эдвин Ветру Наперекор мало занимает ее мысли. Стало быть, спрашивать об этом нельзя. Можно ли задать подобный вопрос, если, услышав ответ, уже не захочешь жить? Нет уж, лучше не знать, есть ли у нее к нему чувство, лучше просто верить в это и ждать. Все относительно, — вычитал он в книгах. Коль скоро существует возможность, что Соня его полюбит, кто знает, может, так оно и будет?

А не то, Эйнштейн ведь что говорит?

Все относительно в этом мире. Если, к примеру, где-то глубоко в лесу рухнет дерево, то считать его рухнувшим можно лишь в случае, если кто-то об этом знает.

А все же чудно, что она нипочем не поднимет глаз, не взглянет на Эдвина, когда он наконец появится перед ней. Если бы Эдвину пришлось дожидаться ее, он встретил бы Соню улыбкой. Слышит же она, как он едет к ней? Гравий скрипит под колесами. Громыхает багажник. Но Соня нипочем не поднимает глаз, взгляд ее устремлен в матушку-землю.

Эдвин глубоко вздохнул и исступленно заработал ногами, взбираясь на последний пригорок, — мышцы вздрагивали и ныли вовсю, когда он его одолел.

— Вот это да…

Взвизгнуло заднее колесо. Переднее врезалось в гравий. Когда Эдвин затормозил, в воздух взметнулось облако пыли, которое поплыло над землей, а затем мягко осело на вересковом поле, где стояли можжевельники-футболисты. Он спрыгнул с велосипеда. Еле переводя дух, уставился на почтовый ящик. Кругом — тишина. На взгорке, куда они поднимались обычно, сейчас не было никого. Птицы и те умолкли. Стрекотали сверчки, в верхушках елей шелестел ветер, но Сони не было нигде.

— Тьфу ты черт, Соня…

Охваченный разочарованием, он запрокинул голову. Высоко-высоко в небе кружили над ним две большие хищные птицы… Эдвин мотнул головой, словно перед ним был калейдоскоп, — один толчок, и картина изменится. Почему же все-таки на обычном месте нет Сони? Может, нашлось поважнее дело, чем Эдвина дожидаться? Может, ей пришлось срочно уехать куда-то вместе с родителями? А может… может, ей попросту наскучило с ним встречаться?

Нервным движением руки он вытер рот и вскочил на велосипед. Стоя на педалях и притормаживая на ходу, он покатил вниз.

Мгновение он помедлил у почтового ящика, но вместо того, чтобы откинуть обитую толем деревянную крышку и бросить в щель газету, свернул на лесную дорогу.

Над ней нависали еловые своды. Ни солнце, ни ветер никогда не проникали сюда. В глубоких бороздах, оставшихся от тракторных колес, поблескивали темные зеркальные лужицы — осколки былых дождей.

Следы тракторных колес свидетельствовали: Таге Ольссон — добропорядочный и законопослушный шведский крестьянин; покорно следуя указаниям властей, он рубил свой лес, хотя цены на древесину по нынешним временам были и вовсе низкие. Судя по состоянию дороги, он проволочил по ней великое множество тяжелых стволов.

Недоброе предчувствие, робкое, как трепыханье крыльев бабочки, шевельнулось в душе Эдвина, когда вдали за полями показался дом Таге Ольссона.

По синему небу плыли легкие летние облака. Ветер буйно плясал над холмами, пригибая к земле траву, стебли растений. Нарочитый покой, разлитый в этой картине, не он ли встревожил мальчика? Или, может, необычный гомон? Дроздам и зябликам пришла пора токовать — они и чирикали всласть на яблонях Таге Ольссона. Но за птичьими голосами таилась стылая, немыслимая тишина. В саду на безупречно подстриженный газон осыпался белым снежным дождем яблоневый цвет.

Он слез с велосипеда у калитки.

Двери конюшни и хлева были распахнуты настежь. Во дворе перед домом стоял трактор — дизельное сердце его сейчас отдыхало. Кругом — ни звука, ни человеческих голосов не слышно, ни гуденья машин. Дома, что ли, нет никого?

Эдвин прислонил велосипед к раскрытой калитке и зашагал по дорожке, аккуратно выложенной гравием. Гравий, правда, был второсортный и оседал под ногами.

Эдвин остановился подле трактора, тронул рукой капот. Вроде бы он еще не остыл? Странную картину являл собой дом Таге Ольссона — смахивает на натюрморт? Будто все в нем похоронено заживо. Но вроде бы и время завтрака давно прошло?

И собака что-то не лает на гостя. Эдвин облизнул пересохшие губы.

— Эй! — крикнул он. Никакого ответа.

Растворено одно-единственное окно в верхнем этаже.

— Почту примите! Газету!

Никакого ответа. И не слышно собачьего лая.

Эдвин сплюнул на гравий и направился к веранде. Заслышав звуки его шагов, птицы в деревьях смолкли.

— Ольссон! Возьмите газету!

Размахивая газетой, он шагнул к крыльцу и вспугнул большую серую беременную кошку, которая грелась на солнце, растянувшись на лоскутном коврике у входа в дом.

Мигом вскочив на перила веранды, кошка примостилась в резьбе — между двух стилизованных лилий — и оттуда настороженно уставилась на Эдвина.

Лоскутный коврик у двери был свежевыстиран. Яркие краски зазывно сверкали на солнце. Эдвин выплюнул табачную жвачку и поднялся на крыльцо. Кошка соскочила с перил и принялась тереться об его ноги. Он нажал покрытую медной зеленью кнопку звонка на дверном косяке, выкрашенном белой масляной краской. Раздался долгий звонок. Словно бы в унисон ему зашипела кошка.

Звонок огласил весь дом. Но Эдвин не услышал шагов по ту сторону двери. И никто не крикнул ему: "Минуточку!"

Оглядевшись вокруг, он приложил ухо к двери. Расслышал лишь тихое щебетанье птиц, которых Ольссоны держали в клетке.

— Черт возьми, куда они все подевались?

Эдвин устало пожал плечами и стал нашаривать взглядом подходящее место, где бы оставить газету. Чтобы ее не сдуло ветром, он просунул ее в щель между дверью и косяком. Щелкнул дверной замок, и дверь медленно приоткрылась. Из кухни донеслось уютное щебетанье волнистого попугайчика.

— Эй! Кто-нибудь дома есть? — крикнул Эдвин, надеясь, что его услышат. И снова ответом ему было лишь щебетанье птиц.

— Почта пришла! Газета!

Застыв на месте, Эдвин облизывал пересохшие губы и напряженно прислушивался. Наконец, он решил оставить газету на стуле в прихожей, и тут ему вдруг померещился какой-то шорох в комнатах. Будто там шевельнулся кто-то. Будто кто-то царапался об пол.

Кусок блестящего паркета, стол темного дерева — вот и все, что открывалось взгляду мальчика. Темно-красная бархатная занавеска заслоняла пространство комнаты. В прихожей царил безупречный порядок. Каждая вещь — на своем мосте. Ботинки выстроены в ряд, словно на параде.

"Полный порядок у Ольссонов", — подумал он и тут снова услышал тот самый звук… Будто кто-то ногтями царапал по жесткому дереву…

— Есть кто-нибудь в доме? — крикнул он и вошел в прихожую. Часто, прерывисто задышал.

Из двери кухни на безупречный, выложенный "елочкой", паркет прихожей падал солнечный луч, сверкающей полосой отражаясь в зеркале у входа. На полке под зеркалом лежали платяная щетка и рожок для обуви. Пылинки, словно огненная мошкара, роились в потоке света.

Еще не знал он, что лишь секунды отделяют его от того мига, когда ужас навсегда вонзится в него безжалостными когтями. Всего пять шагов — и жуткая картина огневой раной опалит его мозг. И каждая мелочь со всей остротой навсегда отпечатается в его памяти. Сколько ночей он будет лежать без сна, дрожа и обливаясь холодным потом…

Мухи мирно жужжали на кухне, ярко освещенной утренним солнцем. Фру Ольссон была в нейлоновом халате, расцвеченном уютным узором — желтые ноготки на голубом фоне, в нем она обычно убирала квартиру. Широкобедрая, без чулок. Ступни в войлочных туфлях, в коричневую клетку, были неестественно вывернуты — Эдвину вспомнилась походка Чарли Чаплина.

Женщина лежала ничком, рухнув всем корпусом на мойку рядом с плитой. Одна рука прикрывала сковородку, стоявшую на плите, локтем она раздавила глазунью на той же сковороде. Лицо женщины упиралось в мойку. Подбородок и рот погрузились в воду. В серой воде плавали куски жира, остатки пищи.

Спина женщины была изрешечена пулями. Порвав халатную ткань, они пробили в теле фру Ольссон круглые аккуратные дырочки. Дырочки взывали к Эдвину, оглушая его очевидностью случившегося и одновременно — непостижимостью. Маленькие синевато-бурые дырочки… вся кровь женщины вытекла через них, досыта напитался ею халат. По нему расползлись огромные бурые пятна — пятна запекшейся крови. Глаза женщины были широко раскрыты. Эти серые, с голубизной, глаза напряженно всматривались в грязную воду мойки, но не видели ничего. Ее тяжелая грудь покоилась в луже крови на столике для посуды. Под этим грузом кровь переливалась через край мойки и стекала вниз, рисуя замысловатый узор на белой блестящей поверхности шкафчика. Кровь капала с него на пол и растекалась по бежевому пластиковому коврику между ногами жертвы. Целый рой навозных мух усердно сосал раны на ее спине.

Таге Ольссон лежал на спине. На лице его застыло изумление. Рот слегка перекосило набок. Он лежал у подоконника, на котором стояли птичьи клетки, — падая навзничь, он опрокинул стул.

На Ольссоне был костюм пчеловода. Синие брюки с подтяжками. Белая хлопчатобумажная футболка с "крестьянской" эмблемой, зеленым пшеничным ростком, на правом рукаве. Над бровью у него зияла серая, с бурым оттенком, дыра. Из нее тянулся вдоль виска тонкий лиловый след. Стекая на волосы, кровь слепила их в космы. Подсыхая, обвила бурым нимбом смерти голову трупа. Кровавые пятна расползлись по белой груди рубашки, в них виднелись три темных отверстия. Синие мухи, поблескивая жирными спинами, копошились в ранах. Один глаз убитого смотрел на потолок — на трубку с неоновым освещением, расположенную над плитой, другой глаз почти ушел под лобную кость. Рука трупа сжимала вилку.

На столе стояла тарелка с двумя кусками жареной свинины и остатками яичницы. На полу валялся кусок хлеба с маслом, на котором четко виднелся отпечаток зубов.

Эдвин Ветру Наперекор застыл на месте с полуоткрытым ртом. Долго стоял он так, не шевелясь. Дрожа от холода. На ладонях выступил пот. Курлыканье попугаев гремело в ушах, будто усиленное динамиком, поставленным на максимальную громкость. Волна дурноты прокатилась по его телу, взметнув из желудка в рот сгусток желчи с полупереваренной пищей. Эдвин проглотил противный кислый комок, не закрывая рта. Комок спустился по пищеводу, но оставил изжогу. Эдвину хотелось громко кричать, но он лишь беззвучно шевелил губами. Пол закачался под ним. Стены выгнулись и подползали все ближе, ближе…

— Позвони, Эдвин… в полицию…

Голос донесся до него еле слышно, но это был голос Сони… Значит, она жива… Словно во сне, Эдвин поплелся в комнату. Соня лежала под диваном, обитым парчой, обхватив руками своего черного ньюфаундленда. Собака царапала лапами паркет. Судорожными усилиями Соня удерживала пса. Приникла к нему, зарылась лицом в густую собачью шерсть. Рыдания сотрясали ее тело, словно разряды тока.

Эдвин упал на колени. На четвереньках заполз под обеденный стол. Пес когтями царапал пол, бил об него хвостом.

— Соня… ты ранена? — прошептал он. — Не могу понять…

Голос изменил ему. Эдвин закрыл глаза. Сглотнул. Обхватил голову Сони руками. Ее щеки, мокрые от пота и слез, согрели его ладони, ее рыдания отдавались во всем его теле, разбегаясь по нему, как круги по воде.

— В полицию… позвони, — всхлипывая, повторила она.

— Что случилось у вас… кто это сделал?..

— Только не спрашивай… нету сил… Эдвин, милый… звони в полицию.

Новый шквал рыданий захлестнул ее, отчаянно прижималась она к мохнатой собачьей спине, словно надеясь спрятаться под шкурой пса. Телефон стоял на столике у окна, разрисованном вручную. Эту роспись в народном стиле Эдвин воспринял сейчас как насмешку. Он побрел к столику.

Надо было раскрыть телефонную книгу, отыскать в ней номер телефона полиции и правильно набрать цифры. Чтобы унять дрожь в руках, Эдвину пришлось укусить себя в палец.

— Проклятие… Проклятие… — закручивая карусель диска, Эдвин всякий раз беззвучно ругался про себя.

Наконец он услышал гудки. Ожидание длилось целую вечность. За первой вечностью потянулась вторая. У Эдвина бешено застучало в висках.

— Полиция!

Ответили! Будто камень свалился с сердца. Ни холода, ни тепла не было в голосе дежурного полицейского. И все же он позволял вспомнить о солнце, о вольных птицах в лесу, свежим ветром ворвался он в омут страха — как спасительный привет из другого мира. Облегчение, которое почувствовал Эдвин, мешало ему говорить.

— Алло! Полиция слушает…

Голос дежурного уже звучал настороженно.

— Приезжайте скорей!.. Таге Ольссон с женой убиты… похоже, их застрелили… Я почту доставил им… я сейчас с их телефона звоню… Они мертвые в кухне лежат… Оба мертвые…

— Имя? — оборвал полицейский поток его слов.

— Эдвин… Эдвин Киннунен.

— Личный номер?

"Этот проклятый личный номер для них важней жизни и смерти!" — подумал Эдвин, но тут же ответил:

— Семьдесят два ноль четыре ноль шесть тире пятьдесят двенадцать.

— Звонишь откуда?

Полицейский выговаривал слова медленно и спокойно.

— С хутора Таге Ольссона… из комнаты говорю…

— Не спеши. Где находится хутор?

— От лавки два километра надо ехать в гору, к лесу. А от того места, где ящик почтовый, свернуть на боковую дорогу…

— Куда ехать надо?

— Так я же сказал — к лесу! В гору ехать… от кооперативной лавки!

— Название населенного пункта?

— Омутсфорс.

— Не уходи. Дожидайся нас. Ничего только не трогай.

— Ради бога, скорей!

— Едем!

Разговор окончен.

Он вернулся к Соне, упал перед ней на колени. Руками обхватил ее голову, окунулся в ее отчаяние. Сжал щеки ее с такой силой, что заныли руки. Он не смел пошевельнуться из страха, что она его оттолкнет. Он хотел утешить ее. Ободрить ее добрым словом. Тщетно искал он слова, подходящие к случаю. Как мало на свете слов, мелькнуло в уме.

Соня беззвучно рыдала.

— Где же ты теперь будешь жить? — спросил он, сам не зная зачем.

Услышав этот вопрос, она отпрянула от пса. Удивленно вскинула голову и уставилась на Эдвина. К мокрым щекам прилипла собачья шерсть. Глаза ее были красные от слез. Собака отряхнулась и ринулась в кухню.

— Не знаю, — сказала Соня, — кажется, у мамы кузина есть…

Она сказала "есть", не сказала "была".

— Где она живет-то?

— Да там, за фабрикой, у поля ржаного, где по весне журавли пасутся…

Откинув с лица длинные пряди, она встала. Глубоко вздохнув, вытерла рукавом кофты глаза и всхлипнула. Отвернув лицо от Эдвина, быстро миновала прихожую и прошла на веранду. Эдвин — за ней. Попугаи вроде бы притихли. Пес в кухне надрывался лаем. Проходя мимо двери, сквозь солнечную полосу в прихожей, Эдвин старался не смотреть в раскрытую дверь, что вела в кухню. Однако своим внутренним оком он отчетливо видел всю картину, в мельчайших деталях. Ничто не ускользнуло от его глаз. Даже навозные мухи.

Понурив голову, Соня ходила по саду, под сенью деревьев. Яблоневый цвет осыпался вокруг. Будто шел густой снег. Медленно кружились снежинки; летя к земле, они словно качались на солнечных лучах, пока наконец не оседали в сочной зеленой траве. Эдвин пошел за Соней в смутную тень под яблонями. У беседки, увитой сиренью, она остановилась. Скоро уж зацветет сирень, подумал Эдвин.

На дороге показались два полицейских вездехода с синими мигалками. Они быстро приближались к дому. Облако пыли, взметавшейся из-под колес, относило на поле Ольссона. Эдвин сжал руку Сони, спрятавшуюся в его руке. Она была холодная. И тряслась мелкой дрожью.

— Скоро увидимся? — спросил он.

Соня кивнула.

— У сарая, что ли?

— Да-а-а…

— Когда?

— Когда смогу… когда наберусь сил…

— Завтра?

— Не знаю я…

Въехав во двор усадьбы, полицейские машины резко затормозили, из-под колес брызнул во все стороны гравий. Из первой, просторной машины вылезли шестеро полицейских в синих комбинезонах. Из второй машины, поменьше, вышли двое в штатском. Первый, седой человек с усиками над верхней губой, был в спортивной бежевой куртке. Второй, помоложе, в легком голубом летнем костюме и белой рубашке под желтым галстуком, носил очки в роговой оправе. Усатый зашагал к дому, синие комбинезоны — за ним.

— Ребятишками займись! — приказал он своему молодому коллеге, прежде чем на своих негнущихся ногах подняться на крыльцо, и тут же скрылся в проеме двери.

Молодой скорчил гримасу и кивнул.

— Мерзость какая!

Этими словами пожилой полицейский выразил свое отвращение к тому, что он увидел в кухне. Эдвин с Соней успели расслышать их прежде, чем желтый галстук поманил их к себе.

— Живете здесь? — спросил он.

— Я здесь живу… мои родители там лежат… в доме, — чуть слышно прошептала Соня.

— Вот что, сядем в машину и побеседуем, — приветливо проговорил полицейский. Соня закрыла лицо руками и снова затряслась в беззвучных рыданиях. Полицейский обнял ее за плечи и помог ей взобраться на заднее сиденье машины.

— А ты подожди здесь. Я после с тобой поговорю.

С этими словами он кивнул Эдвину и, улыбаясь, расположился на переднем сиденье вездехода.

Желтый галстук сверкал на солнце, как одуванчик. Можно подумать, что молодой полицейский рекламирует галстуки — такие пижоны обычно красовались на страницах толстого каталога фирмы Ален, рассылающей покупки по почте. Полицейский извлек из ящика для перчаток магнитофон и, подключив его к приборному щитку, захлопнул дверцу машины.

Шурша колесами по гравию, во двор въехала машина "скорой помощи", которая могла бы справедливо гордиться красотой и обтекаемостью своего корпуса. Из машины вышли два молодых человека. У одного из них весь лоб был в прыщах. Оба растерянно оглядывались по сторонам. К ним тотчас же засеменил синий комбинезон.

— Можете отчаливать, ребята, — сказал он. — Забирать в больницу отсюда некого. Груз надо прямиком доставить в морг, только попозже. Для вскрытия и судебной экспертизы.

— Ладно, — согласно кивнули молодые люди из "скорой". Один из них, тот, который был ростом повыше, прислонясь к машине, зажег сигарету. Рука у него дрожала.

Во двор въехала еще одна машина, автомобиль-универсал. В его зарешеченном заднем отсеке беспокойно сновали взад и вперед две овчарки. Сопровождающие выпустили собак и сразу же взяли их на поводок.

Следователь, тот, что был в желтом галстуке, вылез из вездехода. Вошел в дом. Скоро он вышел оттуда вместе с усачом. Оба тихо переговорили о чем-то с собаководами. Усач возвратился в дом. Собаководы спустили своих питомцев с поводка.

— Ищи! Ищи!

Собаки забегали по двору, обнюхивая землю. Круг за кругом описывали они, и в беготне этой ощущалась система. Сперва обежали веранду. Затем огород. Площадку у дома, покрытую гравием. На скотном дворе они вроде бы взяли след и понеслись к полям, собаководы — за ними. Следователь в желтом галстуке сделал знак Эдвину.

— Едем в участок, — объявил он.

Он быстро вел машину. Автомобильное радио кипело, извергая на седоков поток отрывистых команд. Соня упорно не отводила глаз от спинки переднего сиденья. Они ехали поселком. Ничто не изменилось вокруг, хотя мир перевернулся и рухнул. Все было как прежде. На стоянке у кооперативной лавки теперь припарковалось уже несколько автофургонов. Черный пес, как и прежде, лежал на газоне. Может, хозяин совсем забыл про него?

Новейшей марки телефоны, с приглушенным звуком, жужжали наперебой — казалось, в генштаб полиции ворвалось несколько пчелиных роев. Мужчины и женщины, в мундирах и в штатском, сновали взад и вперед — от стола к столу, от одного телефона к другому. Хлопали двери — то открывали их, то закрывали. В руках у служащих были какие-то бумаги, у некоторых — папки с черными корешками. Женщина в ажурных чулках внесла поднос с двумя чашками кофе. В разгар скучного лета полиция маленького вермландского городка вдруг оказалась в центре внимания средств массовой информации, обретя дело куда более интересное, чем привычное расследование обстоятельств, при которых какой-нибудь лось угодил под колеса машины. Лица полицейских полностью отражали всю серьезность и значимость момента.

Подростков ввели в помещение, где стояли обитые зеленой кожей стулья, а также стол, предназначенный для совещаний, с красивой столешницей из полированного орехового дерева. Помощница "желтого галстука", средних лет дама в белой блузке с вишневого цвета заколкой в пышной прическе, с искренней материнской лаской в глазах, угостила их бутербродами с сыром — на хлебе из муки грубого помола лежали красные колечки перца — и налила им из автоматической кофеварки в коридоре по кружке дымящегося какао.

— Кушайте, дети, — сказала она. — Не грех подкрепиться, пока вы дожидаетесь кринспа Мальмберга.

Ее землянично-алые губы и лиловые тени на веках весьма шли к загорелому лицу, свидетельствуя, что эта женщина еще не сложила оружия в борьбе с годами.

— Кринсп? Его что, так зовут? — спросил Эдвин.

Женщина улыбнулась.

— Это у нас в полиции его так зовут, — пояснила она. — Кринсп — это просто сокращение от слов "криминальный инспектор", то есть инспектор по уголовным делам. А фамилия его — Мальмберг, это он привез вас сюда.

Усевшись на стул в углу комнаты, она извлекла из своей сумки вязанье и принялась считать петли.

У сыра на бутерброде был привкус бумаги. Соня с шумом прихлебывала какао. Вроде бы она рядом с Эдвином, но на самом деле — далеко-далеко. Смотрит прямо перед собой, но ничего не видит. Какао стекает у нее по губам, и бутерброд она жует машинально. Она словно замкнулась в самой себе, отгородилась от всех плотным прозрачным колпаком неприступности — сидит вот и смотрит прямо перед собой. Эдвин вдруг почувствовал горечь. Как смеет она так с ним поступать! Он же готов разделить с ней весь ее страх и отчаяние. Он осторожно накрыл ее руку своей ладонью. И снова она не отняла руки. Теперь ему надо быть сильным. Надо сказать ей что-то такое, что подарит ей силу. Такое, что вытравит ужас из ее души, утешит ее. Такое, что сблизит их друг с другом. Такое, что прогонит безнадежность. Чтобы в глазах ее вновь вспыхнул свет. Она же все равно что часть его, Эдвина. Ее мука — и его мука тоже. Неужто ей это не понятно?

— Будто на трамплине стоишь, — тихо проговорила она, словно только что прочитала его мысли.

— На трамплине?

— Да, на трамплине. Над страшной, огромной черной пропастью. И я должна прыгнуть…

— Да не свалишься ты в пропасть эту! Влево прыгнуть можешь или вправо…

Соня замотала головой. Тихо покачиваясь на месте, все так же смотрела прямо перед собой.

— Ничего-то ты не понял…

— Я так хотел бы тебе помочь… Может, зря я сейчас такое тебе говорю… но я где-то читал: все удары судьбы — неотъемлемая часть нашей жизни. Что бы ни свалилось на нас, пусть самое страшное и зловещее, все равно — в то же самое время это начало чего-то другого… нового… Понимаю, каково у тебя сейчас на душе… но это совсем не значит, что впереди — пропасть…

— Огромная страшная черная пропасть, — повторила она, словно не расслышав его слов.

— Если черная — значит, нужен свет, — сказал он.

— Что-что? — переспросила она, словно только сейчас очнулась и заметила, что он сидит рядом.

— Я-то сказать хочу… может, просто, куда-то пропал свет, а после он вспыхнет… — тихо и не очень уверенно проговорил Эдвин.

— Черное черным и останется, — резко отрубила она и отдернула руку.

Эдвин прикусил губу и пожалел о своих словах.

Помощница "желтого галстука" давно уже не позвякивала спицами. Притворяясь, будто считает петли, она прислушивалась к их разговору.

"Желтый галстук" пригласил Соню на беседу. Этот, как его, Кринсп Мальмберг, покровительственно обнял ее за плечи. Соня вышла из комнаты, даже не оглянувшись на Эдвина. Он ощутил укол ревности — ему показалось, будто в дверях она прижалась к следователю.

Спустя две-три минуты настал и его черед — его ввели в светлую комнату с занавесками цвета овсяной каши. Пожилой полицейский, тот самый, что приезжал в усадьбу Ольссонов, начальник "желтого галстука", с трудом поднялся из-за письменного стола.

— Ишиас замучил, — сказал он, легонько похлопав себя по бедру. — Садись-ка сюда.

Он указал Эдвину на один из двух стульев для посетителей.

— Меня зовут Свен Мулин. Я веду следствие по этому неприятному делу. Мы уже сообщили твоему шефу и твоим родителям, что ты находишься у нас, — сказал он, поглаживая свои серые усы. Эдвин кивнул.

— Ты уж прости, что мы притащили тебя в участок, но сам понимаешь, нам нужны четкие факты, подробное описание всего, что ты увидел. Слыхал, тебя прозвали "Эдвин Ветру Наперекор". Знаешь, это отличное прозвище"! Меня-то в школе "Сосиской" дразнили, — добавил он, улыбаясь своим мыслям.

Лоб следователя весь в морщинах, под глазами круги.

— Кинуннен — моя фамилия, — сказал Эдвин.

— Знаю, знаю. — Следователь опустился с гримасой боли в свое ведомственное кресло.

— Запишем допрос на пленку.

Он нажал кнопку где-то под столом. Щелкнул спрятанный неведомо где микрофон.

— Допрос Эдвина Кинуннена. Восемнадцатое июня тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Четырнадцать часов пятьдесят восемь минут, — бросил он в пространство, обращаясь к скрытому магнитофону. — Расскажи, как ты обнаружил убитых супругов Ольссонов. Не торопись.

Следователь откинулся назад, прислонился к спинке кресла, — оно было снабжено передвижным устройством.

Эдвин начал говорить. Рассказывал он не торопясь, со всеми подробностями. Как от кооперативной лавки помчался на велосипеде к зеленому почтовому ящику, но Сони там не было, как поехал по лесной дороге к усадьбе Ольссонов. Рассказал про тишину, объявшую хутор, и как, наконец, он обнаружил трупы. Голос его дрожал, когда он стал описывать зрелище, открывшееся ему в кухне.

— Еще раз расскажи все сначала, — сказал следователь. — Расскажи обо всем — даже о том, что представляется тебе пустяшной мелочью, — сказал следователь, когда Эдвин завершил свой отчет.

Эдвин Ветру Наперекор удивленно взглянул на него.

— Так ведь я же все…

— Ты уж прости, друг. Таков мой метод работы. Ты отлично все рассказал, но мне нужны два варианта рассказа. Когда человек дважды рассказывает одно и то же, в его памяти обычно всплывает та или иная забытая деталь.

Эдвин повторил свой рассказ.

Следователь задал под конец несколько вопросов насчет мужчины и женщины в шортах, тех самых, что шагали к автоприцепу, когда Эдвин жевал свой табак у лавки. А после, спросил он, когда Эдвин мчался на велосипеде к хутору Ольссонов, не заприметил ли он по пути каких-либо людей? И повозок с поклажей тоже не было?

— Нет, мне только ящерица дорогу перебежала, — сказал Эдвин и покачал головой.

Свен Мулин снова откинулся назад в своем кресле. Сложил губы трубочкой. Раздумчиво похлопал руками. Долго сидел он так, уйдя в свои мысли, тихо покачиваясь в кресле. Потом вдруг нажал кнопку селектора.

— Срочно отвезите парнишку домой — прежде, чем нагрянут журналисты, — распорядился он.

— Они уже здесь. Мы выведем мальчика через черный ход! — отрапортовал громкий мужской голос.

— Спасибо, Эдвин Ветру Наперекор, ты оказал нам большую помощь.

Эдвин пожал следователю руку.

— А Соню тоже отвезут домой? — спросил он.

— Нет, бедную девочку должен сначала осмотреть врач. Она перенесла страшный шок, и самочувствие ее не из лучших. Сейчас ей нужен хороший уход. Ее тетка, сестра ее матери, уже в пути, все вместе мы окружим ее заботой. Ей необходим отдых и покой…

На столе зазвонил телефон. Следователь пожал плечами — мол, извини, друг, — и снял трубку.

Когда Эдвин вернулся домой, весь поселок уже знал о случившемся.

Люди кучками толпились у своих домов. Будто землетрясение выгнало их на улицу. Мертвящая магма страха ворвалась в уютные жилища, и прочный надежный фасад "народного дома", то бишь общества потребителей, рухнул. Непостижимое жестокое насилие вторглось в тихий мирок этих людей, пометив ужасом их лица и посеяв тоску в их сердцах. Они тихо переговаривались между собой скорбными голосами, пытаясь как-то объяснить необъяснимое.

Когда полицейские везли Эдвина к дому в обыкновенной "гражданской" машине, она, едва выехав на главную улицу, приковала к себе тьму любопытных взглядов. Эдвин Ветру Наперекор поспешно сполз с заднего сиденья — чтобы только не попадаться людям на глаза.

Потом он сидел за кухонным столом, отвечая на вопросы родителей, и тут на него камнем навалилась усталость. Не успел он расслабиться, как его охватило волнение — отголосок пережитого шока. В руках и ногах поселилась дрожь. Зазнобило Эдвина, залихорадило. Лоб покрылся холодным потом. Майка прилипла к спине. Перед глазами завертелся стол. Накренились стены и потолок. Страшные картины проносились в мозгу — обрывки увиденного на кухне у Ольссонов. Застучало в висках. Чувствуя, что его вот-вот вырвет, Эдвин поплелся в уборную, но в прихожей пошатнулся и осел на пол.

— Совсем плох мальчишка.

Встревоженный голос отца… только его и услышал Эдвин, прежде чем лишиться чувств.

Железной хваткой вцепилась она в его голову и вдавливала ее в мойку, все сильней, сильней… Все глубже и глубже погружалась голова его в воду. Жужжали синие навозные мухи. Эдвин сопротивлялся изо всех сил. Было нечем дышать. Женщина не отводила от него мертвых глаз…

Он метнулся к стене. Проснулся. Грудь его вздымалась, будто после быстрого бега. Все еще дрожа от ужаса после приснившегося кошмара, он сел в постели. Протер глаза, отбросил в сторону мокрое от пота белье. Подошел к окошку и поднял штору.

Из утреннего тумана выкатилось багровое солнце. Огромной китайской тарелкой — из тех, какими жонглируют в цирке, — заплясало оно над верхушками елей на востоке. На подоконнике лежали часы. Стрелки показывали половину пятого. Новый теплый летний день занимался над Вермландом.

Дом еще спал.

Голова Эдвина — сплошной клубок мыслей, клубок с оборванными концами нитей. Он должен был доискаться ответа на мучившие его вопросы.

Крадучись спустился он с лестницы и открыл наружную дверь. Затем по садовой дорожке припустил к калитке, штанины пижамы болтались на его ногах, заворачиваясь вокруг ляжек. Трава была влажная от росы.

Эдвин отпер почтовый ящик. Первая полоса газеты "Новости Арвика" пестрила жирными заголовками. Слова вопили, оглашая черную весть. Черный ужас, черная тоска…

Зверское двойное убийство в Омутсфорсе

Поиски убийцы в здешней округе

Вчера утром неизвестный злодей совершил зверское двойное убийство на лесном хуторе, расположенном в нескольких километрах от поселка Омутсфорс.

Ворвавшись в дом, убийца хладнокровно застрелил супругов Алису и Таге Ольссонов, завтракавших на кухне. Их четырнадцатилетняя дочь, спрятавшись в платяном шкафу на верхнем этаже дома, тем самым спаслась от расправы. Когда смолкли выстрелы, девочка увидела, как преступник убегает, торопясь скрыться с места преступления. Крупные подразделения полиции в настоящее время ведут погоню за этим человеком в лесах близ норвежской границы.

Главный следователь Свен Мулин из Арвикского полицейского управления призывает население соблюдать величайшую осторожность, так как преступник вооружен, склонен к отчаянным действиям и не остановится перед тем, чтобы пустить в ход оружие.

Убийца все еще на свободе

В момент сдачи полосы под пресс полиция прочесывает леса к востоку от Омутсфорса в поисках убийцы Ольссонов.

Убийца — мужчина лет примерно сорока. Рост — сто семьдесят пять сантиметров. Худощавого телосложения, слегка сутулится. Длинные прямые черные волосы. Темные кустистые брови. Разыскиваемый производит впечатление человека опустившегося, утратившего всякое достоинство. На нем были брюки зеленого цвета военного покроя, рубашка в синюю клетку и короткая грязная джинсовая куртка с оторванными рукавами. Одежда, возможно, в масляных пятнах.

Всех граждан, могущих сообщить какие-либо сведения о разыскиваемом, просят позвонить в полицейское управление в Арвике по телефону 0570—800800 или же в ближайший полицейский участок.

Дочери удалось уйти от убийцы

Четырнадцатилетняя дочь убитых супругов сидела у зеркала в своей комнате на верхнем этаже дома и расчесывала волосы, когда вдруг услышала, как в нижнем этаже распахнулись двери. Спустя две-три секунды ее родители страшно закричали и тут же раздались смертоносные выстрелы…

В полицию посыпались сообщения о таинственных незнакомцах, объявившихся в разных пунктах округи. Патрулировали вертолеты, отряды полиции прочесывали глухие места вдоль норвежской границы. Но все следы оказались ложными. Звероподобного убийцу словно бы поглотил лес. Газеты предавались догадкам: что, если преступник — просто безумный дикарь, постоянно обитающий в лесных чащобах, способный прокормиться и жить в этих условиях вне какого-либо контакта с цивилизацией. Предположение это подкреплялось ссылкой на запущенный, неопрятный облик преступника. Типичный бродяга. Однако мотивы убийства по-прежнему оставались загадкой.

Три недели прошло после убийства, а преступник все еще оставался на свободе. Интерес средств массовой информации к этому делу постепенно спадал, тем более что полиции не удавалось нащупать никаких новых нитей. Расследование не сдвигалось с места, полицейские усердствовали впустую. Граждане уже сомневались, что загадка подлого убийства когда-либо будет раскрыта и преступник понесет заслуженное наказание.

Для Эдвина Ветру Наперекор потянулись отныне долгие, томительные дни. Он тосковал по Соне и оттого, казалось, плыл по жизненной реке, не находя опоры. Три недели напряженного ожидания. Три недели полной неизвестности. Три недели кромешного ада. Как всегда, когда он подолгу не видел Соню, у него начинались боли в желудке и совершенно пропадал аппетит.

Прежде они обычно встречались в час дня.

Без четверти час Эдвин приходил на условленное место за сараем Строительной компании. Примостившись среди уложенных штабелями бревен, он курил и всякий раз ждал до двадцати минут второго. От малейшего шороха он вздрагивал и загорался надеждой. Напряженно прислушивался — не послышатся ли наконец ее вялые шаги. Но Соня все не шла и не шла.

Всего две недели оставалось теперь до конца летних каникул. Где же его Соня? Она же обещала прийти. Как только смогу, — сказала она, — как только буду в силах. В точности так сказала она. Неужто забыла? Или, может, у нее недостало сил?

На двадцать второй день после убийства, в час дня, чуть ли не минута в минуту, он заслышал ее шаги. Нет, на этот раз он не ошибся. Она подошла к нему. Молча окинула его взглядом. И улыбнулась.

Да, это была Соня, но совсем другая Соня.

Перемена была не только в том, что она надела платье. Соня казалась выше теперь — то ли выросла, то ли распрямила спину. Не опускала понуро голову. Лицо ее побледнело. Талия стала тоньше. И взгляд словно бы стал другой? Она уже не отводила глаз, как прежде. На ней было голубое платье, усыпанное белыми колокольчиками. Волосы перехвачены лентой из той же ослепительной ткани. Никогда еще Соня не была так хороша.

— Я скоро уеду, — тихо сказала она.

— Куда? — спросил он и протянул ей сигарету. Она не взяла ее — отрицательно покачала головой.

— В Гетеборг. Меня отправляют в школу-интернат.

— Зачем?

— Чтобы я забыла о случившемся. Врач сказал — мне лучше уехать из родных мест.

— Ты надолго уедешь?

Она повела плечами, кивнула.

— Нет, правда, когда ты вернешься? — печально спросил он.

— Не знаю, — сказала она. — Не раньше, чем к концу осени.

Эдвин сглотнул.

— Когда едешь?

— Завтра.

— Я поджидал тебя здесь каждый божий день, — сказал он с укором.

— Знаю. Но раньше я прийти не могла. Я в дурдоме была. А сейчас я пришла за тобой.

— В дурдоме?

— В психушке в Карлстаде, где нервы лечат.

— А куда ты меня зовешь?

— Пошли, тетка в машине ждет, — сказала она и взяла его за руку.

Вдвоем они вышли на дорогу. У входа в здание Строительной компании стоял зеленый "Форд Сьерра", с рокочущим мотором. За рулем сидела седая дама.

— На заднее сиденье садись, Эдвин, — сказала она.

— А куда мы едем? — спросил он.

— Соне нужно домой заехать, кое-какие вещи прихватить, которые понадобятся ей в Гетеборге. А после я приглашу вас к себе, на чай с тортом, — сказала тетка. — Мы с мужем решили устроить Соне перед отъездом небольшой праздник и позвать к нам ее друзей.

— У меня только один друг, — сказала Соня.

— Вроде бы я уже догадалась об этом, — сказала тетка с лукавой улыбкой. Соня опустилась на заднее сиденье, рядом с Эдвином.

Тетка принадлежала к числу тех осторожных водителей, которые ездят неспешно, но с угрозой для жизни — своей и седоков. Свернув на узкую лесную просеку, она с трудом удержала машину, так и норовившую врезаться в дерево. Эдвин украдкой взял руку Сони. И она ее не отдернула.

— Боишься? — шепнула она ему с улыбкой.

— Еще чего не хватало, — прошептал он в ответ.

Во дворе перед домом уже не было трактора. Оцепление сняли. Следствие было закончено. Красно-белые запретительные знаки — столбы и ленты, доставленные сюда полицией, — свалили в кучу рядом с сараем. Все окна в доме были закрыты наглухо. Чернели пустые глазницы стекол. Птичий гомон, казалось, смолк навсегда. На ветках застыли недозрелые яблоки. Но газон и цветочные клумбы выдавали заботливую руку. А жилой дом, покрытый где алой, где белой краской, утопающий в зелени, — он пленил бы взор любого стороннего наблюдателя. Прекрасный, веселый, типично шведский пейзаж… Эдвину, однако, было не по себе: красивую лесную усадьбу навсегда пометила печать смерти.

— А попугаи где? — спросил он.

— Мой муж часто наведывается сюда — ухаживать за садом. А я взяла на себя заботу о кошке, собаке и птицах. Наш дом нынче полон всякой живности. Похуже Ноева ковчега, — рассмеялась Сонина тетка.

Машина остановилась во дворе, Соня, не шевелясь, молча впилась взглядом в дом.

— Может, возьмешь мои вещи? Не хочу я туда заходить! — взмолилась она наконец, обращаясь к тетке.

— Понимаю, детка. Не хочешь — так и не ходи, — сказала та. — Только скажи, где что лежит, и я сама схожу за твоими вещами.

— Кофты в белом комоде, что в моей комнате. Джинсы — в ванной. А вообще-то все, что в комоде у меня лежит, можно сложить в дорожную сумку. Она наверху стоит, справа от чердачной двери, — сказала Соня.

— Будет сделано. Подожди здесь, я скоро вернусь, — ответила тетя.

— Пошли! Я хочу показать тебе кое-что, — сказала Соня, как только тетка скрылась за дверью дома.

— Что такое?

— Пошли! — нетерпеливо повторила она.

Легким движением взяв Эдвина за локоть, она увлекла его под сень деревьев, расстилавших по земле мягкую тень. Пригибаясь на ходу, чтобы не зацепиться за ветви, она первой вошла в сиреневую рощу. Безжизненными, иссохшими порыжелыми гроздьями свисала сирень. Кончилась жизнь цветков. Из кустов выпорхнули воробьи. Все дальше и дальше уходили вглубь сада Соня и Эдвин — скоро их уже никто не сможет увидеть из дома.

— Куда ты меня ведешь? — спросил Эдвин.

— Пошли, пошли, — таинственно проговорила Соня и, вырвавшись вперед, подбежала к насыпи в дальнем углу сада. Некрашеная деревянная дверь вела в погреб, скрывавшийся под травой. Крышу венчали длинные стебли крапивы, купырь и ромашки. Соня открыла дверцу, и ржавые железные петли, сработанные вручную, отозвались на это протяжным скрипом. Следом за Соней Эдвин начал спускаться вниз. Волна сырого холодного воздуха ударила ему в лицо.

— Оставь дверь открытой, света здесь нет, — сказала Соня.

Молча стояли они на середине подвала, на стылом каменном полу. Глаза медленно привыкали к полумраку. На некрашеных деревянных полках опрятными рядами выстроились консервы, банки с вареньем, горшки. На гвозде висели два-три пустых пластиковых мешка. У стены стоял ящик с картошкой. На деревянной полке, над каменным полом, лежали в сухом песке морковь и свекла.

— Зачем мы сюда пришли? — спросил Эдвин.

Ничего не ответила ему Соня. Приподнявшись на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки, она сняла с нее один из самых больших глиняных кувшинов. Опустила его на верстак. Десятилитровый глиняный кувшин какие выделывают в Хеганесе. На местных аукционах такая домашняя утварь обычно шла нарасхват. Соня сняла алюминиевую фольгу, закрывавшую горлышко кувшина и стоявший в погребе сырой запах земли смешался со сладким ароматом меда.

Эдвин удивленно взглянул на Соню, когда она, не вдаваясь в объяснения, запустила руку в вязкую массу, наполнявшую огромный кувшин. Она поцарапала локоть о край кувшина, но рука продолжала упорно нашаривать что-то в глубине. Потом вытянула руку, но мед не желал ее отпускать. Клейкая масса плотным слоем облепила ее руку до локтя.

— Ты что, с ума сошла? Смотри не заляпай платье! — сказал Эдвин. Он смотрел на нее, не веря своим глазам. В руке у Сони теперь лежал огромный медовый ком. Она протянула его Эдвину. С торжеством. Поднесла этот громадный ком, с которого капал мед, вплотную к его лицу. Вызов сверкнул в ее глазах. Мед капал и капал на каменный пол.

— Что это у тебя? — сердито спросил он.

Соня не отвечала — свободной рукой она оттирала слои меда. Терла и терла, будто скребком. Теперь Эдвин уже видел, что она держит в руках. Отчетливо видел. Страшный предмет. Сердце его бешено колотилось о ребра. Каждый удар отдавался в груди резкой болью. Эдвин ровным счетом ничего не понимал. Предмет в ее руках внушал ему ужас. Никогда прежде он такого не видел, но сомнений быть не могло. Металлический предмет, отливающий холодной синевой, властно говорил что-то Эдвину, но он отказывался понимать эту речь. Казалось, в мозгу зазвучал предостерегающий рев сирены. Эдвин никак не мог собраться с мыслями — всеупорядочивающего кода не было. Оставалось одно — назвать своим именем вещь, маячившую перед глазами. Тупо, словно слабоумный, глазел он на револьвер в руке Сони, с которого густыми струйками стекал мед. Вверху, на рукоятке, читались буквы, выгравированные в металле: наполненные золотистым медом, они отчетливо проступали на темно-синей поверхности: ЛЮГЕР.

— Черт возьми, это еще что такое? — задыхаясь, прошептал он.

— Револьвер, — отвечала она.

— Сам вижу, черт тебя драл, — прошипел он.

Не в силах подыскать нужные слова, он растерянно замахал руками.

— Что это такое? Отвечай!

— Орудие убийства, — ответила она с таким спокойствием, словно держала в руках моток ниток.

— Ору…орудие убийства? Где ты взяла его? И кто засунул его сюда?

Эдвин сглотнул слюну, скопившуюся во рту. Она еще не успела сказать ни слова, а он уже знал ответ. Связь событий проступала все явственней, но он отказывался ее принимать. Тем более — воспринять сознанием.

— Это я положила его в кувшин, — спокойно сказала Соня.

— Где ты взяла его, черт побери?

— В письменном столе нашла. В отцовском. В ящике.

— А каким образом он попал к убийце?

Соня смерила Эдвина долгим взглядом.

— А он к нему и не попадал. Да и нет никакого убийцы.

— Нет убийцы? — тупо переспросил он.

— Это я застрелила их, — недрогнувшим голосом произнесла Соня.

— Ты застрелила их… почему?

Разинув рот, Эдвин ошалело уставился на нее. На миг ему почудилось, будто из-под ног его выдернули трап и он летит в бездну. Голова у него пошла кругом. Он нипочем не хотел верить, но знал: она сказала правду.

— Кровосмешение… знаешь, что это такое? Что это значит, слыхал?

Эдвин молча кивнул.

— Нет уж, где тебе знать. Только тот, кто сам натерпелся, может понять, — проговорила она, две жесткие складки у рта вдруг обозначились на ее лице. Снова она замкнулась в себе. Молча уставилась в стену. А после заговорила так, словно была здесь одна, в темном чреве подвала, словно рядом не было никого. Она не выпаливала слова, а выплевывала их с яростью. — Проклятый старик то и дело принуждал меня с ним спать! А проклятая баба во всем ему потакала! Вот потому я их и застрелила!

Соня тяжело вздохнула. Он с ужасом глядел на нее.

— И давно?.. Давно он такое сделал с тобой? — спросил он.

— Всю жизнь он лапал меня! А когда мне двенадцать исполнилось, он меня изнасиловал…

Соня смолкла и, не отводя глаз от револьвера, с которого по-прежнему стекал мед, раздумчиво произнесла:

— Знаешь что, хуже всего другое: я бы и во второй раз убила их… Я ни о чем не жалею… Теперь весь кошмар позади…

Он взглянул на нее — одна лишь нежность была в его сердце. Она вдруг постарела лицом: не скажешь, что ей всего четырнадцать. Он обнял ее.

— Зачем ты показала мне револьвер?

— У меня никого нет на свете, кроме тебя, — глухо сказала она.

— Все равно не пойму…

— Я уезжаю отсюда… Но мы же не расстаемся. Моя тайна навсегда свяжет нас. Вернее обручальных колец прикует нас друг к другу. Понял теперь?

Страстная мольба читалась в ее глазах.

Мало-помалу открывалось ему значение всего, что только что произошло: ему одному раскрыла она свою страшную тайну. Это был ее дар ему, кто мог бы подарить больше? Она вверила ему свою судьбу. Жизнь ее теперь была в его руках. Теперь он знал ответ на вопрос, который мучил его с первого дня их встречи. Она все сказала ему своими словами. Да и не только словами. Она вверила ему свое будущее, свою судьбу. Этот подарок ее заслонил и затмил все прочее. Теперь она уже не просто дорогой ему человек, человек во плоти и крови. Соня теперь для него символ. Символ смысла жизни. Ради нее одной стоит жить. Он на веки вечные предан ей. И она всегда будет с ним. Ангел она, вот кто, голубой ангел. Его, Эдвина, ангел-хранитель. Его Соня. Ему хотелось броситься к ней, крепко прижать ее к себе, спрятаться от всей мерзости мира в гриве ее распущенных, сверкающе чистых волос. Но он не смел…

— Нам надо избавиться от этой штуки… чтобы ее не нашли, — сурово проговорил он, кивком головы указав на револьвер в ее руке. Эдвин снял со стенного крючка один из мешков.

— Клади сюда, — приказал он.

Соня вложила револьвер в пластиковый мешок. Тщательно завернув его, Эдвин засунул пакет в карман джинсов. Он только что сказал "мы", как нечто само собой понятное — ни на миг даже не задумался. Так-так, отныне он, Эдвин Ветру Наперекор, соучастник убийства. Убийства добропорядочных набожных супругов Ольссонов. Одно из двух: Закон или Любовь. Так, стало быть, к черту закон!

— Пошли! — сказал он.

Соня покорно подала ему руку и следом за ним вышла в сад. Свет словно бы снял тяжесть с души. В саду стоял запах свежескошенной травы, стало легче дышать. Соня с тревогой взглянула на Эдвина. Он сжал ее руку и с улыбкой показал на верхушку дерева. Там, на макушке высокой груши, две сороки — самец и самочка — учили своих птенцов летать.

— Сороки — они всю жизнь вместе, — сказал он.

Она кивнула. Робкая улыбка тронула ее губы.

— Помоги мне руки отмыть, — попросила она. — Шланг лежит справа за погребом.

Вода поступала в сад из пруда, раскинувшегося на пригорке. Стекала сюда под наклоном. Тепло прокаленных солнцем камней нагрело воду до температуры тела.

— А куда мы спрячем револьвер? — спросила Соня, отмывая руки под струями, брызнувшими из шланга.

— Туда, где его никто никогда не найдет, — сказал он.

— Так куда же?

— Уж это мое дело, Соня.

— Ладно, — легко согласилась она, пожимая плечами.

Тетка сочла своим долгом как можно лучше устроить племянницу в большом городе — Гетеборге, а посему решила ее сопровождать. Тетушка — сама заботливость и чуткость. Всю дорогу она болтала о том о сем, не давая Соне углубиться в свои мысли. Только когда она направилась к киоску, чтобы купить в дорогу какое-нибудь чтиво, Эдвин и Соня наконец ненадолго очутились наедине.

На небе ни облачка. Светит солнце. Над перроном железнодорожной станции Арвика клубится жара. На Соне — желтое платье. Волосы, на затылке перехваченные желтым бантом, пышным "лошадиным хвостом" свисают на спину…

— Надеюсь, часто будешь звонить? — тихо спросил он, ковыряя носком кроссовки теплый асфальт.

Соня кивнула.

— Как только деньгами разживусь, — сказала она.

— А не то я сам стану тебе звонить. Можно и письма писать.

Они чуть-чуть помолчали.

— А эту штуку ты куда дел? — со страхом спросила она.

— В озеро швырнул, — ответил он.

— В какое озеро?

— Не скажу.

— Почему?

— А тебе лучше этого не знать. Один я буду это знать.

— Но почему?..

— Это еще крепче свяжет нас, — сказал он ей с улыбкой.

Она ответила ему настороженным взглядом. Но внезапно лицо ее осветилось улыбкой, согнавшей с него выражение страха и озабоченности.

— Так, значит, один за всех? — спросила она.

— И все за одного! — подтвердил он.

— Соня, нам пора садиться в вагон, поезд отходит через несколько минут, — сказала тетка, готовясь отнести в купе вещи. — Прощайся с Эдвином.

Соня протянула Эдвину руку. Тетушка поднялась в вагон.

Может, нынче самый благословенный день уходящего лета?

— Я люблю тебя, — глухо проговорил он, вперив взгляд в багажную тележку, стоявшую поодаль на перроне.

— Я это знаю, Эдвин, — сказала она.

Соня стояла не шевелясь. У Эдвина перехватило дыхание. Она вся подалась к нему, словно желая поцеловать его, но тут же осеклась. Повернулась и убежала. Вскочила на ступеньки и скрылась в вагоне.

Низко пригибаясь на бегу, Эдвин мчался вдоль поезда, пока в одном из окон не увидал Соню. Она примостилась в глубине купе. Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Они не сводили друг с друга глаз, покуда окно вагона не скрылось за поворотом.

Электрогитары в Иванову ночь

Одиночество, что ли, сочившееся из кирпичных строений, приглушало шаги человека, миновавшего стальную ограду? Он шел, слегка наклонившись вперед. Тяжелой походкой. Неторопливой.

"Может, еще и депрессией, черт возьми, тянет оттуда, — подумал он, — и главное, под праздник, в канун Иванова дня!"

Одд Экман сплюнул на дорогу.

За последний год он много раз проделывал этот путь. Сколько — он не знал. Но как бы часто ни преодолевал он эти шестьсот сорок два шага, отзвуки укоряющих криков чаек в своем мозгу он унять был не в силах.

Весь его путь от автобусной остановки до застекленной двери седьмого отделения проходил под зеленым березовым сводом.

Ступеньки ко входной двери. Лифт на второй этаж.

Но хуже всего было ожидание перед занавешенными дверьми из армированного стекла.

От одного сознания того, что будет, когда вслед за сестрой он пройдет в отделение, рубашка прилипала у него к спине.

Встреча с отцом всякий раз была для него все равно что суд, на котором он исполнял разом три роли.

Ответчик. Беспощадный обвинитель. И смешной защитник, не располагающий сколько-нибудь серьезными аргументами.

Судья — а судил виновного взгляд старика — выносил ему безжалостный приговор, который разъедал его изнутри и заставлял упрямую совесть перемалывать клетки мозга, превращая их в кричащее болезненное месиво.

Тем не менее Одд не был виновен в каком-либо дурном или злонамеренном поступке, который бы заслуживал такого наказания. Единственный его грех состоял в том, что он появился на свет. Он был сыном. А старик в седьмом отделении — его отцом. И все.

И если что-то и заставляло его раз за разом тащиться на автобусе в больницу, то уж, во всяком случае, не любовь. И не сострадание. Единственной причиной, которая гнала его сюда, было то, что по воле случая он был когда-то зачат этим, ныне высохшим, как трут, человеком, который, должно быть, сейчас сидел, дрожа мелкой дрожью, в кресле из выбеленного дуба.

Из сетей родства не выпутаться…

Ветер шевелил кроны берез. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, высвечивал яркие пятна на посыпанной гравием дорожке. На веревке, натянутой между стволами, раскачивалось белье. Желтая бабочка искала защиты от ветра в траве, среди одуванчиков. В воздухе прочно стоял запах стариковской мочи, но вдруг повеяло ароматом свежескошенной травы. Стрекотали сверчки, где-то далеко на западе куковала кукушка.

Но долговязый двадцатилетний молодой человек с глубоко посаженными глазами мечтателя был абсолютно глух к обещаниям Иванова дня, он не мог радоваться лету.

Он физически ощущал, что праздник Иванова дня, подобно празднику Рождества, больше всего обостряет чувство одиночества у всех, кто лишен свободы.

"Везет же людям!" — подумал он, взглянув на свои часы. Сейчас, в эту самую минуту, его друзья катаются на яхте в фиордах. Сейчас они выпивают, а ближе к вечеру, козлы чертовы, будут танцевать с легкодоступными девочками — работницами консервной фабрики на пристани Стормё…

Он подумал также, что на море в холодную погоду пиво, черт возьми, становится еще вкуснее от привкуса свободы. А погода и впрямь хороша — недаром мошкара кружилась над палубой, когда Рёен, Йонте и он загружали яхту крепким пивом и водкой. Их переполняло ожидание предстоящего праздника. Позже, вечером, у него в голове начался какой-то шум. Всю ночь сон боролся с бессонницей, а наутро крики морских чаек в ушах заставили молодого человека сесть в автобус и поехать в больницу.

— Иванов день принадлежит нам, молодым, это праздник смеха и жарких объятий, черт возьми, — сказал он вслух и попытался попасть плевком в кальсоны, которые плясали на ветру; сзади на кальсонах по диагонали светло-голубой краской было отштамповано: "Областное самоуправление. Больница Святого Йоргена".

Он закусил губу и стал следить взглядом за бабочкой, которая металась в тени листвы, а затем взмыла ввысь в поисках света.

Он словно чувствовал, как чертов старик, сидя в кресле, сверлит стены седьмого отделения своими немыми попреками и как его самого, сына этого старика, засасывает магнитное поле укоров.

Чти отца твоего и матерь твою…

Черт побери, не сын же виноват в том, что старик сидит здесь и не может сказать, что ему надо. Разве сын — причина того, что старик не способен сообщить окружающим, что ему требуется — то ли стакан воды, то ли судно? Он не знал своего отца, отец не знал его и никогда не заботился о том, чтобы узнать сына. Они жили вместе, но между ними не было ничего общего.

В течение двадцати лет у них была одна крыша над головой. Тем не менее их ничто не связывало. Никакие нити. Только билеты в кино.

Да, это правда, по пятницам старик давал ему деньги на кино, пока ему не исполнилось пятнадцать лет, и он не стал зарабатывать сам.

"Никогда не забывай, паршивый мальчишка, что ты получал от меня деньги на кино по пятницам. Пойми раз навсегда: всю жизнь я надрывался, чтобы ты всегда был сыт", — обычно говорил он, когда был еще в состоянии говорить. Он говорил это каждый день. А пьяный — кричал. Пьян он бывал часто.

Старик никогда не жаловал родственников.

"Нечего им вмешиваться в наши дела", — говорил он. Родственники постепенно отошли от них и стали чужими людьми.

У Одда не было ни братьев, ни сестер, мать умерла от рака, когда ему исполнилось шестнадцать лет.

Теперь он единственный человек на всем земном шаре, который чем-то обязан старику. И с этим ничего не поделаешь.

У хорошо вымытого окна в дубовом кресле сидел старик, полностью потерявший речь, он мог только издавать неразличимые звуки — мычать. Он не мог поднять руки, ноги тоже его не слушались. Глаза его больше не видели мир. Но и мир тоже не видел его. Человек из плоти и крови превратился в диагноз: "Слабоумный из седьмого отделения".

Санитары поднимали его на хитроумной машине, упряжке с подъемным устройством, позволявшей им сберечь силы, и усаживали его в кресло, лицом к миру. И он сидел в комнате для посетителей и ждал. Ждал день за днем.

Вот уже в течение двух лет, двух месяцев и восемнадцати дней он протирал подстилку из серого пластика — полиэтилена, защищавшую кресло от мочи. А тот, ради кого он всю жизнь гнул спину и тратился на кино, сейчас шел по дорожке из гравия к седьмому отделению.

"Конечно же, ты одинок. Но мы, что молоды сейчас, будем еще более одиноки".

Он не сомневался, что когда женится и заведет семью, его дом будет царством телевизора, заполненным тишиной. Дом — спальня, дом — столовая, где дети будут спать и кормиться, пока, встав на собственные ноги, не отправятся в путешествие по жизни. Всюду поселится тишина, не станет разговоров, не станет человеческой дружбы — и стена будет расти. На рабочих местах, бензоколонках, в банках и магазинных кассах — нигде не будет людей; всю работу станут выполнять компьютеры, а когда Одду исполнится пятьдесят, Управление по уходу за престарелыми наверняка построит для него, Рёена и Йонте специальную резервацию. Тогда настанет его черед протирать кресла в отделении длительной терапии — кресла, сделанные для стариков по всем правилам эргономики. Но тут уж никто не появится на дорожке, ведущей в больницу, и некому будет плюнуть на его кальсоны.

Никто не мог поколебать в нем этой уверенности. Даже сам черт.

Старик никогда не моргал. Взгляд его был устремлен за пределы кирпичного здания. Окно с панцирным стеклом защищала маркиза в зеленую полоску, которая давала приятный свет и мешала солнцу высушивать хрусталики глаз.

"Деньги на билеты в кино… да, конечно… Но разве не ты, отец, сказал матери: "К чертям собачьим! Незачем парню учиться дальше. Кончит школу — пусть пойдет работать. Нам в доме не нужны умники и болтуны. Нашей семье не нужны нескладехи, у которых руки не тем концом вставлены. Мы честно вкалываем, на чужой счет не живем. Мы работяги, такими и останемся. Этот паршивец тоже будет работать. Пусть учитель говорит, что у него способности. А ты, старуха, не реви! Если я говорю, что мальчишка будет работать, так оно и будет! Сколько бы ты ни ревела. Ясно?"

Ей было ясно. Каждое слово.

И потому с семи до половины пятого Одд запихивал диатомит в двери сейфов на фабрике Розенгрена и ненавидел каждую минуту, которую проводил в цехе.

— Слушай, ты не поможешь?

Голос раздался из кустов рядом со стоянкой. Девушка в плотно облегающем кожаном комбинезоне цвета киновари, с белыми звездами на плечах и белыми полосками на рукавах куртки и брюках, вышла из зелени. Наверное, у парикмахерши помутилось в голове, и она отхватила ножницами чуть ли не все волосы. Прическа ее напоминала скошенное поле ржи.

— Я? — Одд ткнул себя в грудь.

— Ну да, ты. Не береза же!

— А что нужно?

— Руки нужны. Только сильные. — Теперь она улыбалась. Открытой улыбкой. Одними губами.

Он пошел к ней по лужайке. Туфли утопали в траве. И впервые за все утро он отключился. Мысли о старике отошли на задний план.

Веснушки у нее на носу напоминали Млечный Путь.

— Надеюсь, что справлюсь, — сказал он, кивнув и тоже улыбнувшись.

Она смотрела на него, прищурив один глаз.

— Справишься. Он лежит вон там. — Она ткнула куда-то большим пальцем.

Он остался на месте и смотрел, как она пролезала через дырку в живой изгороди, окружавшей стоянку. Комбинезон не мог скрыть красоту ее фигуры. Через кожаные брюки угадывалась форма бедер. Бедра крепкие, мягкие. Движения девушки были естественны, она передвигалась непринужденно, с той же чувственной плавностью, что и негры. Передвигалась, как человек, сознающий свою привлекательность.

Солнце падало ей на спину, под красной кожей комбинезона прорисовывался контур мини-трусиков.

Она обернулась к Одду. Откинула голову назад, почесала шею.

— Ну чего уставился? Девушки никогда не видел?

— С зелеными глазами — никогда.

— Контактные линзы, — коротко сказала она.

— Не жарко в коже в такую погоду? — спросил он и пошел за ней следом.

— Нет, если ничего не надевать вниз, — ответила она.

Он потупил взгляд и повел плечами, потом плюнул и бросил взгляд на окно седьмого отделения. Ее прямота смущала его. Беседовать с девушкой легче, когда рядом товарищи. Или когда девушка уже знакомая.

Рядом с кустом форсиции лежал перевернутый мотоцикл. На руле висел белый шлем. На траве валялась холщовая сумка.

— Давай вместе поднимем его.

— Твой?

— Мой. — Она кивнула.

— Тысяча кубиков, совсем неплохо. Надеюсь, мотоцикл не пострадал? — сказал он с восхищением.

"Хонда". Фабричный номер был нарисован черной краской на хромированном бензобаке.

— Обычно он переворачивает его осторожно… Вот подлец…

— Обычно?.. Кто переворачивает?.. — Одд в изумлении посмотрел на нее.

Он стоял так близко от нее, что чувствовал запахи дезодоранта, кожи и бензина.

— Один из парней — он в третьем отделении, — развлекается тем, что переворачивает мой мотоцикл. — Девушка покрутила пальцем у виска. — Чокнутый, — добавила она.

— Хорошо, что существуют разные способы развлекаться. — Он взялся за сиденье, нагретое солнцем. Он подумал, что точно так же жгло бы руку, если бы он положил ее на спину девушки. Они подняли мотоцикл и поставили его.

— Тысяча кубиков, черт побери. Должно быть, сила?

— Вроде бы так.

Воробьи дрались на гравиевой дорожке из-за бумажки от мороженого.

— А этот из третьего отделения… ну, который переворачивает твой мотоцикл, он что, твой парень? — спросил Одд.

Она засмеялась, и он заметил, что зубы у нее неправильные. Рот был большой, губы — крупные. От смеха веснушки побежали кверху.

— Он наркоман, — сказала она.

— Твой парень?

— Нет, который мотоцикл переворачивает. Наркоман из третьего отделения.

— А зачем он переворачивает твой мотоцикл?

— Он пристает ко мне, и, когда я отшиваю его, он мстит. Логика подсказывает ему: коль скоро ему не удается опрокинуть меня на спину, можно вместо этого опрокинуть мой мотоцикл. Мой парень, говоришь? Не нужен мне никакой парень. У меня есть мотоцикл.

— А у меня нет ни девушки, ни мотоцикла.

Он посмотрел в сторону седьмого отделения. Окна, завешенные изнутри белыми шторами, отражали небо и прятали тех, кто должен был сидеть в кресле до конца своей жизни. Все оставшиеся дни. Кроме праздников.

Одд знал порядки седьмого отделения. Со второй половины дня пятницы и до утра понедельника слабоумные лежали в кроватях. В конце недели в клинике не было персонала, который одевал больных. Некому было погрузить их в подъемное устройство и усадить в кресло. В итоге последних переговоров насчет рабочего времени между профсоюзом и государственными работодателями условия труда персонала больниц, слава богу, улучшились. Теперь с особой тщательностью стали следить за соблюдением рабочего времени. Каждая минута внесена в график и соответствующие диаграммы. Профсоюз одержал большую победу. Вне всякого сомнения. Настоящую победу. Применительно к рабочему времени персонала.

Но Одд знал также о плодах этой победы. Никто из математиков и инженеров страны равных возможностей не удосужился подсчитать пролежни у слабоумных больных, которые тоже следовало бы учесть в трудовом договоре. Те же старые песни. Расплачиваться всегда должен слабый.

— Ты здесь лечишься? — спросила она.

— А что, я похож на пациента? — Теперь настала его очередь улыбнуться. — Нет, я приехал сюда навестить отца. Он в седьмом отделении. В длительной терапии.

— Жаль. А что с ним?

— Он сидит в кресле и весь дрожит. И не может говорить. Это называют старческим маразмом.

— Ничего себе! — Она покачала головой.

— А ты что здесь делаешь в канун Иванова дня? — спросил Одд.

— Подрабатываю в летние каникулы. В третьем отделении.

— Ты учишься?

— Да, изучаю науку управления… в университете.

— Ты не похожа на бюрократа!

— Внешность обманчива, — улыбнулась она.

— А кто лежит в третьем отделении?

— Отделение юных наркоманов с психической неполноценностью, название красивое. А по существу это значит, что мы держим здесь ребят, которые так много кололись, что свихнулись.

Она вставила ключ в зажигание.

— Ты поедешь в город? — спросил Одд.

— Нет, у приятеля моей матери поблизости дача.

Одд сунул руки в карманы брюк.

— Трудно управлять мотоциклом? — спросил он.

— Нет, он меня слушается. Вовсе не трудно.

— Тысяча кубиков. Слишком жирно для девушки.

— Девушки разные бывают.

— Это как?

— Некоторым нравится большая скорость.

Она собрала волосы и натянула на голову шлем, ее лицо вновь осветилось беглой улыбкой.

Одд ковырнул носком ботинка землю. Сплюнул. Она повернула ключ зажигания. Тысячи кубиков заурчали в блестящих стальных цилиндрах. Она прибавила газу, мотор заработал сильнее.

— С чего это ты все спрашиваешь и спрашиваешь? — сказала она.

— Может, мне обидно, что ты сейчас влезешь на эту кофеварку и смоешься, — поспешил он с ответом.

Признание это повисло между ними словно бы на ничейной земле.

Мотор работал спокойно, надежно, как аппарат "сердце-легкие" в больнице. Прошла целая вечность. И еще одна вечность.

Из боязни взглянуть в глаза девушке он смотрел на втулку переднего колеса "Хонды".

— Почему тебе это обидно? — сказала она.

Она подняла сумку с травы. Она тоже избегала смотреть на него.

Он жалел, что у него вырвались эти слова: будто между ними пролегла трещина, которая разрасталась в пропасть. И, вообще, о чем, черт возьми, он думал? По какому праву он ей навязывался?

Одним фактом своего существования эта девушка, оседлавшая стального коня, доказывала право женщин на независимость. Она личность, за ней — сила. А он — кто? Дерьмовый рабочий на фабрике Розенгрена по производству сейфов. Набивщик диатомита. И ничего больше. Единственный сын бессловесного старика, человек, который кусками запихивал свою жизнь в огнеупорные двери и не мог найти для себя ничего лучшего.

Неожиданно она вскинула голову. Поймала его взгляд и улыбнулась.

Улыбка была неуверенной, но тем не менее теплой, как солнце после дождя. Она прижала к себе сумку.

— Ты умеешь сидеть сзади и держать сумку? — спросила она.

— Это единственное, что я умею. Я — лучший в Швеции специалист по этим делам: сидеть сзади на мотоцикле и держать сумки, — сказал он поспешно, словно боялся опоздать с ответом. Она посмотрела на него долгим взглядом. Затем рассмеялась. У него перехватило дыхание.

— Хочешь поехать со мной на дачу к приятелю моей матери?

— Хочу, — сказал он.

— А как же твой отец?

Она повернула рукоятку регулятора газа. "Хонда" взревела.

— Отец никуда не денется.

— О’кей. Делай как знаешь. Это твой отец, а не мой. Надень запасной шлем, он в сумке.

Одд еще раз взглянул на окна отделения длительной терапии и плюнул. На листке одуванчика появился след.

— Тогда поехали…

Он застегнул джинсовую куртку на шее, чтобы защититься от ветра. К черту пропахшие мочой кальсоны старика с больничным штампом на заднице!

— Не бойся, не покрасишься! — закричала она через плечо.

— Ты о чем?

Девушка повернула рукоятку газа почти до упора. Встречный ветер дул Одду в лицо. Машин было мало. Они поехали по шоссе на север.

— Держись за меня, иначе тебя сдует!

Он осторожно положил руки ей на бедра. Придвинулся ближе. Прижался грудью к ее спине. Она стала женщиной из плоти и крови. Они проезжали места, где было много лисичек, и жимолость цвела дважды в году. Проезжали мимо нарядных деревянных домиков, выкрашенных красным и белым цветом. Желтые поля рапса пахли медом. Озера улыбались среди зелени, а люпин окрашивал обочины во все цвета радуги.

Покрышки пели, соприкасаясь с горячим асфальтом.

Блюз-музыка тоже голубая, — подумал он. Самым красивым был голубой люпин.

Она прибавила газу, и "Хонда" помчалась подобно летучей лошадиной упряжке. Это была настоящая магия движения. Состояние, какое возникает только у посвященных, теперь снизошло на него. Он был королем шоссейных дорог и владел частью мира. Он был свободен.

— Меня зовут Одд… Одд Экман. А тебя? — закричал он ей в ухо, стараясь перекричать шум ветра и шум мотора. Она наклонила мотоцикл. Сверкающая мощная машина летела по изгибу дороги.

— Разве это так важно?

— Я обещал маме никогда не ездить на прогулку с незнакомыми женщинами!

— Тогда позвони ей и скажи, что маменькин сынок отправился в путешествие с Ирис.

— Она не отвечает по телефону!

— Она тоже не может говорить? — Ирис засмеялась.

— Не может. Она умерла.

— Извини.

— Ничего. Она умерла давно.

Они ехали по шоссе на север. Движение стало интенсивнее. Ирис, как слаломщица, лавировала в автомобильном потоке.

Блестящие от пота лица смотрели на Одда через окна автомобилей. Зимние лица, летящие в лето.

Розовый автомобиль проскочил в крайний ряд. Студебеккер пятидесятых годов, воплотивший в хром традиционно-американскую привычку пускать пыль в глаза. Он напомнил Одду картину Тулуз-Лотрека, висевшую на стене в комнате Рёена. На картине была изображена поблекшая проститутка, направлявшаяся на мужской ужин к богачам. И в студебеккере ехали одни мужчины. На водителе и двух пассажирах красовались кожаные шляпы техасского фасона. У двух молодых людей на заднем сиденье были бритые макушки с гребешком волос посередине, как у петуха. Третий был обрит наголо. Зеркальные стекла темных очков и свастики на куртках блестели на солнце. На черных кожаных спинах сверкали три ненавистные Одду буквы Б. С. С[2]. На антенне болтался лифчик. Над радиатором развевался искусно покрытый разноцветным лаком дракон, изрыгающий огонь. Марк Кнопфлер ревел в стереосистеме салона. Пассажиры американской машины хлестали крепкое вино. Все, кроме водителя в кожаной шляпе.

Бритоголовый поднялся на заднем сиденье и стал мочиться на дорогу. Он удовлетворенно заржал, когда моча забрызгала ветровые стекла следующих за ними машин. Из правого заднего кармана джинсов он вытащил специально сделанную цепь. Одд видел, как таким же оружием бритоголовые пользовались в драках с иммигрантами: острозаточенная велосипедная цепь с напаянными кусками свинца.

Студебеккер прибавил скорость. Парень с громким хохотом плюхнулся на заднее сиденье. Машина сделала несколько рискованных обгонов и исчезла из поля зрения Одда. Шоссе перед ними извивалось буквой S.

Внезапно Ирис сбросила газ и тормознула. Одд вжался грудью в ее спину.

— А, черт…

Шоссе впереди было перегорожено деревянными стойками в красную и желтую полоску. Человек двадцать полицейских в сине-зеленых комбинезонах направляли все машины с молодыми водителями и пассажирами к обочине дороги и выстраивали их там в ряд. Полицейские не трогали пожилых и семейных. Добродушно улыбающийся блюститель порядка остановил и Ирис. Он поднес руку к форменной фуражке и отдал честь, что должно было означать: слуги общества рады вам служить.

— Водительские права, ваша милость.

Улыбка сошла у него с лица. Ирис взяла у Одда сумку. Вытащила бумажник и протянула полицейскому права.

— Шестьдесят шесть, одиннадцать, восемнадцать, пятьдесят, тринадцать.

Полицейский продиктовал ее номер в микрофон переносного радио.

— Ты сказал: пятьдесят, шестнадцать? — прохрипел голос из динамика.

— Нет, пять, ноль, один, три.

Из динамика послышался слабый треск.

— О’кей, все в порядке! — ответил голос.

— Зеленый свет, мое сердечко, — сказал полицейский уже без улыбки, возвращая Ирис ее права.

— Мы можем ехать? — спросила она.

— Не гони лошадей, сестренка. Дядя полицейский слишком устал от всего, что творится в Иванов день — пьянки, ругань, потасовки… И дядя полицейский в этом году подумал, что легче потушить искру, чем большой пожар. Поэтому мы сейчас проведем небольшой контроль жидкости, если так можно выразиться. Сколько спиртного молодая пара собирается влить в себя вечером?

Проговорил он все это шепотом. Полуприкрыв веки, он смотрел на Одда.

— Это наше личное дело. Тебя это не касается.

— Ты что, насмотрелся гангстерских фильмов по телевизору? Так не разговаривают с полицией в Швеции. Или мальчик важничает, изображая из себя умного братца, потому только, что девочка посадила его на массажный аппарат? Давай сюда сумку, парень!

Полицейский выхватил сумку. Роясь в ней, он цепким взглядом изучал Одда, подобно тому, как зверь следит за своей добычей. Кривая усмешка появилась у него на лице, когда он выловил бутылку с вином.

— Об этом дядя полицейский позаботится сам. — Он поставил бутылку на землю. — А сейчас посмотрим, нет ли у вас с собой еще каких-нибудь игрушек. Руки вверх и помаши солнышку, Тарзан!

Выражение лица полицейского выказало полное равнодушие к протестам Одда.

Одд поднял руки на высоту плеч. Полицейский ощупал его бока в поисках спрятанного оружия.

— Молодец! Все как полагается. Ты чист, как только что вымытая детская ж… А теперь очередь юной барышни.

Ручищи полицейского заскользили по кожаному комбинезону Ирис. Он не спешил. Похоже было, он нарочно медлил, прикасаясь к девичьему телу. Полицейский даже закрыл глаза.

— Скоро ты кончишь меня щупать?

Резкость в голосе Ирис заставила полицейского прекратить обыск. Правая рука полицейского задержалась на ее бедре. У самого лобка — ручища величиной с навозные вилы.

— Если это не устраивает твою милость, могу отвести тебя для полного обыска в участок, — спокойно сказал он, не убирая своих когтей с ее бедра.

От возмущения Одд судорожно задышал. Но страх перед полицией вынудил его промолчать. Ирис побледнела. Губы ее стали лиловыми.

— Вот теперь господа могут ехать. Бутылка останется у дяди полицейского. — Он снова отдал честь. Теперь по-настоящему элегантно. Вежливая дежурная улыбка снова появилась на его рябой физиономии.

— Вино выдержанное. Хорошо идет под рыбу, — сказала Ирис.

— Учтем. Приятного праздника!

— Уйди с дороги! — прошипела Ирис.

— Мы всего лишь выполняем свою работу, милочка. — Полицейский пожал плечами и беспомощно развел руками.

"Хонда" заворчала, когда они стали выбираться из полицейской ловушки. Они проехали мимо длинной вереницы автомобилей у обочины. Молодые люди, насупясь, стояли рядом со своими машинами, в которых полицейские искали спиртное. Розовый, как поросенок, сверкающий студебеккер стоял в очереди первым. Багажник был открыт. Четыре картонных ящика со спиртным и пивом стояли на дороге. Бритоголовый юнец, который мочился на едущих сзади, сидел сейчас на заднем сиденье полицейской машины. Нос его был расквашен, как перезрелый плод, упавший на землю. Из раны сочилась кровь. Зубы тоже были в крови, на подбородке кровь запеклась черными сгустками.

Спутники бритоголового лежали на животе, уткнувшись в придорожную пыль. Трое полицейских следили за ними. Никто из блюстителей порядка не намеревался шутить, на их лицах не было и тени улыбки. Одд догадался, что забавы "кожаных курток", должно быть, не совпадали с представлением полицейских о том, как следует развлекаться в канун Иванова дня.

Ирис свернула с шоссе и поехала по песчаной дорожке. Тень от высоких елей осеняла путников таинственным светом. Медленно, почти благоговейно, катились они по загадочному лесу, убежденные, что именно здесь перед одинокими путниками может возникнуть тролль.

Чары рассеялись, когда они выехали на дорогу, которая проходила мимо возделанных полей. Межи на крестьянских полях напоминали спицы колес. Дворняжка выскочила во взметнувшуюся пыль и залаяла, пытаясь прогнать "Хонду" со своей территории.

— Кажется, приехали!

Ирис остановила мотоцикл у покосившегося, гнилого, изъеденного насекомыми, деревянного помоста для молочных бидонов. Одд заметил, что на досках нет никаких надписей или вырезанных сердечек. Хотя помост стоял здесь, на краю дороги, должно быть, уже более ста лет и прямо-таки напрашивался, чтобы влюбленные или другие охотники расписываться на дереве вырезали на нем какие-нибудь слова.

Ирис вытащила из кармана комбинезона записку. Наморщив лоб, она стала рассматривать чертеж.

— Должно быть, вон та хибара!

Наполовину спрятанный в березовой роще, в зелени виднелся деревянный туристский домик. Черно-лиловую воду озера пересекал белый понтонный мост, который вел от другого, совсем уж маленького домика на берегу. Дачный участок окружал штакетник, сколоченный из поставленных наискось можжевеловых реек. Ухоженный, нарядный участок напоминал рекламную картинку из журнала "Уютный дом".

— Но они же меня не знают, — сказал Одд.

— Ничего! Мама мне как подруга. Надеюсь, ты не передумал, не сбежишь?

— Нет, черт возьми! Я рад, что ты взяла меня с собой.

— Хорошо, что ты поехал. А я ведь тоже не знакома с маминым другом!

— Ему может не понравиться, что я без приглашения врываюсь к нему в дом в канун Иванова дня.

— Ты мой гость, а я приглашена.

Когда они вошли через калитку в штакетнике, девушка взяла Одда за руку. Он приободрился.

— Ирис! Иди сюда! Мы здесь!

Крик донесся из хижины на берегу. Дым, шедший из трубы, дугой стелился над озером. Из маленького окошка высунулась белокурая голова и машущая рука.

— Мама, — сказала Ирис.

— А я и так догадался.

— Идите к нам купаться! — пригласила мать и снова закрыла окошко.

— Что, сдрейфил?

— Нет, черт возьми…

Стены раздевалки были обшиты панелью из сосны, скамьи — прибиты к стене. На нержавеющих крючках висели две пары шорт, блузка и рубашка. На одной из длинных скамеек под окном — пачка аккуратно сложенных махровых полотенец, белых и коричневых.

— Заходите и выпейте пива, — позвал мужской голос из бани.

Ирис пожала плечами. Кивнула Одду и сняла с себя комбинезон. Под ним ничего не было. При ней остались лишь легкий аромат духов, красные сапоги с высокими голенищами и трусики.

Одд напряженно разглядывал ель за окном, стараясь не смотреть на тело девушки, а сам тем временем расстегивал пуговицы на груди. Ему хотелось сказать что-нибудь светское, непринужденное, но он так ничего подходящего и не придумал. Он убеждал себя: ну что тут особенного — показаться в том, в чем тебя создал бог? Тем не менее ее обнаженная фигура в наступившей тишине все росла и росла, пока совсем не заполнила комнату. Когда она кончиками пальцев ноги стащила с себя сапоги, у него защипало в горле. А когда она, змейкой выскользнув из трусиков, бросила их на сосновую лавку, он ощутил на нёбе вязкую слюну.

— Заело? — улыбаясь спросила она и остановилась перед ним, чуть расставив ноги. Она подняла руки и взбила волосы.

— Ничего, все в порядке, — сказал он, пытаясь расстегнуть нижнюю пуговицу так, чтобы не дрожала рука. Тем не менее он видел краем глаза родинку на ее левой груди. Когда Ирис вздыхала или выдыхала, родинка напоминала колокольчик, колышущийся на ветру.

— Ты что, никогда не видал голой девушки? — спросила Ирис.

— С зелеными глазами — не видел.

Она прыснула. Показала ему язык и скрылась за дверью. Веселые голоса радостно приветствовали ее.

Он повесил джинсы на крючок рядом с комбинезоном Ирис и следом за ней вошел в баню.

Горячий воздух жег ноздри. От жара он начал моргать. Мать Ирис сидела на верхней полке под самым потолком. Потные плечи блестели в тусклом свете запотевшего окна. У нее были большие груди. Одна немного больше другой. Жестом истой вакханки она подняла в знак приветствия банку с пивом.

— Меня зовут Майкен. Я мать Ирис.

Женщина протянула ему свободную руку.

— Одд… Одд Экман.

Он поклонился ей и попытался, как мог, прикрыть свой стыд руками.

— Какая приятная неожиданность… Я думала, у Ирис только мотоциклы в голове, — сказала Майкен со значением и подмигнула ему.

— Не надо, мама, — попросила дочь.

Майкен засмеялась и отпила большой глоток пива.

Рот у нее был тоже большой. Пот жемчужинами растекался по лицу. Вероятно, ей чуть больше сорока. От солнца кожа ее стала желто-коричневой, и во всем ее облике не замечалось никаких следов увядания.

Он следил взглядом за капелькой пота, которая из лощинки между полушариями грудей бежала вниз по слегка округленному животу, пока не исчезла в густой тени между бедрами.

— Меня зовут Руне. — Мужчина, сидевший рядом с Майкен, протянул Одду руку. Нервно сжал ладонь гостя. Рука его была волосатой, черные волосы взмокли от пота и слиплись. Он не смотрел Одду в глаза. Казалось, он не хотел обнаружить свое "Я". Волосы на груди, животе, бедрах свалялись в клочья от пота. Крупные плечи и руки, черные от волос. Квадратная грудь. Щеки скрыты черной бородой. Одду показалось, что человек рад был бы спрятаться за своим волосяным покровом.

— Подложи, иначе сожжешь кожу, — сказал он, протягивая Одду полотенце.

— Вот пиво, Одд, — Ирис достала банку из ящика-холодильника.

Он увидел, что жар размыл тушь на ее ресницах и прорисовал черный узор у нее на щеке.

Одд бросил полотенце на лавку и сел рядом с девушкой. При этом он слегка задел ее плечом. Несмотря на жар в бане, прикосновение обожгло Одда. Беспокойный пульс забился у него в паху. Он открыл банку и стал пить. Крепко зажмурился, заставляя себя думать о футболе.

Возникшее в воображении зеленое поле и льющееся в глотку холодное пиво помогли ему обуздать желание, так что никто не мог догадаться о бунте, происходившем у него внутри.

Банный жар охватил его. Поры кожи раскрылись. От пота щипало глаза. Термометр на стене показывал 110 градусов по Цельсию. Ему, не привычному к бане, становилось все труднее дышать. Ирис же чувствовала себя прекрасно.

Чтобы не показаться слабаком, он решил еще немного побыть в изнуряющей жаре чистилища.

Руне плеснул ковш воды на большие камни над камином с дровами. Вода отпрянула от горячего гранита.

Пар с шипением взвился к потолку. Затем стал оседать, щипать Одда за щеки. Слепой от жара, он ринулся вон из раскаленной камеры добровольных пыток. Плечом толкнул дверь раздевалки. Словно разъяренный бык, бросился на понтонный мост. Стремглав кинулся в воду.

Ледяная вода озера зубастой пастью сомкнулась над его головой. Водяные токи холодными плетками стегали его разгоряченное тело. Кожу жгло и щипало. Фыркая и плескаясь, он вынырнул на поверхность, чтобы перевести дыхание.

Ирис легкими шажками бежала по мосту. Смеясь, она солдатиком спрыгнула в воду рядом с Оддом. Когда она проскользнула в воде мимо него, он почувствовал прикосновение ее груди. Это мимолетное прикосновение напугало его. Она — дьявол, — что хочет, то и делает, на остальное — плевать. Хищная птица, которая легко может разорвать его на части. И сожрать, кусок за куском. Но не это страшило его: что-то такое творилось у него в душе, чего он не понимал. Что-то зловещее. Могучий соблазн, от близости Ирис крепнущий с каждым мигом: он и сам жаждал, чтобы она разорвала его на части.

После купания все загорали на солнце. Лежали на мосту и пили пиво. Руне заговорил о налоговой политике губернского правления. О некоем пухленьком ревизоре по фамилии Якобссон. У Якобссона очки с толстыми стеклами, и он разъезжал по округе на машине. А на заднем сиденье были разбросаны сырные хлопья.

В течение трех месяцев этот раскормленный близорукий налоговый шпион, подосланный губернским правлением, строго проверял счета Руне и его брата в их слесарной мастерской. Потом наугад назначил каждому налог-штраф в семьдесят восемь тысяч.

Не имея возможности заплатить несправедливый налоговый сбор, брат Руне с отчаяния запил. Не в силах выносить все эти нескончаемые придирки, писанину и прочую бюрократическую возню, он повесился на ремне. Место для этого он избрал с умыслом и все совершил с профессиональным мастерством, крепко привязав второй конец ремня к трубе под потолком в подвале губернского правления. Доктор сказал, что самоубийство — результат депрессии.

Но Руне считал, что агенты губернского правления, обладая правом уничтожать мелкие предприятия, просто провели удачную операцию. Якобссон добился блестящего результата. Руне слышал, что Правление решило повысить его в должности. (Несмотря на то, что суд признал сумму налоговых платежей неправильной, а братьев — ни в чем не виновными.) В общем замысел шпиона удался, один мелкий предприниматель приказал долго жить, а его уцелевший компаньон — совсем без сил.

— Вместо того, чтобы прочищать трубы, я в течение полугода отвечал на бесчисленные вопросы властей, полные дерьма, — сказал Руне. Он походил на усталого бульдога.

— Кажется, я забыла в городе сметану к селедке, — сказала Майкен.

— То, что устроили в Швеции в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году, убило моего брата, — сказал Руне.

— А что устроили? — спросила Ирис и поболтала ногами.

— Да такое, чего нет ни в одной стране мира, чему и название придумать трудно. Правительство социал-демократов схватило шведов за горло, приняв в риксдаге фантастическое решение, что по таким налоговым делам обвиняемый сам должен доказывать свою невиновность. С этого замечательного для шведской истории года любой Свенссон с супругой должны доказывать, что они не нарушали налоговый закон. Во всех других странах, наоборот, чиновники, занимающиеся налоговым обложением, должны сначала доказать, что такой-то гражданин совершил преступление против закона — только тогда считается, что преступление имело место. Именно эта поправка в шведском законе убила брата. Волосы дыбом встают на голове, стоит только задуматься об этом. Социал-демократы угробили вместе с братом шведское государство! Чтоб они пропали!

— Вот теперь я вспомнила, что поставила сметану на холод, — сказала Майкен. Одд рассеянно прислушивался к рассказу про налоговые страсти, притворяясь, будто задремал, но когда на него никто не смотрел, украдкой ласкал взглядом тело Ирис.

После купания все вместе накрывали стол в березовой роще. Селедка, сметана, мелко нарезанный зеленый лук, только что сваренная свежая картошка, два сорта холодной, как лед, водки (Сконе и очищенная), хлеб, крепкое пиво, кофе, коньяк, клубника и взбитые сливки. На середину стола Майкен поставила глиняный кувшин с желтыми лютиками. Ирис сияла как летнее небо. Ее тонкое светло-голубое платье из хлопка расширялось книзу. Обнаженные плечи, на талии широкий белый пояс подчеркивали мягкую округлость груди. Все ели, разговаривали, смеялись, пили и снова пили. Руне быстро захмелел и кричал, что убьет налогового ревизора, когда вернется в город. Через некоторое время Майкен извинилась перед гостем и повела слесаря в дом. Вечер стоял светлый, как день. Птичий щебет сливался с ругательствами Руне, которые доносились из дома.

— А вот моему старику и другим больным не дадут ни селедки, ни свежей картошки в канун Иванова дня, — сказал Одд.

— Да и водки двух сортов тоже, — сказала Ирис.

— Вот только сознают ли это старики, что нынче Иванов день? — закончил Одд свою мысль.

По звукам, доносившимся из дома, можно было догадаться, что Руне рвет.

— Начинается… Пошли в парк, — сказала Ирис.

Теперь дневной свет уже немного померк. Каменные заборы походили на янтарные. Серебряная рожь на поле учтиво кивала колосьями. Ирис собирала маргаритки, васильки, потом сплела из них венок и надела себе на голову. Шутливо сделала несколько танцевальных па по траве. Закружилась в танце так, что легкое платье вскинулось вокруг бедер. Она была так красива, что казалась прозрачной на свету, сливаясь с цветами на летнем лугу. Свежая, желанная и недоступная, как девушки в рекламных фильмах компании "Кока-кола".

Ромашки, колокольчики, красный клевер, душистый горошек… Может, старика порадовали бы полевые цветы в вазе рядом с его креслом? Но заметил ли бы он вообще эти цветы? Запах цветов, во всяком случае, приглушил бы запах мочи. Но, может, при виде цветов старик стал бы больше тосковать по жизни?

Кружилась, кружилась и вдруг резко оборвала свое порханье.

— А ты, наверно, чокнутый, — сказала она.

— Это почему же?

— Ты такой серьезный.

— Я думаю о живых мертвецах, — сказал он.

— Разве бывают живые мертвецы?

— Мой отец — такой…

— Сколько можно твердить про отца? — Ирис закатила глаза.

— Плевать мне на старика… чтоб ты знала.

— Тебе и на меня плевать?

— Нет.

— Если так, — что я тебе? — спросила она.

Она завела руки за спину и смотрела на него как бы со стороны, прищурившись. Из парка доносились звуки электрогитар. Они шли рядом, а гитары пели песню "Белее бледного". Ни быстро, ни медленно. В канун Иванова дня. Летний луг не принял их, но и не гнал.

Одд хотел сказать: ни одна девушка еще не нравилась мне так, как ты… И как только ты, студентка университета и владелица "Хонды" объемом в тысячу кубиков, согласилась провести Иванов день с жалким работягой с фабрики Розенгрена по производству сейфов? Ты так хороша. А я совсем одинок в этом мире. Никто не любит меня. Одна только мать любила меня. Но когда ты со мной, я уже не чувствую себя одиноким. Спасибо тебе — твоими усилиями головная боль отпустила меня. Я затосковал по тебе, взаправду затосковал. Я хотел бы любить тебя на лугу среди цветов, хотел бы полюбить тебя не только на время. С тобой вдвоем отправиться в долгий путь. Все это он хотел высказать ей.

Но ей никто не нужен, у нее есть "Хонда". И он не привык делиться своими чувствами с другими. И потому он молчал…

Покажется ли он ей чудаком, если скажет что-нибудь другое, хотя, в сущности, то же самое? Поймет ли она его? Он все думал, думал, молчание становилось гнетущим. Ирис смотрела на него, лукаво улыбаясь.

— А знаешь, что одно-единственное короткое словечко навсегда привязало Джона Леннона к Йоко Оно? — спросил он тихо.

— Нет… Какое слово?

— На своем вернисаже Йоко Оно выставила художественное произведение — лестницу, которая вела к потолку.

— Художественное произведение?.. Лестницу?

— Под потолком над лестницей она прикрепила увеличительное стекло. Когда Джон Леннон пришел на выставку, он взобрался на лестницу. Через увеличительное стекло он увидел то, что Йоко Оно написала на потолке. Одно-единственное короткое словечко так заворожило его, что ему захотелось прожить жизнь вместе с художницей. Слово, изменившее его судьбу.

— Какое же это слово? — с любопытством спросила она.

— "Да".

— И все?

— Этого Джону Леннону было довольно… И я понимаю его, — сказал Одд.

— А я нет. Дура она — твоя Йоко Оно, — сказала Ирис. — А нам-то с тобой что за дело до этой истории?

— Когда я встретил тебя в больнице… я почувствовал, кажется, то же, что и Джон Леннон, — тихо сказал он.

— Гоп-ля! И теперь мы с тобой должны вместе прожить всю жизнь? — Ирис покачала головой и снисходительно улыбнулась.

— Этого я не говорил.

— Конечно же, ты чокнутый, — сказала Ирис. Она захохотала. И побежала к вершине холма. Венок из цветов упал с ее головы. Она и не подумала его поднять. Одд сплюнул в траву, он уже жалел о сказанном. Голова заболела снова.

Пастбище, спускающееся вниз к парку, временно стало палаточным городком. Юнцы, празднующие Иванов день, захватили все поле. Между палатками стояли сотни разных машин и мотоциклов. Целлофановые пакеты, бутылки из-под спиртного, банки из-под пива и кока-колы, одеяла, одежда, спальные мешки, остатки еды, бумажные пакеты, раскрученная туалетная бумага, стереоаппаратура, пустые ящики, — все было разбросано вокруг, будто после пожара. Одуревшие юнцы валялись между машинами. Они барахтались в собственной рвоте, их одежда была перепачкана блевотиной. Вокруг безжизненных тел роились мухи. Вся эта картина напомнила Одду телекадры резни в лагере беженцев Шатила в окрестностях Бейрута. Многие палатки обрушились.

Белые трясогузки прогуливались, помахивая хвостиками, вокруг спящих и клевали рвоту. Всюду мертвецкий покой. И хаос.

— Бедняги, — сказал он.

— Сами виноваты. Сами себе устроили это веселье, — Ирис пожала плечами.

— Может, и так.

Она засмеялась.

— Тебе и правда их жалко? — удивленно спросила она.

— Мне тяжело видеть, как люди страдают, — сказал он тихо.

— Уж не родственник ли ты Иисусу Христу? — спросила она с наигранным удивлением.

Ее алые губы изогнулись в насмешливой улыбке. Одд мгновенно вспыхнул от гнева, вызванного ее заносчивостью. Еще ребенком он на всю жизнь невзлюбил всякую властность и, стало быть, — угнетателей. Ее высокомерие разозлило его. Она казалась недоступной. Но при этом еще более желанной. И красивой.

Он шагнул к ней. Властно привлек ее к себе. Крепко поцеловал в губы. Губы были неподвижны. Тело — напряжено. Потом губы стали мягче, словно после спазма. Тело расслабилось. Она бегло ответила на его поцелуй и на миг всем своим мягким телом прильнула к нему. Он почувствовал слабую дрожь ее мышц, прежде чем она вырвалась из его рук.

— Так ты еще и насильник? — спросила она с улыбкой.

— Нет, набивщик диатомита на фабрике Розенгрена по производству сейфов.

Она засмеялась и поправила платье. Самоуверенность ее исчезла.

Она посмотрела на палаточный городок.

— Ты мог бы выбрать более романтичное место для своей атаки, — сказала она с легким упреком.

— Прости… Но ты была так хороша.

— У тебя, наверно, винтиков не хватает, — сказала она, покачав головой, и пошла вниз к парку.

Подвыпившая молодежь вокруг танцплощадки кричала и хлопала в ладоши в такт музыки. Длинноволосые музыканты ансамбля, одетые в пастельных тонов майки и черные, блестящие брюки, исторгали рок-н-ролл из своих хриплых глоток с помощью микрофона системы ПА, установленного на максимальную громкость. Английские тексты их песен сопровождались воем соло-гитар, стуком аккомпанирующих гитар и барабанным боем.

На площадке топали ногами и извивались в ритме жаркой музыки танцующие.

Роспись стен вокруг сцены, на которой находились музыканты, изображала демонстрацию под развевающимися красными знаменами, рабочих, которые швыряли бревна в деревянную пасть целлюлозной фабрики, женщин, стоящих у текстильных станков. Эти наивные мотивы из истории рабочего класса, ныне такие же архаичные, как и наскальная живопись, должны были напоминать людям, что народный парк когда-то был чем-то вроде храма, культовым местом, где бедняки удовлетворяли свою потребность в собственной культуре, что дарило им жизненную силу, чувство гордости и волю к борьбе за свои нрава.

Музыка оглушала. Одд чувствовал, как звук отдается у него в теле. Музыка безрадостная. Конечно же, он любил рок-музыку. Франк Заппа. Чикаго. Брюс Спрингстен. Ульф Лунделл. Дире Стрейтс… Но картина на сцене напомнила ему о старике. В танцующих, которые вихлялись в пьяном чаду в такт барабанному бою, он вдруг увидел потерянное поколение. И сам он тоже — один из них.

— Мне здесь не нравится, — сказала Ирис во время музыкальной паузы, как будто она прочла его мысли.

— Куда ты хочешь пойти? — спросил он.

— В Иванову ночь, — ответила она.

Птицы, сбитые с толку светлой ночью, продолжали, словно днем, выводить свои мелодии в листве деревьев. Ирис и Одд медленно спускались к озеру. Солнечные лучи, за день нагревшие землю, и красные гранитные плиты на берегу возвращали ночи накопленное за день тепло.

— Хочу заночевать здесь, — сказала Ирис.

— Здесь, на берегу озера?.. — удивился Одд.

— В канун Иванова дня нужно спать под открытым небом. — Она легла на спину в мягкую траву.

— У тебя на платье будут пятна от травы, — сказал он.

— Иванов день без пятен на платье — не настоящий Иванов день, — сказала она с улыбкой. — Ложись рядом.

Одд лег на спину. Он увидел, как на фоне светло-розового небесного купола летит стрекоза. Вдалеке прокричал нырок.

Он лежал так близко от девушки, что касался ее плечом. Мучительная головная боль постепенно утихала.

Само ощущение, что она рядом, было целительно. Его снова властно влекло к ней. Он повернулся к девушке. Ее влажные губы были чуть приоткрыты. Она не отодвинулась, когда он наклонился к ней и поцеловал. И не сдвинулась с места. Он осязал ее мягкое тело, казалось, кожа к коже. Она ровно дышала, и он чувствовал ее теплое дыхание на своей щеке. Но ее губы не ответили его губам. Она вяло уклонилась от поцелуя. Он поднял голову и взглянул на нее. Она открыла глаза, и он увидел, как в них блеснули слезы.

— Прости, что я веду себя так глупо, — сказала она.

— А в чем твоя глупость? — спросил он голосом, невнятным от волнения.

— Ты не поймешь, — глухо проговорила она.

— Я чем-то обидел тебя?

— Ты здесь ни при чем. Ты ничем меня не обидел. Что-то мешает мне. Я ношу это в себе с детства.

— Что же это?

— Страх.

— Меня не надо бояться, — сказал Одд, напряженно улыбаясь.

— Не тебя я боюсь. Когда я была маленькой, отец издевался над мамой. Часто избивал ее до полусмерти, так что ей приходилось лечиться в больнице. Он заставлял меня смотреть на это, чтобы я поняла: перечить ему нельзя. Каждый раз я думала, что вот сейчас мы с мамой умрем. Что-то во мне сжимается при одном приближении мужчины. Мы с мамой жили в постоянном страхе перед отцом. Когда мне было двенадцать лет, мы сбежали от него в Гетеборг. Мама развелась с ним, и мы начали новую жизнь.

— Я же не хочу обидеть тебя, — растерянно произнес он.

— Не о том речь. Ты мне нравишься. Ты никак не повинен в моих переживаниях. А все же…

Она не закончила фразу. Какой-то шорох в соседних кустах заставил ее быстро вскочить. Высокая худая девушка с распущенными черными волосами вылезла из-за кустов. На ней были поношенная куртка и грязные джинсы с красными заплатками. На коленях брюки порвались. Тушь ручьями бежала по ее запавшим щекам, губы распухли. Подбородок весь был в губной помаде. Из уголка рта тянулась полоска запекшейся крови.

— Можно мне посидеть с вами? — спросила она. Голос был слабый, она задыхалась, видно, бежала. Ее руки дрожали.

— Конечно… садись, — сказала Ирис.

— Я удрала от своего парня, — сказала она и достала мятую пачку сигарет из кармана. Вытащила сигарету и щелкнула зажигалкой.

— Зачем? — спросил Одд.

— Я долго танцевала с его приятелем, — сказала она и глубоко затянулась. — За это он ударил меня по лицу. Будете курить?

Ирис взяла сигарету. Одд отрицательно покачал головой.

Девушке на вид лет семнадцать. Или, может, шестнадцать? Было видно, что она грызет ногти.

— Ты боишься его? — спросила Ирис.

— Когда он напьется и разозлится, он может убить меня, — сказала девушка.

— Со странным парнем ты встречаешься, — заметил Одд.

— Встречаешься, — глухо повторила девушка безо всякого выражения. — Встречаешься… Он пользуется мной.

— Сейчас он гонится за тобой?

— Нет, я убежала от него. Я, должно быть, бродила в лесу больше часа, пока не набрела на вас. Я устала.

— Ложись и отдыхай, — сказала Ирис.

— Не уходите только, если я засну, — испуганно попросила девушка, в голосе был страх.

— Нет, мы тебя не оставим, — сказала Ирис.

Девушка легла рядом с ней, свернувшись калачиком.

Одд взглянул на Ирис. Она пожала плечами и снова легла на спину. Одд выдернул длинную травинку и засунул ее в рот. Он устал. Устал от бесконечных загадок. Устал с кем-то считаться. Устал оттого, что против воли вынужден сторожить в ночь на Иванов день заблудившуюся девушку-подростка. Он видел, что девушка придвинулась к Ирис. Она взяла ее за руку. Он почувствовал себя лишним.

— Я устал, — сказал он.

— Ложись и отдохни, — сказала Ирис.

— Нет, я пойду прогуляюсь, — ответил он.

— Ты обиделся? — спросила она.

— Нет, просто я совсем одинок, — ответил он.

— Но мы же здесь, — сказала Ирис.

— Я тебе не нужен. Что может эта девчонка, чего не могу я? — спросил он.

Ирис лежала спокойно, глядя в небо.

— Она может быть мне сестрой, — сказала она.

Девушка расплакалась.

— Я не собиралась портить вам праздник, — всхлипывала она.

Ирис обняла ее за плечи.

— Ничего ты не испортила.

— Всего хорошего, — сказал Одд.

Девушка положила голову на плечо к Ирис, как только Одд отошел от них.

В голове у него застучало.

— Не уходи, Одд! — крикнула ему Ирис.

Но он бросился бежать от этих девушек, лежавших в траве. Он бежал как безумный, словно пытаясь убежать от самого себя, от своего одиночества. Каждый шаг отдавался у него в голове. Ветви кустов рвали одежду, в кровь исхлестывали лицо. Он бежал вдоль берега к летнему домику Руне. Туфли хлюпали по воде, но он не замечал этого. Разочарование обратилось в гнев. Одиночество, сознание, что у него нет ни одного близкого человека, — все это переплавилось в ненависть. Не каменный же он в самом деле! А человек из плоти и крови, как и все живые люди. Что она вообразила, эта чертова студентка? Что можно над ним издеваться? Что он все стерпит? А ведь он ничем не хуже ее!

— Чертова кукла! — прошипел он сквозь сжатые зубы. — Зачем ты приволокла меня сюда? Чтоб ты пропала!

Последний отрезок пути к дому Руне он мчался как бешеный. Остановился, чуть не падая от усталости. Повалился на штакетник из можжевеловых реек. Вздохнул полной грудью.

— Я покажу тебе! Я не игрушка, которой ты или мой чертов старик можете вертеть, как угодно! — простонал он.

Он открыл калитку. Ключ торчал в замке зажигания "Хонды".

Рывком он отогнал мотоцикл с места стоянки. Повел его по дороге, пока не отошел от дома на несколько сот метров. Повернул ключ зажигания. Мотор заработал. Он влез на сиденье. Включил первую скорость. Отпустил сцепление. "Хонда" рванулась. Одд покачнулся и чуть было не свалился. Включил вторую скорость. Плавно отпустил сцепление. Прибавил газ. "Хонда" вела себя отлично. Скорость увеличилась. Он поехал ровнее. Убавил газ. Включил третью скорость. Ночной ветер трепал его волосы. Скоро он был уже на шоссе.

— Сейчас ты расплатишься за все бессонные ночи, старик! Твой сын явится с визитом, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Разнообразия ради прямо посреди ночи!.. Надеюсь, ты не возражаешь? Ведь мы с мамой не возражали, когда ты пьяным являлся домой! Помнишь? Мучитель слабоумный! — закричал он в ночь.

Звук мотора и шум езды поглотили его крик. Он дал максимальный газ. Одд засмеялся, но в душе он рыдал. "Хонда" быстро набирала скорость. Стрелка спидометра дрожала на отметке 160. Неожиданно дорога круто изогнулась влево. Мотоцикл стремительно приближался к повороту.

— Ах, черт возьми! — прошипел Одд, так и не успев переключить скорость. В панике он резко нажал ногой на педаль тормоза. Заднее колесо заклинило, и мотоцикл понесло по размягченному солнцем асфальту.

Туман. Издалека доносятся приглушенные женские голоса.

В сознании медленно, как при проявлении пленки, проступали детали. Штатив, какие-то цепи, ручки. Столбики из колб. Желтые змеи, выползающие из них. Белые простыни. Спинка железной кровати, выкрашенной в белый цвет. Резиновые змеи охватывали запястья. Но это были не его запястья. Он витал где-то вне самого себя. Смотрел на себя как бы со стороны. Попытался повернуть голову, но она не поворачивалась. Все кругом — дерьмо.

— Он просыпается, — произнес женский голос. Теперь он слышал его отчетливее. В поле зрения смутно проступило женское лицо. Мешочки, свисающие с подбородка, — он насчитал до восьми мешочков. За очками — сильно выпуклые глаза, глаза-шары, которые угрожали выкатиться из глазниц и свалиться ему на лицо.

— Ты меня слышишь? — спросил голос.

Он хотел ответить, но язык не подчинился ему, как будто прирос ко рту, или, может, он слишком велик для него?

— Ты слышишь меня?

Он пошевелил языком. Комок мяса нехотя повиновался.

— Да, — произнес он чужим голосом. Странное эхо отозвалось в голове.

— Ты меня видишь?

Мешочки склонились над ним.

— Да, — повторил он… — Где я?

— В больнице.

Он услышал, как отворилась дверь. Трепыхающееся лицо в очках исчезло из поля его зрения.

— Он проснулся, доктор, — сказал женский голос.

— Тогда доставьте сюда посетителя, — сказал мужской голос.

— Хорошо, доктор.

Мужчина с ястребиным носом и черными вьющимися волосами возник у постели. На груди у него болтался стетоскоп. Рубашка была расстегнута на шее, оттуда виднелся клок черных волос. На тонкой золотой цепочке, наполовину скрытой волосами, висел жетон из золота с указанием имени, фамилии, звания. Воротник белого халата был тоже расстегнут, как у врачей в телепрограмме "Лазарет".

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Не знаю. Почему я здесь?

— У тебя сломана правая нога в двух местах. Сотрясение мозга и пятьдесят два шва, которые пришлось наложить на раны в разных местах. И ты потерял литр крови, которую мы снова тебе вольем.

Сказанное врачом будто бы его и не касалось. Мозг не спешил переработать информацию, рассортировать слова и понять заключенную в них мысль.

— Почему я здесь? — повторил он беззвучно.

— Ты перевернулся на своем мотоцикле.

— Лучше бы вообще разбился!..

— Поверь мне, — сказал врач, — это я тебя чинил, когда тебя привезли на "скорой помощи".

— Мотоцикл был не мой, — сказал Одд устало.

— Все равно нечего важничать, радуйся, что остался жив.

— Откуда тебе знать?

— Я знаю, что ты жив.

— Откуда ты знаешь, что я рад?

Дверь в палату приоткрылась. Сестра с шеей как у индюшки, пятясь, вошла в палату. Она везла каталку. На ней сидел узкоплечий человек, завернутый в серое одеяло, на котором что-то было написано голубыми буквами. Одеяло тряслось.

— К тебе посетитель. — Сестра развернула каталку.

Лицом к лицу. Немигающие глаза старика копьями вонзились в глаза Одда. Старик отчаянно зашевелил губами, но звуков не получалось. Четыре зуба, которые у него еще оставались на воспаленной верхней десне, поднимались и опускались… вверх — вниз… вверх — вниз… Одд не отводил взгляда от губ старика. В висках у него стучало от боли, когда он наблюдал за судорожной попыткой старика заговорить. Мысли прорезались сквозь пелену боли.

"Отстань от меня. Что тебе здесь нужно, черт тебя возьми? Не можешь оставить меня в покое? Зачем ты сюда пришел? Мучить меня? Тебе непременно надо превратить мою жизнь в ад — только потому, что и у тебя адская жизнь? Ты мне отец только на бумаге. И все тут… Только на бумаге. Не понимаешь, что ли? Перестань пасть разевать… Не моя вина, что ты не можешь говорить…"

Одду вдруг показалось, что есть какая-то система в движениях губ старика. Раз за разом — одно и то же. Губы старика стягивались и растягивались, и Одду уже мерещилось, будто он различает слова. Медленно стал он читать слова, вылетавшие из сине-серых губ. Буква за буквой возникали из дымки и врезались в его сознание, вызывая гнев:

Б..И..Л..Е..Т..Ы..В..К..И..Н..О..

— Уберите отсюда эту чертову куклу! У него нет права обвинять меня! Вон! Вон! — закричал он.

Взрыв чувств судорогой свел все его тело. Он обратился в комок боли, яростно страдая.

Его швыряло на кровати в припадке отчаяния и страха.

— Что такое ты говоришь!.. Ужас какой-то! Ты же кричишь на своего старого больного отца. — Голос сестры дрожал от негодования.

— Пациенту вредно возбуждение. Увезите каталку, — коротко распорядился врач.

Он опустил руку на лоб Одду.

— Успокойся, — сказал он.

Рука врача была прохладной. Покой снизошел на него, — так бывает на море, когда отступают перед солнцем последние тучи после бури и дождя. Прикосновение врача успокоило Одда. Рука, казалось, всасывала его "Я". Проникала в него. Смягчала боль истерзанных нервов. Рядом человек. Рядом… рядом… кто-то заботится о нем. Кто-то любит его.

— Успокойся и отдохни.

"Не убирай руку, добрый доктор. Не убирай. Никогда".

Глаза Одда закрыты, но он слышит, как сестра вернулась в палату.

— Отец пациента написал записку, доктор. Его невозможно было усадить в машину, пока он ее не написал. — Одд раскрыл глаза и увидел, что женщина с индюшиной шеей протянула врачу измятый клочок бумаги.

Врач взглянул на записку. Затем испытующе — на Одда.

— Я знаю, что там написано, — сказал Одд.

— Что? — врач вскинул одну бровь.

— "Билеты в кино".

— Нет, неверно.

Врач с улыбкой протянул Одду клочок бумаги.

Буквы торчали в разные стороны, как плохо сложенная поленница дров.

Не знаки письменности. Знаки жизни.

Слова, преодолевшие все препоны, приплывшие будто с другого берега. От живого мертвеца.

Первые слова, что старик подарил миру за последние два года, два месяца и двадцать дней. Одд медленно читал записку, чтобы каждое слово отца поселилось в его сознании и пустило там корни:

"Тебе больно, сынок?"

Снова и снова перечитывал Одд записку отца.

Снова. И снова. И снова…

Пока слезы не смыли слова.

Леонид Жуховицкий

Ларс Хесслинд

Диалог в письмах

Леонид Жуховицкий

Да здравствуют юные полиглоты!

В Москве, на вполне русском заборе, я прочел надпись мелом на английском языке: "All you need is love". Все, в чем вы нуждаетесь, — это любовь…

Понятия не имею, кто впервые бросил в жизнь этот лозунг: американцы, европейцы или азиаты, борцы за мир, эмансипацию или за чистую природу. Не знаю. Но как же здорово, как точно, как мудро сказано!

Преувеличено? Ну да, конечно же, да — ровно настолько, сколько требуется, чтобы мысль стала афоризмом.

Все, в чем вы нуждаетесь…

Но ведь мы нуждаемся во многом. И потребности все растут. Чтобы книжка вышла в свет, и то нужно множество вещей: перо, бумага, типографские машины…

Однако давно замечено: любовь требует минимума вещей. Любимые стихи от руки переписывают в тетрадь, иногда даже выцарапывают гвоздем на стене. Любимого актера или певца мы готовы слушать, сидя на полу переполненного зала. С любимым человеком и того проще: крохотная комнатка, одна кровать, две простыни и никакой одежды.

Но — какой печальный и тревожный парадокс! — чем дальше, тем больше люди гонятся за вещами, чем дальше, тем меньше внимания уделяют любви. Может показаться, что это не так: нынешняя раскованная молодежь и в сфере личных отношений себя не ограничивает, свобода практически полная. Но любовь и секс вещи все-таки разные. К множеству доступных предметов потребления добавилось человеческое тело, только и всего.

Иногда мне кажется, что современное человечество все больше напоминает бальзаковского Гобсека или гоголевского Плюшкина: бессмысленное накопительство, денежно-вещевая наркомания переходят всякие разумные пределы, отнимая время, нервы, духовные силы и, в конечном счете, любовь.

Мы прославляем цивилизацию и почти обожествляем прогресс. Но ведь наша цивилизация тоже денежно-вещевая. Достигнут ли прогресс в любви со времен шекспировской Джульетты?

И, вообще, что такое прогресс? Может быть, это медведь, который тащит нас в кусты, чтобы сожрать, а мы брюзжим, что он делает это недостаточно быстро…

Я не уверен, что именно европейцы самые счастливые люди на земле. Между тем мы вольно или невольно навязываем всей планете свою модель успеха. Мы говорим: Бельгия по производству стали на душу населения опережает Таити в сто двадцать раз, значит, бельгийцы живут в сто двадцать раз лучше. Но, может быть, таитяне в двести сорок раз счастливее в любви?

Тебя никогда не мучила мысль, что в достижении цели ты добился многого, но что, может быть, ошибка заложена в самом выборе цели, и чем больше тебе везет, тем ты дальше от счастья?

Ларс Хесслинд

В пятидесятые годы я работал воспитателем в детском доме, где проводили лето дети, по разным причинам не сумевшие приспособиться к жизни в обществе. Директором у нас был умный и опытный человек, общение с ним дало мне, двадцатилетнему, необычайно много.

Когда к нам привозили очередного ребенка, мы, воспитатели, собирались вместе, чтобы ознакомиться с историей ребенка и обсудить, как с ним быть дальше.

Однажды в детском доме появилась веснушчатая девятилетняя девочка. Она страдала клептоманией — воровала все, что плохо лежит, и раздавала другим детям, а иногда и взрослым.

Помню, я все думал: как же ее воспитывать? Подговорить других детей, чтобы с презрением отталкивали краденое?

И тогда директор детского дома преподал нам урок, который я помню и по сей день.

— Да, друзья мои, — сказал он, — у девочки клептомания. Но пусть это не покажется вам странным — ворует она потому, что ее слишком мало любили. Ранний опыт накладывает определенный отпечаток на личность ребенка. Маленький человек получает подарки как награду за успехи и как доказательство того, что его любят. All you need is love. (Все, в чем вы нуждаетесь, — это любовь.) Если же мир взрослых отказывает ребенку в любви, ребенок пытается добыть ее сам, потому что быть любимым ему так же необходимо, как пить и есть.

Ребенок крадет совершенно не нужные ему, на первый взгляд, вещи. Иногда он что-то оставляет себе, но чаще раздает другим, порой совсем чужим людям. А те платят ему благодарностью. Иными словами, ребенок покупает себе любовь.

Поэтому такую форму клептомании лучше всего лечить любовью и дружбой…

Ты знаешь, наш директор оказался прав. Мы не ругали девочку. Мы благодарили ее за каждый подарок, пусть даже и украденный, мы сами делали ей подарки. И мало-помалу она перестала воровать.

Быть может, всех, кто пытается купить любовь, и надо лечить любовью? Наверное, любовь в том и заключается, чтобы отдавать и брать?

Кто-то сказал: "То, что ты хочешь, чтобы твой ближний сделал для тебя, ты должен сам сделать для него".

Вероятно, именно здесь и лежит ключ к счастью? All you need is love. Может быть, и сам будешь счастливее, одаривая ближних большей заботой и дружелюбием?

Вместо этого мы выбиваемся из сил, гонясь за все большим материальным благополучием. Не исключено, что подлинной целью этой погони является нечто иное — то, чего нам не хватает? И не получается ли, что охотиться за материальными благами, а тем самым эксплуатировать природу, расхищать ее богатства, опустошать землю нас заставляет именно дефицит дружбы и любви?

Да, более высокий жизненный уровень еще не означает более счастливую жизнь.

Но имеет ли любовь будущее? Это вопрос, от которого голова идет кругом. Конечно, и в будущем люди будут влюбляться, — но не станет ли охота за материальными благами и властью важнее, чем отношения между людьми и народами? Уже сейчас, мне кажется, в богатых индустриально развитых странах деловые интересы мощно давят на любовь. Иногда я задаю себе вопрос: что, если тяга к вещам сродни любви? Во всяком случае, я рад, что в отношениях между мужчиной и женщиной присутствует еще и секс. И мы поступаем умно, положительно оценивая эту изначальную силу человеческого тела, — иначе в будущем, которое поджидает нас за углом, кто-то захочет лечь в постель со своим любимым автомобилем.

Леонид Жуховицкий

Ты привел поразительный пример с больной девочкой, которая на краденые вещи пыталась купить любовь. Мне стало страшно, когда я представил себе всю меру одиночества и отчаяния девятилетнего ребенка. А потом стало страшно вдвойне: разве той же самой болезнью, клептоманией, не больно сегодня все человечество? И отдельным людям, и нациям, и целым странам катастрофически не хватает любви. А в результате начинается воровство: у другого человека крадут одежду или мотоцикл, у другой нации — права и достоинство, у другой страны — землю, нефтяное месторождение или рынок сбыта. Самое трагичное, что человечество делит с этой девочкой не только ее беду, но и ее ошибку: люди надеются на украденное купить любовь. Но ведь любовь, может быть, единственная вещь, которую нельзя импортировать: была ли в истории хоть одна страна-захватчик, жители которой стали счастливее в любви?

Может быть, я ошибаюсь — никакой статистики на этот счет нет — но мне кажется, что производство любви на душу населения в первые послевоенные десятилетия в нашей стране довольно быстро росло, но где-то с середины семидесятых начало даже падать. Этот процесс очень меня беспокоит. Ведь не найдя любви друг у друга, тысячи мужчин и женщин ежедневно начинают свою личную агрессию, и жертвами их порой неосознанного бесчинства становятся, как в слепой современной войне, и старики, и дети, и вообще случайные люди, все, кто подвернется под руку.

Одна из моих последних книг называется "Докажите ценность любви!". Мне бы такая фраза, наверное, и в голову никогда не пришла, я ее просто услышал.

Как-то меня позвали в компанию молодежи, где за чайным столом время от времени обсуждались различные проблемы современности. Я был приглашен, когда обсуждалась ситуация в семье: причины множества разводов, ближайшие перспективы, более далекое будущее. Я сказал ребятам, что, возможно, на наших глазах распадаются не просто отдельные семьи, но и вообще семья как форма жизни. Со мной легко согласились. Дальше диалог был примерно такой:

— А что вас, собственно, пугает в распаде семьи?

Я ответил, что дело не в кризисе официальной формы — меня куда больше тревожит утрата очень дорогих человеческих отношений. Дружбы, любви, привязанности, взаимной заботы. Тревожит, что в жизненные планы многих моих знакомых молодых людей любовь вообще не входит. Образование, приличный уровень жизни, семья, дети — это да. А любовь — нет. Тут уж как выпадет. Вроде лотереи.

Одна из девушек возразила:

— Ну и что? Да, любовь значит для нас все меньше. Но ведь мы отказываемся от нее не просто так, а во имя других ценностей. Свобода, материальная независимость, творчество, познание жизни, секс, наконец.

Я ответил:

— Но ведь все это, вместе взятое, все-таки не любовь.

Вот тут-то она и сказала:

— Ну и что? А докажите ценность любви!

Очень хорошо помню свое ощущение в тот момент, верней, целых два ощущения. Первое писательское: какая великолепная фраза! Второе человеческое: бог ты мой, до чего же мы докатились…

Эта девушка очень точно выразила в словах то, что и раньше, в общем-то, чувствовалось: на невидимой бирже человеческих отношений акции любви ощутимо упали.

Ты, конечно, прав — с автомобилем в постель не ляжешь, так что для женщин еще не все потеряно. Но когда перед молодым человеком встает выбор — девушка или автомобиль — он часто выбирает автомобиль, видимо, надеясь, что если будет автомобиль, то и девушка найдется. Сперва реальные ценности, а любовь потом. Но ведь это "потом" может и не наступить: та часть души, которой мы любим, атрофируется, как любой неработающий орган.

Если мужчины и женщины разучатся любить друг друга, вряд ли наша цивилизация устоит. А если и устоит — кому она будет нужна?

Ларс Хесслинд

Начну, мой друг, с одного воспоминания. Я и сейчас еще чувствую жаркое пламя той моей юношеской любви. Это было в конце сороковых. Я был до смерти влюбленным подростком, а девочка, — конечно же, самой красивой на свете. Но она была не только самая красивая — ты бы посмотрел, как она прыгала в воду с пирса на пляже, где мы обычно проводили летние каникулы!

И конечно же, ей ничего не было известно о моей страсти. При встрече мы здоровались друг с другом, но это было все.

Дождливые осенние дни всегда полны для меня любви. Может быть, потому, что именно в дождливые осенние дни я чаще всего проделывал пешком путь в шесть километров до дома, где жила та девочка. Я часами стоял под большим дубом (его листва спасала от дождя) и смотрел на освещенное окно мансарды в надежде увидеть ее хоть мельком. Иногда она возникала на мгновенье, — видимо, вставала со стула, отвлекаясь от уроков. Но мне редко везло. Потом я возвращался домой, дождь хлестал в лицо, и я чувствовал себя героем, перед отправкой на фронт не успевшим проститься с любимой девушкой. Чего бы я ни отдал за возможность хоть секунду побыть с ней!..

Позже я узнал, что большинство моих приятелей было влюблено в ту же девочку и что они тоже бродили вокруг ее дома. То, что я никогда с ними не встречался, следует, очевидно, отнести на счет моей мелодраматической склонности наносить визиты даме сердца именно в дождливые дни…

Похоже, ты прав, Леонид, что-то случилось с любовью и в нашей стране. Я не уверен, что подростки сегодняшней Швеции способны пройти под дождем шесть километров туда и столько же обратно ради того, чтобы в окне увидеть силуэт любимой девушки.

Быть может, всеобщая инфляция поразила и любовь — она тоже упала в цене?

Разумеется, на развитие отношений между мужчиной и женщиной оказывают влияние эпоха и общество, в котором они живут. В Швеции одна из важных проблем — равенство между полами. Наши женщины борются за равенство, в понимании необходимости полного равенства воспитываем мы и детей. Это, безусловно, влияет на отношения между мужчиной и женщиной.

После войны женщины стали больше интересоваться политикой и общественной жизнью. Это относится как к работающим женщинам, так и к домашним хозяйкам. Они требовали образования, работы, одинаковой с мужчинами зарплаты и свободы любого выбора на тех же условиях, что и мужчины.

Важным условием осуществления свободы выбора для женщин стал вопрос об использовании противозачаточных средств при половых сношениях. Смелые женщины, занимавшие руководящие посты в государственных учреждениях, настойчиво поднимали этот вопрос. Они требовали для женщины права самой решать, иметь ли ей ребенка: без этого права женщине трудно было бы достичь свободы выбора. Волновала в этой связи и проблема свободного аборта.

Условия жизни женщин в Швеции улучшаются, и женщины все более уравниваются в правах с мужчинами, хотя борьба за равенство все еще продолжается, многое еще не достигнуто.

Женщина завоевала наравне с мужчиной возможность получать образование, она может сама себя содержать, жить в собственном доме или квартире, с мужем, если ей так хочется, или отдельно со своими детьми, она больше не зависит от мужа материально. Она может теперь сама выбирать постоянного партнера или того, кого хочет просто пригласить в свою постель.

Этот период жизни нашей страны иностранцы ошибочно называют "временем свободной любви", подразумевая под этим, что в Швеции все "спят" друг с другом.

На самом деле "время свободной любви" от предыдущего периода отличается лишь тем, что теперь женщина может выбирать себе партнера на тех же условиях, что и мужчина, не заботясь о материальной стороне дела, зная, что она и сама сможет заработать себе на жизнь.

Нет, любовь не стала "свободной". Она стала более равной. А вот семья как институт начала расшатываться. Женщины и мужчины съезжаются и живут вместе, не вступая в брак, у них рождаются дети, но в любой момент они могут расстаться.

Все труднее сохранить заключенные браки, женщины хотят полнее проявить себя, они не считают пребывание у плиты и рождение детей главным в своей жизни. Они готовы вести с мужчинами конкурентную борьбу за право на работу и власть в обществе.

В новых условиях общество перестраивается. Законы теперь регулируют имущественные отношения не только при разводе женатых, но и при разъезде неженатых: каждый получает половину имущества. Внебрачные дети получают такие же права наследования, как и дети, рожденные в браке.

Все это справедливо и хорошо. Ну, а что происходит с любовью?

Многое свидетельствует о том, что шведы боятся утратить личную независимость, свободу распоряжаться собственной жизнью. При необходимости выбора, ради сохранения работы, положения, жилья, в кризисных ситуациях любовь все чаще приносят в жертву. Горячее желание пожертвовать всем во имя любви, во имя того, чтобы пройти по жизни вместе с любимым человеком, можно видеть все реже и реже.

В семидесятые годы у нас резко уменьшилось число вступающих в брак. Упала и рождаемость.

В восьмидесятые годы отношение к браку изменилось, но своеобразно. Количество заключенных браков стало расти, молодые люди снова хотят создавать семьи. Но число новорожденных по-прежнему угрожающе мало.

Похоже, рост количества браков означает не возрождение любви, а всего лишь стремление завести семью, на которую смотрят весьма прагматично и ценят лишь за определенные удобства совместной жизни.

У шведов есть присловье: одно потеряешь, другое найдешь.

Так мы нередко и рассуждаем сегодня, когда одну связь заменяем другой, то и дело меняя партнеров. Нервно, истерично ищем мы большую, настоящую, идеальную любовь, а наши дети страдают от постоянной "смены декораций". Взрослые реализуют свое право на свободу, а расплачиваются дети. Они тоже испытывают потребность в любви и спокойствии, но кого это интересует?..

Леонид Жуховицкий

Еще студентом, на гроши стипендии слоняясь по Кавказу, я случайно попал в удивительно красивое место: маленький поселок на Черном море между пляжем и горами. Там было все, что нужно человеку, уставшему от многомиллионного города: тишина, малолюдство, фантастический пейзаж — снежники на горах и пятна крыш среди виноградников и мандариновых садов, обилие дешевых фруктов и прозрачное море. Лишь потом я почувствовал, что у поселка есть и недостатки: мало удобств, мало развлечений, всего один плохонький ресторанчик, слабая связь с цивилизацией — узкая извилистая дорога, тяжелая даже для местных водителей.

Тем не менее две недели в поселке у моря дали ощущение счастья, живущее до сих пор.

Несколько лет назад я снова попал в этот поселок.

Почти все в нем изменилось к лучшему. Выросли современные пансионаты, появились первоклассные рестораны, дорога, ведущая к аэропорту, стала прямой и широкой. Обновленный курорт догнал эпоху.

Но — толпы народу, полчища экскурсионных автобусов, покончивших с тишиной, пляж, забитый телами, которые подрумяниваются, как картошка на сковороде. А главное — море, неопрятное, как ванна, в которой мылись впятером…

Получился абсурд: ведь и гостиницы, и дороги, и рестораны строили только для того, чтобы удобней было наслаждаться тишиной и морем. Теперь удобств хватает, а наслаждаться нечем…

Все, о чем ты рассказал, само по себе прекрасно. Конечно, хорошо, когда у каждого отдельная квартира, полная материальная независимость и свобода выбора. Все удобства для любви! Но не теряем ли мы при этом море?

Жизненные удобства необычайно много дают, но ведь многое и отнимают. Я счастлив, что в великолепном современном самолете перелетел через Гималаи. Но втройне счастлив, что через пять хребтов Большого Кавказа прошел пешком, что в начале августа играл в снежки на Мамиссонском перевале, что из трещин в огромном, тридцатиметровой толщины, Цейском леднике пил воду, может быть, чистейшую на земле.

Отношения мужчины и женщины, вероятно, самый увлекательный детектив на свете. Читатель, который сразу кидается в конец книги, чтобы узнать, кто кого убил, конечно, быстрей доберется до истины — но радость его будет очень короткой.

Я завидую твоим двенадцати километрам под дождем: правда, у меня тоже была девочка, и окно было на пятом этаже, но путь туда и обратно составлял лишь шесть километров, так что мои воспоминания вдвое короче.

Хорошую поэзию надо читать по странице в день. Тогда успеваешь все пережить: и тень на оконной занавеске, и обмен взглядами, и касание рук, и удары сердца в ладонь, и слепящую красоту женского тела, которое открывается постепенно и в борьбе, как открывалась Америка конкистадорам, и все прочее, о чем лучше знать не по чужому пересказу. Каждая строчка имеет свою великую ценность, и ни одна не заменит другую.

Наши литературные журналы печатают много стихов о любви, в том числе очень талантливые. Но среди них почти нет стихов о первой любви. Неужели ее пробегают, не заметив?

Несколько слов о независимости.

Однажды ко мне зашла знакомая, которая несколько месяцев назад разошлась с мужем, и стала жаловаться на тоску и одиночество. Чтобы утешить ее, я сказал:

— Зато теперь ты независимая женщина.

Она мрачно ответила:

— Независимая, значит — ненужная.

Стремление к материальной самостоятельности оправдано и благородно. Но часто порыв бывает слишком силен и переходит разумный предел — человеку хочется быть независимым и внутренне. А как этого добиться? Способ только один — не любить. Ведь любви без зависимости не бывает; мы зависим от наших детей, от наших стариков, от настроения и состояния близкого человека. Зависимость эта порой тяжела — зато она спасает от одиночества.

Вообще, если бы было необходимо определить, чем отличаются друг от друга столь близкие и во многом совпадающие понятия "любовь" и "секс", я бы сказал так: любовь — это то, что спасает от одиночества.

…Знаешь, чего я боюсь сейчас больше всего? Чтобы нас с тобой не приняли за моралистов. Чтобы молодой читатель не подумал: вот два человека, которые совсем неплохо провели молодость и ни в чем себе не отказывали, вдруг решили поговорить о сдержанности. А то еще вспомнят насмешливую поговорку: когда человек уже не может служить дурным примером, он начинает давать благие советы.

Сейчас я думаю: если бы все сначала, от чего из прожитого я бы отказался? От чего-то, наверное, отказался бы, — но не от любви. Пожалуй, ни одну из женщин я не вычеркнул бы из прошлого. Никого — ни добрых, ни злых, ни умных, ни глупых. Даже лживых и тщеславных — нет, тоже нет. Все это стало частью меня самого.

Неужели, чтобы не повторить ошибки, надо сперва их совершить? Или трудное время заложило в нас что-то охраняющее душу, в том числе и честно отработанную безответную первую любовь, мельканье тени на занавесках и километры под дождем — твои двенадцать и мои шесть?

Извини, что столь трудные вопросы для ответа оставляю тебе.

Ларс Хесслинд

Друг мой, хотя ты прямо и не говоришь об этом, мне показалось, что в Советском Союзе существует нравственное разграничение между сексом в свободной форме и любовью.

Если такое разграничение действительно существует, то мне его трудно понять, и я был бы тебе очень благодарен, если бы ты смог детальнее объяснить мне свои взгляды на эти вещи.

Например, является ли связь между мужчиной и женщиной на чисто сексуальной почве чем-то негативным и неприемлемым для вас? Как ты относишься к гомосексуализму, лесбиянству и бисексуальности? Допустимы ли у вас такие отношения?

Я всегда считал секс могучей силой, — возможно, самым сильным и важным человеческим инстинктом. Можно ли рассматривать отдельно секс и любовь? Можно ли говорить о любви, если я лишь несколько часов проведу с женщиной в гостинице и больше никогда ее не увижу, — но в течение этих нескольких часов я люблю ее всем сердцем?

Велики ли различия в способности любить у разных людей и народов? Действительно ли любовь это одно и то же для готтентотов, живущих в девственных лесах Африки, и народностей Крайнего Севера вашей страны? Одинаково ли понимают любовь советская и шведская девушки? Насколько сильно история, политика и религия влияли и влияют на мир наших чувств, порождая разнящиеся установки и предрассудки?

Материнская любовь, отцовская любовь, любовь ребенка к родителям, лесбиянство, любовь между мужчиной и женщиной, гомосексуализм — разные ли это формы одного и того же, то есть потребности быть любимым кем-то в обществе тебе подобных, или же нет? Принадлежать другому человеку, заботиться о другом человеке, — быть может, как раз это мы и называем потребностью в любви? Независимо от того, о чем идет речь.

В результате развития общества и личности, воздействий извне (политических решений, религиозных установок и т. д.) потребность эта видоизменяется и у различных людей получает различное выражение. Я не считаю, что люди рождаются гомосексуалистами или лесбиянками. Каждый человек — продукт своей среды и того, что получил в наследство.

Правда ли, что само понятие любви и то, как мы ее воспринимаем, все время меняется? И когда нам кажется, что мы видим существование без любви, не значит ли это, что любовь сегодня просто стала иной по сравнению с тем временем, когда мы были наиболее активными ее потребителями?

Впрочем, слово "активные" вряд ли точно. Разве я имею в виду только активность в области секса? И разве потребность в любви уменьшается при снижении половой активности? Нет, я думаю, как раз наоборот: потребность в любви усиливается с возрастом, по мере того, как человек становится менее деятельным членом человеческого сообщества. Он начинает чувствовать себя лишним, ему кажется, что он уже в тягость своим ближним. И потребность в нежности, дружбе, любви становится еще острее как доказательство того, что человек нужен другим, что им интересуются, что он не остался за бортом жизни.

Что заставляет нас проявлять недовольство, когда любимый человек отправляется в длительное путешествие, когда он прерывает с нами связь или даже когда умирает? Печаль? Или это возмущается наш эгоизм, которому нанесли удар? Если мы плачем оттого, что нам жаль самих себя, выходит, любовь эгоцентрична и ее цель — способствовать нашему хорошему самочувствию?

Я слышал от близких друзей, у которых умерли их любимые, что сразу после этого основным их чувством становилась злоба. Они объясняли мне это так: "Как она могла так поступить? Взять и умереть и оставить меня здесь одного?.."

Я часто задумываюсь: почему любовная связь всегда сопряжена с борьбой за власть? Почему, если двое любят друг друга, каждая сторона стремится перехитрить другую и стать лидером?

То, что сокрыто за этой борьбой, всегда было для меня загадкой. И вовсе само собой не разумеется, что в обществе, где доминируют мужчины, власть — в руках мужчин. Во многих случаях власть находится в руках женщин.

Дорогой мой Леонид, если ты сможешь мне, дилетанту, пытающемуся выбраться из этих необычных лабиринтов любви, указать верный путь, я буду вечно тебе обязан.

Леонид Жуховицкий

Дорогой Лapc, ты задал так много вопросов, что вряд ли я смогу подробно ответить на все — а на некоторые, вероятно, просто не сумею. Но, как у нас говорят, глаза страшатся, а руки делают, — начну, а там будет видно.

Сперва о вещах конкретных.

Я удручающе нормальный мужчина, всю жизнь любил и люблю женщин, поэтому мои суждения об однополой любви, скорей всего, поверхностны. Я думаю, что гомосексуалистами и лесбиянками люди становятся под влиянием не столько среды, сколько гормонов: когда у женщин растут усики и бородка, а у мужчины фигура похожа на женскую, вряд ли тут виновата дурная компания. Но, повторяю, в этом вопросе я не специалист.

Люди в нашей стране относятся к однополой любви чаще всего резко отрицательно, хотя и не агрессивно. Тут общественное мнение и закон, в общем, совпадают. Официально гомосексуализм считается преступлением и даже карается лишением свободы. Но, как правило, закон этот применяется лишь тогда, когда он связан с другими преступлениями — насилием и совращением несовершеннолетних. Хотя иногда дела о гомосексуализме раздувают из мести или из карьерных соображений, чтобы устранить соперника.

На мой взгляд, пора юридическую теорию привести в соответствие с распространенной практикой — наказывать все виды насилия, но не однополую любовь саму по себе. Если гомосексуализм гормональная болезнь, ее надо лечить. Тех же, кто вылечиться не может или не хочет, надо оставить в покое — пусть ищут счастье в той сфере, которая им доступна. Да, они не похожи на нас. Но ведь и мы не похожи на них. И, вероятно, лучшее, что мы можем сделать — это терпеть их, как они терпят нас.

Теперь о самом, с моей точки зрения, важном твоем вопросе — о нравственном разграничении между сексом и любовью.

Да, в нашей стране такое разграничение есть. "Секс в свободной форме" развит у нас, думаю, не меньше, чем в Швеции. Провести вместе ночь, съездить вдвоем в отпуск, крутить длительный, обоим приятный роман — все это в порядке вещей и никого не шокирует. Но "свободный секс", доставляющий немало радости, все-таки знает свое место. И мужчина, имеющий двух вполне качественных любовниц, может тосковать от неразделенной любви. И красавица, прихоти которой охотно выполняют трое или четверо, отворачивается от них, чтобы самой выполнять прихоти пятого.

Можно ли рассматривать отдельно секс и любовь, спрашиваешь ты. Я убежден — можно. В идеальных случаях они совпадают. А если нет? С любимым человеком может быть прекрасно в постельной игре, а может быть и никак. Ну и что? Значит, в этой частности, пусть и очень важной, не повезло. Ты прав, секс могучая сила. Но, наверное, любовь все-таки сильнее.

Я бы сказал так: секс отличается от любви, как партнер по теннису от близкого друга. Оба необходимы, но один только на корте, а другой всегда.

Впрочем, не исключено, что я сейчас говорю о сексе в чересчур узком понимании. А взять любимую женщину за руку — это разве не сексуальное удовольствие? А ехать с ней в одной машине? Лежать рядом на одном пляже? Смотреть один фильм? Просто знать, что она читает в соседней комнате?

Пожалуй, любимый человек доставляет сексуальную радость самим фактом своего существования…

Полностью с тобой согласен: постоянная потребность заботиться о другом человеке и есть самый точный показатель любви. Даже яростная страсть такую потребность сплошь и рядом не вызывает.

Возможно, я не прав, но мне кажется, что из всех стран, где мне удалось побывать, именно в нашей престиж любви стоит наиболее высоко. Наша литература редко рассматривает любовь как пролог к хорошей, спокойной, обеспеченной жизни. Зато с какой охотой любовь противопоставляется спокойной и обеспеченной жизни!

Да и в реальности люди до сих пор не просто приносят любви вынужденные обстоятельствами жертвы (это понятно), но и как бы стараются принести побольше жертв — словно язычники своему грозному, непознаваемому, нелогичному богу.

В нашей стране писатель, помимо основной работы, является чем-то вроде священника, — с ним советуются устно и письменно о множестве личных дел. Очень часто пишут просто, чтобы выговориться, особенно женщины. Так вот, излюбленная схема таких исповедей — все имела и все бросила ради некрасивого, небогатого, невезучего, но любимого. Причем пишут об этом не с сожалением, а с гордостью: любовь без жертв в сознании моих соотечественников словно бы несет печать второсортности.

Сейчас вот думаю: что тому причиной? Наверное, многовековой опыт трудной жизни. Войны, революции, голод, разруха, разнообразные социальные сдвиги в течение веков убедили людей, что в тяжелый момент можно надеяться только на проверенные человеческие отношения. А тяжелые моменты в жизни моих соотечественников встречались, к сожалению, слишком часто. Вероятно, отсюда и стремление многократно проверить на разрыв то, что связывает мужчину и женщину. Секс приносит радость сегодня — спасибо ему за это. А любовь — это то, что останется, когда уйдет все остальное.

У наших народов очень разный социальный опыт. Для поколения моих родителей любящая женщина — та, что способна пять лет ждать мужа с войны и десять лет — из тюрьмы. Мой родной дядя пробыл в тюрьме (без всякой вины, в сталинские годы) семнадцать лет, после чего вернулся к жене и взрослой дочери — его дом остался его домом.

Ты, конечно, понимаешь, что в такой системе ценностей секс занимать главное место просто не мог. Он существовал в тех же формах, что и в других странах, но существовало нечто сверх него. Очень условно я определил бы это так: если нормальная температура любви 36,5, то в нашей стране ее обычный градус 39 или 40. Хорошо это или плохо, мне судить трудно, — я никогда не умел удержаться на температуре 36,5.

Ты расширяешь диапазон любви за счет материнской, отцовской, любви детей к родителям. Полностью согласен — все это вещи одного порядка, потому что дают великое счастье заботиться о близком человеке. Не случайно и грудной младенец, и сильный взрослый мужчина слышат одну и ту же формулу любви: "Ты мой маленький!" Если же рядом с человеком нет другого человека, он любит собаку или кошку. Это естественно: живое тянется к живому.

Помню, в детстве мы смеялись над одинокой старухой, делившей комнату и миску супа с беспородной, тоже старой собакой. Откуда бралась в нас эта глупая жестокость? Ведь мы даже в стихах воспевали собачью верность человеку — почему же человеческая верность собаке способна вызвать недобрый смех?

Одна пожилая женщина рассказала мне, что встает ежедневно в шесть утра, чтобы накормить голубя: он прилетает на балкон и, если не находит в блюдечке зерна, начинает стучать клювом в окно. Между прочим, у женщины этой есть муж, дочь и два внука. Зачем ей еще и голубь?

Я думаю об этом вот что: сколько бы ни было в мире любви, ее никогда не будет слишком много…

А теперь у меня вопрос к тебе.

У нас сейчас довольно много пишут о проституции — много и, к сожалению, довольно поверхностно. Я на три недели оторвался от нашей с тобой книги, чтобы попытаться проанализировать эту новую для нашей печати проблему. И вот что я хотел бы узнать у тебя. Иногда говорят, что женщину толкает к проституции нужда. У меня нет в этом уверенности. Даже в нашей стране, не самой богатой, никто не голодает. А Швеция богата по-настоящему. Вот я и хочу спросить: есть ли у вас проституция? И, если есть, что порождает ее в одной из самых благополучных стран на земле?

Ларс Хесслинд

Друг мой, я долго думал над твоим вопросом, есть ли у нас в Швеции (одной из самых богатых и высокоорганизованных стран мира) проституция? И если есть, то почему?

Проституция — явление на земле древнее, быть может, такое же древнее, как и сам человек. Но так же, как и ты, я считаю эту проблему интересной и готов ее обсудить, ибо это помогает понять род человеческий и его историю.

Существует ли проституция в социально благополучной Швеции? Да, конечно, и у нас в стране проституция существует. В крупных городах есть уличная проституция. Девочек по вызову и другие услуги предоставляют некоторые сексклубы, хотя это и запрещено законом. Прежде чем перейти к более глубокой аналитической дискуссии, я должен признаться, что сам не обладаю большим практическим опытом в этом вопросе.

А ведь чтобы разобраться в причинах и следствиях какого-либо сложного явления, писателю необходимы знания. Мой же личный опыт ограничивается лишь несколькими посещениями борделей в портах Средиземного моря. Я плавал тогда юнгой на шведском торговом судне во время летних каникул — я учился в реальной школе, мне не было еще и восемнадцати. Мои старшие товарищи, которые потащили меня в публичный дом, уверяли, что эти визиты носят учебный характер и являются необходимой частью матросского образования. Насколько мне помнится, им не составило большого труда уговорить меня пополнить свои знания. Как бы там ни было, я надеюсь, что мои прегрешения теперь будут списаны за давностью лет. Несмотря на пройденный курс, я не стал ни моряком, ни экспертом в области проституции. Тем не менее позволь мне порассуждать на данную тему.

Почему человек занимается проституцией? Вероятно, на этот вопрос существует бесконечное множество ответов и мужчин и женщин, занимающихся проституцией. Прежде чем остановиться на проблеме женской проституции, мне хочется взглянуть на проблему проституции шире.

Проституция, как я ее понимаю, широкое понятие: это всякое унизительное действо, которое совершается за плату в любой форме.

Разве это не проституция, когда подчиненные лижут ботинки своим начальникам ради каких-либо привилегий? А ведь это происходит постоянно.

Разве это не проституция, когда художники и писатели ставят свой талант на службу угнетателям и власть имущим, получая в награду золото и земные блага? И если да, то существует тьма-тьмущая проституток и среди мужчин, и среди женщин.

Где та грань, за которой можно говорить о проституции?

Если я дарю женщине дорогой подарок и приглашаю ее на ужин в шикарный ресторан и она потом отдается мне — можно ли это приравнять к уличной проституции?

Или: если писатель не пишет правду, чтобы иметь возможность вести удобную жизнь безо всяких осложнений, разве это не проституция? В моем понимании провести упомянутую грань чрезвычайно трудно, и многим людям следовало бы выстирать сначала свое собственное белье, а потом уже обрушиваться на "ночных бабочек".

А теперь сведем твой вопрос к одной только женской проституции. Для того, чтобы ответить на него, я связался с социологами соответствующего профиля. Я спросил их, почему молодые шведки идут на улицу и продают себя. Ведь страна наша богата, и у нас широко развита помощь как в социальной, так и в экономической сфере. Для этого мы и платим самые высокие в мире налоги.

При поверхностном рассмотрении наиболее частой причиной проституции в нашей стране называют деньги. Женщинам деньги необходимы для многих целей.

Но существуют, конечно, и другие, скрытые, причины. В основном женщины-проститутки не слишком образованны, это относится и к проституткам мужского пола. Как правило, их родители — рабочие, разнорабочие и те, кто живет на пособие. Среди проституток больше всего дочерей рабочих, куда реже на улице можно встретить детей из обеспеченных и интеллигентных семей.

В основном на улицу идут дети разведенных родителей или матерей-одиночек, которые с малолетства перевидали дома множество мужчин. Как правило, у них не складываются отношения с родителями. Не редкость и пристрастие проституток к наркотикам, и это объяснимо, поскольку родители употребляли алкоголь или наркотики на глазах у ребенка. Часто они жили в неустроенных, бедных домах, у них не было контакта со взрослыми. Это, в свою очередь, означало, что им было сложно адаптироваться в коллективе, что они становились "трудными" детьми в школе и без присмотра днем и ночью бегали по улице. Картину может дополнить раннее приобщение к преступному миру.

Тут цепочка: нерегулярное посещение школы приводит к плохой успеваемости, что вкупе с мелкими правонарушениями и употреблением наркотиков ведет к безработице.

Все очень просто. Уделом таких женщин становится самый низкооплачиваемый, грязный и однообразный труд. Тот, кто не справляется с работой, теряет место. Товарищи по работе не проявляют солидарности по отношению к тем, кто подводит коллектив. Уволенной молодой женщине остается уповать лишь на социальную помощь, чтобы как-то просуществовать. Сеть социальной помощи хорошо развита, но существует ряд условий для ее получения. Женщина, например, все время должна доказывать властям, что она активно пытается получить работу на рынке рабочей силы. Но наркоманкам это сделать нелегко, и тогда на них оказывают давление — вовсе лишают пособий.

Людям трудно составить правильное экономическое уравнение, если денег должно хватать на оплату жилья, пищи и дорогостоящий алкоголь или наркотики. Для молодых отчаявшихся женщин реальный способ раздобыть деньги в этой тяжелой ситуации — продавать свое тело. Такой рынок всегда существует. От покупателей нет отбоя. Неженатые. Женатые. Безобразные и красивые. Высокие и худые. Низкие и толстые.

Задавая вопросы в процессе изучения проблемы проституции, я встретился с почтенной преподавательницей младших классов, которая в течение трех лет была уличной проституткой. Для нее этот период жизни был отнюдь не ужасным, а напротив — полезным и поучительным. Теперь, когда учителя собираются во время перемен на чашечку кофе, ей нравится шокировать их своими признаниями. Она говорила мне, что ей доставляет удовольствие смотреть на испуганные лица учителей, когда в разгар разговора она вдруг заявляет:

— Для меня то время, когда я была проституткой, было чрезвычайно интересным, ведь я…

Она сказала, что на путь проституции ее толкнуло любопытство, жажда сексуального наслаждения, денег и приключений. Но она, безусловно, исключение в том полумире, где обитают проститутки.

Проститутки в Швеции редко работают на мужчину-покровителя, так называемого сутенера. Чаще всего по собственной инициативе они снимают дешевую комнату в каком-нибудь доме, идущем на снос, куда и приводят своих клиентов. Эти женщины могут "оказывать услуги" и в автомобиле клиента.

Большинство проституток употребляет наркотики. Многие колются. Так как группа наркоманов часто пользуется одним и тем же шприцем, вирус СПИДа от зараженного наркомана может быть передан здоровому. Таким образом большинство молодых проституток являются распространителями жизненно опасного вируса, который ведет к заболеванию СПИДом.

Мне трудно рассматривать женщину-проститутку как единственную виновницу происходящего. Ей необходим клиент, тогда только можно вести речь о проституции. Быть может, именно мужчина является виновником всего этого свинства. Он — потребитель. Человек, покупающий женское тело, чтобы дать выход своим темным вожделениям. Проститутки рассказывают невероятные истории о том, чего от них требуют за деньги мужчины. Волосы становились дыбом, когда упомянутая выше учительница, в прошлом проститутка, рассказывала о половых извращениях мужчин. Возможно, в отдельных случаях причина такого поведения кроется в глубоко запрятанных психологических травмах, отклонениях, которым мужчины иногда должны дать выход. В таких случаях проститутка выступает в роли помощницы для такого мужчины, часто почтенного отца семейства с респектабельным общественным фасадом, мужа, который никогда бы не осмелился продемонстрировать подобные извращения жене.

Мужчины, покупавшие услуги "асфальтовых орхидей", признаются, что они никогда не помнят лиц проституток. Шлюха всегда безлична.

Трудно понять тех мужчин, у которых красивые женщины, но которые тем не менее пользуются услугами проституток. Что толкает их на этот шаг — стремление угнетать и унижать или просто жажда безответственного полового акта с партнером без имени и лица? Бывают ли такие склонности у женщин?

Большинство людей в нашей стране считает, что проституция — это зло. Она процветает вне закона, на одной почве с преступностью и наркоманией. Проституция ведет к распространению опасного вируса СПИДа и к самой болезни, в то время как общество делает все возможное, чтобы избавиться от этой опасной болезни.

Некоторые наши женские организации выдвигают сейчас требование привлекать к уголовной ответственности клиентов проституток — это, по их мнению, должно помочь ликвидировать проституцию как явление. Поборники этой идеи исходят из коммерческой аксиомы: если нет покупателя, нет и продажи. Без покупателей рынок умирает.

Я против этого. Я считаю, что даже если ввести закон, объявляющий преступником клиента-мужчину, проституция от этого не прекратится. Она станет только более завуалированной. Возможно, она исчезнет с улицы с тем, чтобы сохраниться в более скрытых формах.

Женские организации, которые борются с проституцией и участием женщин в производстве порнографических открыток, очень активно выступают против мужчин, которые покупают услуги проституток. Одно время эти активистки занимались тем, что отправлялись в излюбленные проститутками районы и фотографировали номера тех автомобилей, которые подбирали там проституток. Потом сфотографированные номера обнародовались в ежедневной прессе и на больших афишах, вывешенных на улицах и площадях.

Каждый мог, например, прочесть:

"В автомобилях с перечисленными ниже номерами проститутки Гетеборга оказывали свои услуги вечером, 22 апреля 1985 года…"

Действия активисток не вызвали понимания у проституток, оценивших эту акцию как посягательство на их ремесло. Они делали все, чтобы помешать воинствующим женским организациям.

Что же общество может предпринять, если оно хочет покончить с проституцией? В Швеции осуществляется проект, который, как мне кажется, может помочь проституткам вернуться к жизни, более достойной человека. В одном из наших крупных городов сотрудники социальной службы обратились к проституткам, предложив им ряд альтернатив, если те изъявят желание изменить образ жизни. За то, что они покинут улицу, им предоставят жилье, работу, образование, помощь психологов и наркологов. Результат был весьма ободряющим. Оказалось, что большинство женщин покончили бы с проституцией, если бы взамен им была обещана полноценная в их понимании жизнь. Иными словами, проститутки выходят на улицу и позволяют позорить и унижать себя не ради удовольствия, а потому что у них нет выбора. Вы никогда не встретите на улицах Гетеборга, Мальме и Стокгольма женщин — адвокатов, врачей, ученых, преподавателей, инженеров, директоров — или их дочерей, прогуливающихся в поисках клиентов. Нет, друг мой, там можно увидеть лишь слабых. Тех женщин, которым не удалось найти себе достойное место в шведском обществе. Тех женщин, которых предали родители, товарищи, ближние. Тот факт, что некоторые мужчины пользуются услугами проституток, а одинокие мужчины получают за плату полчаса утешения, я не могу рассматривать как причину для сохранения проституции.

Слабых втаптывают в грязь при любой общественной системе. Каково отношение к проституткам в Советском Союзе? Каков твой взгляд на проституцию?

Леонид Жуховицкий

Дорогой Лapc, на первые твои вопросы ответить несложно: проституция у нас есть, официальное отношение к ней однозначно отрицательное, общественное мнение, по существу, совпадает с официальным.

Мое мнение? Вот тут коротким ответом не отделаешься.

Дело в том, что я нахожусь в сложном положении. Пока мое письмо шло к тебе, пока ты писал ответ, а почта несла его из Гетеборга в Москву, я закончил статью о проституции, отдал в наш популярный молодежный журнал, и она уже опубликована. Чтобы выполнить обязанности хорошего оппонента, я должен сейчас с тобой яростно спорить. Но, увы, мое мнение во многом совпадает с твоим, и статья в журнале это зафиксировала. Двух точек зрения на проблему у меня нет, я вынужден изложить ту, что имеется.

Прежде всего, что такое "проституция"? Наиболее распространенная в нашей стране формулировка — продажа тела. У меня это определение возражений не вызывает, я готов его принять.

Но если с этой позиции взглянуть на целый ряд жизненных явлений, даже при беглом анализе выяснится, что дамы, готовые раздеться за договорную сумму, в торговле туловищем не монополистки. Формы самопродажи куда многочисленней и прихотливей.

Конечно, прийти за плату в гостиничный номер к иностранцу или на квартиру к соотечественнику — проституция без всяких оговорок. Ну а, допустим, выгодное замужество, брак по корысти, стремительный прорыв к материальным благам, обеспеченный и с тылу, и с флангов и вообще со всех сторон официальными штампами — это что? Чем расплачивается расчетливая невеста за будущее многолетнее благополучие? Так почему же розничная торговля телом единодушно осуждается, а за оптовую преподносят цветы?

Впрочем, в оптовой коммерции со слабым полом успешно конкурируют рыцари и джентльмены.

В самом деле, что приносят на алтарь выгодного брака крепкие телом и не слабые духом, на все готовые и на все способные зятья?

За что их награждают резко возросшим уровнем жизни или молниеносной карьерой? Нет слов, они трудятся — но как определить этот труд?

Наконец, не худо бы установить, где начинается и где кончается тело. От макушки до пят или только середина? Логично ли, воспрещая к продаже филейную часть, бестрепетно выкладывать на прилавок все остальное?

Когда талантливый человек во имя житейских благ ставит мозги на службу лживой, а то и подлой силе, как назвать это занятие? Впрочем, известно как, — именно так и называем. Но что-то не припомню, чтобы за политическую или литературную проституцию тащили в милицию или требовали справку от венеролога.

Ну, а совесть, таинственная субстанция, живущая, видимо, тоже где-то в нашем теле, ибо где же ей еще помещаться — разве редко продается она?

Нет, я вовсе не оправдываю продажу конкретного тела за конкретную сумму — я просто ищу место этого вида проституции среди других…

Еще неясность — где та грань, за которой женщина нестрогих нравов становится профессионалкой?

Девушка познакомилась с мужчиной, зашла к нему послушать музыку и осталась ночевать. Хвалить, может, и не за что — но при чем тут проституция? Взрослые люди, каждый сам себе хозяин.

Девушка познакомилась с мужчиной, зашла с ним в кафе-мороженое, а потом осталась ночевать.

Зашла с ним в ресторан, а потом осталась ночевать.

Осталась ночевать, а потом получила подарок.

Осталась ночевать, а потом получила деньги на подарок.

Осталась ночевать, а потом получила деньги уже без ритуальной фразы: "Выбери, что нравится самой".

Всмотрись в эту лестницу — одна ступенька почти не отличается от другой. Да и "подарок" — сколько вмещает этот этап! Букет цветов просто предписывается всеми современными нравоучителями. А коробка конфет? А сережки из пластика? А косынка, маечка, кофточка? Колечко с дешевым камнем? С недешевым? С дорогим?

Так где же роковой рубеж? С какой ступеньки в ужасе бросаться назад? Тут и взрослый-то, бывалый, задумается. А каково бедной девушке? Всего-то и хотела порезвиться, пока молода, запастись воспоминаниями на отдаленную старость — а, глядишь, уже куплена и оплачена. Раз оплачена, два — а потом за так и обидно, и накладно. Нынче у девушек расходы большие…

Каковы реальные заработки проституток?

Я занимался этим вопросом — вопреки легендам, оказалось, что они очень умеренны. Среди бывших проституток богатых практически нет. Деньги, легко приходящие, и уходят легко. Очень велики накладные расходы: одежда, так сказать, "рабочий кабинет", частный врач и т. д. К тому же в большинстве профессий чем больше стаж, тем больше заработок. В этом же ремесле наоборот — годы растут, а доходы падают.

Если взять одни сутки из жизни общедоступной дамы, вполне можно разинуть рот: за ночь она может получить больше, чем академик за день. Если же взять пятнадцать — двадцать лет, поразишься ее нищете: все, что пришло, разлетелось. Строго говоря, проститутка отдает себя не за деньги, а за право подержать их в руках.

Древнейшую в мире профессию принято считать безнравственной, но весьма выгодной. Мой дилетантский анализ показал, что это не совсем так. Торговля телом не более безнравственна, чем спекуляция должностью, талантом или душой. Но, увы, куда менее выгодна…

Ты полностью прав — предложение зависит от спроса. Но кто они, мужчины, пользующиеся услугами проституток, завсегдатаи рынка, где все ряды мясные? Ведь при нынешних нравах так легко получить бесплатно то, за что они платят, и немало. К тому же случайное знакомство с купленной женщиной часто приводит к неслучайному знакомству с венерологом, а в последнее время над платной кроватью висит вовсе уж страшное — беспощадный топор СПИДа.

Что же за фанатики платят деньги за право напиться из корыта общего пользования?

Все просто и печально: продажная любовь — для закомплексованных, невезучих, убогих, безнадежно одиноких. Видимо, проституция потому и существует несколько тысячелетий, что нередко выступала как уродливая, извращенная, но все же форма общественного милосердия.

Помимо общеизвестных прав — на работу, образование, медицинскую помощь и т. д. — мужчины и женщины имеют биологическое право друг на друга. В особо несчастливых случаях постельная коммерция позволяет это право на низшем уровне, но все же реализовать.

Решительным действиям шведских противниц проституции я сочувствовать не могу. Я давно заметил, что сытый и благополучный очень редко делится с голодным и невезучим своим достатком, но охотно и сладострастно следит за нравственностью аутсайдера. Интересно, понравится ли охотницам за номерами крамольных машин, если, например, проститутки объявят войну адюльтеру и опубликуют в газетах фамилии этих женщин и их любовников? Мне вообще кажется, что слежка и донос — не лучшие методы борьбы за высокую мораль.

Есть у проблемы и еще одна грань. Наш великий писатель Герцен заметил когда-то, что красота это тоже талант. Верно, талант — ни за что дается природой и, как всякая яркая одаренность, нарушает размеренное течение жизни, принося окружающим то радость, то беду.

Ну, а одаренность в любви, в том числе и плотской, — разве она поровну распределяется между людьми? И легко ли жить по одному обычаю князю Мышкину и Дон-Жуану, Джульетте и Кармен? И разве не встречаются в жизни женщины, гениальные в любовной игре и не умеющие, увы, иным способом равноценно выразить себя?

Так что же делать — принять проституцию как неизбежность, максимально облагородить и легализовать? Такие идеи носятся в воздухе. Но я с этой мыслью согласиться не могу — как говорится, душа не принимает. И так в мире слишком многое продается и покупается. Если еще и любовь превратится в массовый товар, во что через два-три поколения превратимся мы? Платный поцелуй, корыстное прикосновение — нет, только не это!

Конечно, я понимаю, что жизнь вполне сможет с моими эмоциями не посчитаться. Так как быть, что противопоставить расчетливому разврату?

Ни на мораль, ни на страх я не надеюсь. Если трезво поразмыслить, верить можно только в любовь. Пожалуй, лишь она способна уберечь девушку от панели перед гостиницей, как, впрочем, и решить множество иных проблем. Вот почему, в частности, я пишу о любви, вот почему я с радостью читаю твои рассказы о ней…

Дорогой Лapc, видимо, в нашем диалоге неизбежна еще одна тема, так сильно, хоть и косвенно, повлиявшая на нашу с тобой прозу. Я имею в виду женскую эмансипацию. Это движение прошло в наших странах огромный путь, уже можно сделать существенные выводы. Вот я и хочу спросить — что думают об эмансипации в Швеции? Что думаешь об этом процессе ты? Я знаю, что ты прогрессивный человек и верный сторонник эмансипации. Но я попросил бы тебя привести аргументы не только "за", но и "против" — если ты их видишь.

Ларс Хесслинд

Дорогой Леонид!

Всем известно, что детей рожает прекрасный пол. И, конечно же, существуют большие биологические различия между женщинами и нами, мужчинами.

Но я отнюдь не считаю, что вся проблема эмансипации сводится к тому, что женщины хотят стать мужчинами. Напротив, в Париже я столкнулся с тем, что воинственные феминистки усиленно защищают свою женственность и даже выступают с речами в броских изящных нарядах, в туфлях на высоких тонких каблуках, в чулках в сеточку со швом сзади, в прекрасно сшитых юбках модной длины. Они гордятся тем, что они женщины, и любят подчеркивать это. По-моему, эмансипация вовсе не означает, что женщины стремятся походить на мужчин. В основном речь идет о социальном равенстве. Желание женщин, чтобы их принимали всерьез, чтобы их считали полноценными людьми, полноправными членами общества, так же естественно, как желание американских или южноафриканских чернокожих добиться социальной справедливости.

В каждой революции существуют силы, противящиеся переменам. Силы, которые тянут назад. Силы, которые пытаются остановить время и удержать неограниченную власть в своих руках.

Но застой — тоже враг перемен. Многие мужчины так же реагируют на борьбу женщин за освобождение, как белое общество реагирует на желание черных быть равноправными людьми. Женщины хотят, чтобы в социальном и экономическом плане к ним относились как к мужчинам и за труд платили бы тоже как мужчинам.

Конечно, существуют различия между мужчинами и женщинами, но существуют и различия между мужчинами и между женщинами. Мы можем быть умными или глупыми, сильными или слабыми, разговорчивыми или молчаливыми, гомосексуалистами, бисексуалистами, бедными, богатыми, желтыми, черными, белыми, кудрявыми, с прямыми волосами, честными, бесчестными, терпимыми, жестокими, либералами, пацифистами, сионистами, коммунистами, консерваторами, революционерами, капиталистами…

Почему именно тот факт, что женщины есть женщины, чье предназначение в земной жизни — рожать наших детей, обрекает женщину на худшую в социальном отношении жизнь? Мне это понять трудно.

В нашей стране женщины отстаивают свои права. И эмансипация добилась уже многого. По закону женщины у нас должны получать равную с мужчинами плату за равный труд.

На наших предприятиях есть омбудсман — инспектор по вопросам равноправия; кстати, это женщина. В ее обязанности входит следить за тем, чтобы на рынке рабочей силы женщины не подвергались дискриминации.

В объявлениях о приеме на работу у нас теперь запрещается указывать, что нужна, например, женщина тридцатилетнего возраста или что нужен мужчина с экономическим образованием.

В объявлении о наличии рабочих мест следует указывать, что вакансии открыты как для мужчин, так и для женщин. В конкурсе могут участвовать и те, и другие.

Если работодатель обойдет это положение и наймет мужчину, женщина, обладающая равными с мужчиной деловыми качествами, сможет обратиться к омбудсману с протестом и потребовать проведения конкурса. Решение можно обжаловать в арбитраже. Таким образом, теоретически у женщин появилась возможность добиваться справедливости. Но вряд ли такой порядок приведет к социальной справедливости вообще. Работодатели найдут много лазеек, чтобы обойти закон.

Ты спрашиваешь меня о моих аргументах "за" или "против" эмансипации. Это все равно что спрашивать об аргументах "за" или "против" апартеида в Южной Африке.

Для меня тут не может быть сомнений и колебаний, поскольку я вырос в условиях одной из самых старых демократий мира. Само слово "демократия" подразумевает всеобщее равноправие независимо от расы или пола.

В демократической стране женщины не должны быть гражданами с более низким статусом по сравнению с мужчинами. Но, к сожалению, осознать это и на словах утверждать данный постулат — еще не все. Его нужно осуществить на практике.

У нас, например, отцу предоставляется декретный отпуск. Это значит, что после рождения ребенка отец в течение девяти месяцев может оставаться дома и ухаживать за ним, получая при этом полную зарплату. Таков закон. И все равно закон этот используется недостаточно эффективно.

Достижению равенства полов препятствуют в основном мужчины, которые, воздействуя на общественное мнение, борются с идеями равенства.

Бог свидетель, что я против навязчивой склонности шведских законодателей принимать новые и новые законы, но если ничто больше не помогает, они должны прибегнуть к крутым мерам и в этом важном деле. Хотя лучше всего, если бы равенство между полами было достигнуто посредством развития информации и на основе всеобщей практики.

Конечно же, и детей следует воспитывать в духе равенства полов. Но здесь нам предстоит еще многое сделать, хотя, возможно, мы и продвинулись дальше других стран мира в этом вопросе.

Что сегодня более всего воздействует на общественное мнение и особенно на формирование мировоззрения детей? Телевидение, кино, комиксы и — до некоторой степени — книги. Они знакомят наше подрастающее поколение с тем, как надо понимать мир и жизнь, как надо мыслить, какие идеи хорошие, а какие нет, что правильно и что неправильно. Длительное время я исследовал, чему учат наших детей средства массовой информации, когда они затрагивают темы, посвященные равенству полов. Результаты оказались очень интересными, если исходить из тезиса, что информация влияет на отношение человека к жизни.

В Швеции издается 20 миллионов экземпляров комиксов, обычно переводных, для детей в возрасте от шести до тринадцати лет. Сами по себе комиксы не столь уж сильный фактор воздействия на фоне других средств массовой информации. Но вкупе со второразрядными и третьеразрядными американскими видеофильмами и фильмами для обычного экрана влияние их сильно усиливается. Тем более что Швеция — одна из самых густо оснащенных видеоаппаратурой стран.

Что же дети узнают о женщине из комиксов?

В комиксах ей отводится в основном одна-единственная роль. Она всего лишь безвольная дуреха, которая обычно запутывает свою жизнь и попадает в зависимость от врагов. И мы, мужчины — герои, ее спасаем.

В нашем блистательном мире комиксов и дешевых телевизионных фильмов существует только два типа женщин: порядочная и непорядочная. Порядочную женщину легко узнать — она блондинка, платье у нее с глубоким вырезом, но бюст умеренный. Непорядочная женщина — брюнетка, декольте у нее побольше, и соответственно увеличен бюст.

Женщины — героини средств массовой информации — выступают лишь в роли подручных и ассистентов мужчин. Если они когда-либо и занимают руководящее положение, значит, они брюнетки и желают миру зла. При помощи своих вассалов они угрожают человечеству и всей жизни на земле. К тому же это происходит не в наших условиях, а где-нибудь в Ледовитом океане, на Северном полюсе или в джунглях. Короче говоря, далеко от тех мест, где живут люди.

Интересно и то, что женщина, стоящая у власти, никогда не командует нормальными белыми мужчинами. У нее в подчинении какие-то странные треугольные существа или инопланетяне, в лучшем случае — низкорослые готтентоты из далеких африканских джунглей.

Смешно, скажет кто-нибудь. Но если мы над этим задумаемся, то увидим закономерности, которые не покажутся такими уж смешными. В нашей стране дети до пяти лет играют в одни и те же игры, независимо от их пола.

Но однажды происходит странная вещь. Шестилетние мальчики начинают презирать девочек. Восьмилетние — теряют к девочкам всякий интерес. В десять лет будущие мужчины чуть ли не плюют на своих будущих партнерш по любовным приключениям и браку. И лишь в двенадцатилетнем возрасте начинают их признавать. В пятнадцать лет популярность девочек растет. Возникает, наконец, мнимое равенство. Но, честно говоря, девочки, вам никогда не догнать нас, ребят!

Что я хочу всем этим сказать? Отношение к женщине и решение проблемы равенства полов решается не только дома, в детском саду или в школе. Огромную роль здесь играют средства массовой информации. С этой точки зрения, я думаю, как шведским, так и советским детям прививается определенный, неправильный взгляд на женщин. Чтобы изменить это в нашей стране, нужна, по-моему, своего рода культурная революция. Газеты, комиксы, теле- и кинофильмы, книги, реклама должны утверждать, что женщина не является гражданкой второго сорта, дурехой, которая не может сама о себе позаботиться и чье призвание, в конечном счете, быть прикованной к плите и рожать детей. Только в этом случае отношение к женщине будет меняться, уравнивая ее с мужчиной. Но до этого нам в Швеции еще далеко.

И все потому, что мощные силы в высших политических кругах и в мире коммерции, а также средства массовой информации — против радикального изменения в нашем отношении к женщине. Достаточно раскрыть любую еженедельную газету, чтобы в этом убедиться.

В некоторых областях нашей жизни стремление женщин к равноправию заводит их порой слишком далеко. Вот что произошло в этом году у нас в издательском мире. Женщины-писательницы в издательстве, принадлежащем писателям, постановили рассматривать произведения женщин менее строго, чтобы таким образом большее число женщин смогло опубликовать свои произведения. Но можно ли произведения искусства оценивать, исходя из принципа равенства, политических или религиозных соображений?

Писатели и художники должны прежде всего иметь что сказать. У хорошего писателя нет пола. Он может быть и мужчиной, и женщиной. Или даже и тем, и другим.

Нам в Швеции предстоит еще многое сделать, чтобы установить полную социальную и экономическую справедливость. Мне кажется, мы на правильном пути. Пусть даже экономическая независимость женщины приводит к увеличению разводов. Вероятно, именно этим мы расплачиваемся за освобождение женщины от тысячелетнего угнетения ее мужчинами. Но в основном расплачиваемся даже не мы, а дети!

Мне с болью приходится констатировать, что детей, родители которых в разводе, становится все больше и больше и что растут они в худших условиях. Но, может быть, я напрасно беспокоюсь? Может быть, лучше иметь одного счастливого родителя, чем двух несчастных?

Леонид, каким опытом в решении проблемы неполной семьи располагаете вы в Советском Союзе? После войны у вас ведь осталось много детей-сирот. Как складывалась их жизнь?

Лично я убежден, что мы, мужчины, можем многому научиться у женщин. Как в эмоциональном, так и в интеллектуальном плане. Тот мир, что мужчины построили в ходе исторического развития, не представляет собой ничего, чем можно было бы гордиться. Разве, наконец, не пришло время разрешить женщинам принять от нас эту эстафету? Вряд ли они создадут мир хуже того, что создали мы.

Если посмотреть на сумасшедшую гонку вооружений, получится, что мы, мужчины, построили на нашей планете арену для смерти. Мужчины созданы для борьбы и соперничества, возможно, поэтому мы строим мир, в котором всегда есть место войне.

Несомненно, у женщин инстинкт сохранения жизни развит сильнее. В этом, по-видимому, и заключается главное различие между мужчиной и женщиной. Располагай женщины властью, возможно, все их решения были бы на благо жизни. И общество, которое воспроизведет жизнь, вырастет из матриархата.

Эмансипация в современном индустриальном обществе, где роль женщины затушевана, сама собой подразумевается. Она столь же закономерна, как и то, что солнце всходит на востоке. Как относятся к эмансипации в Советском Союзе? Каково твое личное мнение по этому вопросу? Каково положение советской женщины? Кто у вас смотрит за домом и детьми?

Леонид Жуховицкий

Дорогой Ларс, мне жаль, что неточность в определении, моя или переводчика, заставила тебя решать задачу, непосильную для интеллигента и джентльмена, — искать негативные стороны в благородной идее эмансипации. Ты, конечно, прав: ставить под сомнение принцип женского равноправия нелепо и несерьезно. Однако, когда у нас говорят об эмансипации, обычно имеют в виду не абстрактную идею, а реальный, сложный, много лет идущий процесс. Попытка разобраться в его закономерностях вовсе не обязательно реакционна.

К такому анализу вынуждает целый ряд обстоятельств, из которых одно особенно тревожно: в странах, где эмансипация развивается наиболее успешно, с каждым новым поколением все больше женщин добивается равенства в очень важной области — так же, как и мужчины, они не рожают детей. Если так пойдет дальше, лет через двести спорить об эмансипации будут не русские и не шведы — их просто не останется на земле. Готов присоединиться к тебе в критике плохих фильмов, подчеркивающих в женщине биологическое начало. Но какое кино виновато в том, что в развитых странах из множества женских занятий самым непрестижным становится материнство?

Похоже, практика движения за женское равноправие где-то отклонилась от пути, предписанного ей передовой теорией. Рано или поздно нам все равно придется посмотреть в глаза этой реальности. Надеюсь, это не сочтут дремучим консерватизмом: ведь можно быть сторонником цивилизации и тем не менее не одобрять уничтожение лесов, Чернобыльскую катастрофу, кислотные дожди в Европе и гибель рыбы в Северном море.

Итак, что же показывает практика в нашей стране?

Вряд ли я ошибусь, если скажу, что из всех стран именно в нашей эмансипация была проведена наиболее быстро и последовательно: семьдесят лет назад, сразу после революции, женщина была полностью уравнена в правах с мужчиной. Во всех правах — и на образование, и на труд, и на участие в управлении государством, и, разумеется, на решение семейных проблем.

Мало того, практика эмансипации обогнала теорию. Общество усиленно помогало женщине реализовать все ее узаконенные права, и в результате сегодня в нашей стране женщин с высшим образованием больше, чем мужчин, подавляющее большинство женщин работает, а в выборных органах власти их около трети — насколько мне известно, в парламентах и в органах местного самоуправления других стран эта цифра значительно ниже. Что же касается семьи, тут пора ставить вопрос об эмансипации мужчины: по закону муж и жена равны, но юридическая практика такова, что в случае развода суд практически всегда отдает предпочтение женщине, оставляя ей детей и принимая ее сторону в любой конфликтной ситуации. Не случайно в трех случаях из четырех дело о разводе возбуждает женщина — она в случае разрыва теряет, как правило, только нелюбимого мужа, а мужчина и обжитой дом, и любимых детей.

Словом, можно сказать, что женская эмансипация в нашей стране безоговорочно победила: женщина получила равные возможности в общественной жизни и явное лидерство в семье.

Остается посмотреть, что из всего этого вышло.

Фундаментальное положение эмансипации — равенство прав — никто в нашей стране, насколько мне известно, сомнению не подвергает. Но вот практический результат вызывает единодушный восторг разве что на торжественных заседаниях в честь Международного женского дня. Как это часто бывает, жизнь оказалась сложнее благородной идеи, и фонарь теории, верно указав общее направление, не сумел высветить камни и рвы.

Как-то в ответ на одну из публикаций я получил письмо читательницы, научного работника, где была жутковатая фраза: "Эмансипация — ловушка для женщины". Как видишь, есть и такая точка зрения.

Как ты знаешь, начало нашего с тобой диалога напечатал московский еженедельник. Естественно, пошли письма, среди которых есть поразительно интересные. Приведу отрывок из одного, автор — женщина двадцати трех лет.

"Теперь о диалоге в "Неделе". О нем мне стало известно за несколько дней до того, как газета попала в руки. Причем мнения разделились, а это, как известно, основной показатель правильности выбора темы. Что касается меня…

Диалог очень приятно читается, даже возникло впечатление, что сижу в той же комнате третьей и слушаю. Что касается Ваших с Хесслиндом совместных восемнадцати километров в оба конца, ради вожделенных силуэтов за оконными занавесками, то здесь, вероятно, мечтательно вздохнет Ваш ровесник, тридцатилетний недоуменно пожмет плечами, а сегодняшний десятиклассник просто расхохочется. Жаль, но как быть? От всех своих знакомых (и партнеров) я в разное время слышала одну и ту же фразу: "Надо быть в этом проще". Что это значит? Не обязательно знать имя женщины, которая легла рядом в постель — зачем перегружать память, когда есть столько более нужной информации…

Более того: от своих знакомых я слышала множество слов, определяющих отношения между мужчиной и женщиной. Слово "любовь" среди них, как принято нынче говорить, и не ночевало…

В диалоге есть место, где Лapc Хесслинд замечает: "…любовь не стала "свободной", она стала более равной". Что такое равная любовь? Когда можно на ночь "снять" мальчика?

Мы уже и так объелись "равенством", наши женские равные права ничего нам, кроме потери женщины в женщине, не принесли. И зачем все это затеяли наши предшественницы — непонятно. А равная любовь — это два прямоугольных плеча, одинаково бесполых по своему характеру. И мысли не придет к такому плечу прислониться и согреться.

А еще… Вы знаете, любовь действительно стала другой. Ей, как и всему живому, по Дарвину, присущи наследственность и изменчивость. Но вот больше ее стало или меньше? Наверное, сколько возможно (увы, не столько, сколько нужно)…"

Пожалуй, в почте, по крайней мере среди женских писем, такая точка зрения наиболее распространена.

Вчера вечером у меня была встреча с читательницами в маленьком женском клубе. Мы сидели в красивом подвальчике за длинным столом, пили чай с пирожными и разговаривали. Ответив на вопросы собеседниц (их было около пятнадцати), я задал им свой — что они думают об эмансипации? Представляешь — не было ни одного одобрительного ответа, только негативные!

А ведь все эти женщины (им от тридцати до сорока) имеют высшее образование, все работают, все получают равную с коллегами-мужчинами плату за равный труд. В чем же причина их недовольства?

Конечно же, они протестовали не против высшего образования, не против права на работу, не против справедливой оплаты — это все азбука эмансипации, ее смешно обсуждать. Этих женщин угнетало, что мало сил и времени остается на детей, на любимого человека, что отношения с близкими стали схематичней и бедней. Более того, дома то и дело возникают конфликты, причины которых они не всегда могут понять.

Короче, прав хватает, любви — нет.

Очевидно, благородная борьба за политическое и экономическое равенство дает нежелательный побочный эффект, осложняя личную жизнь женщины, делая ее конфликтней и, в конечном счете, несчастливей.

Думаю, наше с тобой дело: если не разобраться в этой сложнейшей проблеме, то хотя бы поставить вопросы для более сведущих людей. Рискуя прослыть консерватором, все же изложу свои сомнения.

Прежде всего, я не уверен, что равенство в семье себя оправдало. Не потому, что мужчина лучше и умней — очень часто бывает наоборот, — а потому, что когда за руль автомобиля держатся двое, авария почти неизбежна. Случайно ли, отправляя в небо космический корабль с двумя космонавтами, одного из них назначают командиром? Уж кажется, чего проще — дать обоим равные права. Увы, в таком экипаже демократизма будет хоть отбавляй, — но дотянет ли он до Земли?

Когда-то церковный брак однозначно декларировал власть мужчины. Был ли это предрассудок? Или опыт проб, ошибок подсказал нашим предкам, что даже плохое руководство лучше гражданской войны в семье?

На мой взгляд, не имеет решающего значения, кто будет назначен обществом главой семьи — муж или жена. Важно только, чтобы это главенство было признано всеми и уважалось, хотя бы формально, как колокольчик председателя на шумном собрании. Я сомневаюсь в успехах оркестра, каждая репетиция которого начинается с драки за дирижерскую палочку.

Я читал, что прежде в Швеции было левостороннее уличное движение. Теперь — правостороннее. Я не знаю, как лучше — можно ездить и так, и так. Но представь, что начнется, если оба правила будут действовать одновременно?!

Похоже, что в современной семье происходит именно так…

Тебя беспокоит, что любящие люди так быстро начинают бороться за власть. И меня это тревожит. Да, в Москве — борются. И в Гетеборге, видимо, борются. А вот в Баку или Тбилиси — нет. Ибо там существует традиционное разделение "сфер влияния". И жена не посягает на право распоряжаться финансами семьи. А для мужа считается неприличным вмешиваться в хозяйственные дела. В таких семьях супруги не конкуренты, а соратники.

Конечно, у подобной семьи много недостатков. Но достоинств, вероятно, больше, потому что в республиках Закавказья мало разводов — очевидно, и мужчину, и женщину здесь устраивают их роли в семейном театре.

Кстати, о ролях. Опять-таки, я думаю, что они сложились не случайно. Чтобы в электрической сети возник ток, нужна разница потенциалов: на одном конце минус, на другом плюс. Когда в семье полное равенство, все прекрасно, но лампочки не горят.

Веришь ли ты, что в старой, до эмансипации, семье все мужья командовали, а жены подчинялись? Да никогда этого не было — иначе разве стал бы Шекспир писать "Укрощение строптивой"? Но любящие люди играли в традиционную любовную игру: ему приписывали силу, ей слабость, ему ум, ей наивность, ему суровость, ей покорность. Зачем? Да чтобы лампочки сияли!

Впрочем, и сегодня самые влиятельные на планете женщины охотно декларируют свою слабость и подчиненность в семье: даже леди премьер великой державы уверяет человечество, что встает пораньше, чтобы приготовить мужу завтрак. Не исключаю, что действительно готовит: любовь важнее власти. К тому же женственность в руках государственного деятеля оружие страшной силы — где мужчине нужен танк, женщине хватает улыбки.

Практика эмансипации ставит перед обществом целый ряд неожиданных проблем. Как видно из твоего письма, некоторые из них приходится решать и современной Швеции.

Ты, конечно, прав — в литературе следует поощрять талант, а не половую, религиозную или политическую принадлежность. Но почему же только в литературе? Когда больной ложится на операционный стол, неужели его волнует, за какую партию голосует хирург? Мне все равно, мужчина или женщина ведет такси, лишь бы не влететь в аварию.

Я плохо знаю шведскую реальность и поэтому не совсем понимаю, зачем нужен омбудсман. Разве работодатель сам не заинтересован в том, чтобы нанять лучшего работника? Есть целый ряд специальностей, где женщины трудятся успешней мужчин — скажем, сборка часов и компьютеров, делопроизводство, сервис. Отдавая предпочтение в этих отраслях мужчинам, предприниматель будет действовать себе в убыток. Во имя чего? Я не представляю себе, чтобы талантливого математика, журналиста или экономиста не взяли на работу только потому, что речь идет о женщине — ведь от такой дискриминации выигрывает лишь конкурент.

Не кажется ли тебе, что хорошие специалистки будут устраиваться на работу сами, а вот плохие прибегнут к помощи государственного чиновника? Словом, будь готов к тому, что и в литературе появится свой омбудсман…

Астрид Линдгрен читают миллионы детей во всем мире не потому, что она женщина, а потому, что она замечательный писатель. Маргарет Тэтчер много лет определяет политику Англии не потому, что избиратели решили сделать галантный жест в сторону прекрасного пола, а потому, что с этой работой она справляется лучше других. Майя Чебурданидзе и Пиа Крамлинг успешно играют в мужских шахматных турнирах не потому, что пользовались особыми "женскими" льготами, а потому, что не имели их.

Некоторые ваши государственные мероприятия мне не совсем понятны. Почему, например, нельзя указывать в объявлениях, кого приглашают на работу? А если эта работа трудна и опасна — скажем, лесоруб или водолаз? Или если в театре вакантна роль Джульетты — кому нужно, чтобы в конкурсе участвовали мужчины? Что это — реальная забота о женщинах или бюрократическая игра?

Еще непонятно, почему ваш омбудсман непременно женщина. У нас пока еще женщины в трудную минуту чаще обращаются к мужчинам — ведь наша традиционная обязанность их защищать. Если женщины начнут надеяться только на женщин, боюсь, придется плохо и им, и нам: мы разойдемся в стороны, как католики и гугеноты, и кончится это Варфоломеевской ночью.

Я человек лояльный и законы уважаю. Но когда речь идет об отношениях мужчин и женщин, я все-таки больше надеюсь не на параграфы кодекса, а на любовь.

Эмансипация, и в этом ее великое значение, гарантирует женщине образование, работу, независимость. Любви, к сожалению, не гарантирует.

Тут, мне кажется, есть о чем подумать и психологам, и социологам, и нам с тобой.

Одна моя приятельница, переводчица с трех языков, деловитая и увлеченная своей работой, тем не менее любит повторять: "Все суета, кроме любви". И знаешь — в главном я с ней согласен. А ты?

…Дорогой друг, я вдруг подумал, что в моей логике есть, по крайней мере, одно слабое звено. Мы живем в странах с разным уровнем жизни. Нашим женщинам приходится постоянно думать о деньгах, терять время в очередях, сталкиваться с крайней неразвитостью сервиса. Мужья, если они есть, им помогают, но все же основная часть домашних хлопот достается женщине. Практически, она отрабатывает дома второй рабочий день. Возможно, именно это обстоятельство мешает нашим подругам по достоинству оценить всю прелесть эмансипации…

Ты предлагаешь отдать всю власть женщинам. Я не против. Но меня смущает одно обстоятельство. Я боюсь, что наши женщины, получив власть, тут же откажутся от всех своих прав и потребуют, чтобы муж, тиран и деспот, в одиночку кормил семью и при этом еще одевал, развлекал и горячо любил свою бедную бесправную жену. Справимся ли мы с этой задачей? Пусть уж лучше остаются эмансипированными…

А теперь я хотел бы расстаться с этой рискованной темой и задать тебе вопрос из другого ряда: как широко распространился в Швеции СПИД и повлиял ли он на человеческие отношения?

Ларс Хесслинд

Друг мой, позволь мне сначала суммировать то, что я узнал из научных источников о СПИДе. То есть то, что знает об этой болезни большинство ученых в нашей стране.

Более других пострадали от СПИДа две группы лиц: гомосексуалисты и наркоманы, те из них, кто пользуются внутривенными инъекциями. Одновременно становится все более ясно, что заразиться СПИДом можно и путем обычных половых контактов между мужчинами и женщинами.

Инфекция передается через жидкости, циркулирующие в теле человека, говорится в научной информации, которую сообщают общественности официальные представители здравоохранения. В основном передача инфекции происходит через кровь и сперму. Опасными считаются также глубокие поцелуи — от них советуют воздерживаться. СПИД разрушает и убивает иммунитет человека. Следовательно, мы умираем не непосредственно от СПИДа, а косвенно, так как распространение других инфекций в организме больного СПИДом не может быть приостановлено иммунной защитой человеческого организма.

Важно заметить, что объятия и другие виды общения не опасны. При половом общении следует пользоваться презервативом, что помогает предотвратить заражение.

Человек, зараженный вирусом СПИДа, еще не болен, но, возможно, рано или поздно заболеет, и так будет до тех пор, пока ученые не откроют вакцину, которая этому воспрепятствует. Это одна из самых необходимых вакцин, разработкой которой заняты ученые во всем мире. Другая важная вакцина, которую ищут ученые, призвана спасти тех, кто уже болен СПИДом и ждет смерти. Работа полным ходом идет во всем мире, во всех лабораториях, чувствующих свою ответственность перед людьми. Некоторые, например, "Астра" в Швеции, прекратили свои исследования из-за их дороговизны. Такой цинизм трудно понять. Тем более что в разных странах мира уже достигнуты серьезные успехи в решении этой проблемы.

Согласно американским исследованиям, 50 % лиц, зараженных вирусом СПИДа, заболело через пять лет после заражения. Описаны случаи, когда болезнь наступила и через 12 лет. Известно, что инфекция может находиться в организме человека в скрытой форме в течение многих лет. И все это время инфицированный человек является распространителем вируса СПИДа.

В Швеции, население которой составляет 8 миллионов, в апреле 1988 года число лиц, зараженных вирусом СПИДа, составляло 1785 человек, из них мужчин — 1530, женщин — 255.

Распределяется это количество следующим образом:

Гомосексуалисты и бисексуалисты: 928

Наркоманы, использующие наркотики внутривенно: 446

Жертвы переливаний крови и других продуктов крови: 182

Зараженные половым путем: 211

Дети, рожденные от больной матери: 5

Другие случаи, где причина заражения не выяснена: 13

Заболело СПИДом: 165

Умерло от СПИДа: 72

Приведенные цифры говорят лишь о зафиксированных случаях. Но так как анализ на СПИД является добровольным, невозможно определить истинное число зараженных. Как обстоит дело в действительности, можно узнать, лишь введя обязательное взятие анализа на СПИД. Никаких планов на этот счет у нас в стране нет.

И все же можно считать, что распространение этой заразы достигло своей кульминации. Сейчас в среднем за месяц отмечают 20 случаев заражения вирусом СПИДа.

Вначале полагали, что самым эффективным средством защиты от страшного вируса является презерватив. Но сейчас известно еще более эффективное средство, а именно — информация.

В процессе широко проводимых кампаний, на которые государство тратит много миллионов крон, шведскую общественность повсеместно информируют о болезни и о путях заражения. Эта работа очень полезна. Каждый швед сегодня знает, как следует предохраняться при половых контактах и как распространяется инфекция.

Дорогой Леонид, я считаю, что борьба со СПИДом — серьезная проблема для людей всего мира. Подобно скальпелю, она врезается в социальную и экономическую структуру всех стран. Проблему СПИДа нельзя замести под ковер или решить ее, задернув гардины.

В связи с этим органы здравоохранения нашей страны принимают все меры для предупреждения заболеваний СПИДом. Главнейшая из них — предварительное исследование всей крови, которая используется для переливания при операциях и несчастных случаях. Чаще, чем прежде, применяются синтетические заменители крови.

Персонал, работающий в системе здравоохранения, в полиции, тюрьмах, сумасшедших домах и т. д., должен особенно тщательно соблюдать специальные предписания, составленные для воспрепятствования распространению вируса СПИДа. В больницах созданы специальные отделения для больных СПИДом, заболевших какой-либо другой болезнью или пострадавших от несчастного случая. Госпитализация человека, зараженного вирусом СПИДа, должна рассматриваться как экстраординарное событие, больной подлежит изоляции, дабы предотвратить распространение инфекции в больнице. В будущем СПИД будет предъявлять еще более высокие требования к аппарату здравоохранения в нашей стране и в других странах.

Сейчас обсуждается целесообразность образования специальных отделений в тюрьмах, где содержатся заключенные, зараженные вирусом СПИДа — они должны находиться в изоляции от других заключенных.

А теперь о серьезных психологических аспектах проблемы.

Например, гомосексуалисты, которых более других поразила болезнь, — плохо защищенная группа людей. Они постоянно сталкиваются с трудностями, связанными с их положением в обществе, многие считают их неполноценными гражданами. Если взвалить на них новый груз, он станет непосильной ношей.

Как раньше относились к проказе, так и сейчас непросвещенная общественность относится к несчастным, зараженным вирусом СПИДа, или больным СПИДом. Толпа и те, кто принимает решения, ставят вопрос об интернировании, о пансионатах, где больным надлежит жить в изоляции от общества. Тут не так уж далеко и до фашизма. Параллель усмотреть совсем нетрудно. Подобные идеи проповедовал и Гитлер, защищая чистоту арийской расы от евреев и славян.

Давай, дорогой друг, бороться с таким недостойным и бесчеловечным отношением к тем, кто болен.

Как изменились человеческие отношения и любовь после того, как знания о СПИДе распространились по всему миру? Вне сомнения, открытая дискуссия и хорошо поставленная информация о СПИДе и его вирусе привели к тому, что шведы стали более осторожными в половых контактах. Швеция известна как страна свободной любви. Что это означает? Да лишь то, что в любви все и всегда решает женщина, даже если нам, мужчинам, иногда кажется, что мы великие соблазнители. Женщина достаточно умна, чтобы позволить нам жить в этом заблуждении. Собственно, я не вижу тут большого различия между Швецией и другими странами.

В тех странах, что я посетил, а их не так уж и мало, я не заметил никакой разницы в поведении женщин по сравнению со Швецией. Если женщина хочет принадлежать мужчине, она этого добивается. Если ей хочется любви, она ее получает.

Первой реакцией на распространение вируса СПИДа было то, что женщины стали осторожнее при случайных половых контактах. Прочные связи стали более прочными, более популярным стал брак, и, кажется, даже уменьшилось число разводов.

Сейчас, если доверять информации, которую мы получаем от властей, все источники заражения своевременно выявляются, хотя половые контакты имеют место так же свободно, как и раньше. Но появилось кое-что новое: мужчины используют презервативы. Страх заразиться приводит к тому, что люди избегают глубоких поцелуев и любых вариантов, когда инфекция может перейти от одного человека к другому. Выбор партнера стал более тщательным. Особенную бдительность проявляют женщины — они рискуют заразиться через сперму мужчины. И среди мужчин страх заразиться также велик. Большинство проявляет осторожность при случайных связях.

Но при этом одно странное, труднообъяснимое явление наблюдается как в США, так и в Швеции!

У проституток, где выше всего риск заразиться, а инфекция, по-видимому, распространяется быстрее всего, число клиентов вовсе не упало. Столько же мужчин, как и раньше, направляется в квартал проституток. Торговля телом не сократилась.

Интересно, что тот факт, что многие проститутки-наркоманки заражены через шприцы вирусом СПИДа, не пугает отцов семейств, начальников отделов, бюрократов, политиков, солдат и директоров, что в большом количестве кружатся вокруг "ночных бабочек". Можно подумать, что риск заразиться означает дополнительный захватывающий момент, который делает контакт с проститутками еще более запретным, возбуждающим и интересным для мужчин. Похоже, что риск заразиться, игра со смертью увеличивает сексуальное возбуждение. Как это понять? Быть может, в половой жизни кроется соблазн братания со смертью? Это действительно странное и труднообъяснимое явление в нашем мире, который мне представляется все более безумным.

Как человек, живущий на Западе, я понял, что вы в Советском Союзе предпочитаете не говорить открыто о половой жизни и половых отношениях. Но как тогда с такой философией вам удается информировать население о СПИДе? Можешь ли ты рассказать мне, как обстоят дела в Советском Союзе с проблемой СПИДа и его вируса? Как вы информируете общественность, когда у вас в стране около ста языков? Повлиял ли СПИД и его вирус на любовь, отношения и поведение мужчин и женщин в вашей большой стране? Одинаковы ли сведения о нем у жителей Москвы, Азербайджана, Киргизии, Казахстана, Грузии и Сибири?

И еще один вопрос, возможно, несколько неожиданный. Не только я заметил, что русские (как, впрочем, и поляки, и японцы), приехав в Швецию, стремятся обязательно посмотреть порнофильмы. Не мог бы ты мне объяснить, чем вызван этот интерес?

Леонид Жуховицкий

Дорогой Лapc!

Отвечу по очереди на оба твои вопроса.

Сперва — о СПИДе. Поскольку вирус не признает ни государственных границ, ни социальных систем, положение со СПИДом в нашей стране, вероятно, такое же, как и в Швеции. Возможно, число инфицированных и больных пока значительно меньше, так как вирус проник к нам позднее и количество контактов с иностранцами (а СПИД и у вас, и у нас болезнь импортная) относительно невелико. К сожалению, я не располагаю такой статистикой, как ты: у нас печатаются лишь общие данные о заболевших и те нельзя считать даже приблизительно точными, ибо проверку прошла незначительная часть населения. У нас анализ на СПИД тоже добровольный, более или менее методично обследуются лишь так называемые "группы риска": проститутки, гомосексуалисты и наркоманы. Но и эта методичность очень условна, ибо люди, относящиеся к названным категориям, свою принадлежность к ним, как правило, не афишируют, да и для принудительного анализа нужна санкция прокурора, а ее дают лишь в особой ситуации. Есть проект — возможно, он будет принят — требовать проверку на вирус у иностранцев, приезжающих в страну более чем на три месяца, — мера тоже крайне ненадежная, так как для передачи инфекции вполне хватит и одной ночи.

Самое страшное, на мой взгляд, заключается в том, что смерть передается предельно приятным способом, тем самым, которым зарождается жизнь, и я не думаю, что в ближайшее время мои соотечественники захотят себя в этой деятельности серьезно ограничить.

Есть у нас и другие проблемы — скажем, крайний дефицит шприцев одноразового пользования, недостаточное производство презервативов и т. д.

Ты совершенно прав — именно информация наиболее эффективна в борьбе со СПИДом, по крайней мере, из тех средств, которыми человечество сегодня располагает. Но ты напрасно думаешь, что открыто говорить о половой жизни нам запрещает философия или еще какая-то область идеологии. Тут скорее традиция, в которой, на мой взгляд, много разумного; вряд ли театр двух актеров нуждается в большом количестве зрителей. Чем больше рассуждают о половых отношениях, тем меньше удовольствия они доставляют, — ведь и в хорошей прозе подтекст волнует нас больше, чем текст. Любовь, лишенная тайны, становится работой, а то и обязанностью…

Угроза страшной эпидемии заставила нашу печать назвать своими именами все, что необходимо. Подробные и точные статьи о СПИДе публикуются регулярно. Центральное телевидение, ведущее передачи на всю страну, пропагандирует презерватив, хотя делает это не столь наглядно, как, например, датский телеэкран, где мужчина и женщина демонстрируют этот полезный инструмент в действии. Словом, информация о СПИДе ни для кого не является тайной.

Вместе с тем, я, к сожалению, не заметил, чтобы она оказывала серьезное влияние на нашу жизнь.

Существует очень характерная русская пословица: "Пока гром не грянет, мужик не перекрестится". Для огромного большинства моих соотечественников гром еще не грянул — для них СПИД это то, о чем пишут в газетах, от чего умирают в далекой Америке, что, возможно, и станет реальной опасностью, но очень не скоро. Печать сообщает, что выявлено около ста заболевших и инфицированных, из них подавляющее большинство иностранцы — эта цифра кажется крохотной в стране с населением почти в триста миллионов человек. Словом, жизнь идет, как и шла.

Ты предполагаешь, что клиентов проституток возбуждает игра со смертью. Может быть, тут есть и иная психологическая причина — желание максимально использовать свободу случайной любви прежде, чем размах эпидемии наглухо забьет эту дверь?

Видимо, у легкомыслия имеется еще один мотив: почти религиозная вера в могущество современной науки. Слова медиков об их бессилии воспринимаются как своеобразное кокетство — мол, покривляются, попугают, но наверняка что-то придумают.

Словом, при всем уважении к информации и презервативам, я не испытываю особого оптимизма. И не могу исключить, что человечество медленно втягивается в период, который, возможно, когда-нибудь назовут эпохой СПИДа.

Мне кажется, задачу писателя в этой ситуации ты определил очень точно: нам надо защищать больных людей, и без того страдающих от ущемления их человеческих прав. Надо объяснить, что СПИД не кара за грехи, а слепая змея, готовая ужалить каждого. Надо вызвать сочувствие и к взрослому, которому предстоит жизнью заплатить за любовь, и к ребенку, виновному лишь в том, что пять лет назад его мать стриглась у парикмахера, который плохо продезинфицировал ножницы.

А самое главное, наверное, вот что. Жестокость сама подобна СПИДу и так же распространяется, как эпидемия, с той разницей, что подавляет в человеке не иммунитет, а совесть — тоже могучий защитный механизм. Жестокость, направленная против больных, потом неминуемо обернется против здоровых. Массовые убийства Гитлером евреев и славян вполне закономерно привели к истреблению девяти миллионов немцев. Вряд ли будет ошибкой утверждать, что человечество выжило только потому, что в решающие моменты чувство сострадания оказывалось сильнее чувства самосохранения. Надеюсь, мы выдержим и проверку СПИДом…

А теперь перейду к твоему второму вопросу.

Итак, почему советские туристы, попав в Швецию, спешат на порнофильм? Видимо, по той же причине, по которой шведские туристы в Венеции стремятся прокатиться в гондоле, а в Грузии посмотреть национальные танцы. Каждого нормального человека в гостях интересует то, чего дома нет. У нас порнофильмы не крутят, порножурналы не издают — вот мои сограждане и хотят посмотреть, что это такое.

Вероятно, у поляков причины те же самые.

Что касается японцев, мне ответить сложнее — в Японии я не бывал. Но если мои заочные представления об этой своеобразной стране верны, трудолюбивые японцы пытливо следят за всеми достижениями Европы и Америки, дабы сразу перенять все прогрессивное и в электронике, и в строительстве, и в прочих сферах деятельности. Видимо, они идут на порнофильмы с целью выяснить, нет ли каких-нибудь технологических новшеств и в этой сфере индустрии, чтобы в случае чего первыми приобрести лицензию. Боюсь, их ждет разочарование: здесь, как и в географии, Колумбу места не осталось — все великие открытия уже позади…

Официальное отношение к порнографии в нашей стране плохое — она запрещена законом. Общественное мнение совпадает с официальным: голосов в защиту порнографии я не слышал даже в домашней обстановке. Те же люди, которые с любопытством смотрят порнофильм в кинотеатре в центре Стокгольма, будут протестовать против его демонстрации в центре Москвы, опасаясь, что молодежь узнает сразу слишком много нового и юный мозг не выдержит такого количества агрессивной информации.

Как отношусь к этому я?

Я писатель и, уже в силу профессии, радоваться запретам в искусстве не могу, кроме нескольких неизбежных: проповедь насилия, войны, ненависти к другим народам, на мой взгляд, столь же преступны, как убийство или воровство. Вероятно, порнография к этим крайностям не относится и в законодательном запрете не нуждается.

Тем не менее к этому роду деятельности я отношусь негативно по причинам вполне практическим.

Каждый год миллионы молодых людей в нашей стране кончают среднюю школу. Все они обязаны знать, чем отличается ямб от хорея, а дактиль от амфибрахия. Многие и знают. Но тысячи и тысячи из них никогда в жизни не откроют сборник стихов. Им объяснили технологию стихосложения, но не открыли красоту поэзии.

Я против порнографии потому, что она, как мне кажется, убивает любовь. Эротика прекрасна и в литературе, и в кино, и в живописи. А порно больше походит на инструкцию по эксплуатации мотоцикла: вот так двигаются рычаги, вот так поршень входит в предназначенное ему гнездо. Должен ли человек всю эту механику знать? Конечно, должен. Но ведь даже в технике любовь отличается от ремесленного секса — у актера, играющего по вдохновению, всегда меняются способы воздействия на зрителя.

Может ли половой акт быть предметом искусства? Конечно, может, и становился не раз, и в литературе, и в живописи, и в кино. Но почему то, что прекрасно в эротическом фильме, вызывает только брезгливость в порнографическом?

Впрочем, тут я не специалист: вряд ли я видел больше десятка порнофильмов. И ни один из них я не стал бы смотреть вторично. Может, мне просто не попадались талантливые. Может, детальное изображение производственного процесса вообще противопоказано искусству, даже если это процесс производства детей.

Мне показалось, что в странах, где порнография разрешена, она не пользуется большой популярностью. Помню парижский кинотеатр с маленьким и почти пустым порнозалом — а рядом очередь на новый детектив с Бельмондо.

Я прекрасно понимаю, что для компетентных суждений о порнографии у меня оснований нет. Поэтому я просил бы тебя, наверняка более сведущего в этой сфере, поделиться своими взглядами на проблему.

Ларс Хесслинд

Мой дорогой Леонид, порнография, как ты знаешь, в нашей стране не преследуется законом, она существует открыто, и порнографические открытки продаются свободно.

Прежде чем я попытаюсь познакомить тебя с моими взглядами на порнографию и любовь, позволь мне рассказать тебе кое-что — это может быть тебе интересно, поскольку ты живешь в стране, где, само собой разумеется, порнография запрещена законом.

В середине семидесятых годов съезд Союза писателей Швеции решил поддержать законопроект, запрещающий использовать малолетних детей для позирования при производстве порнографических фильмов и открыток. Дело в том, что Союз писателей — одна из инстанций, где обсуждаются законопроекты по вопросам печати и средствам массовой информации. До этого судьба законопроекта была неясна. Никто не мог предсказать, какую позицию займет Союз писателей.

Писательницы-женщины возглавили ту группу, которая была за принятие данного закона. На последнем голосовании эта группа победила — большинством в несколько голосов. Таким образом, решение было принято отнюдь не единодушно.

Закон этот был внесен потом как поправка к постановлению о свободе печати. И в данном случае следует иметь в виду, что это не просто постановление, — это одна из опор, на которых держится наше исконно демократическое общество. Поэтому оживленную дискуссию в Союзе писателей вызвало вовсе не отсутствие единодушия по вопросу о детской порнографии. Противники законопроекта, к которым принадлежал и я, видели большую опасность во внесении изменений в основной закон о свободе печати. Этот закон дает нам право свободно и без всякой цензуры публиковать то, что нам хочется.

Мы считали, что закон, запрещающий печатать порнографические открытки с изображением маленьких детей, будет ограничением свободы печати вообще. Если проект будет одобрен, это создаст прецедент. И теперь сам факт, что подготовлена почва для дальнейших посягательств на свободу печати, вызывает у нас большое беспокойство.

Власть имущие могут найти для себя еще что-нибудь "одиозное", могут заявить, что это не годится для печати, что общество должно выработать новый закон, по которому следует воздерживаться от критических публикаций такого-то рода. (Как ты понимаешь, это поставит в трудное положение обозревателей и комментаторов.)

Мы были обеспокоены тем, что одобрение вышеупомянутого законопроекта Союзом писателей послужит началом последовательного наступления на самые важные постулаты нашей демократии.

Причина для такого беспокойства у нас в стране существует.

Бюрократы из средних слоев населения должны заполнять свои дни какой-то видимой работой. И вот они сидят и выдумывают все новые и новые законопроекты. Часто они пытаются посягнуть и на постановление о свободе печати.

Когда речь идет о введении новых законов и постановлений, бюрократы в нашей стране, возможно, самые искусные в мире.

Шведа вообще все больше и больше огораживают законами.

Считается, что каждый только что введенный закон более необходим, чем уже существующий. У нас, подумать только, есть закон, который запрещает делать вино из одуванчиков. Зато разрешается настаивать вино на тюльпанах. Впрочем, может быть, и наоборот!

Сейчас бюрократы собираются издать закон, запрещающий людям, работающим на частном или государственном предприятии, передавать прессе или другим средствам массовой информации какие-либо сведения о том, что происходит на предприятии. А это просто грубый удар по основам закона о свободе печати. Удар, направленный против тех, кто, разоблачая, хочет добиться справедливой и честной игры.

Куда же движется общество, которое ограждает себя законами, запрещающими прессе разоблачать всякого рода уловки и вранье? Временами кажется, что воздух становится душным и с этой стороны Балтийского моря.

Извини, я отвлекся от темы, вернемся к вопросу о порнографии.

В порнографии произошли серьезные перемены. Помнится, в пятидесятые годы считалось неприличным, если фирма, производящая корсеты, печатала в еженедельных изданиях рекламные фотографии молодых дам в этих корсетах. На безнравственную рекламу тут же обрушивались женские организации. Другой вопрос, можно ли вообще было назвать это рекламой. Фотографии эти нас, молодых людей, интересовали мало. Дабы успокоить блюстителей нравственности, девушки вынуждены были позировать в очках, — чтобы все выглядело благопристойно.

Один мой товарищ не смог преодолеть свое восхищение рекламой. Он зациклился на девушках в очках и в конце концов женился на близорукой студентке, которая носила очки в толстой роговой оправе. Брак оказался счастливым, они до сих пор живут вместе.

Порнографические фотографии оказывают определенное влияние на людей. Но увлечение порнографией не всегда оканчивается так же счастливо, как в случае с моим товарищем.

С того времени порнография сильно изменилась. Исчезла синеокая детскость. Для печати не существует теперь ничего слишком смелого или слишком порочного.

Все варианты сексуального поведения обнародуются в специальных мужских журналах и порнографических журналах различных направлений в зависимости от вкуса. Можно взять напрокат видеофильмы, в которых показано все.

В последнее время порнографические произведения имеют все более отталкивающий вид. Грубое насилие над женщиной в комбинации с сексуальными сценами — постоянно повторяющиеся сюжеты порнографической продукции.

Специальные порнографические журналы с изображением голых мужчин в различных сексуальных ситуациях предлагаются гомосексуалистам и женщинам.

В больших городах существуют клубы со стриптизом, где хорошо натренированные мужчины раздеваются и показывают все, чем обладают, на глазах у восторженной женской публики. Такие клубы пользуются популярностью у женщин, отмечающих в них какое-либо торжество, если им хочется как-то "поперчить" девичник или ежегодную встречу друзей.

Сексклубы, где женщины обслуживают мужчин, есть во всех больших городах.

Они процветают, несмотря на то, что деятельность публичных домов запрещена законом.

Трудно дать однозначный ответ на вопрос, что означала для нас, шведов, легализация порнографии.

Порнография, подобно ржавчине, разъела любовь, лишила ее романтики. Погубила ее, как ржавчина губит сталь. Сделала ее "шведской", лишила ее души. Поэзия, которой овеяна любовь, исчезла. Порнография заменила невинную ложь романтики и непросвещенную голубоглазую глупость другой ложью.

На первый план вышли клиническая, техническая и практическая стороны явления.

Несомненно, что главный объект изображения всей порнографической продукции — женщина. Она представлена как собственность, которой может воспользоваться мужчина, которую можно унизить, если кому-то захочется дать выход своим глубоко запрятанным вожделениям.

Порнография способствует тому, что у многих мужчин вырабатывается чисто фашистский взгляд на женщину.

Это то, чем женщине приходится оплачивать порнографическую индустрию. Высокая цена.

Не забудь, друг мой, что порнография — это печатная продукция, иллюстрированные журналы, видеофильмы и т. п., которые производят для продажи. Порнография — товар, который выходит на рынок и который должен быть в упаковке, наиболее привлекательной для покупателя. То есть на порнографии неплохо наживаются. Не лучше ли в таком случае ее запретить?

Нет.

Умнее было бы ее обезоружить и сделать неинтересной путем распространения знаний о прекрасных возможностях истинной любви и сексуальности, которые ведут к сказочному наслаждению.

Любовь — это великое искусство.

Цветная порнография, продающаяся в киосках, — это недоброкачественная отвратительная продукция, имитация, только компрометирующая любовь.

Принес ли свободный показ разнообразной сексуальности что-либо хорошее и плодотворное шведскому народу?

Число преступлений на сексуальной почве у нас не снизилось. Случаев изнасилования и кровосмешения — не меньше прежнего. Судя по полицейским отчетам, женщин насилуют с еще большей грубостью и жестокостью.

С другой стороны, сегодня мы выказываем больше понимания в вопросе о том, что можно рассматривать как нормальное сексуальное поведение. Свободная дискуссия и полный набор печатных изданий в разных вариациях, отражающих различные сексуальные направления, научили нас тому, что сексуальность многолика. Мы начинаем медленно осознавать, что лица, относящиеся к сексуальным меньшинствам, тоже имеют право на полноценную жизнь в нашем обществе, что их нельзя рассматривать как граждан низшего сорта.

Сексуальное воспитание в нашей стране достаточно откровенно. Шведские школьники рано узнают, как функционирует организм у женщин и мужчин, как на свет появляются дети.

Союз по сексуальному просвещению продолжает распространять информацию о любви и сексуальности среди взрослого населения.

Лично я убежден: для того, чтобы снять табу с вопросов секса и раздраматизировать их, этот Союз сделал больше, чем порнографические, унижающие достоинство женщины, издания.

Можно задать себе вопрос: что за люди собираются вокруг газетных киосков, где продаются порнографические издания, или с пылающим взором толпятся у магазинных полок с порнографической продукцией? Может быть, это мужчины с исковерканной половой жизнью?

Скорее всего это те самые презирающие женщин мужчины, которые заправляют всеми делами как в районах скопления проституток, так и в сексклубах.

Друг мой, даже если нечто ценное в отношениях между женщиной и мужчиной утеряно, я все равно готов превозносить просвещение и свободную сексуальность как предпосылку истинной любви.

Никого не нужно совращать обманом или обманывать ложными представлениями. Знания всегда дают человеку больше возможностей заметить и пережить красоту в жизни. И в искусстве. Леонид, а как ты понимаешь сексуальность и как вы относитесь к сексуальным меньшинствам в Советском Союзе?

Леонид Жуховицкий

Дорогой Ларс, я уже писал тебе, что у нас в стране отношение к сексуальным меньшинствам негативное, но не агрессивное. Твой новый вопрос заставил меня глубже вдуматься в проблему, никогда меня особенно не занимавшую.

Видимо, обязанность писателя — защищать право любого меньшинства на непохожесть, если эта непохожесть не ущемляет права других. Тем не менее о сексуальных меньшинствах у нас практически не писали — на фоне громадных сложностей политики и экономики эта тема актуальной не казалась. Вероятно, СПИД заставит нас эту точку зрения изменить.

Известно, что роль гомосексуалистов в распространении смертоносного вируса очень велика. Чем хуже к ним отношение, тем глубже в подполье вынуждены они уходить. И тем труднее обществу уберечь от эпидемии их, а значит, и себя. Так что с защитой сексуальных меньшинств, видимо, медлить нельзя. Может быть, наш с тобой диалог положит этому начало — как, надеюсь, вообще будет способствовать тому, чтобы по обе стороны Балтики дышать становилось легче, а не труднее…

Выводы из нашей дискуссии читатели сделают сами, нам же с тобой остается лишь, подобно подсудимым, сказать свое последнее слово. Главное, что я думаю о любви, я бы сформулировал примерно так. Наш век — время великих достижений и великих разочарований. Как выяснилось, человека может предать и идея, и наука, и общество, и государство. Тем тщательней мужчина и женщина должны хранить то, что не предает никогда: даже в самый гибельный час двое любящих помогут друг другу.

Иллюстрации из книги

Художник: Л. Ямская

1

Максимально стойкий эффект. Малиновый глянец № 21. Лак для ногтей. Великолепная сверкающая окраска. Встряхнуть в случае надобности (англ., фр.).

2

Начальные буквы трех шведских слов — лозунга "Сохраните Швецию шведской".

Content

Жуховицкий Леонид Аронович и др О любви

Несколько слов к читателю

Леонид Жуховицкий Рассказы

Чужой вагон

Летайте самолетами

Двое на острове

Тебе вручаю

Ребенок к ноябрю

Ларс Хесслинд Рассказы

Завтрак в семействе Вестин

Исповедь самоубийцы

Коварная цветочная лужайка

Помолвка

Электрогитары в Иванову ночь

Леонид Жуховицкий Ларс Хесслинд Диалог в письмах

Иллюстрации из книги Художник: Л. Ямская