Тереза Крейн

Райский уголок

Часть первая

1928

Глава первая

— Если мы не можем выиграть честно, — позевывая, заявил Тоби Смит, — нужно переманить их лучшего игрока.

Совершенно обнаженный, он стоял у высокого окна спальни. В лучах утреннего солнца его широкие плечи отливали бронзой, а взъерошенная шевелюра, казалось, была соткана из золотых нитей. Потянувшись всем своим стройным телом, он обернулся; глаза его были слегка прищурены, на губах играла легкая усмешка.

— Правда, хорошая идея?

Леди Фиона Пейджет сонно шевельнулась в постели.

— Ни на что не похоже. — Голос ее звучал расслабленно. — Все-таки это всего лишь партия в крикет, а не битва при Ватерлоо.

— Ты что, не хочешь, чтобы команда твоего мужа выиграла? — состроив укоризненную гримасу, спросил Тоби.

Губы Фионы дрогнули в слабой улыбке.

— Не думаю, что Джеймс одобрит такой путь к победе…

Выражение лица молодого человека чуть заметно изменилось.

— Я-то думал, он готов на что угодно ради пиджака с ленточками, — недоуменно пожал плечами Тоби, но в голубых глазах его светилась насмешка. — А как же быть с самолюбивой надеждой обрести наконец в этом сезоне славу?

Тон его голоса насторожил Фиону. Стряхнув с себя остатки сна, она, поджав губы, бросила на Тоби сердитый взгляд.

— На войне я познакомился с одним капитаном, который говорил об игре с тем же чувством, с каким священник цитирует Библию, — примирительно сказал Тоби. — Во время соревнований он, словно школьник, орал во все горло: «Жми, жми, давай!» Какой вздор, не правда ли?

«Что это вдруг на него нашло?» — подумала Фиона, с удивлением глядя на Тоби. Сама она, пойдя на фронт санитаркой, тоже побывала в тех мерзких окопах и своими глазами видела, как кровь ее товарищей лилась на землю Франции. Тоби, подобно многим, уцелевшим в мясорубке великой войны, сам очень редко вспоминал о ней, а уж принудить его к этому не удавалось никому. «Война за прекращение всех войн» закончилась почти десять лет назад, но шрамы от нанесенных ею ран остались, хотя были уже не столь заметны.

— Кто, ты говоришь, кричал: «Жми, давай»? — широко раскрыв глаза цвета незабудки спросила она с деланной наивностью. — Какой школьник?

— Капитан, глупышка! — Тоби пожал плечами и снова заговорил о ее муже:

— Дело в том, что он точно такой же, как и все прочие выпускники Итона, которые гордятся своей голубой кровью и своими традициями. Взять хотя бы этого сэра Генри Ньюболта — черт бы его побрал…

Повернувшись к окну, он устремил взгляд на открывающийся за ним пейзаж: пышная зелень парка, поле, за ним одиноко возвышающаяся колокольня церкви, а в отдалении — скопление черепичных и соломенных крыш; деревушка называлась Брекон Парва. И над всем этим широко раскинулось бледно-голубое небо восточной Англии, на котором все так же ослепительно, как в течение последних дней, сияло солнце. Сонный летний воздух за окном был наполнен звуками птичьих голосов. Где-то в глубине дома методично отбивали такт часы.

— Жаль бедного Гидеона, — сказала Фиона, возвращаясь к первоначальной теме разговора. — Ты ведь знаешь, ему это не понравится. Очень не понравится.

— Но он будет вынужден примириться е этим, не так ли? — неохотно ответил Тоби. — Он получит свою долю славы, но играя за Холл, а не за деревню, вот и все.

Фиона не ответила. Он бросил на нее через плечо осторожный взгляд, лицо его оставалось в тени.

— Я вижу, ты этого не одобряешь? — Вопрос прозвучал риторически.

Она приподняла изящные, умело подрисованные брови.

— Разве имеет значение, одобряю я это или нет?

Улыбнувшись, он утвердительно кивнул.

— Точно так же не имеет значения к то, каким образом победа будет достигнута, не так ли? — сказала Фиона. Нисколько не смущаясь собственной наготы она, опершись на локоть, внимательно смотрела на него. Ее темно-рыжие волосы были спутаны, глаза смотрели насмешливо. — И все-таки, почему ты придаешь этому такое значение? Мне казалось, тебя раньше никогда особенно не интересовали матчи по крикету.

— На крикет мне наплевать. Просто я не люблю проигрывать, вот и все. Джеймс правильно сделал, что назначил меня капитаном. Я знаю, как добыть победу. Это будет несложно.

— У вас в команде Холла есть даже игроки, выступавшие за светло-голубых[1]. Зачем обижать бедного Гидеона, который только тем и знаменит, что способен набрать сто очков, играя раз в год за деревню?

Тоби отвернулся; его высокая худощавая фигура вырисовывалась на фоне оконного проема. Фиона пристально осмотрела его взглядом знатока. Ей нравилось в нем все — от блестящих вьющихся волос до изящных узких ступней. Без сомнения, Тоби Смит, несмотря на не совсем аристократическое происхождение, был одним из самых привлекательных молодых людей, которых она когда-либо знала. То, что он был по меньшей мере на десять лет моложе, никак ее не волновало. Если бы ее в этом упрекнули, Фиона, не задумываясь, отвергла бы подобные обвинения; ей нравились мужчины моложе ее, и она считала своей большой удачей то, что многие из них были готовы ответить ей взаимностью.

— Да будет тебе известно, что этот твой молодой Хьюго Феллафилд, насколько я сумел выяснить, лишь однажды участвовал в матче, и то в качестве подающего. — Эту тираду Тоби произнес, нарочито растягивая слова; его подчеркнуто аристократическое произношение вызывало на ее лице легкую улыбку. — Я считаю его хорошим малым, но он всего лишь боулер[2]. Так часто бывает. С битой в руках он будет полезен так же, как, например, ты.

— Но он хороший боулер? — настаивала Фиона.

— Конечно, хороший, — равнодушно ответил Тоби.

— Тогда, — Фиона откинула голову, проницательно вглядываясь в него, — почему бы не дать бедному Гидеону шанс? Если он так хорош, как утверждает Джеймс — а он частенько говорил, что этот человек мог бы стать достоянием графства, если бы относился к жизни немного иначе, — разве не было бы ему интересно сыграть против настоящего боулера?

Тоби, подойдя к высокому комоду, взял плоский серебряный портсигар, ловко выудил длинными пальцами две сигареты и обе раскурил.

— Возможно, — холодно сказал он.

Она взяла сигарету и, откинувшись на подушки, выпустила струйку дыма к высокому, богато украшенному лепниной потолку.

— Однако ты не собираешься предоставить ему эту возможность?

— Нет. — Он присел на постель возле нее, небрежно провел кончиком пальца между ее небольших грудей, затем положил ладонь на плоский, как у молодой девушки, живот. Кожа под ладонью была теплая и гладкая.

— Гидеон Бест в этом году будет играть за Холл, хочет он этого или нет. И в этом году — с капитаном Тоби Смитом — Холл впервые выиграет этот дурацких! маги. Я надеюсь, с преимуществом не меньше чем в двадцать очков.

— И все же ты продолжаешь утверждать, что не видишь смысла в этих освященных традициями матчах? — язвительно усмехнулась Фиона.

Его рука чуть передвинулась ниже. Она непроизвольно выдохнула и приоткрыла губы, глядя на него. Он улыбнулся своей ангельской и в то же время опасной улыбкой, озарившей его лицо как солнечный луч. Фиона знала, что эта улыбка погубила немало невинных душ.

— Ну, конечно, — сказал он с легкой укоризной в голосе. — За кого вы меня принимаете, леди Пейджет? За какого-то там джентльмена?

Она громко рассмеялась.

— Типун тебе на язык.

Он склонился к ней, взял у нее сигарету, нежно поцеловал в губы, затем легко и стремительно встал, затушил сигарету в стеклянной пепельнице и потянулся к одежде, висевшей на спинке кресла.

— Вставай, лентяйка. Перед завтраком тебя ждет партия в теннис.

— О, только не это! Не будь таким жестоким! — Фиона перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку.

Тоби надел хрустящую белую рубашку и безукоризненно сидящие фланелевые брюки.

— Даю тебе три минуты, — бросил он, натягивая на плечи пуловер.

— А что потом? — поинтересовалась Фиона, выглядывая одним глазом из-под водопада рыжих волос.

— Вытащу тебя на лестницу прямо так, как есть.

— Не посмеешь!

— Ты думаешь? — Он шлепнул ее по ягодицам — движение было легким, однако сам удар оказался довольно-таки чувствительным. — Давай проверим.

Притворно охая, Фиона поднялась с кровати и, раскрыв створки гардероба, постояла немного перед рядами ящиков и полок, затем решительно тряхнула головой:

— Нет, с теннисом вряд ли получится. Я отпустила Бенсон на весь день, а она единственный человек в мире, который знает, где что здесь находится! Ладно, посмотрим, — она начала рыться в гардеробе, голос ее зазвучал приглушенно. — Тоби, ты же знаешь, что пожилых леди нельзя принуждать. Это утомит не только ее, но и тебя. Найди Рейчел или Флип. Они охотно составят тебе компанию. Рейчел даже обыграет тебя, и правильно сделает. А я хочу принять ванну.

Она нашла бледный шелковый халат, вытащила его из шкафа, просунула руки в рукава и быстрым решительным движением завязала пояс вокруг тонкой талии.

Тоби стоял поодаль у окна. Он закурил вторую сигарету и облокотился на подоконник. Его взгляд задержался на старинной угловатой башенке церкви, затерявшейся в приусадебном парке примерно в миле от домиков Брекон Парва, где жили ее прихожане.

— Это правда, что дед Джеймса перенес деревню, чтобы улучшить вид из окна? — неожиданно спросил он.

Фиона приблизилась к нему и, обвив рукой его талию и положив голову ему на плечо, посмотрела в окно.

— Да, именно так он и поступил. Дед Джеймса был полновластным владельцем Брекон Холла. Он решил убрать эти домишки подальше, и все прошло как по маслу — деревня возникла заново на новом месте. — Она кивнула в сторону крыш. Тоби предложил ей свою сигарету. Она пару раз затянулась и вернула ее обратно.

Тоби наклонил голову; его глаза сузились, приняв задумчивое выражение.

Фиона бросила на него насмешливый взгляд.

— Что, решил позаимствовать идею? Но для начала нужно вступить во владение усадьбой, вид из окон которой нуждается в подобном улучшении, й я не уверена, что сегодняшние провинциалы окажутся столь же сговорчивы.

Тоби не ответил.

Высокая темноволосая девушка энергичной походкой шла по широкой лужайке, направляясь к дому. При каждом движении ее коротко стриженые волосы взметывались вокруг горделиво посаженной головы. Даже с такого расстояния ощущались сила и грация, даваемые только занятиями спортом. Одежда ее выглядела столь же экстравагантно — такой костюм больше подошел бы для постановки какой-нибудь оперы на восточную тему. Ярко-красный шелк, развеваемый легким ветерком, то и дело плотно облегал ее длинные стройные ноги; золотая кайма ослепительно поблескивала на солнце.

Фиона, рассмеявшись, потянулась, чтобы поцеловать Тоби в щеку.

— То, что тебе нужно, любимый, это жена. Очень богатая и безумно любящая. Хочешь, я найду для тебя такую?

Тоби рассеянно улыбнулся.

— Честно говоря, это уже решено. Я как раз собирался сказать тебе. Послушай, как, черт возьми, называется то, что Рейчел носит? — В его голосе явственно звучало раздражение.

— О чем это ты? — с удивлением посмотрела на него Фиона.

— О Рейчел. Какого черта она не может одеваться по нормальному?

— Нет, я о другом, — осторожно сказала Фиона. — Ты сказал — «жена, решено». Что значит — решено?

Он пристально всмотрелся в ее лицо, затем, отвернувшись, загасил сигарету в пепельнице на подоконнике.

— Да, это правда. Думаю, я нашел ее. Она богата и, кажется, симпатизирует мне. И ее отца не очень волнует, что я не из верхушки общества. Похоже, он сам выбился из не слишком важных персон. Сам себя сделал. Его фамилия Андерскор. Слышала о нем?

Фиона, глядя на него ясным и задумчивым взглядом, мгновение помешкала с ответом.

— Андерскор?.. Я слышала о его аптеках. Кажется, он в последнее время начал продавать эти новинки — такие забавные электрические штуковины?

— Именно так. Я как-то раз помог ему в одном деле. Старик потерял сына на войне. Осталась одна дочь, Дафни.

— И ты собираешься жениться на ней? — В голосе Фионы неожиданно для нее самой прозвучало едва заметное волнение.

— Возможно, — ответил Тоби с таким бесстрастием, словно они обсуждали вчерашние цены на рыбном рынке. — Послушай, как ты думаешь, если я предложу Рейчел сыграть в теннис, она оденется по-человечески, или опять напялит на себя черт-те что, словно клоун из пантомимы?

— Если Рейчел увидит, что тебя это и в самом деле раздражает, думаю, она оденется так, что хоть выводи ее на центральный корт Уимблдона.

Фиона откосилась к Рейчел, несмотря на ее причуды, с пониманием и симпатией, и это частенько проявлялось в самые неожиданные моменты.

— Впрочем, — добавила она, пожав плечами, — кто знает? Все зависит от нее, от ее чувств.

— Это верно. Рейчел никогда не позволит вкусам других людей влиять на ее собственный, — согласился Тоби и направился к двери.

— Ты и сам такой же. Вы росли и воспитывались вместе, и это сделало вас похожими друг на друга больше, чем настоящие брат и сестра. Подожди немного. Я пойду в ванную Джеймса, она побольше и посветлее. Моя по сравнению с ней — просто маленькая темная каморка. — Подойдя к туалетному столику, она взяла щетку для волос, маленький флакон духов и коробку пудры.

Тоби прислонился к дверному косяку, с улыбкой наблюдая за ее сборами. Они стали друзьями задолго до того, как сделались любовниками; их привязанность была искренней и основывалась на чем-то большем, чем физическое удовольствие, которое каждый доставлял другому во время занятий любовью. Фиона была одной из тех редких женщин, с которыми ему не нужно было притворяться. Она понимала его и принимала таким, каким он был на самом деле, и, далеко не всегда одобряя взгляды и поступки Тоби — причем он знал об этом, — никогда не осуждала его.

— О дьявол! Подожди еще минутку. Я забыла расческу.

Тоби вышел в коридор. Засунув руки в карманы и раскачиваясь на каблуках, он принялся разглядывать картины, висевшие на обшитой деревянными панелями стене. Вскоре появилась и Фиона. Остановившись рядом с ним, она посмотрела на картину, перед которой стоял Тоби.

Пейзаж, нарисованный с любовью и несомненным талантом, изображал часть морского побережья — многоцветье красок, сверкающая под ярким солнцем алмазными блестками пена прибоя…

Лицо Фионы внезапно омрачилось печалью.

— Это ведь Мадейра, я не ошибаюсь? — спросил Тоби.

— Да. Ее часто рисовал старший сын Джеймса, Питер. Он любил этот остров. Остальные, конечно, тоже любили, но он просто обожал. Несомненно, он был очень талантлив, достаточно один раз увидеть его картины…

— Они замечательны. Он ведь погиб в Пасшендэле?

— В октябре 1916 года. Ральф, младший сын, тогда уцелел, но годом позже был убит под Верденом. — Она покачала головой. — Какая утрата. Какое ужасное несчастье!

Фиона знала, что такая же трагедия постигла многие семьи в Европе. Она переводила взгляд с одной картины на другую, стараясь представить себе молодого человека, который нарисовал их. Питер был стройным и сильным, Джеймс так гордился им… И все же он не дожил до своего двадцать первого дня рождения.

Джеймс редко говорил о сыновьях, но, зная его так, как знала только она, Фиона догадывалась, как он страдал от этого убийственного удара. В тот жестокий год его семья, его планы и надежды на будущее были разрушены.

С тех пор, как они поженились, прошло семь лет, и все это время Фиона старалась достойно играть свою роль в той небогатой персонажами пьесе, которая заменила Джеймсу семейную жизнь, честно выполняя заключенное между ними дружеское соглашение. Однажды Джеймс даже собрался взять мальчиков из приюта Брекон Парва, чтобы дать им свое имя и в конце концов вверить им Брекон Холл и семейный бизнес, но так и не довел это дело до завершения. И все же Фиона была не в силах помочь ему полностью забыть о своем горе, хотя делала все для того, чтобы он не так страстно переживал потерю двух молодых людей, погибших в столь юном возрасте на поляк Франции и Фландрии — кровавых полях, на которых она тоже побывала. Может быть, она даже встречалась там с кем-нибудь из них, может, даже перевязывала их раны? Но она уже никогда об этом не узнает. К тому же в то время она, надломленная, испуганная, наполовину покрытая грязью, вряд ли могла запечатлеть в памяти лица встреченных ею людей.

Тоби, склонив набок белокурую голову, продолжал рассматривать картины.

Эти места в самом деле так хороши, как выглядят на полотнах?

— Мадейра? — Фиона улыбнулась. — О да, она поистине прекрасна. Словно огромный восхитительный сад.

Они подошли к началу изогнутой лестницы и постояли минуту, опираясь на великолепные резные перила и глядя на открывшийся внизу зал.

— Замечательное место. — Фиона мечтательно улыбнулась, взгляд ее стал задумчивым.

Она познакомилась с Джеймсом Пейджетом во время своей последней поездки на Мадейру. Тогда Джеймс, который был почти двадцатью годами старше, прямым и откровенным ухаживанием добился ее, и они вступили в брачный союз, как ни странно, оказавшийся удачным.

— На Мадейре прекрасный климат — умеренно тепло круглый год. Никогда не бывает ни слишком холодно, ни слишком жарко. Это напоминает вечный рай. В горах часто выпадают дожди, и ручьи струятся вниз, чтобы напоить плодородные земли вдоль побережья, так что растительность на острове цветет и зеленеет круглый год. Можно выращивать все, что угодно. И все время сияет солнце. В общем — сказочный край!

— Я слышал, что Спенсер Феллафилд считает винный бизнес на Мадейре малоперспективным. Это правда? — Тоби облокотился на перила, снова устремив взгляд на картины.

— Так оно и есть. Поместье Феллафилдов находится достаточно далеко от Фуншала — это единственный городишко на острове. Только там есть гавань, где пристают туристические пароходы. Вообще-то Феллафилды всегда уделяли бизнесу меньше внимания, чем Джеймс и его семья.

Тоби приподнял бровь.

— Джентльмены и игроки?

Фиона улыбнулась:

— Можно сказать и так. Впрочем, я сомневаюсь, что Спенсеру Феллафилду понравился бы наш разговор, если бы он его слышал. Эти две семьи в течение нескольких поколений занимались одним и тем же делом.

— Насколько я знаю, на Мадейре производство вин всегда считалось гораздо более прибыльным по сравнению с обычной торговлей или выращиванием овощей и фруктов?

— Безусловно. К тому же постоянное общение с прекрасной природой придает этому занятию особое очарование. — Фиона указала на одну из картин. — Вот, посмотри, это Фуншал и бухта. Вид с полей Квинта-до-Соль, владений Феллафилдов. Видишь этот великолепный старинный дом? Мать Хьюго жила там фактически постоянно и развела вокруг дома изумительный сад. Она была страстно влюблена в эти места.

— Куда более страстно, чем в своего скучноватого мужа? Что ж, это похоже на возвышенно-чувствительную леди, — сухо заметил Тоби.

Фиона легонько шлепнула его полотенцем, которое держала под мышкой, и потянула к другой картине.

— Феллафилды владеют имением Квинта-до-Соль более ста лет. Учитывая тесное деловое сотрудничество между двумя семействами, можно считать, что Пейджеты занимались производством и продажей вина примерно столько же времени. Неудивительно, что Питер часто приезжал на Мадейру и провел там немало времени. Посмотри сюда, — она указала на небольшую картину, где был изображен прелестный, выстроенный в свободном стиле дом, окрашенный в белый цвет. Он стоял на зеленом склоне холма; ряды окон прятались за темно-зелеными ставнями, крыша терракотового цвета, формой напоминавшая пагоду, теплым пятном выделялась на фоне окружающих деревьев и синевы ясного неба. Дом был окружен садом с вымощенными дорожками: лужайки, аллеи и устроенные в виде террас клумбы. Цветы были повсюду; они покрывали ступеньки и стены, обрамляли мерцающие заводи и ручейки — буйное царство красок всех тонов и оттенков.

— Красиво, правда? Это одно из прекраснейших мест, в которых мне довелось побывать.

И вдруг в застоявшейся атмосфере старинного коридора на Фиону словно повеяло ароматом мимоз, разливающимся в хрустальном горном воздухе, перед ее взором засветились в теплых сумерках цветы бугенвиллии[3]… Она на мгновение замерла, даже растерявшись от того, как ярко вспомнилось прошлое.

— Я окончил Кембридж вместе со старшим сыном Феллафилдов, Чарльзом, — голос Тоби прервал поток ее мыслей.

— Да-да, конечно. Я просто забыла. — Тряхнув головой, она смущенно рассмеялась и состроила шутливую гримасу. — Чарльз очень похож на своего отца, правда? Они оба относятся к тому типу людей, которых невозможно представить молодыми. Но юный Хьюго не таков, поверь мне. Он не имеет с ними ничего общего. Они с Чарльзом как небо и земля. Хьюго единственный, кто продолжает серьезно заниматься винным бизнесом Феллафилдов. Джеймс обожает его; он действительно один из самых приятных молодых людей, которых я знаю. Немного слабохарактерный, как мне кажется. И временами такой безрассудный… — Фиона остановилась, подбирая слова.

Тоби молча смотрел в окно на залитые солнцем широкие поля.

— У него было нелегкое детство. После того, как мать их оставила, он находился на попечении отца и этого жуткого педанта, своего брата. — Она еще раз бросила взгляд на картину, где был изображен дом, окруженный прекрасным цветущим садом. — Не его вина, что он не обладает сильным характером. Зато Хьюго славный. Я очень люблю его. — Она поймала брошенный искоса взгляд Тоби и рассмеялась: — Конечно, люблю единственно возможным образом, по-матерински. Подожди, встретишься с ним и сам увидишь.

— Все, что мне от него нужно — чтобы он сумел точно подавать мяч. — Тоби нетерпеливо постукивал костяшками пальцев по перилам.

— Уверена, что сумеет.

— Тогда все хорошо. Увидимся. — Он утке спустился на пролет ниже.

Фиона, наклонившись через перила, позвала его:

— Тоби…

Он остановился и посмотрел наверх.

— Что?

— Как она выглядит? — Несмотря на все усилия удержаться от такого вопроса, ее женское любопытство взяло верх. — Эта Дафни, на которой ты собираешься жениться?

Тоби удивленно приподнял брови.

— Ну… Простодушная… впечатлительная… Примерно на год старше меня, — он замолчал, по-видимому, стараясь припомнить еще что-либо, достойное упоминания, но так и не найдя, по-мальчишески улыбнулся: — Вот, пожалуй, и все. Встретимся за чаем.

Фиона смотрела, как Тоби, насвистывая, сбежал вниз по широким низким ступенькам, ни разу не обернувшись.

Простодушная. Впечатлительная. И ей уже почти тридцать лет… О Боже. Бедная женщина. Знает ли она, какое сокровище ей достанется?

Едва заметная поперечная морщинка разделила пополам ее обычно гладкий лоб — так бывало, когда она о чем-нибудь глубоко задумывалась.

Войдя в роскошную ванную своего мужа, Фиона открыла краны, а затем надолго погрузилась в прохладную воду.

— Почему ты подкладываешь фазаньи яйца куропаткам? Это нечестно. — Филиппа Ван Дамм отважно прокладывала себе путь по коротко стриженной мокрой траве аллеи, почти бегом поспевая за шажищами своего длинноногого спутника.

Гидеон Бест, смуглое лицо которого как обычно было полузакрыто глубоко надвинутой поношенной егерской шляпой, подтянул повыше мешок, который нес на плече.

— Разве я не говорил тебе? Куропатка — заботливая мать, а фазаниха нет. Эта чертовка бросит гнездо, если ее спугнуть. Куропатка останется.

Споткнувшись, Филиппа едва удержалась на ногах, но Гидеон не замедлил шага.

— А зачем же ты берешь яйца и у куропаток? Ведь потом опять возвращаешь их в гнездо, когда они начинают проклевываться или, как ты это там называешь…

— Подают голос.

— Ну да, подают голос. Так почему ты не оставляешь их в гнезде?

Тем временем они дошли до расчищенного участка леса, где и находились вольеры. Каждый из них был окружен небольшим загоном, где прогуливались фазанята. Курочки, которых держали для высиживания яиц и выхаживания чужих выводков, рылись в земле и тихонько квохтали.

Гидеон прошагал к навесу, под которым стоял тяжелый медный котел, перемешал мерцающие уголья костра, разожженного еще на рассвете, и налил в котел воды. Занимаясь всем этим, он рассказывал:

— Хищники, крысы, вороны, — он вывалил меру риса и пшена в воду и перемешал, — они разоряют гнезда так же быстро, как птицы откладывают яйца.

— Так значит, ты забираешь яйца и кладешь их под наседок, а потом, перед тем, как они проклюнутся, относишь обратно в гнезда?

— Ну конечно. — Он с иронией взглянул в ее юное серьезное лицо. — Что, думаешь поднаняться на работу?

Филиппа хихикнула.

— Нет, разумеется. Просто хотела знать, вот и все. А что ты кладешь на это время в гнезда? Деревянные яйца?

— Нет, вареные.

— Вареные? И фазанихи не замечают?

— Если бы они заметили, то не приняли бы их.

— А фазаньи яйца ты кладешь под куропаток, чтобы те их высиживали?

Он выпрямился во весь рост — высокий, худой человек в поношенной одежде.

— Верно.

— И ты кормишь их, присматриваешь за ними, пока не придет время отнести клетки в лес?

— В самую чащу.

— Ну да, в чащу. И еще долгое время после этого ты продолжаешь присматривать за ними.

Он неразборчиво промычал что-то, раскатывая грязными, потемневшими пальцами пшеничное месиво и делая из него небольшие шарики.

Филиппа задумалась.

— Значит, тебе приходится немало потрудиться, чтобы сэр Джеймс и его друзья могли потом охотиться на фазанов.

Гидеон приподнял черную бровь. Улыбнувшись, она провела пальцем по шее, выкатив глаза и высунув язык.

— Государственная тайна? Дело пахнет виселицей?

— Вроде того.

— Извини, — сказала она, но в голосе ее не чувствовалось ни малейшего раскаяния. — Можно, я помогу тебе кормить цыплят.

Они молча работали минут десять. Странно выглядела эта пара: высокий широкоплечий мужчина с бесстрастным и замкнутым, как закрытое ставнями окно, лицом, напоминавший римского воина во время краткого отдыха в опасном походе, и выглядевшая моложе своих пятнадцати лет девушка — крепко сложенная, ясноглазая и улыбчивая. В простом платье в цветочек она сама на фоне зеленой лужайки напоминала яркий цветок. Их знакомство продолжалось уже неделю и за это время переросло в настоящую дружбу. А в этих краях немногие могли назвать Гидеона Беста своим другом.

Потом они сидели на поваленном стволе дерева, пили крепкий чай, заваренный на костре, по-братски деля хлеб и сыр Гидеона, и наблюдали за кормящимися птенцами. На краю лужайки показалось семейство диких кроликов; пугливо оглядываясь, они принялись пощипывать траву.

— Бояки, — сказал Гидеон.

Филиппа подняла голову.

— Что?

— Трусишки. — Он кивнул в направлении зверьков. — Кролики.

Филиппа улыбнулась.

— «Бояки…» — Филиппа возвысила голос, обращаясь к кроликам. — Сар шин, бояки?

Кролики испуганно метнулись в кусты, мелькнув короткими белыми хвостиками. Она рассмеялась.

— Чертовски трудный язык. Еле выговоришь. Но я произнесла правильно, не так ли? «Сар шин» — как дела?

— Правильно.

Она на минуту задумалась, затем начала перечислять, загибая пальцы:

— «Кунгго» значит «хорошо», «вафоду» — «плохо». — Она вопросительно посмотрела на Гидеона. Тот кивнул. — А «дорди» это «дорогой». — Она снова испытующе взглянула на него; еле заметная улыбка смягчила суровую линию его сомкнутых губ. — Ну, может, не совсем так, наверное, в переводе что-то теряется… Но я все равно научусь говорить на этом языке! Когда вернусь в школу, мои друзья позеленеют от зависти.

Она с наслаждением откусила изрядный кусок сыра.

Солнце уже перевалило за полдень, тень от вольера протянулась по лужайке, подбираясь к их ногам. Гидеон взглянул на девушку.

— Тебя не ждут в Холле?

Филиппа небрежно пожала плечами.

— Уж больно там много народу. Стоит мне показать там свой нос, ко мне тут же привяжется Тоби с игрой в теннис или еще с чем-нибудь.

Гидеон искоса посмотрел на нее. Слухи о планах Тоби Смита насчет ежегодного крикетного поединка уже дошли до его ушей, что было неудивительно в малонаселенной округе. Он надкусил бутерброд с сыром.

— Этот Тоби — он твой брат?

Филиппа, изрядно проголодавшаяся после того, как провела несколько часов на воздухе, уплетала бутерброд за обе щеки.

— О Господи, нет, — проговорила она с полным ртом.

— Ну, хорошо — не настоящий брат. Сводный.

Филиппе совершенно не хотелось обсуждать со своим новым приятелем эту щекотливую тему. Она откусила от бутерброда еще раз, надеясь оттянуть время — может, он заговорит о чем-нибудь другом. Однако когда она вновь взглянула на Гидеона, тот все еще вопросительно смотрел на нее, ожидая ответа.

Не совсем обычные родственные отношения между ней, Тоби Смитом и Рейчел Пэттен, которые им самим не казались запутанными, человеку со стороны могли показаться довольно-таки странными. Она уже сталкивалась с этим. Их не связывали кровные узы, но духовно они были одной семьей — люди очень разного происхождения, в силу различных причин оказавшиеся в лондонском сиротском приюте, попечителями которого были отец и дед Рейчел. Филиппа, отец которой умер, когда она была совсем малышкой, всегда считала себя членом этой семьи.

Она никак не могла понять, почему Гидеон, который обычно не проявлял ни малейшего интереса к ее разговорам о гостях Холла, заинтересовался Тоби. Единственное, в чем она была абсолютно уверена — Тоби не очень понравится, если некоторые подробности его происхождения станут достоянием гласности.

— Тоби, Рейчел и я воспитывались вместе, — сказала она. — Моя мать… — Филиппа запнулась. Она не могла сказать Гидеону, что Тоби Смит был найденышем, бездомным мальчишкой, который слонялся по улицам Лондона. — Моя мать усыновила его, когда он был еще маленьким. Задолго до того, как родилась я. Мы жили в семье Рейчел, у Пэттенов, в Лондоне. Тетя Ханна и дядя Ральф попечительствовали в приюте. Конечно, они мне не родные дядя и тетя, хотя отдаленное родство между нами есть, потому что мама была замужем за двоюродным братом тети Ханны.

Филиппа умолкла и откусила солидный кусок бутерброда. Под взглядом Гидеона, который продолжал смотреть на нее с каким-то странным выражением и явно ожидал продолжения рассказа, она ощущала себя как-то неуютно. Ей показалось, что именно подробности, связанные с именем Тоби, почему-то вызывают у него едва уловимое любопытство с оттенком враждебности.

— Тоби и Рейчел часто ссорятся, — продолжила она, надеясь отделаться общими комментариями. — А со мной, — она придала лицу сердитое выражение и обиженно надула губы, — оба они обращаются так, словно мне все еще десять лет.

— Но на самом деле они не родня?

Филиппа покачала головой.

— Нет. Может быть, совсем чуточку. Отец Рейчел, Бен Пэттен — известный врач. Он лечит гангрену, инфекционные и всякие другие подобные болезни. Ее мать живет где-то в провинции, — рукой, в которой все еще держала недоеденный бутерброд, она указала куда-то в неопределенном направлении. — А я родилась в Бельгии, в Брюгге, прямо перед войной. Мой отец — бельгиец. Я никогда не видела его. Когда он погиб в самом начале войны при обороне Брюсселя, я была совсем маленькой. Чтобы спасти нас, дядя Бен, отец Рейчел, отправил меня с мамой в Англию на военном транспорте. Конечно, я ничего об этом не помню. Сейчас я живу на севере с мамой и ее мужем Эдди — он просто прелесть. А Рейчел и Тоби живут в Лондоне. Конечно, отдельно друг от друга, — добавила она, сделав насмешливую гримасу. — Иногда они готовы глаза выцарапать друг другу. Тоби после войны окончил Кембридж. Он какой-то там юрист — специалист по деятельности акционерных компаний. А Рейчел ничем не занимается… впрочем, это не совсем так.

Сердись на себя и чувствуя, что совершает что-то, похожее на. предательство, она поспешно добавила:

— Не подумай, что она какая-то там бездельница — у нее ужасно артистичные и умелые руки. Она шьет одежду самых невообразимых фасонов, причем сама все продумывает. Однако найти работу, где пригодилось бы это умение, не очень-то легко. К тому же она немного, как бы это сказать… — Филиппа не сразу подобрала подходящее определение, — эксцентрична.

Она была довольна найденным словом. Рейчел, несомненно, одобрила бы его.

— Так откуда же взялся этот Тоби Смит?

Обескураженная столь прямо заданным вопросом, Филиппа беспомощно посмотрела на Гидеона. За время их знакомства он сам обычно ее ни о чем не расспрашивал, слушая ее молча, и она рассчитывала, что своим рассказом отвлечет его от щекотливого вопроса о родословной Тоби.

Тем временем Гидеон складывал бумагу, служившую им скатертью, кружки и остатки еды в мешок. Затем поднял на нее свои хитровато прищуренные темные глаза; в лучах солнца они приняли топазовый оттенок.

Филиппа, загипнотизированная этим взглядом, против своей воли заговорила, чувствуя, что слова застревают в горле:

— Он… я не знаю точно, кто его родители. Моя мать нашла и усыновила его, когда он был совсем маленьким…

Филиппа сказала правду. Саму ее никогда не мучили подобные проблемы. Когда она стала достаточно взрослой, мать рассказала ей, что случилось с их семьей.

Однако она прекрасно понимала, почему Тоби, несмотря на всю свою непринужденность и насмешливый и независимый нрав, как зеницу ока хранит тайну своего происхождения. Сейчас она отчетливо испытывала не очень приятное чувство, что не сумела в этом разговоре с егерем сэра Джеймса Пейджета обойти вопрос о его прошлом. До сих пор Филиппа никому не говорила о Тоби ничего подобного; напротив, всегда вела себя так, словно считает его старшим братом, а себя — нежно любящей сестрой. Да так оно и было на самом деле. И теперь она испытывала жестокие угрызения совести. Конечно, она не должна была болтать о его сокровенном секрете с чужим человеком. Хотя за последнее время Гидеон Бест стал для нее гораздо менее посторонним, чем многие давнишние приятели.

Гидеон, обладавший природным чутьем, понял ее состояние и прекратил свои расспросы. Легко поднявшись на ноги, он забросил мешок за плечо и, поглощенный своими мыслями, даже не протянул ей руку, когда Филиппа неловко слезала с огромного ствола на землю.

За прошедшие годы, проведенные в надежно защищающей тени Брекон Холла, он многое узнал о своих хозяевах. Однако Тоби Смит всегда казался ему человеком, с которым можно иметь дело. Выскочка из низов, преуспевающий адвокат, легко и беспечно относившийся ко всем проблемам.

Однажды Гидеон Бест дал себе слово, что никогда не будет играть в крикет за команду Холла. И никогда не играл. И не собирался начинать сейчас, Обладая гордым и независимым характером, он даже перед самим собой не сознавался в том, как много значила для него недолговечная слава, которую приносил ему ежегодный матч по крикету между Холлом и Брекон Парва. Это была не просто игра, а матч с большой буквы. В этот день, раз в году, он ощущал свою принадлежность к команде, в которой был лидером, видел восхищение игроков и зрителей, подчас смешанное с завистью…

Лицо Филиппы вдруг оживилось, щеки зарумянились; она с любопытством взглянула на Гидеона.

— А у тебя была семья? Братья, сестры?

Он утвердительно хмыкнул.

— Сколько их было? — Ее возбуждение и настойчивость вызвали улыбку, которая очень редко гостила на его лице.

— Ты не поверишь, если я скажу.

— Поверю, конечно, поверю.

— Восемь братьев. Шесть сестер.

Темные глаза Филиппы округлились словно блюдца.

— Вас было, — она быстро сосчитала в уме, — пятнадцать человек?

— Именно так.

— Где же все они сейчас?

Он пожал плечами.

— Ты хочешь сказать, что ничего ни о ком не знаешь?

— Именно.

Она на секунду задумалась.

— По-моему, это очень печально. Вы что, не любили друг друга?

На этот раз в его улыбке сверкнула остро отточенная сталь.

— Одни любили. Другие — нет.

Филиппа, обогнув кучу лошадиного помета, снова приблизилась к нему и зашагала сбоку. Солнечные лучи пробивались. сквозь подрагивающие от ветерка кроны деревьев. Испуганный фазан, блеснув оперением, выпорхнул из-под самых ног Филиппы, шумно выражая тревогу и досаду.

— И все вы жили, со всеми пожитками, в доме на колесах? В самом настоящем? И его везли лошади?

Он кивнул.

— Да. Самая настоящая вардо.

Филиппа, будучи девушкой практичной, слегка наморщила лоб.

— Но как же вы умудрялись там жить? Пятнадцать человек — это ужасно много для такого дома!

— Как-то устраивались. Всегда где-то можно было поспать, в других вардо, например. Были бендер и тан — палатки и тенты, как сказала бы ты. В теплые ночи можно было посидеть у огня.

— Мужчины женщины и дети, да еще и вещи… Настоящее… — Филиппа немного поколебалась, подбирая определение помягче, и тем не менее не нашла ничего лучшего, как: —…бродячее племя!

Гидеон, бросив на нее быстрый взгляд, кивнул. Она на минуту задумалась.

Ты, должно быть, поначалу ужасно скучал по ним, когда покинул своих?

Он не ответил.

— Я думаю, тебе, наверное, одиноко жить так, как сейчас? Ведь ты вырос в такой большой семье?

Он едва заметно пожал плечами. Они вышли из леса на проселочную дорогу, которая, огибая деревья, проходила по краю широкого поля, засеянного молодой пшеницей, нежно зеленеющей и слегка отсвечивающей золотом в солнечных лучах. Ярко-красные огоньки мака радовали глаз; яркие краски резко контрастировали с полумраком, царящим в лесу.

Впереди показалась маленькая деревянная хижина, потемневшая и угловатая. Она примостилась в прохладной тени деревьев рядом с волнующимся морем, пшеницы. Ставни на окнах и дверь были закрыты.

— Они отговаривали тебя? Я имею в виду твое семейство… когда ты уходил от них.

Филиппа, взявшись за какое-либо дело, вела себя как терьер, получивший кость; она мертвой хваткой вцеплялась в любую проблему, и не отступалась, пока ей не удавалось раскусить ее окончательно. Как раз вчера или позавчера Фиона, которая всегда была с Филиппой нежна и ласкова, потеряв терпение, спрашивала окружающих, не является ли юная Флиппа реинкарнацией какого-нибудь испанского инквизитора.

Казалось, он не собирается отвечать на этот вопрос. Они почти дошли до хижины. Гидеон сбросил мешок с плеча.

— Да, они были против. Цыган превратился в геджа. Бывший браконьер стал сторожить лес. Предатель. — Его рот искривился в усмешке. Да, конечно, они были против. До сих пор он ходит по лесу с оглядкой.

Чуткое ухо Филиппы уловило едва заметную горечь в его интонациях.

— О, понятно. Поэтому ты с ними и не видишься? И поэтому они не общаются с тобой? — Она не ожидала ответа, и не получила его.

Замолчав, Филиппа ждала, пока он откроет дверь. Внутри лачуги оказалось прохладно и темно; обстановка была скромной, как в келье отшельника. Узкий соломенный тюфяк, аккуратно застеленный сложенным как почтовый конверт одеялом, пустой стол, задвинутый под него одинокий деревянный стул; в высоком шкафу, запертом на висячий замок, хранились ружья, капканы и прочие атрибуты егерской профессии. На стенах не висело ни одной картины или фотографии; занавески на окнах отсутствовали, и квадраты оконных проемов подчеркивали строгость убранства помещения. Шероховатые доски пола не были застелены ни ковром, ни дорожкой. Единственное, что как-то оживляло всю эту картину была покрытая мягкой коричневой шерсткой фигурка спаниеля, который, подняв голову, преданно смотрел на хозяина, готовый по его знаку броситься навстречу и выразить радость по поводу его прихода.

Гидеон щелкнул пальцами. Собака, крутя обрубленным хвостом как пропеллером, подскочила к нему и уселась у его ног, вглядываясь в лицо с выражением неподкупной преданности. Филиппе показалось, что взгляд Гидеона немного смягчился. Он нагнулся, чтобы потрепать длинные мягкие собачьи уши, потом выпрямился.

— Как насчет чая?

Филиппа, отрицательно покачав головой, с видимым сожалением отказалась.

— Мне в самом деле пора домой. Наверное, сегодня я уже не смогу вернуться и помочь тебе кормить цыплят вечером. Можно, я приду завтра?

Он коротко кивнул.

— Если хочешь.

Ее лицо озарилось жизнерадостной улыбкой.

— Договорились! Тогда до завтра. Пока, Кили.

Собака подняла свою красивую голову, но осталась у ног Гидеона. Тот кивнул на прощание и проводил глазами крепко сбитую фигурку Филлипы, пока она шла вдоль дорожной колеи по направлению к Холлу. Минутой позже он снял шляпу, сбросил куртку с бесчисленным множеством карманов и повесил на гвоздь, вбитый в косяк двери. Затем опустил руку в один из просторных карманов и извлек оттуда полоску бумаги.

Он чуть было не решился попросить Филиппу прочитать ему эту записку, написанную торопливым, но элегантным почерком, но передумал. Расшифровка этого послания представлялась ему довольно трудным делом. Не потому, что Гидеон не умел читать. Печатные буквы он мог осилить запросто. Но эти ровные стремительные строчки…

Он развернул полоску и положил на стол. Подпись была вполне разборчивой. Тоби Смит. И время — шесть часов. Гидеон пожал плечами и засунул бумажку обратно в карман. Дорди, дорди! Чего это мистеру Тоби Смиту понадобилось от него? Что ж, он узнает ответ, дождавшись шести часов. Но как раз в это время он кормит цыплят — это прекрасно знали все обитатели поместья, от сэра Джеймса до помощника садовника. И к тому же в это время года цыплята вылупляются из яиц и нужно постоянно присматривать за гнездами. Какое дело оказалось столь важным, что его отрывают от этих обязанностей?

Гидеон открыл шкаф, вынул бутылку виски, налил немного в стакан, стоявший на деревянном столике, тщательно закупорил бутылку и, поставив на полку, закрыл дверцу шкафа. Подняв стакан, он с задумчивым видом побултыхал его содержимое в течение нескольких секунд, затем быстрым движением запрокинул голову и залпом выпил. Потом постоял с минуту, с удовольствием ощущая, как виски согревает горло и внутренности.

Тишина окружающих лесов и полей окутывала маленькую хижину и ее обитателей, дружеской и заботливой рукой огораживая их от всего мира.

Постепенно резкие, сумрачные черты лица его смягчились. Из глубины леса раздался голос кукушки. Собака встрепенулась. Он нагнулся и приласкал ее, думая в это время о только что ушедшей девушке. Гидеон редко встречался с гостями Холла; чаще всего это случалось зимой, во время охотничьих вылазок, являвшихся излюбленным времяпрепровождением сэра Джеймса. Однако и тогда их общение не выходило за рамки отношений между хозяевами и доверенным и хорошо вышколенным слугой. Но эта девушка вела себя иначе.

Филиппа появилась возле курятников с неделю назад. С обезоруживающей прямотой, которая, как он теперь понимал, была типична для нее, она представилась и, не переводя дыхания, осыпала его градом вопросов. Его односложные ответы, казалось, нисколько не смущали ее. Удивляясь самому себе, он рассказал ей обо всем, что ее интересовало. Оказалось, что ему, против ожидания, трудно было устоять против ее солнечной улыбки и дружеского расположения. Вскоре Гидеон понял, что, вопреки своим обычным правилам отношения к окружающим, всерьез привязался к ней. Не проявляя в ответ на ее незамысловатые попытки к дружескому сближению особого энтузиазма, он, тем не менее, не предпринимал никаких действий, чтобы предотвратить их. Так они привязались друг к другу.

Филиппа могла неожиданно появиться в любое время дня. Иногда она убегала из Холла ранним утром, и ей приходилось пробираться в рассветном тумане по покрытым росой травам к его хижине. Часто они прогуливались по лесу, а потом, когда приходило время, отправлялись кормить цыплят.

Он находил ее почти детскую искренность смешной, но каким-то странным образом она трогала его душу.

— Конечно, я благодарна тете Фионе; это так мило с ее стороны — пригласить меня на лето сюда, пока мама и Эдди в Лондоне. Но, и тут уж ничего не поделаешь, Холл и все его обитатели наводят на меня ужасную тоску. Гуляя по парку, я чувствую себя собачкой, которую выгуливают на поводке. И еще эти проклятые ножи и вилки — к каждому блюду другие, — ей Богу, их такое количество, что можно потерять аппетит, — рассказывала она, то и дело внезапно заливаясь своим заразительным смехом.

Кажется, ее мать была близкой подругой леди Фионы, а отчим — политическим деятелем. Это был выходец из новой когорты лейбористов, умница, честолюбивый самоучка, который попробовал вкус власти во время однолетнего правления 1924 года и всеми силами стремился попробовать его еще раз, уже в гораздо больших размерах.

— Я рада, что мама вышла за него замуж. Они очень подходят друг другу, — сказала она как-то, но улыбка ее при этом утратила обычную жизнерадостность и стала задумчивой, — и я не собираюсь упрекать их в том, что они много времени проводят с глазу на глаз.

Как же трудно было ему устоять против ее смеха, задора и радостной улыбки! Ее искренность и доверчивость, неиссякаемое любопытство ко всему, что окружало ее в мире, расцветили его жизнь, в которой сухое равнодушие и замкнутость считались нормой, новыми яркими и свежими красками. Гидеон чуть ли не с нетерпением ждал, когда ее маленькая крепкая фигурка появится у дверей его лачуги.

«Бедняжка, — подумал Гидеон с привычным оттенком цинизма, — еще пара лет, и она превратится из ребенка в юное женское существо. Но за это ей придется заплатить всеми нынешними притягательными и непосредственными качествами, если не случится чего-то из ряда вон выходящего».

Гидеон Бест сходил к колодцу, наполнил водой помятый чайник и поставил его на плиту.

Тоби частенько использовал упорство и молчаливую несговорчивость собеседника, чтобы добиться желаемого.

— Значит, решено, Бест, — небрежным тоном произнес он. — Ты играешь под третьим номером за Холл. Конечно, нам не хотелось тасовать состав. Но что делать, у нас не хватает игрока, и по жребию вытянули из шляпы твой номер. — Он бросил на собеседника пристальный взгляд, преисполненный несокрушимой самоуверенности. Гидеон смотрел в сторону.

Тоби присел на край стола, покачивая ногой, элегантно обтянутой мягкой фланелью; кроме них в конторе усадьбы никого не было. Остальную часть поверхности стола заполняли гроссбухи, конторские книги, письма, счета, старые сельскохозяйственные и охотничьи журналы.

— Желаю удачного дня, — сказал он любезно.

Гидеон довольно долго молчал, удерживаясь от дерзости, прежде чем произнес стандартное «да, сэр».

Улыбающееся лицо Тоби не дрогнуло.

— Это все, Бест. Увидимся в субботу. Игра начнется ровно в семь. Ты понял?

— Да, сэр. — Угрюмое лицо егеря оставалось бесстрастным.

За прошедшие десять минут мнение Гидеона о молодом человеке значительно изменилось, и не в лучшую сторону. Их разговор оказался малоприятным. Похоже, Бест ошибался, считая Тоби человеком беспечным и неопасным.

— Надеюсь, ты, как обычно, отыграешь весь матч без замен. Нам ведь не понадобится запасной?

— Нет, сэр. — Гидеон повернулся, чтобы уйти. Было уже восемь часов. Длинные вечерние тени протянулись по газону под окном.

— Да, кстати, Бест… — Гидеон замер в ожидании. — Передай, будь добр, кому-нибудь свои дела на вечер пятницы. Наверное, найдется подходящий хороший парень? И как следует выспись накануне. Я не раз слышал превосходные отзывы о твоей игре. — Ясный взгляд Тоби был спокойным и дружелюбным. — Они не преувеличены?

— Я не знаю, сэр.

— Мы ведь не хотим разочаровать сэра Джеймса, верно? Он рассчитывает в этом матче на победу. И очень обрадовался, когда я сказал ему, на кого пал жребий. — Тоби понизил голос до шепота. Глаза его были устремлены на собеседника. — Ведь будет стыдно, если ты окажешься не в форме? Не так ли?

— Да, сэр, — ответил Бест, сардонически усмехнувшись.

Он покинул комнату бесшумно словно тень. Тоби некоторое время сидел, глядя ему вслед и покачивая ногой. Наконец он отвел взгляд от двери и потянулся к грудному карману, чтобы достать портсигар.

— Тоби, так нельзя делать! Ты что, не понимаешь! Вы лишаете его единственной возможности. Конечно, Гидеон не может отказаться, и вы решили этим воспользоваться! Ты ведь знаешь, что я имею в виду!

Перед Тоби возникла возмущенная Филиппа. Ее округлое детское личико пылало гневом, темные волосы растрепались. Во взгляде Тоби появилось удивление, смешанное с иронией.

— Флип, дорогая моя, о чем ты?

Филиппа подошла к нему так близко, что буквально уткнулась в его колени.

— Тоби Смит, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! О Гидеоне Бесте! Ты его надул! Не отпирайся, Тоби, я тебя знаю — ты надул его. Ты заставил Гидеона играть за твою команду, потому что он лучше всех отбивает мяч. Так нельзя! Это нечестно. Гидеон всегда играл за деревню, и всегда помогал им выиграть. Раз в году люди вспоминали о его существовании, в этот день он чувствовал себя человеком. А ты хочешь отнять у него этот день! — Она гневно взмахнула руками, не находя слов. — Неужели ты не можешь этого понять!

Тоби рассмеялся, глядя ей прямо в глаза, и подлил масла в огонь ее гнева;

— Боже мой, Флип, это всего лишь игра! Просто у нас не хватаю игрока. Мы положили бумажки с именами в шляпу, и жребий выпал на него…

— Ты это ловко придумал!

— И я абсолютно уверен, что ему все равно, за какую команду играть. — Тоби изобразил на лице ангельское терпение.

— Ты неправ. Неправ! Ему не все равно! Просто он никогда не говорил об этом. Тоби, пожалуйста, выбери кого-нибудь другого. Не вынуждай беднягу Гидеона играть за Холл. Игроки деревенской команды никогда этого не поймут. Они подумают, что он сделал это добровольно, чтобы подлизаться к сэру Джеймсу, а сам он даже не попытается объяснить. Тоби, он цыган, отверженный. И всего лишь егерь. Но хороший игрок. Половина жителей деревни потратили немало сил, чтобы стать лучше его. И ничего не вышло. Они не любят его. У него нет друзей, ни одного…

— Да ну? — Тоби приподнял брови, его голубые глаза расширились. — А разве маленькие темноволосые девочки в запачканных чулках не считаются?

Она пропустила его слова мимо ушей и продолжала тараторить:

— И только на крикетном поле все по-другому. Гидеон великолепный батсмен, каждый это подтвердит, и с тех пор, как появился здесь, он почти всегда делал игру в одиночку.

— Флип, никому не удастся выиграть в одиночку крикетный матч. На что же тогда другие десять игроков в поле?

— Я знаю. Но он на голову выше других. Это единственный день, когда вея деревня его любит. Его приглашают в пивную, чтобы угостить кружкой пива, улыбаются ему и хлопают по спине, а не бросают косые взгляды, как обычно.

Все еще улыбаясь, Тоби встал и посмотрел на нее сверху вниз. Филиппа замолчала, кусая губы.

— Это Бест послал тебя поговорить со мной? — До сих пор мягкий и ласковый, его голос сделался холодным.

— Конечно же, нет. Он не способен на такое.

Тоби помолчал, затем продолжил:

— Допустим, так оно и есть. Но будет ли он доволен тем, что ты тут сражаешься за него? Как ты думаешь? — Он подождал немного, словно давая ей время подумать.

— Я хотела… я только хотела сказать, что это не совсем честно с твоей стороны. — Она понимала, как неубедительно, по-детски звучит ее заявление, и покраснела до корней волос.

Тоби сочувственно потрепал ее по голове.

— Опять зациклилась на своем, Флип? Хотя я, в отличие от некоторых, не считаю, что ты самый несговорчивый человек на свете. — Он неожиданно улыбнулся, пытаясь смягчить напряженность, глаза его потеплели, — И, вообще, откуда ты знаешь об этом так много? За пару недель ты уже глубоко увязла в местной политике и стала самой настоящей сплетницей.

Его голос сделался слишком мягок, в нем слишком явственно звучали дружеские интонации, словно их разговор был не более как приятельской болтовней. В таких случаях Филиппа обычно терялась. Но сейчас она отступила от него на шаг, сохраняя на лице все то же упрямое выражение, Тоби внимательно следил за ней.

— Ты обманщик, — повторила она. ~— Ты хочешь выиграть этот чертов матч, и поэтому надул его. И бедный Гидеон должен платить за это.

— Твой бедный Гидеон — кстати, ты совершенно напрасно так его называешь — будет играть бок о бок с кембриджцами и бывшим профи, самым лучшим, какого я смог пригласить. Он играл за Миддлсекс. — Тоби опять рассмеялся: — Если повезет, в этой игре Бест может установить личный рекорд. А уж пятьдесят очков он точно наберет.

— Лучше, если он будет играть против них.

Тоби наконец потерял терпение. Отвернувшись, он дотянулся до портсигара, лежащего на столе.

— Не приставай, Флип. Беги отсюда и займись чем-нибудь. Поиграй.

Филиппа впилась глазами в его спину, затем гордо выпрямилась и, ни слова не говоря, повернулась, чтобы выйти. В дверях она столкнулась с высокой, ярко и необычно одетой девушкой, как раз в этот момент входившей в комнату.

— Господи, Флип, что случилось? — ясные глаза Рейчел слегка расширились от удивления.

Филиппа даже не взглянула на нее. От нее потребовалось слишком много усилий, чтобы набраться храбрости для разговора с Тоби. Она боялась вызвать его гнев и насмешку, хотя он очень редко прибегал к этому, общаясь с ней. К тому же она была в замешательстве, подозревая, что Тоби в чем-то прав. Гидеон сам должен позаботиться о деле, в которое она сунулась, не имея на это права. Он не поблагодарил бы ее за такое заступничество. С трудом сдерживая слезы, она ответила Рейчел что-то неопределенное и исчезла.

Рейчел, подняв брови, проводила глазами ее бегство, затем медленно вошла в комнату, насмешливо посматривая на Тоби.

— Что, еще одно разбитое сердце? — с легкой иронией спросила она. — Честное слово, Тоби, я была о тебе лучшего мнения. Все-таки это дитя — твоя сестра.

— Помолчи, Рейчел. — Тоби подошел к высокому окну, за которым сиял золотом летний день. Со стороны теннисного корта доносились звуки ударов ракеток по мячу, разговоры и смех.

— Налить тебе выпить? — Рейчел подошла к столику старинной работы, на котором стоял серебряный поднос, поблескивающий бутылками, графинчиками и стаканами.

— Да, пожалуйста.

— Виски?

— Угу.

— С чем?

— С содовой, если можно.

Рейчел плеснула виски в тяжелые стаканы, добавила воды и подошла к нему. У нее была высокая и стройная фигура, двигалась она легко и изящно, необычный фасон и колорит одежды производил неизгладимое впечатление. Ее коротко стриженные волосы и красиво изогнутые брови были черны как смоль, а глубоко посаженные глаза имели бархатный оттенок лепестков фиалки. В соответствии с последними веяниями моды ее руки и плечи были открыты, и под лучами летнего солнца загорели до золотистого цвета. Если бы она почаще улыбалась, ее можно было бы назвать красивой.

Тем не менее, улыбалась она или кет, ни один мужчина не мог не обратить внимания на Рейчел Пэттен, когда она входила в комнату своей покачивающейся соблазнительной походкой, не мог не заметить ее сверкающие, нестандартные одежды и холодное вызывающее выражение ее глаз, опушенных длинными ресницами.

Только один Тоби Смит, знавший ее с самого детства, мог, как ей иногда казалось, остаться равнодушным, даже предстань она перед ним в чем мать родила.

— Итак, — она подала ему стакан, — или я видела сейчас, как она выбежала отсюда в слезах, или я ослепла. Что случилось? Если бы я не знала о вашей глубокой привязанности друг к другу, то сказала бы, что у вас тут была нешуточная схватка.

Он покрутил стакан в пальцах, все еще не глядя на нее.

— Так, чепуха. Все из-за этой дурацкой завтрашней игры. Ребенок вбил себе в голову, что случилось прямо-таки отъявленное мошенничество по отношению к этому никчемышу. Ты же знаешь Флип.

— Конечно, знаю, — она искоса взглянула на него, — и что?

Он обернулся и, слегка улыбнувшись, посмотрел ей в глаза. Не очень-то веря в его искренность, она, тем не менее, тоже ответила улыбкой.

— Честно говоря, я никогда не встречал такого неудачника, как этот Гидеон Бест. Сэр Джеймс сделал этого цыгана своим любимцем. Егерем. Неладно скроен, страшен как смертный трех, черен как сатана и наглости полным-полно, — Голос его звучал мягко, но с оттенком язвительности. — Теперь и я вот тоже делаю ему протекцию.

— А он благодарен тебе за это? — спокойно и бесстрастно спросила Рейчел.

Тоби одним глотком опорожнил половину стакана.

— Похоже, не очень.

— Так-так, Кажется, этот джентльмен — единственный, кто не попал под твое обаяние. — Рейчел протянула руку, вынула сигарету из пальцев Тоби, затянулась разок и отдала обратно. Сегодня она была одета в турецкие шаровары густого изумрудного цвета и шелковое переливчато-синее болеро. При каждом движении сверкающие зеленые и голубые браслеты на ее запястьях ударялись друг о друга, издавая мелодичный перезвон; со вкусом подобранные изящные сережки подчеркивали удлиненную и грациозную линию шеи. Она прекрасно знала, что выглядит экзотично и невероятно соблазнительно. Гладкая загорелая кожа виднелась там, где короткая курточка не доходила до талии. По пути сюда она повстречала на лестнице молодого Джейсона Бентли, и тот, на радость присутствующим, при виде ее споткнулся и чуть было не загремел вниз по ступенькам. Улыбка, которой она его при этом одарила, лишила Джейсона дара речи, лишь его выдающийся кадык двигался вверх-вниз; казалось, молодой человек на самом деле задыхается… Столь же убедительно выглядела реакция почтенного сэра Чарльза Фулмора, которого чуть не хватил сердечный припадок.

Для нее это была увлекательная и немного возбуждающая игра. Такой явный успех заставил Рейчел продолжить развлечение, и она, оставив пожилого пылкого джентльмена, пустилась на поиски Тоби, чтобы попробовать и на нем действие своих чар.

Она опустилась в кресло, вытянув вперед и скрестив длинные ноги, обтянутые просвечивающим шелком.

— Я слышала, — произнесла она сладким до приторности тоном, за которым скрывалась ядовитая ирония, — что для хрустального башмачка наконец-то нашлась изящная ножка?

Какое-то время он с недоумением смотрел на нее, не понимая, о чем идет речь.

— Золушка нашлась, — продолжала она язвительно. — Любовь всей твоей жизни. А проще говоря, жена.

— То есть?

— Она — простая и почтенная леди, как мне сказала Фиона. Это, должно быть, забавно.

Он не счел нужным реагировать на ее сарказм.

— Дафни на пару лет старше меня, это верно. Она славная и к тому же… — он задумался, постукивая длинным, тщательно отшлифованным ногтем по стеклу.

Рейчел потягивала виски, глаза ее искрились упрямо-озорным светом из-за края стакана.

— Да? — спросила она с интересом. Затем, поскольку он замолчал, кротко спросила: — Она богата?

Тоби посмотрел ей прямо в глаза, взгляд его был спокоен и холоден.

— Да, конечно. Очень.

Рейчел понимала, что ввязалась в опасную игру; в таких делах она часто проигрывала. Стараясь сохранять спокойствие, она попыталась выдержать его взгляд, но это оказалось выше ее сил. Опустив глаза, она принялась изучать дно стакана.

— Надеюсь, вы будете очень счастливы, — ледяным тоном сказала она, сдерживая бешенство, — особенно ты, когда получишь ее фунтики.

Тоби не ответил на эту колкость. Допив остаток виски, Рейчел грациозным движением поднялась с кресла, чувствуя, что он наблюдает за ней. Она вдруг по-настоящему испугалась, что может упасть на колени перед ним, ползать, выть, реветь, умолять… Это краткое видение потрясло девушку, прибавив язвительности ее и без того острому языку7.

— А эта леди знает, что она выходит замуж за обманщика и пройдоху?

Его глаза широко раскрылись.

— Не понял.

Она подошла к подносу и, поставив стакан, бросила через плечо колючий вызывающий взгляд.

— Я согласна с Флип. Ни на минуту не поверю, что ты вытащил из шляпы жребий Гидеона Беста.

Он невинно всплеснул руками.

— Клянусь тебе!

Проследовав к выходу, она некоторое время помедлила — живописное украшение дверного проема.

— Однажды, Тоби Смит, Господь Бог поразит тебя молнией в тот момент, когда ты произнесешь ложь, подобную этой. Надеюсь, Он даст мне возможность увидеть это событие.

— Тогда надейся и жди, — сказал он весело. — Смотри только, чтобы эта молния не поразила ненароком тебя саму.

Она исчезла за дверью. И только ее ясный и язвительный голос донесся до Тоби:

— Никогда в жизни, Смит. Никогда в жизни. Для меня нужно что-то посерьезней, чем какая-то молния…

Глава вторая

Хьюго Феллафилд был в отличном настроении; впрочем, такое состояние было обычным для этого беспечного молодого человека. Свежее солнечное утро обещало столь же прекрасный день. Наслаждаясь скоростью, он гнал по пустынной дороге свой модный двухместный «Элвис», подаренный ему матерью на двадцатипятилетие. Вокруг, видимые в чистом прозрачном воздухе на много миль, расстилались сельские пейзажи Эссекса. Позади осталась трудная неделя и очередное сражение с отцом, как обычно, проигранное. Впереди его ожидал славный уик-энд в прекрасной усадьбе, где — это можно было сказать с уверенностью — он найдет приятную компанию; не в его натуре было загадывать дальше.

Он любил Брекон Холл, втиснутый в живописную излучину реки на границе Суффолка и Норфолка и так обожаемый сэром Джеймсом и леди Фионой — особенно леди Фионой, дерзко подумал он. Хьюго предвкушал возможность возобновить старые знакомства и завести многочисленные новые. В этом плаке многое обещал крикетный матч. Он надеялся, что прекрасные болельщицы воодушевят его на спортивные подвиги. Он вел машину быстро и умело; встречный ветер свистел в ушах, прямые, соломенного цвета волосы хлестали его по лицу, шелковый галстук в полоску развевался как флаг.

Два часа спустя, ровно в девять тридцать, автомобиль зеленого цвета свернул на широкую подъездную дорогу, промчатся сквозь завесу солнечных лучей, пробивающихся сквозь кроны деревьев и, подняв облако пыли, остановился у парадного крыльца Брекон Холла.

Паркс, дворецкий Пейджетов, приветствовал его в зале; молодой камердинер Дэвис, обычно прислуживавший ему во время визитов в Холл, с радостной улыбкой отправился разгружать багаж, состоящий в основном из обуви и крикетных бит.

— Я подготовлю все обмундирование, сэр. Самый подходящий день для игры!

— Действительно, Дэвис, денек превосходный. Где вас можно найти в случае надобности?

— Комната номер пять, сэр. Сразу за вашей. — Молодой человек улыбнулся. — Не думаю, что вам будет сложно меня вызвать.

— Где все остальные, Паркс?

— В столовой, мистер Феялафилд. Вся семья и гости наверху с самого утра. Вы завтракали?

Хьюго очаровательно улыбнулся:

— Завтракал. Но, кажется, это было три дня назад. Я голоден как черт знает кто.

— Я накрою прибор для вас, сэр.

Паркс всегда питал привязанность к младшему сыну Феллафилдов. Но его теплые чувства никоим образом не распространялись на старшего брата.

Направившись к лестнице, Хьюго привычно обогнул высокую стойку перил и быстро зашагал вверх по ступенькам, перешагивая сразу через две. На полпути он обернулся;

— Я в своей комнате, как обычно?

— Да, сэр. В Голубой комнате.

— Хорошо. Я быстренько умоюсь, почищусь и буду… о, простите!

Поднимаясь по лестнице, Хьюго смотрел назад, на Паркса, и поэтому столкнулся с девушкой, идущей вниз. Что это… Мечта? Галлюцинация? Сказочное видение в подчеркивающей стройность фигуры светлой шелковой пижаме, длинноногое, с тонкой талией и изумительными глазами, красивее которых он никогда не видел. Он застыл с идиотски разинутым ртом.

— Все в порядке. — Рейчел грациозно проскользнула мимо Хьюго, послав ему одну из своих самых очаровательных улыбок, спустилась по ступенькам и не спеша пересекла просторный зал своей слегка покачивающейся походкой, прекрасно сознавая, что удивленные глаза молодого человека устремлены на нее.

Нагруженный сумками, коробками с обувью и крикетными битами Дэвис перехватил взгляд младшего Феллафилда и подмигнул ему из-за спины Паркса. Хьюго сложил губы трубочкой, бесшумно изобразив свист восхищения. Затем помчался наверх, прыгая через две ступеньки и улыбаясь про себя. Перспективы уик-энда были явно неплохими.

День ежегодного крикетного матча выдался замечательный, что было неоценимым подарком для этой части страны, где погода даже летом не всегда благоприятствует такого рода затеям. Это было важнейшее событие как для Холла, так и для деревни. Празднество предвкушалось, планировалось и обсуждалось в течение всего предшествующего года. Местная газетенка «Синица в руках» рассуждала о крикетных мячах, равном счете, ошибках и рытвинах, о стратегических тонкостях, верном глазе и прямой бите. В этом году добавилось отступничество Гидеона Беста. В скромной передней комнатке коттеджа миссис Парсонс, в которой стояла новенькая швейная машина, единственная на всю деревню, ничему не уделялось столько внимания, как обсуждению подробностей прошлых матчей.

Эти разговоры, растягиваясь иногда на целый день, текли так неторопливо и с таким количеством подробностей, что для постороннего и незаинтересованного слушателя не было никакой возможности разобраться, в каком году состоялась игра и кто выиграл. Конечно, обсуждались и другие, гораздо более важные темы, и принимались важные решения: надеть голубую юбку или зеленую, маргаритки или розы нацепить на широкополую соломенную шляпу, распустить волосы или зачесать вверх, и, наконец — что Бетти Сандхэм выглядит натуральной шлюхой с этой своей ярко-красной помадой, которую завела себе. Что об этом думает ее мать, разрешила она ей или нет? Может быть, и разрешила; если это так, то не от большого ума. В этом местечке, все еще патриархальном и почти нетронутом новыми веяниями, которые уже чувствовались в городе, Бетти Сандхэм была единственной девушкой, которая хоть немного сумела высвободиться из-под родительской опеки. Глубокомысленно покивав головами, все согласились, что это добром не кончится.

Среди девушек, которые толпились в ожидании своей очереди воспользоваться драгоценной машинкой, тема предстоящей игры была далеко не главной — ей и без того скоро предстояло оказаться в центре внимания… Куда более важным событием предстояло стать вечерним танцам в честь крикетного матча. Целые месяцы напролет они строили и меняли планы, шили и без конца переделывали платья; на модели, избранные своими конкурентками смотрели или с хорошо замаскированным удовлетворением, или с еще лучше замаскированной завистью. Правда, все эти наряды по сравнению с моделями, выставленными в витрине универмага «Одеон» в Диссе, выглядели старомодными.

Именно танцы были важнейшим общественным событием года. В этот вечер девушка могла блистать и привлекать взгляды и внимание своего, или, как неоднократно бывало, чьего-либо еще деревенского ухажера. В эту ночь в Брекон Нарва действительно царила атмосфера очарования и романтики; ночные мечты могли обернуться явью — почему бы и нет? В эти теплые июньские ночи начиналось множество романов; молодые парочки удалялись от ярко освещенного амбара, где собственно и проходили танцы, чтобы прогуляться по полям до самого леса. Немало скоропалительных деревенских свадеб, где гости, тайком шушукаясь и пряча улыбки, считали по пальцам дни, оказывались прямым следствием празднеств в честь крикета.

Вот почему были переполнены возбуждением деревенские рукодельницы. В маленькой комнатке царила предпраздничная суета: мелькали ножницы, на каждом стуле.

На столе и даже на полу были разбросаны нитки и яркие куски ткани, стоял неумолчный щебет и шушуканье, то и дело прерываемые взрывами хохота. А тем временем в повязанных платочками головках с накрученными — бигуди зрели боевые планы и разрабатывались диспозиции в простодушной надежде на победу.

Рейчел, напротив, почти не задумывалась над тем, что одеть на праздник. Она знала, что Фиона пригласила известный лондонский танцевальный оркестр, тот, что она сама ей порекомендовала, но настроение у нее было далеко не праздничным. По правде говоря, она уже раскаивалась в том, что приняла приглашение Фионы провести у нее этот уик-энд. Рейчел могла честно признаться себе, но не кому либо еще, что приехала потому, что знала о визите Тоби в Брекон Холл. Ее подвел добрый старый идиотизм. Как обычно, общение с Тоби привело Рейчел в еще более желчное, чем обычно, состояние, а новость о его женитьбе оказалась для нее неожиданно сильным ударом, более жестоким, чем она готова была вынести.

В раздражении она бродила по дому, не в состоянии сосредоточиться на чем-либо. Даже книги об исламском искусстве, которые она обнаружила в библиотеке, не смогли отвлечь ее внимание более чем на полчаса. Никак не исчезали подозрения, что между Фионой и Тоби что-то продолжается. И уж совсем невыносим был сочувственный взгляд Фионы, который она иногда замечала на себе. О, этот проклятый, отвратительный Тоби Смит! Всю ее жизнь он был рядом, и с тех пор, как Рейчел помнила себя, она жаждала его с неистовством, граничащим с одержимостью. Ни попытки отвлечься, ни усилия над собой не помогали ослабить боль, которую ей доставляло его равнодушие. Тоби-красавец. Тоби-умница. Тоби-бессердечное животное. В детстве от одного только присутствия Тоби она становилась еще более озорной и проказливой, чем обычно.

Его жизнь долгое время была нерасторжимо связана с ее жизнью. Рейчел никогда ни в чем не упрекала его, однако и доверять ему она не могла. Она часто думала, способен ли он быть искренним хоть в чем-нибудь. Несомненно очаровательный, иногда нежно любящий, но всегда настороже, с душой, закрытой для всяких проявлений глубоких чувств к кому бы то ни было. За исключением Филиппы. Для Рейчел это было еще одной загадкой.

Такой же загадкой было его родство с Салли, матерью Флип — женщиной, которая его нашла, вскормила, заботилась о нем, А затем, по крайней мере, с точки зрения Тоби — и Рейчел знала об этом, — покинула его, чтобы уехать в Бельгию и выйти замуж за отца Флип. Рейчел частенько становилась свидетелем их встреч, видела его прикрытое улыбкой и безжалостное равнодушие, чувствовала ее обиду. Когда она вышла замуж за Эдди Брауна, Тоби подарил молодоженам самый великолепный персидский ковер, который Рейчел когда-либо видела, а спустя некоторое время нашел предлог, чтобы перестать встречаться с ней.

Сложный, непредсказуемый Тоби. Загвоздка была еще и в том, что оставался шанс, пусть и небольшой, что эта столь тщательно охраняемая от чьего-либо вторжения душа может открыться. И если это случится, то почему не для Рейчел Пэттен? Прекрасной Рейчел. Безрассудной Рейчел. Единственной подходящей пары для него; как же он не видел этого. Почему почти каждый мужчина, на которого она бросала свой равнодушный взгляд, оказывался у ее ног, в то время как Тоби до сих пор относился к ней как к неряшливой, капризной десятилетней девчонке, которая бегает за ним по пятам? И почему это так задевает ее?

Известие о его предстоящей женитьбе причинило ей боль и взбесило ее до такой степени, что она, не владея собой, устроила ему ту сцену в конторе. Нет, этот уик-энд не сулил Рейчел ничего доброго, и поэтому какая разница, что она наденет на танцевальный вечер.

А вот Филиппа на прошлой неделе раз двенадцать перемерила весь свой гардероб, который привезла с собой, и каждый раз в отчаянии решала, что сразу после матча она может отправляться прямехонько в кровать, прихватив с собой книжку.

Ее заметно поношенные хлопчатобумажные платья, даже парадные, выглядели оскорбительно детскими. В мрачном унынии она говорила себе, что лучше уж отправиться на танцы в школьной форме. С несвойственным ее характеру разочарованием Филиппа рассматривала себя в зеркало.

Обыкновенные каштановые брови и волосы, обыкновенные карие глаза… Как ни всматривайся, они и в самом деле были так себе — ничего особенного. Никто не захочет танцевать с ней. Разве что Тоби по-братски пригласит разок? Но, черт возьми, что в этом будет хорошего? Она не допускала даже мысли о том, что Гидеон будет участвовать в танцах. А кто еще обратит на нее внимание?

В таком настроении, за несколько дней до матча, однажды ее обнаружила Фиона. Знаменитая своим умением ловко и ненавязчиво решать самые сложные проблемы, она взяла дело в свои руки. Распавшаяся было для Флип цепь времен моментально срослась после появления блузки нежно-кремовою цвета, принадлежащей самой Фионе, и украшенной идеально гармонирующей с блузкой каймой бледно-зеленой юбки, купленной во время поездки в Дисс. Филиппа примерила свой новый наряд по меньшей мере раз шесть, поворачиваясь перед зеркалом гак и эдак, чтобы рассмотреть себя со всех сторон, разглаживая складки, зачесывая волосы то вперед, то назад. Во время последней примерки ее глаза ярко светились, свежевымытые волосы блестели, и Флип неожиданно для себя самой с чувством удовлетворения отметила, что настоящим пугалом она все-таки не будет. После этою она стала с нетерпением ожидать приближающегося дня матча. Всю неделю она вертелась в водовороте приготовлений, помогала чем могла на кухне, неожиданно возникала за спиной садовника или его помощника или же находила себе дело на половине, где шла подготовка к приему гостей — среди свежепросушенных простыней, ваз с цветами и умаявшихся горничных.

Она удивилась и обрадовалась, когда Тоби пригласил ее выйти на поле бросить жребий — монету в полкроны, — чтобы решить, чья команда первой начнет игру. Монета, сверкнув в воздухе, упала на коротко подстриженную упругую траву; капитан деревенской команды — как и Тоби, тоже кузнец, только по профессии[4] — объявил, что ею команда будет отбиваться первой, и праздник начался по-настоящему.

Фиона сидела за столиком, поставленным около маленькою павильона, и наблюдала за событиями с нескрываемым удовольствием; ее бледное, кремового цвета лицо было прикрыто от солнца широкополой, украшенной цветами шляпой, про которую Джеймс сказал, что в ней ока напоминает Марию-Антуанетту на пленэре. Неподалеку два ее маленьких сына в белых костюмах с голубыми матросскими воротничками играли в детский крикет с несколькими деревенскими мальчишками; за ними снисходительно наблюдали нянечки и одна из младших садовниц.

Место, где собрались игроки и зрители, выглядело весьма живописно. Крикетное поле с коротко подстриженной травой, за которым бережно и заботливо ухаживали, окружали вязы, дубы и березы; неподалеку бежала речка, ослепительно сияла под солнцем гладь озера. Пестрые стайки зрителей, закончив пикник, устроились на коврах и одеялах вдоль границы поля. Прогуливавшиеся по лужайке молодые люди в белых брюках и ярких куртках заняли места на скамейках павильона. Поближе к полю за маленькими столиками в шезлонгах расположились дамы и юные леди в очаровательных летних платьях и широкополых шляпах.

Тихонько переговариваясь между собой, они аплодисментами встретили появившихся на поле двух батсменов — сына трактирщика и сына булочника. Те решительно направились к противоположному концу покрытой дерном площадки. Хьюго Феллафилд-младший, уже занявший свою позицию, в ожидании противников размялся, сделав несколько взмахов руками, а затем, улыбаясь в предвкушении событий, начал потирать мячик о штанину.

— Сражение начинается. — Торжественным тоном произнеся эту фразу, Рейчел с невозмутимым выражением на лице опустилась на стульчик подле Фионы. Она была потрясающе хороша в простом белом платье, подчеркивающем осиную талию; перетянутую бледно-лавандовым поясом, который удивительно гармонировал с цветом ее глаз. Голова ее была непокрыта; гладко причесанные волосы цвета воронова крыла в лучах солнца отливали синевой, безупречно гладкая смуглая кожа лица и рук отсвечивала золотом. Она опустила подбородок на сложенные в чашечку ладони и, сделав комичную гримасу, уныло вздохнула: — Будем терпеливо ждать исхода.

Для деревенской команды игра выдался нелегкой. Уже к обеду четверо крикетных ворот были разрушены, хотя прошло всего двадцать розыгрышей. Болельщики деревенской команды ругали Гидеона Беста на все лады. Даже те из них, кто не питал особого интереса к игре, знали, что четыре последних года их команда добивалась успеха только благодаря тому, что он защищал ворота.

Отличное зрение и глазомер делали его метким стрелком, атлетическое сложение помогало проворно и быстро преследовать браконьеров, сила и ловкость — объезжать самых капризных лошадей. Все это, сложенное вместе, делало его настоящим батсменом. Все от мала до велика знали — даже против мощной подачи Хьюго Феллафилда Гидеон Бест, стой он у ворот, сумел бы отражать мяч так, чтобы столбики не падали, и победа рано или поздно пришла бы к его команде. Теперь же длинноногий Гидеон стоял на месте принимающего игрока совсем близко к кромке поля, чуть сгорбив плечи и в своей обычной манере мрачно поглядывая вокруг. Как только пятый столбик отлетел и упал на последней перед обеденным перерывом подаче, он повернулся и направился в гордом одиночестве в направлении своей хижины.

Тоби Смит на секунду задумчиво прищурил свои голубые глаза, наблюдая за его движением, потом обернулся, хлопнул по спине Хьюго и вместе с ним направился в павильон, где подавали обед.

К двум часам команда Холла выигрывала, набрав в сумме восемьдесят два очка. Почин успеху сделали сам Тоби и сын старшего садовника. Они здорово отыграли пятнадцатиминутку; Тоби завершил пару эффектных розыгрышей перед тем, как на следующей попытке мяч перехватили. Сияя улыбкой, в отличном настроении он сунул биту под мышку и направился к кромке поля. На смену ему со скамейки запасных, поправляя щитки, двинулся Гидеон; контрастируя с белой формой, его кожа отливала медью, тяжелая бита выглядела в его могучих руках словно тросточка. Рейчел, которая в этот момент провожала Тоби веселыми аплодисментами, застыла с приподнятыми руками, на ее лице появилось выражение неподдельной заинтересованности.

— А это кто такой? — спросила она Фиону, перекрикивая гром оваций, когда Гидеон прошагал мимо них. Та поближе склонилась к ней.

— Любимый егерь Джеймса. По его словам, настоящий искусник в этом деле. Появился неизвестно откуда четыре или пять лет назад. Джеймс полагает, что он цыган.

— Это из-за него разгорелся весь этот сыр-бор? Значит… — Рейчел секунду помедлила, ее лицо выражало шутливое недоверие, — это и есть новый приятель нашей Флип?

— Он самый.

— И что, он всегда такой угрюмый?

— Всегда, — подчеркнуто выразительно ответила Фиона.

Двое высоких мужчин сближались на дальнем конце поля: один — с пшеничного цвета волосами, изящного телосложения, и другой — с мрачным взглядом, каким мог бы смотреть на мир шиллеровский Моор. Несмотря на кажущуюся худобу, в его фигуре чувствовалась скрытая мощь.

— Свет и тьма, — неожиданно вырвалось у Рейчел, полуизумленной и явно заинтригованной, — день встречается с ночью.

— Извини, что ты сказала? — Фиона вопросительно вскинула голову.

Рейчел, все еще глядя на двух игроков, покачала головой:

— Ничего, так, пустяки.

Двое замедлили шаг. Ясный взгляд голубых глаз встретился и выдержал столкновение с темным, резким и враждебным.

— Удачи, — сказал Тоби.

Лицо Гидеона Беста осталось бесстрастным. Он ничего не ответил и, миновав границу поля, удлинил шаги, покачивая на ходу зажатой в руке битой.

Рейчел Пэттен, которая никогда в жизни не выказывала ни малейшего интереса к крикету, разве что иногда посмеивалась над его поклонниками, подалась всем телом вперед, по-прежнему опустив подбородок на руки, но взгляд ее теперь был прикован к игре.

Счет дошел до заранее оговоренного предела, и матч окончился практически ко времени вечернего чаепития; небольшое опоздание было вполне простительным. Гидеон Бест отбил подачи деревенских боулеров шесть раз, или, выражаясь литературным языком, что уместно для столь торжественного случая, полдюжины. Несмотря на такой успех он, тем не менее, оставался невозмутимым. Если остальные полевые игроки во время игры пересмеивались и переглядывались друг с другом, то вокруг Беста царила холодная атмосфера отчужденности. Когда на площадке его сменяли другие батсмены, деревенская команда имела хоть какие-то шансы. Но как только он возвращался в игру, дело принимало иной оборот. Он хладнокровно отбивал любой мяч, который мог прорваться через заветную границу.

Самым трудным оказался шестой мяч; все уже решили, что он пройдет ворота и, следовательно, батсмен будет выбит из игры. Но Гидеон отбил его с такой силой, что тот как пуля просвистел над ухом одного из полевых игроков. Вместо того, чтобы попытаться поймать мяч, бедный малый шарахнулся в сторону, не желая рисковать жизнью и здоровьем даже ради того, чтобы выбить из игры Гидеона Беста.

Рейчел Пэттен почти не шевелилась все время, пока шел долгий розыгрыш этой подачи. Решительным и задумчивым взглядом ока наблюдала не столько за игрой, сколько за одним человеком, который, стоя в одиночестве в воротах, явно бросал открытый вызов всем окружающим.

Она почти не обратила внимания на Хьюго, когда тот, в надежде продолжить знакомство, после скромного завершения своей подачи — неаккуратно посланный мяч перехватили — расположился рядом и, деликатно откашлявшись, обратился к ней с вопросом:

— Извините, это кресло свободно?

Рейчел кивнула, но глаза ее продолжали следить за игрой. Фиона покинула ее, отправившись поболтать с гостями, — занятие, к которому Рейчел решительно отказалась присоединиться.

Хьюго, заранее возбужденный несомненным успехом и явно обманутый тем очевидным интересом, которое Рейчел проявляла к событиям на поле, пустился в подробный анализ игры. Рейчел все это совершенно не интересовало. Но когда он принялся комментировать мастерство игрока, орудующего в данный момент битой с такими свирепостью и умением, которые приносили замечательные результаты, Рейчел обернулась и наконец-то взглянула на него.

— …самый настоящий батсмен, а я повидал их немало. Посмотрите, как он передвигается…

Длинные ресницы Рейчел чуть заметно дрогнули.

— Он так точно попадает по мячу, отбивая подачи, словно тот размером с футбольный. Бог мой, хотел бы я испытать себя, играя против него. — Хьюго улыбнулся в ответ на ее легкое вопросительное движение бровей» — Ведь я боулер, подающий.

Улыбка его слегка потускнела, когда он понял, что очаровательная ценительница крикета не собирается помогать ему в его намерении упрочить начавшееся утром знакомство. Все ее внимание по-прежнему было приковано к фигуре батсмена.

— Меня зовут Хьюго Феллафилд, — добавил он, слегка запинаясь. — Извините, я должен был представиться раньше.

Рейчел, видя, что он растерян и огорчен, словно мальчишка, наконец сменила гнев на милость. В ее широко посаженных карих глазах засветился неподдельный интерес.

— Очень приятно, — сказала она, — Рейчел Пэттен. — И взгляд ее снова вернулся к человеку, стоящему на черте. Кожаный мяч щелкнул, коснувшись биты; грянули аплодисменты, приветствуя очередные четыре очка команды Холла. — Феллафилд, — добавила она с улыбкой, продолжая следить за игрой. — Это имя произносится здесь часто.

Хьюго улыбнулся.

— Пейджеты и Феллафилды вместе в одном деле с 1783 года, когда мой… ох, какого, пра-пра-прадедушка, и один из предков сэра Джеймса — должно быть, его прапрадедушка, — начали совместный бизнес.

— А вы часто ездите на Мадейру? — Рейчел внимательно смотрела на Хьюго, и под этим чарующим взглядом он почувствовал себя как-то очень неуверенно.

— Да… — промямлил он, сглотнув совершенно некстати возникший в горле комок. И снова в ответ — ни капельки интереса. Проклиная себя, он искал хоть какой-то предлог, чтобы удержать ее внимание. — Вы любите вино оттуда?

— Очень! — Рейчел бросила на него короткий взгляд, и тут же перевела его обратно на поле.

— Вы бывали когда-нибудь на этом острове?

— Нет, ни разу. Но у Пейджетов есть несколько замечательных картин.

— Да, они вывешены в верхнем коридоре. Питер написал их за год до того, как погиб, На маленькой картине, что над лестницей в зал, изображен наш дом.

Похоже, их разговор постепенно начал приобретать для нее интерес. Она повернулась к Хьюго, приподняла голову, вызывающе прекрасное лицо осветилось любопытством.

— В самом деле? Он такой красивый.

— Да, это действительно так. — Теперь в его голосе слышалась настоящая восторженность. — Он просто великолепен. Когда я был маленьким, то думал, что это самый замечательный дом во всем мире. — Он рассмеялся с легким оттенком гордости. — Моя мать живет там большую часть года, присматривая за семейным бизнесом; через пару лет его должен взять в свои руки я. Вы, должно быть, знаете, что мой отец состоит на государственной службе, и у него нет времени на эти дела. — Хьюго сам не мог погнить, откуда взялись в его голосе извиняющиеся интонации. — Так что бизнесом вынуждена заниматься мать, а ей это не очень-то по душе. Она по натуре садовод, у нее самый лучший сад в Квинте. Она собрала деревья, кустарники и прочие растения со всего света и поразительно много знает о них. Отец говорит, что она тратит на это больше времени, чем на… о, неужели все?

Батсмены устало шли к павильону, помахивая битами, к ним стекались полевые игроки со всей площадки. Хьюго, как и большинство зрителей, поднялся, восторженно аплодируя:

— Ура, здорово! Классно их сделали!

Рейчел тоже встала, внимательно вглядываясь в суматоху на площадке. Она видела, как сэр Джеймс весело хлопнул Гидеона по плечу; его добродушное лицо сияло.

— Здорово сыграно, старина, здорово сыграно! Какая удача на нашу голову, что твой жребий оказался в старой шляпе! С меня причитается, Бест, за мной хорошее угощение. До встречи!

Гидеон кивнул, лицо его немного расслабилось. Повернувшись, он обнаружил перед собой Тоби Смита; тот протягивав ему руку, сияя, словно летний день:

— Великолепно! Здорово сделано, Бест! Отличный розыгрыш. Слухи о твоем мастерстве оказались правдой.

«Но ты солгал». Рейчел, не отрывавшая глаз от Беста, прочитала эти невысказанные слова на его смуглом лице, выражающем нескрываемое презрение. И она знала, что Тоби тоже все понял. Вокруг, смеясь и переговариваясь, теснилась толпа, их тянули к столикам с угощением, к чаю и пирожным. Но Рейчел казалось, что эти двое стоят один против другого, словно вокруг нет ни одного человека. Она отчетливо видела, как Гидеон отказался пожать протянутую руку, не ускользнуло от нее секундное замешательство Тоби, тут же сменившееся злобой и гневом, вспыхнувшими в его васильковых глазах.

— Рейчел, дорогая, посмотри, кто пришел! И как всегда к шапочному разбору. Ты не видела Флип? — отвлек ее от наблюдения этой сцены голос Фионы. Она обернулась. Высокая, худощавая женщина в широких брюках и блузке; платок, небрежно наброшенный на плечи; светло-каштановые волосы, уложенные в высокую прическу, излучали сияние словно нимб.

— Салли! — С неприкрытой радостью Рейчел протянула руки навстречу матери Филиппы и горячо обняла ее. — Мы ждали тебя еще утром! Что-нибудь случилось?

Хьюго Феллафилд, поняв, что удача его покинула и он здесь лишний, с философическим видом удалился поздравлять Гидеона.

Часа через два после окончания игры и последовавшего за ним общего чаепития Салли Браун и Фиона, запасшись чайником, полным свежезаваренного чая и подкосом только что испеченного печенья, расположились в старинных кожаных креслах в просторной библиотеке Брекон Холла. Они уже уделили необходимое внимание гостям и родственникам и теперь могли наконец поболтать друг с другом. В библиотеке было тихо и уютно; отполированный паркет устилали ковры с длинным ворсом, изрядно выгоревшие за последние две сотни лет. Высокие окна выходили в парк; за деревьями виднелся берег реки. Стеллажи с книгами закрывали стены, образуя в углах комнаты своеобразные ниши с книжными шкафами. В это время года огромный, почерневший от сажи камин не разжигали. Пышные букеты роз стояли в медных горшках прямо на камине, наполняя комнату своим ароматом.

Подруги проговорили битый час без перерыва, перебрав всех членов семьи, друзей и общих знакомых, обсуждая дела Фонда Мак Адама — благотворительной организации, помогающей юным матерям-одиночкам; становлению ее сразу после войны содействовал муж Салли, и теперь, десять лет спустя, она все так же процветала.

Близкие отношения между Салли — брошенным незаконнорожденным ребенком с лондонских улиц, — и изящной Фионой Мак Адам, дочерью баронета, могли показаться странными. Тем не менее это была настоящая дружба, основанная на взаимопонимании и одинаковых взглядах на жизнь. Дружба, которую они обе всерьез воспринимали как вечную.

С некоторых пор Фиона была обеспокоена ситуацией с Тоби Смитом. Похоже, Салли относилась к этому молодому человеку как к сыну. В этом убеждал тот факт, что Салли тщательно избегала называть его по имени. Когда речь заходила о нем, в голосе Салли всегда звучали тоскливые нотки, улавливая которые, Фиона неизменно ощущала желание скрутить Тоби его молодую сильную шею.

— Говорят, его дела у Веллингейла и Паркера идут неплохо, не правда ли? Я слышала, спрос на его услуги в последнее время очень возрос. — Низкий голос Салли, обычно богатый интонациями, звучал сухо и бесцветно.

Фиона налила еще чаю.

— Кажется, это так. — Она бросила быстрый взгляд на лицо подруги. — Ты знаешь, что он собирается жениться?

Салли некоторое время сидела неподвижно, затем протянула руку к чашке.

— О Господи! Нет, я этого не знала. И кто эта… — она улыбнулась и выдержала паузу, — счастливая леди?

— Дафни Андерскор. Наследница владельца магазинов Андерскора. Знаешь, эти аптеки, которые одновременно продают разные электрические приборы. За последние несколько лет их довольно много, открылось на центральных улицах Лондона.

— Да-да, я видела, — сказала Салли. Лицо ее приняло серьезное выражение. — Как она выглядит?

— Еще не видела. Очаровательна, как говорит Тоби. — Фиона встряхнула головой и усмехнулась.

— И… богата?

Голос Салли был спокоен. Подруги привычно обменялись понимающими взглядами.

— Да, — ответила Фиона. — Действительно, очень богата. По крайней мере, наследница значительного состояния.

Салли не ответила. Подняв голову, она задумчиво смотрела на залитую солнечным светом панораму парка, открывающуюся за окном.

Глава третья

Дафни Андерскор рассматривала свое отражение в высоком зеркале без особого воодушевления, но и без какого-либо горького чувства. Она видела перед собой особу в возрасте неполных тридцати лет, чей заурядный невзрачный образ стал настолько привычным, что она давно отказалась от попыток что-либо изменить в нем к лучшему.

Прямые каштановые волосы, неряшливо спадая по сторонам удлиненного лица, совсем не добавляли ему привлекательности. Большие печальные глаза казались тусклыми, реденькие ресницы были почти незаметны, а зубы, правда, белые и ровные, наоборот выглядели слишком крупными и выступающими. Тетя Фран, слегка подсмеиваясь над ней, шутливо называла их «надгробными плитами».

Даже платье сидело как-то криво. Подол его почему-то слишком опустился сзади и несколько неприлично приподнимался спереди. Ссутулив плечи, она попробовала опустить платье вперед, подумав при этом, что неплохо бы обладать невозмутимостью тети Клары. Когда к ней приходили гости, тетя Клара не спешила наверх, чтобы переодеться, а встречала их в запачканных землей платье и ботинках, в которых только что работала в саду. Тетя Клара была одной из тех солидных дам, которые могли вплыть в ресторан «Ритц» в веллинггоновских сапогах и садовых рукавицах и, вручив метрдотелю на хранение корзинку с рассадой, заказать себе «чашечку хорошего крепкого чая». Ах, милые чудаковатые тети, как ей сейчас их не хватало!

Ей не хотелось покидать свою комнату, всегда служившую ей убежищем. Дафни подошла к окну, за которым находился вытянувшийся вдоль дома огороженный со всех сторон садик. Царивший в нем идеальный порядок нарушали фигуры отца и его гостя, прогуливавшиеся вдоль посаженных ею кустов роз и жимолости. Как обычно, отца обволакивали вечные клубы сигарного дыма, словно его маленькие личные облака. Дафни заметила, что Тоби Смит тоже курит сигарету. Оставалось надеяться, что он не станет бросать окурок на чисто выполотые дорожки парка. Отведя взгляд от собеседников, она посмотрела поверх стены на другие садики.

Дафни, сколько себя помнила, всегда жила в этом доме, поэтому вид за окном был так дорог и близок ее сердцу, а привычки и слабости обитателей этого мирка были ей знакомы не хуже, чем ее собственные. Она знала, например, что садовник, служивший в доме номер шесть, должен в течение сегодняшнего дня подрезать и подровнять высокую живую изгородь, а, также довести до совершенства цветочные клумбы, которые выстроились вдоль забора словно идеально ровная шеренга солдат. Она также знала, что миссис Барбер из дома номер десять придет в состояние неописуемого бешенства, когда обнаружит, что самые лучшие плоды на ее яблоне перевесились в сад двенадцатого дома. В противоположной стороне няня в доме номер шестнадцать играла в саду с тремя маленькими детьми Бартлетов. В любой момент одно из этих маленьких созданий могло толкнуть другого или поставить подножку, и тогда вся орава разражалась ревом и криками. Как только она об этом подумала, кто-то из них растянулся плашмя, и в тихом воздухе сада прозвучал первый вопль. Невесело улыбнувшись, она вернулась к тому, что происходило в саду дома номер четырнадцать, то есть ее дома.

Амос Андерскор и Тоби Смит с важным видом продолжали о чем-то переговариваться. Некоторое время Дафни задумчиво смотрела на них из окна третьего этажа, впрочем, не испытывая особого интереса и какого-либо беспокойства, хотя в саду как раз обсуждалось ее будущее.

Дафни Андерскор давно научилась не тратить напрасно силы и время, раздражаясь по поводу какой бы то ни было тяжелой и неисправимой ситуации. Более важным для нее было сейчас то, что, совершенно неожиданно для себя, она не могла четко определить свое отношение к очередной явной угрозе ее привычному образу жизни — ее незамужнему состоянию.

До сих пор ее собственный здравый смысл вкупе с отцовским стремлением идти в фарватере удачи, который он нащупал без посторонней помощи, позволял ей успешно маневрировать в толпе женихов, старавшихся — с учетом стимулирующей перспективы стать совладельцами магазинов Андерскора — не обращать внимания на то, что невеста не слишком очаровательна.

Еще в те далекие времена, когда ее девические мечты были живы, двое из них почти преодолели препятствие в виде гвардии ее родственников, однако в последний момент были все же выпровожены тетушками, под опекой которых она находилась до двадцати пяти лет. Но несколько лет назад почтенные матроны удалились на покой к серым камням своей идиотской йоркширской фермы, предоставив ей относительную свободу, за что она была весьма им признательна.

Дафни никогда не видела особой притягательности в том, что в ее руках может оказаться будущее одного из этих людей, чей интерес к ней сводился к ее финансовому положению. Чем старше она становилась, тем менее важной — и все менее привлекательной — казалась ей мысль о браке. Наблюдая за друзьями и знакомыми, которые по любви или ради денег — в случае удачи сочетались и оба фактора — надевали на себя семейные узы, она сделала для себя вывод, что игра не стоит свеч. Ей было хорошо и так; что же в этом плохого? Большие оригиналки, ее йоркширские тетушки, несомненно, были полностью удовлетворены своим одиночеством. Почему бы ей не последовать их примеру?

И, пожалуй, самым убедительным аргументом для нее оказалось то, что с годами отец начал понемногу видеть в ней не беспомощную и пустоголовую девицу, которой нельзя доверить даже ключ от шестипенсовой копилки, а практичную и вполне толковую помощницу в делах. Конечно, Дафни не могла заменить ему трагически потерянных сыновей, но бесполезной дочкой-иждевенкой она уже не была.

И вот теперь — Тоби Смит. Самый привлекательный по сравнению с остальными, да еще с неплохой головой на плечах. Красивый, честолюбивый, закончивший Кембридж и к тому же ловкий, как уличный торговец из Ист Энда. Даже недоверчивый, дотошный и опытный Амос Андерскор, и тот однажды расчувствовался настолько, что назвал его человеком завтрашнего дня. Она не слыхала, чтобы старик ранее так отзывался о ком-либо.

Дафни отвернулась от окна и подошла к своему туалетному столику. «Человек завтрашнего дня». Чьего дня? Ее? Бизнеса ее отца? Получается, Тоби слишком большая ценность, чтобы упустить его за просто так. Но откуда это тревожное ощущение тщательно скрываемого безжалостного эгоизма, который она ощущала во всем облике Тоби Смита? И чем его приход в семейный бизнес может помочь Андерскорам?

Дафни рассеянно положила подбородок на руки, отведя взгляд от зеркала, чтобы в поле зрения не попало столь знакомое отражение. Она слышала, как Тоби Смит с энтузиазмом излагает Амосу свой взгляд на причины того, что тысячи, сотни тысяч маленьких домов вырастали рад за радом в пригородах столицы. Эти дома возникали, как две капли похожие один на другой, в новых предместьях, рекламировались в популярных газетах. Потенциальных покупателей заманивали бесплатными железнодорожными билетами и даровыми чаепитиями; преимущества новостроек подчеркивались новыми торговыми центрами, ежедневной доставкой свежего молока, удобством сообщения электропоездами до Лондона.

Эти дома, где все, начиная от порога и кончая печной трубой, было предметом гордости домохозяек, ставших таковыми, возможно, впервые в жизни, требовали уборки и заботы. Шло непрерывное соревнование с соседями. Мебель и безделушки, ковры и занавески, все должно было быть новым, со вкусом подобранным и модным именно в данную минуту. Пылесосы и газовые плиты, утюги, недавно появившиеся и сразу ставшие столь нужными радиоприемники. Кастрюли и чайники, посуда и наборы ножей.

Домохозяйка, гладя на объявления, покрывающие уличные рекламные щиты и заполнявшие газеты и журналы, видела себя веселой и привлекательной в своем новом сверкающем чистотой доме и требовала того, о чем твердила ей как о самом необходимом реклама. Андерекоры могли расправить крылья еще шире, обеспечив ей эти вещи.

Дафни уже два года пыталась объяснить это отцу, используя все имевшиеся в ее распоряжении хитрые способы. Сейчас Тоби Смит говорил своим приятным, убедительным голосом то же самое. И поскольку он был мужчина, да к тому же умеющий убеждать, Амос Андерскор прислушивался к его словам.

Это было досадно, но Дафни, будучи женщиной прагматичной по натуре и практичной по воспитанию, не испытывала сильного огорчения. Не вызывало сомнений и то, что она сама, упакованная в золоченую фольгу и перевязанная золотой цепью, являлась важной частью торгов. Это и было предметом ее размышлений. Насколько она смогла его понять, Тоби Смит никогда не удовлетворился бы половиной пирога, какой бы большой она ни была. Чтобы добиться дели, ему в этом деле приходилось балансировать между осторожностью и безоглядной смелостью. Прежде всего Дафни хотела бы знать, понял ли отец, насколько тонко Тоби играет.

Она украдкой рассматривала человека, до сих пор занимавшего главное место в ее жизни. Да, в последнее время он постарел и стал совершать все больше ошибок. Дафни нахмурилась, ее высокий бледный лоб разрезала морщинка. Нехорошо было думать так об Амосе Андерскоре. Сейчас ему уже семьдесят; он был мужчиной в полном расцвете сил, когда прошлый век сменился нынешним и умерла старая королева. Тогда он успешно развивал созданное им дело. Двадцать восемь лет своей жизни она знает его, и в течение этих лет он всегда был крепок и душой и телом, как и требовали того правила викторианской эпохи, в которой он вырос. Но рано или поздно он должен был ослабить свою власть.

В последние несколько лет Дафни позволила себе питать скромные, но быстро растущие, хотя, возможно, призрачные надежды, что придет тот день, когда он наконец поймет что кто бы ни возглавлял дело, мужчина или женщина, Андерекоры останутся Андерскорами и будут в состоянии развивать и расширять бизнес, который всегда был источником их процветания. Но увы: хотя старые предрассудки, как и старые мечтания, неизбежно умирали, это тяжелое, на годы растянувшееся сражение пока не принесло победы. Да еще Тоби Смит появился на сцене.

Машинально Дафни достала флакон духов, резкими движениями нанесла их на кожу за уздами и дернула шнурок, висевший возле туалетного столика.

— Слушаю, мисс. — У двери возникла крохотная горничная, проворная и аккуратная, одетая в черное и белое.

— Льюис, скажи папе и мистеру Смиту, что завтрак будет накрыт на террасе через пять минут.

— Да, мисс.

— Кухарка сможет пойти к рыботорговцу?

— Да, мисс. Она сказала, что сама сходит к Доверу.

— Хорошо. Поставь, пожалуйста, на стол шабли. И проверь, чтобы джентльменам подали «Бъюал» Пейджетов и Феллафилдов с сыром. Думаю, что мистер Смит любит все с Мадейры.

— Да, мисс. — Льюис присела в реверансе и исчезла.

Дафни Андерскор постаралась придать своему невзрачному лицу приветливое выражение, приличествующее гостеприимной хозяйке, и, придерживая подол платья, по широкой лестнице проследовала вниз.

Меню завтрака, составленное в расчете на то, чтобы угодить вкусу умного и приятного молодого человека, удовлетворило бы любого гурмана. Дафни, старая дева, безропотно переносившая свою участь, могла бы сделаться мужененавистницей, но этого не случилось. А Тоби, если не вглядываться слишком пристально и брать только лучшее, был сногсшибательно мил.

За завтраком говорили о погоде, которая была восхитительна, о чудесных цветах в саду, о легкости и солидности архитектуры их дома, о преимуществах проживания в Айлингтоне и, конечно же, о превосходном вкусе будоражащих аппетит блюд.

А когда Дафни, не обращая внимания на предостерегающе поднятую бровь отца, завела разговор о женском избирательном праве и выразила удовлетворение тем, что наконец-то избирательницы получили равные права с мужчинами, Тоби с воодушевлением и энтузиазмом поддержал ее. Он говорил об этом с таким пылом, словно был воспитан суфражистками; можно было подумать, что большинство его горячо — независимо от степени родства — любимых родственниц побывали в тюрьмах, сражаясь за избирательное право для женщин. Возможно, он просто испытывал ее. Дафни несколько язвительно подумала, стоит ли ей вообще тревожиться по этому поводу?

Корда речь зашла о политике, Тоби с готовностью поддержал разговор, причем тон его был искренний и без оттенка снисходительности. Да, времена наконец-то действительно изменились. Война и ее последствия сделали это неизбежным. Вся страна должна была принять новый путь и новое мышление. Социалисты, добившись от нынешнего правительства лишь минимальных уступок, не удовлетворятся достигнутым. Однако сам он считает, что партии, наиболее близкие социалистам, но скорее либерального толка, будут вынуждены примириться с существующей системой. Иначе они рискуют через несколько лет вылететь в трубу — консерватизм слишком глубоко укоренился в английском характере, чем, несомненно, сумеет воспользоваться партия тори. Следовательно, правящие крути, если, конечно, не произойдет ничего непредвиденного, должны удержаться. Нет, он не верит, что крайности коммунизма найдут мощную поддержку на британской земле, особенно сейчас, когда в России после переворота царят террор и прочие ужасы. Конечно, существует немало разочарованных и обиженных, которые Зотовы отстаивать самые экстремистские позиции. И не принимать этого в расчет опасно. Он слышал, что в Кембридже существует влиятельная группа образованных молодых людей, состоящая из представителей самых привилегированных слоев общества. Казалось бы, их реакцией на подобные идеи должно быть неприятие. Но они выказывали симпатии к коммунизму, что в определенных кругах рассматривалось не иначе как предательство. Некоторые из этих людей — просто молодые позеры, не более того. Но когда две силы, находящиеся на краях социального спектра — хорошо образованные интеллектуалы и недовольные рабочие — объединяются на основе общих идей, тем, кто занимает позиции посредине, следует остерегаться.

Дафни чувствовала, что отец не очень доволен направлением, которое приняла их беседа. По-видимому, он заподозрил дочь в намеренном саботаже своих штанов выдать ее за этого любезного молодого человека. Наконец он решительно вмешался, и конец завтрака прошел под разговоры о безобидных и, по мнению Амоса, более подходящих вещах: например, о новом здании музея мадам Тюссо, которое открылось в Лондоне с месяц назад. В завершение трапезы они продегустировали вино с Мадейры, после чего отец поведал Дафни, что ей, конечно, будет очень приятно принять участие в ужине, на который их приглашает Тоби в следующую пятницу. С извиняющейся улыбкой он выразил сожаление, что не сможет присоединиться к ним; зато молодые люди, без сомнения, гораздо лучше насладятся вечером в случае его отсутствия. Тоби со всей скромностью осведомился у Дафни, не будет ли ей приятно перед ужином посетить еще и Оперу. Дафни в ответ выразила должное восхищение такой прекрасной идеей, и они договорились о времени.

Когда Дафни, вежливо улыбаясь, пожимала руку гостя перед парадной дверью, ей пришло в голову, что заинтересованным сторонам удалось ловко обойти все условности и не теряя времени приступить к торгу на породистую лошадь. Немного озадачивало и то, что она до сих пор не знала, как ей относиться к происходящему. Она размышляла об этом, пока следила, как убирают со стола, и когда помогала отцу, устраивая его отдыхать, несмотря на возражения.

Сам Тоби не мог бы чувствовать себя лучше, чем сейчас. Он насвистывал всю дорогу, пока добирался по шумным улицам Айлингтона до своей скромной квартирки неподалеку от Кенсингтона, которую он приобрел, взяв в банке рискованно большой кредит. Амос Андерскор и его столь привлекательные магазины, можно сказать, были в кармане. То, что нагрузкой к этому замечательному приобретению является Дафни, не беспокоило его с того момента, как они познакомились. Дочь Андерскора показалась ему умной и практичной. Совершенно ясно, что она не питает никаких иллюзий, оценивая ситуацию. Это сделка. И сделка удачная настолько, что, можно надеяться, устроит их обоих. Ему нравился ее низкий, мягкий голос, ее ум. Нравились вспышки едкого юмора, иногда прорывавшиеся у нее. Конечно, ее манера держаться несколько смущала его; все-таки женщина с такими деньгами и столь неудачной внешностью в свои тридцать лет могла бы выработать какой-нибудь иной стиль поведения. Но к подобным вещам нужно было относиться философски. Если бы она была красива, или хотя бы немного более привлекательна, то не была бы до сих пор на выданье, и Амос Андерскор еще миллион лет не думал бы о Тоби Смите Безродном как о своем зяте.

Вернувшись в свое уютное логово, он резким движением открыл пачку сигарет, закурил и потянулся к телефону. Гудки в трубке раздавались очень долго, наконец ему ответил чей-то высокий и протяжный голос.

— Да-а-а.

Тоби в замешательстве помедлил с ответом:

— Алло, позовите, пожалуйста, Рейчел Пэттен.

— Боюсь, что не смогу, старина. Она слиняла куда-то в глубинку. Норфолк, или Суффолк, или еще какая-то подобная дыра. Наверное, опять в кого-то влюбилась.

— Может, она в Брекон Холле?

— Да, приятель, наверное, где-то там. — Голос сделался немного более приветливым. — Скажите, а я не могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет-нет, спасибо. Мне нужна Рейчел. Попробую найти ее в Холле.

Тоби нажал на рычажок и, набрав номер, стал ожидать ответа телефонистки.

Телефон в Брекон Холле не отвечал еще дольше, чем в квартире Рейчел. Наконец послышался голос Паркса, даже на таком расстоянии преисполненный достоинства. Тоби улыбнулся. Ни для кого не было секретом, что Паркс терпеть не мог разговаривать по телефону.

— Алло, Паркс. Это Тоби Смит.

— Добрый день, сэр.

— Я хотел бы знать, у вас остановилась Рейчел Пэттен?

— Да, сэр. Вы хотите поговорить ней?

— Если можно.

Несколько минут спустя в трубке послышался звонкий и ясный голос Рейчел.

— Да?

— Рейчел, эго Тоби. Можно с тобой поговорить?

В ответ последовало короткое язвительное молчание. Затем прозвучало:

— Все в порядке, спасибо… — С деланным восторгом Рейчел пустилась перечислять: — Погода прекрасная, дует легкий бриз, сияет солнце. А ты как?

— У меня к тебе просьба. Нельзя ли через твоих таинственных приятелей достать приличные места в Опере на следующую пятницу? Лучше всего ложу.

Тоби услышал легкое постукивание. Зная все ее привычки, он легко представил, как она стоит там в раздумье и барабанит ногтями по трубке.

— Рейчел? Дорогая, что скажешь? Это очень важно.

Рейчел смягчилась.

— Секунду. Где-то у меня был номер. А, вот он. — Она прочитала номер «Ковент Гардена». — Спроси Жака. Сошлись на меня. Думаю, он не откажет. — Со смешком она добавила: — Он в самом деле серьезно мне обязан.

— Спасибо. Ты настоящий друг. А что ты опять делаешь в Бреконе? Я-то думал, ты не любишь провинцию.

— Она имеет свои преимущества, — сухо ответила Рейчел.

— Флип тоже там с тобой? Нельзя ли мне с ней поговорить?

— Ее нет. Она с мальчиками уехала в Дисс. — Голос ее опять зажурчал и заискрился насмешливыми нотками. — А вот Джеймс здесь. Позвать его?

— Нет, спасибо. Я позвоню потом.

— Хорошо. Я ей скажу. Пока.

— Да, Рейчел…

— Что?

— Что за чудище поселилось в твоей квартире?

Похоже, Рейчел сегодня была настроена несколько легкомысленно.

— О, я даже не знаю. Это как бы подружка моей подружки. Где-то ей надо было преклонить свою усталую голову и все такое.

— Это мужская голова или женская? — Тоби был серьезен. — Я говорил с ней, и будь я проклят, если чего-то понял.

Рейчел хихикнула.

— Ну откуда мне знать? Я видела ее, но ничего определенного не могу сказать. Какая тебе разница?

— Ты очень неосторожна. Как-нибудь утром тебя найдут убитой в своей постели.

— Знаю. И что из этого следует? — Послышался щелчок и связь прервалась.

Тоби, встряхнув головой, осмотрел умолкнувшую трубку. Затем пожал плечами, вновь вызвал телефонистку и попросил «Ковент Гарден».

Рейчел с силой опустила трубку на рычажки ни в чем не повинного телефонного аппарата. Когда Паркс позвал ее к телефону, сказав, что звонит Тоби, первой ее мыслью было — зачем она ему понадобилась? Неужели он соскучился по ней? Но нет, этого просто не могло быть.

Она разговаривала с ним из библиотеки. За окнами простирался бесконечный парк; теплый летний ветер шевелил ветви деревьев и кустарников; поверхность озера, покрытая легкой рябью, отсвечивала серебром. Рейчел посмотрела на себя в зеркало. Куда же запропастилась Флип? Она с утра канючила, чтобы Рейчел сегодня подстригла ее, а когда вырвала-таки обещание, быстренько исчезла. После обеда Рейчел ее не видела.

Высокие окна были открыты. Тяжелые занавески трепетали от легкого бриза. Рейчел вышла на террасу, постояла, держа руки в карманах брюк и огладывая холмистый окрестный пейзаж. Неподалеку начиналась равнина Норфолка, простирающаяся с пологими подъемами и спусками вплоть до длинного пустынного побережья. Но здесь, в маленькой долине, где уютно примостился Брекон Холл, очертания были мягче и приятнее для глаза. Покрытые травой и деревьями склоны возвышенностей, которые лишь с натяжкой можно было назвать холмами, удивительно контрастировали с поросшими вереском пустошами и равнинными заливными лугами.

Брекон был в основном охотничьим поместьем, и лесистая местность была предоставлена в распоряжение птиц и прочей живности, однако и сельскому хозяйству в округе уделялось должное внимание. Фермы арендаторов были ухоженными и аккуратными, а деревня, отстроенная заново предыдущим поколением, выглядела весьма живописно. Повсюду росли деревья — березы, вязы, дубы, липы, каштаны, кедры, тополя и склонившиеся над озером и рекой ивы. Большинство из них было посажено около трехсот лет назад людьми, которые знали, что никогда не увидят плоды своих усилий. Такой альтруизм озадачивал Рейчел. Она была не в состоянии вообразить себя тратящей время, усилия и деньги на то, с чего только дети ее детей могут получить дивиденды. Она представила себе, как предки Пейджетов стояли здесь, вглядываясь в окружающую пустыню и рассматривая сырые свежеперевернутые комья земли и крошечные саженцы деревьев, а видели нынешнее великолепие. Неужели среди них не было ни одной Рейчел Пэттен, которая спросила бы — а что получу от этого я? Что ожидает меня сегодня?

Вздернув плечо, она задумчиво потерлась щекой о мягкий шелковый ворот блузки. Ощущение прикосновения шелка к коже вызвало в ее памяти недавнее воспоминание — теплый ветер, дующий в лицо, танцующий по воде яркий свет. Это было вчера. Сегодня все по-другому. В окружавшем ее мире было все, что можно вообразить, и казалось, что всего можно добиться — стоит лишь захотеть. Это была жизнь, и в ней было достаточно времени для любви.

Подняв руку, она взъерошила гриву черных волос; лицо ее вдруг приняло насмешливое выражение. Человек, с которым у нее было свидание два дня назад, не понял логики ее рассуждений. То, что она, убегая в Брекон Холл, ускользает от его упрямых забот, вызывало у него досаду. Она действительно не понимала этого. Почему все они — все, за исключением одного, кто имел возможность справиться с ней, — жаждали привязать ее к себе? Почему они не могли принять тот факт, что прошлого не вернуть и если что-то заканчивается, нужно просто уйти? Рейчел никогда не скрывала, что исповедует этот простой жизненный принцип. И не ее вина, что большинство ее поклонников, получив неожиданную отставку, обижались и называли ее бесчувственной.

Однако куда все-таки запропастилась Филиппа со своей несчастной стрижкой?

Рейчел вышла из дома и пересекла лужайку, примыкающую к озеру. В вышине скользили по небу облака. Солнечный свет, заливавший все вокруг, то и дело сменялся тенью. Огромные деревья шумели, словно что-то тайно нашептывали ветру. Рейчел постояла у кромки воды, наблюдая за утиным семейством, копошившимся в траве. Она вспомнила, как несколько дней тому назад, когда она купалась здесь голой во время ночной грозы и капли дождя секли ее кожу, она заметила мужчину, который, стоя за деревьями, наблюдал за ней. Она внезапно содрогнулась от этого воспоминания — быстро подавленный легкий холод жуткого и чисто физического возбуждения, который, несмотря на знойный день, принес неприятное ощущение мурашек по коже. Конечно, она — и это было в порядке вещей, выпила в тот вечер немало шампанского, но не столько, чтобы точно не помнить, что она делала, и уже явно недостаточно для потери памяти. Она помнила все очень отчетливо. Странно, но каждый раз, думая об этом, она постоянно чувствовала резкую волнующую боль под ложечкой и по коже пробегали мурашки. Это ее раздражало. Просто смешно, тот мужчина — всего лишь слуга, совершенно неотесанный. У него варварская внешность, а манеры еще хуже. С того случая она не видела его неделю, хотя Филиппа все это время болтала о нем, как если бы провела с ним полжизни. Рейчел пришла к заключению, что он старательно ее избегает. Со свойственной ей бескомпромиссной честностью она решила также, что ей не в чем упрекать его. Ее поведение на танцах было ужасно. Избалованная девочка, которая пользовалась преимуществом своего социального положения для одурачивания взрослого человека. Удивительно было, что он не смог обуздать самого себя. Она вспоминала с легкой улыбкой, как приставала к нему, чтобы он потанцевал с ней, на пятьдесят процентов уверенная, что он откажется. Что бы там ни было, но первый шаг сделала она сама.

Она повернулась и пошла по влажной траве вдоль берега озера, неловко переставляя ноги в сандалиях не по размеру. На противоположном берегу озера маленький ручеек уносил свои воды в сторону от песчаного, усыпанного галькой берега в лес. Узкая, заросшая травой дорожка вилась вдоль журчащего потока. Рейчел, будучи истинной горожанкой, не могла определить, что за красные и розовые цветы росли на берегу. Птицы перелетали с ветки на ветку и сновали в высокой траве неподалеку от воды; их щебет звучал с захватывающей душу нежностью прямо над ее головой. Трепещущий солнечный свет падал золотыми волнами сквозь тяжелый лиственный полог леса. Она шла, ощущая чисто физическое удовольствие от тех красок, звуков и запахов, что ее окружали, о: решившись от всех мыслей; руки в карманах; нош в разношенных сандалиях промокли, словно она шлепала по воде. Лес стал реже, впереди показалась освещенная солнцем вырубка, испещренная зелеными пятнами и тенями, Рейчел замерла на несколько минут, затаив дыхание и прислушиваясь. Поначалу не было слышно ничего, кроме шелеста листвы, но затем ветер донес звук девичьего голоса и едва слышные взрывы смеха. Несомненно, это пропавшая Филиппа.

Рейчел быстро двинулась по тропинке по направлению к вырубке. По поляне были рассыпаны небольшие деревянные загончики для цыплят, окруженные изгородью постриженного кустарника и подлеска. Высокий загорелый мужчина ходил от клетки к клетке, одежда его по цвету почти сливалась с окружающей зеленью, так что в движении светящихся пятен света и тени его трудно было различить. В руках его были какие-то мешки. Она увидела, как он вынул из одного мешка корм и стал давать пронзительно кричащим цыплятам. Когда он выпрямился, в руках у него была пойманная птичка. Ом ловко засунул ее в мешок и завязал его.

— Сколько ты собираешься взять? — Филиппа сидела неподалеку от него на траве скрестив нош и лениво срывала одну за одной травинки вокруг себя, пуская обрывки по ветру.

— Каждую вторую.

— А почему не всех сразу?

— Остальные нужны, чтобы собирать цыплят. Молодым нужна защита, пока не начнут жить самостоятельно.

— И когда это будет?

— Скоро.

— А потом что?

Мужчина выпрямился, его мрачноватое лицо озарилось улыбкой, и с беззлобным раздражением, словно говоря с надоедливым ребенком, он спросил:

— Моя ракли, ты родилась, чтобы ко всем приставать со своими вопросами?

Филиппа рассмеялась, затем с легким оттенком уныния в голосе ответила:

— Моя мама говорит в точности то же самое. Разве я кому-то делаю плохо? Так надоели эти придирки!

Высоченная фигура Гидеона некоторое время оставалась неподвижной, словно он о чем-то задумался; мешки покачивались в его руках. Затем осторожно, чтобы не потревожить их живое содержимое, он положил мешки на землю, подошел к своей подружке и ласково потрепал ее по голове; Рейчел, затаив дыхание, с изумлением наблюдала за этой сценой, испытывая какое-то странное ощущение, очень похожее на зависть.

— Глупенькая шави, конечно же, в твоих расспросах нет ничего плохого. Когда фазанята начнут жить самостоятельно, их все равно нужно подкармливать — подсыпать зерно на охотничьих тропах. Кроме того, необходимо бороться с этими мерзкими лисами. И с браконьерами тоже…

— Для этого ты ставишь сигнальные огоньки на охотничьих тропах? Тетя Фи рассказывала мне, что по вечерам они так красиво сверкают между деревьями…

Рейчел наблюдала за этой идиллической сценой все еще оставаясь незамеченной. Вдруг краем глаза она заметила поодаль какое-то быстрое движение. Раздался собачий лай, и она вздрогнула от неожиданности. Лай перешел в предупреждающее рычание — незваный гость, чужак!

— Эй, Кили!

Двое одновременно повернулись к ней: одно из лиц сияло открытой улыбкой и радостным ожиданием, на другом читалась настороженность и подозрение.

— Рейчел! О Господи, сколько же времени? — Филиппа поспешно вскочила на ноги. — Извини, пожалуйста! Я совсем забыла. Ты ищешь меня? — Она беспомощно всплеснула руками. — Вот черт, я всегда забываю про время! Рейчел, честное слово, я прошу прощения. Ох, как это ужасно! Гидеон, а ты помнишь Рейчел? — Она обернулась и замерла. — Гидеон?! Куда ты пропал?

Поляна опустела. Мужчина исчез вместе с собакой. Филиппа передернула плечами.

— Вот смешной. Исчез как горошина в фокусе с наперстком. Ну, ты знаешь, — добавила она в ответ на вопросительно поднятую бровь Рейчел, — вот она есть, а вот ее нет.

— Ты три дня приставала ко мне со своей стрижкой… — интонации Рейчел были куда мягче, чем произнесенные ею слова.

— Я очень извиняюсь… А ты подстрижешь меня? Только покороче, ладно?

— Можно и покороче.

Рейчел, положив руку на крепенькое молодое плечо Флип, улыбнулась, глядя в открытое, усыпанное веснушками лицо. И тут она испытала похожее на шок ощущение, осознав, что плавное течение детства Филиппы подошло к концу. В ярком свете летнего солнца перед ней стояла девочка — нет, уже не девочка, хотя пока еще и не женщина, в которой явственно проступала вполне сформировавшаяся личность. Темные глаза, невозмутимо спокойные, смотрели прямо и доверчиво, излучая уверенность, что весь мир должен принадлежать их обладательнице без каких-либо усилий с ее стороны. Преодолев завесу времени, отделяющую ее от детства, Рейчел вспомнила отца Флип, Филиппа Ван Дамма. Именно от него она унаследовала это обаяние, перед которым невозможно было устоять, а от своей матери — силу, о которой пока не догадывалась, поскольку еще не представился случай ее испытать.

— Но что скажет Салли?.. — спросила Рейчел.

— О моей короткой стрижке? Ох, не задавай глупых вопросов. Ей это не понравится. Родители всегда возмущаются, когда дети сами что-то меняют, разве не так? Ладно, Рейчел, пойдем — я просто умираю от нетерпения, чтобы это наконец произошло.

Они уже были перед самым домом, когда Рейчел как бы ненароком спросила:

— Как этот человек называл тебя?

— Что? — Филиппа обернулась; на лице ее читалось неподдельное смущение.

Рейчел помедлила, словно вспоминая:

— Он называл тебя… ракли, моя ракли. — Она вновь вспомнила сдержанный оттенок нежности в голосе мужчины, когда он произносил это слово. — Что это значит?

— Ах, ракли. Это значит, — Филиппа сделала паузу, — цыганочка.

— Цыганочка? Что ж, наверное, так оно и есть. Только, — Рейчел понизила голос почти до шепота, — это было сказано как-то уж очень ласково. Ты не находишь?

— Ну… — растерянно протянула Филиппа.

— Ладно, не будем об этом. — Рейчел легкими скользящими шагами, преодолевая сразу по две ступеньки, взлетела на террасу. — Надеюсь, твой цыган не очень огорчится, что его ракли коротко постригли?

Дафни Андерскор терпеть не могла покупать наряды. Она вообще не любила ходить по магазинам, но покупка одежды была особенно неприятным делом. В магазинах всегда было жарко. Чувствуя, что бойкие и изящные продавщицы высокомерно посматривают на ее угловатую фигуру и некрасивое лицо, она терялась и ощущала неловкость. Ее приводила в раздражение мысль, что любая вещь, какую бы она ни примерила, будет выглядеть на ней словно тряпка на пугале. Дафни понятия не имела, что ей идет, и довольно сильно подозревала, что не идет ничего. Поэтому дома она обычно ходила в покошенных джемперах и юбках, и никогда не надевала явно неподходящие для нее короткие модные платья. Тем не менее накануне посещения оперы, куда ее пригласил Тоби, она попыталась что-то предпринять, хотя заранее сожалела о напрасно потерянном времени. Она прошлась по универмагам Оксфорд-стрит и Регент-стрит, поскольку умеренная сумма, которую выделил ей отец, не позволяла воспользоваться услугами маленьких дорогих салонов, а также шикарных магазинов на Бонд-стрит. И не нашла абсолютно ничего, что хоть каким-то образом подошло бы ей. В раздражении Дафни подумала, что лучше уж нацепить на себя уцененный абажур, когда продавец из магазина Питера Робинсона пытался пробудить в ней симпатию к какому-то замысловатому изделию, сплетенному из черных ниток. В магазине Дикинса и Джонса вечернее бархатное платье цвета недозрелого лимона, отороченное обезьяньим мехом, показалось ей столь нелепым, что поймав в зеркале над плечом фальшиво-восторженный взгляд продавца, она не нашла ничего лучшего, как рассмеяться вслух.

Под конец, взмокшая, уставшая и отчаявшаяся, она добралась до Цирка Пиккадилли и магазина «Сван и Эдгар», почти ничего не имея в активе — всего лишь пару перчаток. Махнув на все рукой, она остановила свой выбор на сатиновом платье абрикосового цвета, зауженном на бедрах и расширяющемся книзу от колен. Эта вещь, как ей показалось, выглядела достаточно прилично. Но вернувшись домой и примерив его еще раз, Дафни нашла, что оно висит на ней словно бледный сверкающий мешок, в какие собирают помидоры, и бесцеремонно затолкала платье на дно платяного шкафа, который и без тою был полон такими же не полюбившимися вещами.

Так что когда Тоби позвонил перед началом спектакля, ей пришлось одеть свое привычное черное платье неопределенного покроя с обшитыми бисером воротником и рукавами, агатовой заколкой скрепить жесткие, упрямо торчащие волосы и нацепить старомодные серьги из темного янтаря, доставшиеся ей от покойной матери.

Дафни с удовлетворением отметила, что Тоби не был настолько бестактен, чтобы сказать ей, что она прекрасно выгладит. Последнему кавалеру, который совершил именно эту ошибку, было вежливо, но твердо указано на дверь чуть ли не в тот же момент, как комплимент слетел с его губ. Вместо этого Тоби вручил ей букетик камелий, сопроводив это замечанием по поводу оригинальности и замечательной художественности ее сережек; затем, выразив надежду, что ей понравится сегодняшняя вечерняя программа, состоящая из Cavaleria Rusticiana и I Pagliacci, без излишнего расшаркивания и суеты сопроводил ее до стоянки такси. Во время краткого путешествия шла учтивая беседа на самые общие темы. К началу спектакля они прибыли вовремя, что было весьма по сердцу Дафни, умевшей очень хорошо организовать свои дела и просто-таки ненавидевшей опаздывающих со всеми их извинениями. Они уселись в своей ложе с обязательными коробками конфет в руках как раз в тот момент, когда занавес начал подниматься.

Вся программа Дафни очень понравилась.

Когда заиграли Пасхальный гимн, она даже подпевала про себя, совершенно забыв о том, что поначалу сюжет вызвал в ней с трудом подавленное желание расхохотаться над его нелепостью. В конце одноактной Cavaleria Rusticiana она аплодировала громче всех. Потом они выпили шампанского, которое заблаговременно заказал Тоби, немного пообсуждали качество голоса Тирудду, и, когда занавес вновь раздвинулся, удобно устроились в креслах, чтобы наблюдать за драмой о клоуне, его любви и ревности.

Это была совсем другая вещь, где пели с чувством и страстью, и Дафни смахивала слезы, когда голос несчастного Канио воспарял и рыдал во время знаменитой «пестрой» арии. Когда наступил неизбежный трагический финал, зрители, поднявшись с мест, устроили бурную овацию; раздавались восторженные возгласы. Дафни аплодировала вместе со всеми.

Когда они вышли на тротуар, она все еще была под впечатлением от спектакля, охваченная восхищением, полная невыразимых впечатлений, которые способен оставить человеческий голос.

— Я думаю, не зайти ли нам в «Эмбасси», — предложил Тоби. — Сегодня там собирались быть некоторые из моих друзей.

Она ответила признательной улыбкой; ее внутреннее зрение было все еще переполнено ослепительным светом и красками спектакля.

— Это на старой Бонд-стрит, — поспешил уточнить Тоби.

Конечно, даже Дафни должна была знать о самом знаменитом ночном клубе в Лондоне.

— Прекрасно… — кивнула она.

Тоби поднял руку, подзывая такси. Несколько удивленный тем, как спокойно она приняла его предложение, он со значением добавил;

— С тех пор, как Прагга Уагга сделал его своим постоянным вечерним пристанищем, туда не так-то легко попасть.

Она сморщила лоб, озадаченная его словами; наконец ее внимание переключилось на происходящее.

— Что это такое, «Прагга Уагга»?

Он рассмеялся своим неподражаемым смехом.

— Не «что», а «кто». — Они уселись в такси. — Так называют принца Уэльского.

— Правда? — От удивления глаза Дафни расширились, она повернулась к нему. — А с какой стати ты его так называешь? И, прошу прощения, куда мы все-таки направляемся?

— Весь Лондон так его называет. А направляемся мы в «Эмбасси». — Он продолжал говорить сдержанным тоном, но в его голосе едва уловимо слышались нетерпеливые нотки. — Это один из любимых ночных клубов принца. Он приходит туда потанцевать как любой самый обычный человек, Там играет знаменитый оркестр Эмброуза.

— Да, кажется, я что-то слышала об этом. — Полный смысл его слов постепенно проникал в перевозбужденное сознание Дафни, — Тоби, я почему-то решила, что ты приглашаешь меня поужинать.

— Конечно, в «Эмбасси» можно и поужинать. Что-то не так? — Тоби не скрывал своего удивления. Ему казалось, что он оказывает Дафни высшую степень внимания, приглашая в самый фешенебельный клуб Лондона. Множество девушек посчитали бы за счастье сопровождать его. Но Дафни, похоже, не только не испытывала восторга от такой своей удачи, но фактически ставила под вопрос саму идею такой поездки.

— Я только… Я думала, мы могли бы пойти куда-нибудь в более спокойное место.

Запнувшись, она откашлялась. Ее охватило чувство, близкое к панике, ладони вспотели, холодок тонкой струйкой пробежал по спине. Сейчас она окажется среди всех этих разнаряженных красавиц и щеголеватых красавцев, ведущих пустые разговоры — то, чего она не любила больше всего на свете, Вне всякого сомнения, она почувствует себя там не в своей тарелке. В мерцающем полумраке салона такси она бросила взгляд на свое старомодное черное платье.

— Тоби, мне кажется, я одета не совсем подходящим образом для такого места.

Он откинулся на сиденье. Вот оно что… Странно. Он никак не предполагал, что Дафни склонна к обычным женским причудам и капризам.

— Все будет в порядке. Серьезно. Большинство людей туда приходят откуда-либо, с концертов, из театра и тому подобное.

— Я… я не танцую, — тихо произнесла ока.

Тоби в этот момент смотрел в окно. Он повернул голову:

— Прости?

— Я не танцую, — решительно повторила она немного погромче. В ней поднималось раздражение — в первую очередь на себя, на то, что она сказала это так, словно признавалась в каком-то жутком преступлении. — Я никогда не училась.

Он легко коснулся ее руки; прикосновение неожиданно оказалось нежным и ласковым.

— Это неважно, правда, неважно, — прошептал он ободрительно. — Танцевальный зал такой маленький, что там едва ли кто может нормально танцевать. И я научу тебя. Не бойся.

Она заметила, что он не отпустил ее руку. Ее удивило и немного встревожило то, пусть к незначительное, удовольствие, которое она от этого получила. Смутно она начала припоминать, что читала в газетах об этом самом «Эмбасси», всегда в связи с тем или иным юным лордом или юной леди и их сомнительными делишками, и всегда сообщение сопровождалось назидательной проповедью, обращенной к представителям золотой молодежи. Очевидно, она читала не те газеты.

Наморщив лоб, она глубоко откинулась на кожаном сиденье и неловко убрала руку, чтобы не касаться его ладони, теперь оказавшейся в непосредственной близости от нее.

Шикарный ночной клуб «Эмбасси», знаменитый тем, что его посетителями были люди голубой крови, известные щеголи и просто очень богатые люди, находился на старой Бонд-стрит. Вход в него располагался в конце длинного проулка, проходившего между двумя магазинами, и охранялся осанистым импозантно одетым швейцаром, который встретил подходящего к нему Тоби недружелюбным взглядом. Бедная Дафни мало того что нервничала, но еще и изо всех сил старалась этого не показывать. Она наблюдала, как швейцар, тихонько обменявшись парой слов с Тоби, обратился к официанту, разодетому словно для парадного обеда, и тот исчез в дверях. Тоби повернулся и, подойдя к ней, подмигнул.

— Не пройдет и секунды. Только проверят. Мои бестолковые приятели забыли оставить записку.

Тем временем какая-то компания, шумно смеясь и разговаривая, прошествовала через вход, фамильярно поприветствовав швейцара. Девица на высоченных каблуках чуть не наступила Дафни на ногу и прошагала дальше, не обратив на нее никакого внимания.

— Джеми, моя крошка, какая умора! Что бы ты ни сделала… — Она была одета в развевающееся модное платье, ее великолепные обнаженные плечи должна была прикрывать от взглядов дорогая накидка из белого меха, которую, однако, она волокла за собой по полу, слегка придерживая томно откинутой рукой.

Дафни стиснула зубы.

Компания удалилась. Еще одна пара вышла из такси, их встретили с подобострастными ужимками. Седовласый дородный мужчина средних лет имел весьма солидный вид. Дафни с трудом узнала его. Политик — да, действительно, министр в правительстве Его Величества. И женатый, насколько она могла помнить, на полной и достопочтенной даме, увлекающейся благотворительностью и огромными шляпами в стиле эпохи короля Эдуарда. Девица рядом с ним выглядела слишком уж светловолосой для натуральной блондинки, обладала слишком эффектной внешностью, сверкала ослепительной улыбкой и держалась за руку своего кавалера словно нищий за кошелек с золотом. Дафни, немного устыдившись этой мысли, подумала, что вряд ли это его дочь.

Официант прибежал обратно. Швейцар выслушал его, повернулся к Тоби и почтительно обратился к нему:

— Извините, сэр. Вы знаете, что мы должны были проверить.

Тоби принял его извинения с легкой холодной улыбкой, взял Дафни под руку и повел к двери.

Первое, что она испытала, войдя внутрь, был небольшой шок от жары, шума и табачного дыма. Ансамбль наигрывал танцевальную мелодию. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она увидела столики, расставленные по краям помещения и заполненную танцующими парами площадку между ними. Убранство было изысканным, но сдержанным и неброским. В глазах рябило от калейдоскопа красок — девушки в красных и желтых, голубых и золотых нарядах, похожие на экзотические цветы; драгоценности сияли на гладкой коже, волосы отражали рассеянный свет ламп, поблескивали мягкие цветные шелка. Их платья эффектно контрастировали с черными и белыми фраками мужчин. Большей частью молодые, дорого одетые и тщательно ухоженные, зачастую еще и явно красивые сыновья и дочери лондонской элиты и их ближайшие приспешники курили, пили, флиртовали, смеялись и танцевали, укрытые от посторонних взглядов в своем магическом кругу, который составляли избранные по рождению, образованию и родственным связям. Это все было их природным наследством, полученным ими без каких-либо усилий, к они пользовались им с подчеркнутой небрежностью. Правда, до тех пор, пока не появлялась угроза, что все это у них могут отнять.

— Тоби, старина! Добро пожаловать. Садись. Бет, крошка, уступи место Тоби и его леди. Мой дорогой Тоби! Где ты пропадал? Как долго мы не виделись!

Дафни, сев за столик, пролепетала ответное приветствие, перекрытое звуками ансамбля. Появилось шампанское, потом еще и еще. Она как зачарованная смотрела, как буквально за минуту Тоби оказался в центре внимания. Он проскользнул в него без видимых усилий и легко удержался там, его улыбка сверкала, голубые глаза сияли как сапфиры. Взгляды женщин, обращенные к нему, выражали нечто большее, чем обычный’интерес к любому мужчине, будь то скромник либо хищный соблазнитель. Мужчины хлопали его по спине, громогласно хохотали над каждой его шуткой. Во всяком случае, так казалось Дафни.

Сидя с краешку и глядя на свои руки, лежащие на коленях, она неожиданно почувствовала быстрые, подобные удару хлыста, все понимающие взгляды, которые оценивали ее, и, подняв глаза, увидела двух перешептывающихся девушек на дальнем конце стола. Они склонились друг к другу, раскачивающиеся пряди волос скрывали улыбки.

Он вообразила себе их разговор так ясно, как будто могла его слышать:

— Да, Тоби малый не промах.

— Она, должно быть, просто купается в деньгах.

— Если так, то не показывает этого. Посмотри, что за тряпки она носит.

Почувствовав прилив краски на щеках, Дафни вздернула подбородок.

— П-позволъте вас пригласить на танец.

В этот момент она поняла, что слова обращены к ней.

Она подняла глаза. Над ней склонился высоченного роста светловолосый молодой человек с бледным лицом, явно не очень твердо стоящий на своих огромных широких ступнях.

— Я боюсь… — она замолкла, почувствовав, что заикается, и ущипнула себя за руку под столом, чтобы успокоиться. Одна из девиц, сидящих напротив нее, в открытую хихикнула. — Я боюсь, что…

— Все в порядке, старушка, — он взял ее за руку и поднял на ноги. Дафни, находившейся в полуобморочном состоянии, показалось, что все глаза в зале устремлены на нее. — Один только быстрый крут по площадке с добрым стариной Берти.

Добрый старина Берти покачивался, очевидно, будучи на грани того, чтобы растянуться.

— Не сейчас, приятель. — Слегка улыбаясь, между ними возник Тоби, мягким касанием руки без усилий отстранив Берти, так что молодой человек оказался сидящим на ближайшем стуле, где он и остался с глупой улыбкой на лице. — Леди со мной. — С очаровательной ободряющей улыбкой Тоби, согнув локоть, предложил ей руку. — Идем?

Почти теряя сознание от смущения, она позволила ему сопроводить ее в маленький кружок танцующих.

— Я же тебе говорила, — прошептала она сквозь стиснутые зубы, — что не умею танцевать!

Он повернулся, бесцеремонно обнял рукой ее талию, оскалив зубы в улыбке.

— Ты только передвигай ногами в такт музыке, — сказал он весело. — Именно это и делают все остальные.

Странным образом эта заведомая ложь вызвала у нее невольную улыбку.

Она неловко ухватилась за его руку и, прикусив губу, старалась поспевать за его легкими движениями., то и дело наступая ему на ноги. Лицо ее от смущения покрылось жгучими багровыми пятнами. Дафни по-прежнему ощущала на себе взгляды двух девушек, сидящих за столом за ее спиной. Ей казалось, что она слышит их смех.

— Расслабься, — подсказывал Тоби, сопровождая свои слова ободряющей улыбкой, — только расслабься, и все пойдет как нужно.

Он провел ее в середину танцплощадки, где и так шагу нельзя было ступить в скоплении пар.

Вот так. Здесь у тебя только два свободных фута, и никто тебя не видит.

— Боюсь, они уже видели достаточно, пока я шла сюда, — проговорила она жалобным голосом.

Тоби вскинул брови, его голубые глаза весело блеснули.

— Неважно. Честное слово, это неважно. Я ведь не мог позволить этому болвану вытащить тебя — это все, о чем я думал. Пару кругов с Берти и, я полагаю, тебе пришел бы конец.

И он снова обворожительно улыбнулся. Собрав всю свою храбрость, она с трудом улыбнулась в ответ. Самым большим ее желанием в этот момент было, чтобы музыка поскорее умолкла. Уж слишком заметны были ее немодное платье, некрасивое лицо и фигура, ее смущение и растерянность на фоне этого сверкающего сборища.

С последним раскатистым ударом барабанов мелодия оборвалась, и она с облегчением поспешила назад. Тоби догнал ее и подхватил под руку только на полпути к их столику. Он сопроводил ее на место. Голова старины Берти лежала на столе. Похоже, он спал, несмотря на стоящий вокруг раскалывающий уши шум от разговоров и смеха. Дафни осторожно обогнула ею, уселась за столик, отодвинувшись на своем стуле как можно дальше в тень, к стеке.

Музыка зазвучала вновь.

— Тоби! — К нему с восторженным визгом бросилась какая-то девушка. Ее сверкающая прическа возвышалась над головой словно башня, платье из яркого изумрудного шелка открывало большую часть стройных, красивых ног. — Ох, слава Богу! Единственный приличный танцор в этом городе. Умираю, хочу танцевать! Ты прелесть! — Она обняла Тоби, склонив голову на его плечо, потом повернулась к Дафни. — Дорогая, вы не возражаете, правда?

Дафни кивнула. Кто-то предложил ей большой бокал шампанского. Неподалеку похрапывал Берти. Дафни взяла бокал, наблюдая, как Тоби и его знакомая в зеленом пробирались сквозь толпу в центр танцплощадки. Тоби, склонившись к ней, что-то говорил. Она откинула голову назад и залилась смехом. Они добрались до площадки; Тоби обнял ее, а она положила голову на его плечо.

Дафни залпом проглотила холодный, искрящийся напиток.

— Еще? услужливо спросил голос.

— Да. Спасибо.

Пенящееся содержимое бокала красиво искрилось. Она сделала еще один большой глоток. Внезапно Дафни почувствовала себя гораздо лучше. Ока осмотрелась в окружающем ее дымном полумраке, рассеиваемом тусклым светом. К ее неописуемой радости, никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Она спокойно допила шампанское.

Музыка сменилась. Тоби и девушка теперь танцевали чарльстон. Тоби делал это стильно, его подруга тоже старалась изо всех сил, так что вскоре им удалось собрать вокруг себя аплодирующую толпу.

Словно по волшебству стакан Дафни вновь наполнился шампанским. На это раз она потягивала его не спеша, смаковала, ощущая себя вполне счастливой в полной изоляции от окружающего.

Тоби проводил свою девушку в зеленом назад к столу, а поскольку Берти развалился во сне, он не смог сесть рядом с Дафни и устроился на противоположном конце столика. Блондинка в красном, прижавшись к его плечу, что-то нашептывала ему. Тоби поймал взгляд Дафни и подмигнул. В восторге она поняла, что подмигивает в ответ.

— Танцуй, — беззвучно, одними губами произнесла она ему через стол, не пытаясь перекричать заглушающую все музыку. — Я не против. Серьезно, не против. Все превосходно.

Он немного поколебался, затем кивнул в ответ и взял за руку другую девушку.

Впоследствии Дафни так и не могла вспомнить точный момент, когда приняла решение. Она сама не могла понять, почему пришла к этому решению таким нехарактерным для нее импульсивным образом, и в таких обстоятельствах, которые явно не способствовали ясности и трезвости сознания.

Одно не подлежало сомнению — с какого-то момента этого вечера она с определенностью знала, что ей нравится Тоби Смит. Теперь она хотела с ним танцевать, разговаривать, смеяться, держать себя так же свободно, как и Тоби, когда он, засунув руки в карманы, грациозно покачивался на каблуках или полусидел на столе, положив ногу на ноту. Дерзкое очарование этого человека сделалось для нее очевидным.

Пока всего этого еще не было, и она не знала, будет ли когда-нибудь.

Дафни Андерскор была слишком умна и проницательна, чтобы соблазниться одним лишь красивым лицом и парой прекрасных глаз. Она хочет быть с ним, говорила себе Дафни, потому что это в интересах всех Андерскоров. Им нужна эта несомненная популярность, этот живой ум, неотразимый шарм этого человека, чья неугасимая энергия, влившись в семейный бизнес, может оживить его, обеспечить приток свежего воздуха. И к тому же она подозревала, что это будет сильная, безжалостно сильная рука, какой еще не было во все еще по-дилетантски беспечной атмосфере семейного бизнеса. Отец прав, благослови его Господь. Этот человек нужен Андерскорам.

То, что этого человека Дафни Андерскор ждала все эти долгие годы, никогда не приходило ей в голову, а если и приходило, то эта мысль быстро и с презрением изгонялась.

Глава четвертая

Звуки деликатно приглушенных смеха и разговоров, смешанные со звяканьем ножей, нечаянным постукиваньем фарфора о фарфор, вкрадчивой и спокойной мелодией, извлекаемой из пианино, затухали под узорным потолком ресторана «Хэррод». За окнами под низким небом позднего лета влажно поблескивали красные и серые крыши Кенсингтона.

Рейчел оценивающе потягивала шерри, озорно постреливая вокруг глазами.

— Обожаю это место. Здесь буквально все такое уморительно старомодное.

Фиона подняла тонкие резко очерченные брови:

— Это что, намек? Как вам не стыдно, девушка!

— Не глупи. Я вовсе не тебя имею в виду. Но, честное слово, ты только посмотри вокруг.

Рейчел сделала комическую гримасу. Фиона устремила зеленые глаза в сторону ближайшего столика, где сидела пышная дама с двумя еще более пышными дочерьми, и подавила улыбку.

— Ты права. Но готовят здесь хорошо. И все так удобно.

Рейчел, осушив бокал, отодвинула его и улыбнулась.

— Да, удобно, если у тебя есть деньги, чтобы их тратить. Ты ведь это имеешь в виду? Что до меня, то я как всегда без гроша. Не могу понять, что опять случилось с моей карманной наличностью в этом месяце. Честное слово, даже не представляю. Я надеюсь, ты не ожидаешь, что каждый будет платить за себя?

Фиона рассмеялась:

— Конечно, нет. Ленч за мой счет.

— Отлично. Тогда я съем все, что осталось на столе, а уж потом пойду домой. Меня еще не выгнали на улицу, хотя платить за квартиру мне нечем. Я и так голодаю.

Рейчел, весело улыбнувшись, помахала пустым бокалом вертевшемуся неподалеку официанту.

— Будьте любезны, нельзя ли еще!

Фиона наблюдала за ней с искренней симпатией, к которой, правда, примешивалась небольшая толика неудовольствия.

— Что ты делаешь с деньгами? Я уверена, Бен не держит тебя в черном теле.

— Конечно, не держит. — Рейчел легко повела рукой. — Они просто уходят куда-то, вот и все.

Фиона поигрывала бокалом, поворачивая его в своей узкой ладони и наблюдая за игрой света в янтарной жидкости. Понизив голос, она спросила:

— А ты никогда не думала о том, чтобы найти работу?

— Господи, что за идея! Конечно, нет. — Голос Рейчел оставался веселым, однако глаза чуть прищурились. — Ты ведь пригласила меня не затем, чтобы читать мне нравоучения? Если это так, то мне придется удрать и оставить тебя здесь одну, пусть даже я умру от голода.

Фиона не смогла удержаться от смеха.

— Конечно, нет! Просто я иногда думаю, что такому умному и талантливому человеку, как ты…

— Спасибо на добром слове, — дерзко вставила Рейчел.

— …стыдно ничего не делать.

— И чем же я должна заняться? — Губы Рейчел упрямо сжались. — Может быть, мне пойти работать в школу? Скажи честно, Фи, ты хотела бы, чтобы я учила твоих детей? Или стать преданной секретаршей какого-нибудь скучного бизнесмена? Сидеть у него на коленях и позволять ему щупать себя, пока он будет диктовать свои нудные письма своим нудным клиентам? Нет уж, спасибо. Ты будешь есть этот сыр?

Фиона молча передала ей тарелку.

— Ты должна бы знать обо всем этом больше, чем другие, — Рейчел, откусив кусочек, закатила глаза, разыгрывая притворный восторг. — М-м, как вкусно! Эти твои возможности для «талантливых и умных женщин», — она иронически растянула эти слова, — так редки и трудно достижимы.

— Ты думаешь…

Рейчел бросила насмешливый озорной взгляд в сторону Фионы.

— Я и без того время от времени принимаю предложения.

— Допускаю, что так оно и есть, — сухо сказала Фиона, — именно это меня и беспокоит.

— О Господи, сейчас ты говоришь как мой папа. — Резким движением Рейчел сердито отодвинула от себя тарелку и опять взялась за бокал.

Фиона, почувствовав ее раздражение, не упустила возможности переменить тему разговора’

— Как он себя чувствует?

— Прекрасно. — От насмешливости и наигранной веселости Рейчел, так выделявшими ее среди прочих, не осталось и следа. — Как всегда, у него все хорошо. — Она погрузилась в молчание; глаза ее были устремлены на вазу с цветами, установленную в центре застеленного белоснежной скатертью стола.

Фиона выжидала.

После длительной паузы Рейчел вновь посмотрела на собеседницу взглядом, в глубине которого затаилась какая-то пока непонятная для Фионы мысль.

— Мне кажется, я приношу ему одни расстройства, — спокойно, почти равнодушно сказала она.

— Ах, не будь ты такой дурочкой! — дружески пожурила ее Фиона, однако для них обеих не было секретом, что она не одобряет отношений, установившихся в последние годы между Рейчел и ее отцом.

Пожав плечами, Рейчел принялась катать под ладонью по скатерти серебряный нож; ее тонкие загорелые пальцы с наманикюренными ногтями оставались при этом неподвижны.

— Что поделаешь, я действительно дурочка — мы обе это знаем. Тебе ведь известно, как я уважаю его. Я люблю его больше, чем кто-либо другого во всем мире. Но мы с ним несовместимы как кошка с собакой. Он — такой блестящий, преданный, удивительно самоотверженный. Салли частенько называет его «строителем Иерусалима на прекрасной английской земле». — Сквозь нежные любящие интонации в ее тоне опять зазвучала легкая ирония с примесью горечи: — Но радостей в жизни у него немного, не так ли? Все эти кампании — за улучшение условий труда для рабочих, развитие образования, поддержка стариков и инвалидов, — ее рот искривился в усмешке, — все это не оставляет много времени для чего-либо или для кого-либо еще.

Опустив глаза, она осмотрела литую ручку ножа под своей ладонью, затем, пожав плечами, продолжила с безжалостной самоиронией:

— И кого он имеет в качестве… — она едва заметно улыбнулась невеселой улыбкой, — потомка? Бедный папа. Недостойная легкомысленная дочь, пускающая на ветер его тяжело заработанные деньга; якшается с бездельниками и неумехами, да еще и тратит время на то, чтобы разрабатывать какие-то смешные модели одежды, которые никто кроме нее носить не будет.

— Думаю, ты не совсем справедлива к себе, хладнокровно сказала Фиона, поглядывая на нее. В очередной раз она была заинтригована и ждала, что еще выкинет эта девушка с губительно сложным характером.

— Нет, это не так, — ответ прозвучал спокойно, как констатация факта. — Просто я знаю себя. Проверила, и не один раз. — Рейчел вытянула розу из вазы и теперь методично отрывала один лепесток за другим, укладывая их рядком на скатерть. — Никто в мире не знает меня лучше, чем я сама. — И вновь на ее губах промелькнула беспокойная едкая улыбка.

— Твой отец нежно любит тебя.

— Знаю… — Темные, бездонно-глубокие глаза Рейчел смотрели в лицо Фионы. — Но это ничего не меняет.

Фиона отклонилась назад, чтобы подошедший официант мог поставить принесенные тарелки на стол. Она подождала, пока он отойдет, прежде чем спросить у Рейчел:

— А что с твоей матерью? Когда ты ее видела последний раз?

Рейчел, поглощенная созерцанием большого блюда с копченой лососиной, искренне расхохоталась:

— Мать? О, не смеши меня! Я не видела ее уже несколько лет. Пожалуй, с того дня, как умер дядя Питер. Помнишь, какой был скандал, когда они сбежали. — Рейчел заметила осуждающий взгляд Фионы, замолчала и обезоруживающе улыбнулась в ответ.

— А Бен с ней видится?

Рейчел, уже приступившая к трапезе, равнодушно пожала плечами:

— Изредка. Отец старается, чтобы эти встречи бывали почаще, но матери это просто не нужно. Она любила только дядю Питера.

«Как спокойно она теперь говорит об этом», — подумала Фиона.

— Иногда я думаю, что если она кого-нибудь и любила, то только себя. — И Рейчел опять обратилась к тарелке.

— А ты? Разве ты не думаешь выходить замуж?

Рейчел, подняв голову, невинно взглянула на собеседницу широко раскрытыми фиалковыми глазами.

— Замуж? А почему я должна это делать? Зачем ограничивать себя одним пирожным с тарелки, если можно взять их все?

Фиона, не в силах сдержать смех, уронила ложку в тарелку с супом.

— Ты невыносима!

— Стараюсь.

Некоторое время они ели в молчании. Наконец Фиона отложила ложку и, подперев подбородок узкой ладонью, пристально посмотрела на подругу.

— Так в чем же все-таки дело? — спросила Рейчел, догадываясь, что весь этот разговор затеян неспроста.

— Хьюго Феллафилд очень страдает, и ты знаешь об этом, — сдержанно произнесла Фиона.

— Хьюго? Фиона, ты, должно быть, шутишь? — Рейчел доела остатки супа и промокнула губы салфеткой.

— А ты своим равнодушием делаешь его еще несчастнее. Он из весьма знатной семьи, которая имеет очень хорошие связи, — тут Фиона усмехнулась, — и не только с нами. Ты знаешь, деньги замешаны везде. Хотя его отца не назовешь самым милым человеком на свете, он, насколько я его знаю, рассчитывает занять со временем очень высокий пост. Он и сейчас достаточно высоко сидит на какой-то засекреченной должности в министерстве иностранных дел, но метит еще выше. Старший из сыновей.

—. Еще один страдалец, — вставила короткое замечание Рейчел.

— …собирается сделать блестящую политическую карьеру, так что бизнес на Мадейре останется за Хьюго.

— По всеобщему согласию? — спросила Рейчел с наигранным простодушием.

Фиона пропустила ее слова мимо ушей.

— Правда, Рейчел, Хьюго очень хороший молодой человек…

— Точно! Однако, Фиона, что же мне делать с этим очень хорошим молодым человеком? — Рейчел развела руками, изобразив на лице полнейшее недоумение.

Смеющаяся Фиона подняла руки:

— Ладно, ладно, сдаюсь! Может быть, ты права. Конечно, Хьюго не Дэниел. Не будем больше об этом говорить.

Рейчел взглянула на нее с легким недоверием:

— Фи, неужели это сам Хьюго Феллафилд попросил, чтобы ты попыталась меня разжалобить?

— Господи помилуй, конечно же, нет. Он всего лишь один из самых симпатичных мне молодых людей, и мне неприятно видеть, как он сидит в луже.

Рейчел аккуратно пристраивала нож и вилку по обе стороны пустой тарелки.

— А ты сама не хочешь поднять ему настроение? — спросила она с притворной наивностью.

Фиона расхохоталась так громко, что многие в зале ресторана обернулись к ним.

— Дорогая моя, это все равно, что лечь в постель со своим сыном! Какой скандал! Рейчел, на самом деле я пригласила тебя пообедать лишь для того, чтобы потом ты помогла мне выбрать наиболее подходящие и, возможно, самые дорогие платья в Лондоне. А кроме этого я приглашаю тебя приехать в Брекон на вечеринку.

Рейчел замерла.

— Извини, Фи, но это невозможно. В этот уик-энд я занята.

— Верится с трудом.

Их взгляды встретились, и впервые в глазах Рейчел промелькнула растерянность, а затем неожиданно блеснули слезы. Последовало долгое молчание.

— Рано или поздно тебе придется смириться с этим, дорогая моя. — Фиона сказала это как можно более убедительным тоном.

— С чем? — по-детски капризно спросила Рейчел.

— С тем, что Тоби женится.

Опять наступила долгая пауза.

— Ничего не могу с собой поделать, — сказала наконец Рейчел.

Они посидели в молчании и, поскольку вторые блюда были уже принесены, также молча начали есть. Изредка посматривая на Рейчел, Фиона видела, как та, склонив голову, без аппетита ковырялась в своей тарелке.

— Как он мог, — Рейчел наконец прорвало, в ее голосе слышалось отвращение. — Как же он мог?

— О чем ты?

— Как он мог жениться на деньгах?!

Фиона посмотрела на нее с неподдельным удивлением:

— Но Тоби и не мог жениться иначе. Ты же знаешь его.

Рейчел расслаблено повела плечами, по-прежнему не приступая к еде.

— Я думала, что… — Фиона помедлила, но потом решилась: —…что тебе это должно быть только приятно.

— Приятно?

— Что он женится не по любви.

— Тоби Смит не мог бы никого любить, даже если бы постарался. — Рейчел раздраженно наколола на вилку кусочек цыпленка.

— Да, боюсь, что ты права. — Фиона по-прежнему говорила спокойно.

Рейчел медленно подняла голову.

— Я люблю его, — неожиданно произнесла она; лицо ее искривилось, словно от боли. — Я всегда любила его.

— Думаю, и из этого найдется какой-то выход.

— Ты вдвое умней, чем нужно. — Рейчел откусила наконец кусочек цыпленка.

В очередной раз сделав продолжительную паузу, Фиона сказала:

— Рейчел, дорогая моя, Тоби женится на Дафни Андерскор. Это подписано и скреплено печатями. Как говорится, дело сделано. Это вот-вот случится. В конце концов, это единственный человек, которого ты не можешь завоевать. Тоби считает тебя своей сестрой.

— Ха! — С губ Рейчел сорвалась язвительная усмешка.

— Ты уверена, что не ошибаешься?

— В чем именно?

— Что это единственный мужчина, которого ты хочешь. Даже несмотря на то, что не можешь его приручить.

Глаза Рейчел блеснули сарказмом.

— Помнишь Рудольфа Валентино? Я даже не посмотрела в его сторону, когда он добивался меня.

— Рудольф Валентино умер два года назад.

— Ах да… — Рейчел ангельски улыбнулась. — Вот видишь, все сложилось к лучшему.

Положив на стол нож и вилку, она взяла цыпленка руками, ответив на гневный взгляд матроны из-за соседнего стола любезной улыбкой.

— Все нормально. Плевать мне на Тоби Смита. — Прожевав кусок, она усмехнулась: — Как-нибудь переживу. А на твою вечеринку я не поеду.

— Это не только моя просьба, но и Джеймса. Кроме того, с тобой хочет повидаться Филиппа. Это ее последний вечер перед тем, как вернуться в школу, и она просто умирает от желания увидеть тебя.

— О Господи! — покачав головой, простонала Рейчел, — теперь пошла в ход тяжелая артиллерия.

— Не говоря уж о несчастном очаровательном Хьюго Феллафилде, — добавила Фиона. — Да, не помню, говорила ли я тебе, что фирма, которая должна была все организовать, нас подвела? Я втайне надеялась, что ты согласишься помочь нам. Нужно украсить бедный старый Брекон для нашего празднества. Так что если ты приглашена куда-то в другое место, — ока с несчастным видом пригубила вино, — Флип, Хьюго и я будем огорчены до слез, и к тому же скорее всего нам придется приглашать кого-то со стороны.

К этому времени Рейчел покончила со своим кусочком цыпленка, сложила косточки на тарелку, облизала пальчики и вытерла их салфеткой. Не преминув послать еще одну улыбку в сторону матроны, она подмигнула одной из ее пышных хихикающих дочек.

— Леди Пейджет, — сказала она решительно, — вы — женщина, пользующаяся самыми жестокими методами для достижения своей цели. Разбили меня в пух и прах.

Фиона, безмятежно улыбнувшись, пододвинула к себе тарелку с куском жареной утки.

— Знаю, — отпарировала она. — Это отвратительно, не правда ли? Джеймс часто говорит мне об этом.

Шестидесятилетие сэра Джеймса Пейджета должно было стать по замыслу его жены событием памятным. Брекон Холл был набит гостями, пожилыми и молодыми. Были предусмотрены пикники, конные прогулки, катание на лодках и различные игры. Еды и питья было запасено на целую армию. Центральным мероприятием уикенда должны были стать танцы, намеченные на субботний вечер. Рейчел, пустив в дело свое особенное и большей частью пропадающее втуне эстетическое чутье, превратила маленький танцевальный зал Брекона в сверкающий, наполненный цветами сад. Филиппа, возбужденная до того, что не могла связно произнести пару слов, готовилась совершить свой первый выход в настоящем взрослом бальном платье. В разговоре с Салли Фиона с улыбкой заметила, что платье примеряется так часто, что может износиться еще до того, как вечер начнется.

В субботу, за несколько часов до его начала Фиона сидела в библиотеке в глубоком кожаном кресле. На маленьком столике подле нее стояла ее традиционная чашка чая. Подготовка праздника шла очень четко и продуманно. Зная, что все идет по плану и ке должно возникнуть никаких непредвиденных обстоятельств, она могла руководить всем этим из библиотеки; дела не требовали ее постоянного присутствия. Пожалуй, сейчас это было единственное спокойное место во всем доме. Сквозь высокие открытые окна вплывал теплый сентябрьский воздух, уже наполненный характерными осенними запахами, с теннисных кортов доносились возгласы, а с лужайки — смех и разговоры собравшихся за чаем людей.

Тоби, ссутулившись, стоял спиной к ней и смотрел в окно, за которым стоял солнечный осенний день. Он был одет в накрахмаленную белую рубашку, открывающую шею, с рукавами, небрежно закатанными до локтей, и в белые фланелевые брюки. Его теннисная ракетка была брошена на диван.

— Не нужно дуться, дорогой. Конечно, тебе не очень приятно это слышать, — сказала Фиона шутливым тоном, хотя глаза ее, что бывало редко, смотрели серьезно и строго.

Давая ему возможность спокойно обдумать сказанное ею, она разлила чай, взяла чашку и пригубила ее, не спуская с него глаз. После некоторого молчания она добавила с легкой и едкой улыбкой:

— Поскольку я не верю, что сердце твое разбито, то думаю, что причиной твоего неожиданного срыва был тот факт, что инициатива поступила от меня, а не от тебя. Если хочешь, считай, что это просто перерыв, и потом мы можем все возобновить. Может быть, этот вариант тебя больше устроит?

Тоби не воспользовался возможностью обратить все в шутку, ко также не ответил какой-либо резкостью, пусть даже и облеченной в любезную форму. Он нетерпеливо повернулся к ней:

— Я не понимаю, зачем вообще нужен этот перерыв! Ведь мы все так же прекрасно друг к другу откосимся, как и раньше. Что изменилось?

— Ситуация такова, что ты должен жениться, хочешь ты этого или нет, — быстро и решительно сказала она. — И даже если отвлечься от того, что у меня есть непременное правило, о котором ты очень хорошо знаешь — чтобы мои… — тут ее тубы слегка дрогнули, — …мои молодые друзья были неженаты, так получилось, что мне очень понравилась девушка, с которой ты собираешься связать свою судьбу. А я не люблю обманывать людей, которые мне нравятся. Твоя Дафни не заслужила этого, и я думаю, не примирится с таким положением. Иди-ка лучше выпей чаю, это улучшит твое дурное настроение.

— Тебе действительно нравится Дафни?

— Не говори ерунды. Конечно, она мне нравится. Я считаю ее исключительно умкой и приятной девушкой. Ты мог бы это сам заметить.

Тоби счел за лучшее проигнорировать это ироническое замечание.

— Хорошо, пусть будет так. — Опустившись в соседнее кресло, он подхватил свою чашку; его красивое лицо все еще было слегка нахмурено.

Фиона смотрела на него с неподдельной любовью, нежностью и едва заметным сожалением.

— Мы останемся друзьями, — сказала она. — Надолго, я надеюсь. Тоби, дорогой мой, не лучше ли так — без слез, без взаимных претензий, без разбитых сердец и пылких ссор. — Она тепло и нежно улыбнулась, так что Тоби, несмотря на свое неважное состояние, неожиданно для себя улыбнулся в ответ.

— Ты совершенно невозможная женщина!

Фиона тряхнула головой:

— Нет, я всего лишь чувствительная. Ты, конечно, не мог этого не заметить.

На секунду он задумался, переваривая ее намек. Затем, криво усмехнувшись, бросил:

— Да, я тоже так думаю.

— Вот и хорошо. А теперь хватит об этом. — Она привычным резким движением скинула туфли и подобрала нош под себя в кресло. — Расскажи мне о своих планах.

Он бросил на нее негодующий взгляд:

— Хорошенькую выволочку ты мне устроила под конец наших отношений!

— Ой, не говори глупости, дорогой. И не занудствуй. Это тебе не идет. Так как же обстоят дела?

Тоби рассмеялся:

— Фи, далее не знаю, как тебе все это объяснить!

— Черное — это черное, а белое всегда остается белым. Так было, и так будет, — спокойно сказала она. — Ну, сделай одолжение, удовлетвори каприз старой женщины. Я умираю от любопытства.

Напряжение спало окончательно, и Тоби начал рассказывать:

— Как ты знаешь, у Андерскоров — семейная фирма. Конечно, Амос имеет контрольный пакет. Дафни тоже имеет несколько акций, которые получила от покойной матери. И сколько-то имеют те двое, которых ока называет «свихнутые тетушки из Йоркшира».

— Одна из которых присматривала за ней вплоть до недавнего времени?

— Да. — Тоби отметил, что Фиона, пообщавшись с Дафни, с которой ока впервые познакомилась прошлым вечером, уже успела получить кое-какие сведения о ее семье. — Это незамужние сестры Амоса. Дафни очень любит их. Однако их паи очень маленькие, и реально их контролирует Амос. Более того, он имеет возможность распоряжаться их имуществом, и тем самым ограничивает их возможности сделать что-либо по своему усмотрению еще сильнее — тетушки не могут продать свои паи без того, чтобы сначала не предложить их ему.

— Вот как? — взгляд Фионы выражал скорее вопрос, чем удивление.

— В настоящий момент Амос держит в своих руках семьдесят пять процентов акций.

— И что же?

— Он дает тридцать процентов в качестве приданого, и я получаю место в совете директоров и право модернизировать магазины и торговлю. Все это, конечно, совсем не понравится старому Беринджеру — этому ничтожеству с большими претензиями, занимающему бухгалтерское кресло. — Тоби резко подался вперед, протянув перед собой руки со сжатыми кулаками. — Фи, потенциал этого бизнеса почти неограничен! Андерскоры располагают лучшими местами на центральных улицах в ряде городов по всей стране. Амос в течение длительного времени приобретал земельные участки под торговые площади, но он понятия не имеет, как в наше время можно все это поставить. Электрические товары, мебель, посуда, белье — все самое современное, предназначенное для маленьких пригородных домиков, хорошего качества и по доступным ценам. Такую удачу нельзя упускать!

— Но все это потребует огромных средств, — остудила его пыл Фиона.

Тоби поднялся на ноги, подошел к камину, повернулся и обвел рукой пространство вокруг себя.

— Деньги здесь! Пылятся в этом чертовом банке! Чтобы делать их, ты должен сначала вложиться, и это знает каждый.

— Стало быть, мистер Беринджер не в восторге от твоего назначения в совет директоров? — проницательно спросила Фиона.

Тоби рассмеялся; глаза его при этом ярко блеснули.

— Этого следовало ожидать. Небольшие стычки у нас уже были. И мы будем цапаться еще не раз, прежде чем все наладится.

— Ты на самом деле уверен, что это возможно? Ты это хорошо продумал?

— Со всех сторон. Фи, нельзя упускать такой шанс. Переоснастить магазины, создать имидж, дать рекламу, заставить этих миссис из пригородов ломать шеи в давке за нашими товарами, прежде чем конкуренты откроют свои лавки.

— Примерно это же говорила и Дафни. — Фиона слегка улыбнулась. — Конечно, в выражениях, более подходящих для леди.

— Она тоже это говорила? — Тоби заморгал от неожиданности.

Улыбка Фионы стала шире. Прошедшим вечером она вынесла из весьма интересного и содержательного часового диалога с Дафни Андерскор впечатление, теперь укрепившееся и все больше забавлявшее ее, что Тоби Смит в лице этой девушки возможно получил нечто большее, чем предполагал. А если сказать прямо, похоже, что он откусил кусок больше, чем в состоянии проглотить. Но пока не время говорить ему об этом.

— Она также упоминала, что ее отец, несмотря на весь свой энтузиазм, не пойдет на столь резкие изменения, которые ты планируешь.

Тоби был в отличном настроении.

— Он всего лишь стремится менять все немного медленней, чем хочется мне, это вполне естественно. Я постараюсь переубедить его.

— Не сомневаюсь, что тебе это под силу. — Фиона задумчиво притронулась к остывшей чашке.

— Тоби! Ты здесь? Ты обещал, что составишь пару в теннис! Ой, Фи!.. Извините… — Флип, буквально влетевшая в библиотеку через приоткрытую дверь на веранду, остановилась в смущении: — Я вам помешала?

— Вовсе нет, мы как раз закончили. — Фиона поспешно спустила ноги с кресла. — Думаю, мне пора отдохнуть и принять ванну перед тем, как начнется гулянье. Идите, поиграйте парой, — обратилась ока к молодому человеку с веселой улыбкой.

Тоби, немного повременив, наклонился к ней и поцеловал с необычной для себя нежностью.

— Спасибо тебе, Фи. Спасибо за все.

Она протянула руку и сжала его пальцы. Флип тем временем исполняла на бесценном ковре воинственный танец нетерпения, гоняя мух теннисной ракеткой.

Безмятежная улыбка оставалась на губах Фионы, пока они не вышли из библиотеки. Затем лицо ее нахмурилось; и на нем появилось выражение задумчивой печали. Усталым движением она запустила руку в свои коротко остриженные темно-рыжие волосы и взлохматила их. Она предчувствовала, что будет скучать по нему. О, как часто ей будет его не хватать…

Она откинулась в кресле и закрыла глаза. В мире снаружи люди играли, прогуливались, веселились, смеялись, грелись на солнцепеке. Фиона вздохнула. Она становилась слишком стара, чтобы продолжать играть в эти свои опасные и разрушительные игры. Возможно, пришло время сказать себе «стоп». Давно, очень давно сердце ее так не болело. Так давно, что она не могла вспомнить, когда же это было.

Глаза ее затуманились. Мечтания… Боже, она страдает как глупенькая юная школьница!

Печально усмехнувшись, она допила остатки чая, встала, устало потянулась и быстро вышла из комнаты.

Рейчел Пэттен получала от вечеринки ни с чем не сравнимое удовольствие; она даже не предполагала, что будет так хорошо. Возможно, благодаря довольно-таки регулярному вливанию превосходного шампанского, щедро выставленного Пейджетами, вид Тоби, приклеившегося к Дафни, не раздражал ее так сильно, как она ожидала. Заметив это, она с удовольствием ощутила растущую уверенность в себе. Они представляют из себя очень плохо подходящую пару, думала она злорадно, пока танцевала рядом с ними в пылких объятиях Хьюго. Черт знает, где эта Дафни берет свои ужасные платья…

— Как вы думаете, не выйти ли нам в сад? — спросил Хьюго, когда музыка умолкла.

Он смотрел на нее своими широко посаженными карими глазами, словно прилежный школьник на учительницу. Прямые волосы соломенного цвета блестели над свежей кожей юного лица. Он никак не мог поверить в свою удачу.

На протяжении двух танцев подряд он держал в объятиях свое божество — подлинный идеал красоты в отливающем серебром голубом платье. Не один раз он заикался, не однажды язык его прилипал к гортани. Ока даже отвечала ему, когда он что-то говорил. Смеялась над его любимой шуткой — одной, которую он с трудом сумел вспомнить, и теперь ругал себя на чем свет стоит. Вот и сейчас она чуть наклонила свою чудную головку, словно ожидая, не скажет ли он что-нибудь еще.

— Почему бы и нет? Здесь чертовски жарко, не правда ли? — Затем она небрежно, словно это было для нее само собой разумеющимся, пропустила свою руку под его и позволила провести себя от танцплощадки к высокому окну, которое открывалось на уставленный цветами балкон. Когда мимо проходил официант с полным подносом, Рейчел ловко подхватила высокий бокал с шампанским. Официант остановился, чтобы и Хьюго мог что-нибудь выбрать. Тот открыл было рот, чтобы отказаться — они без того уже принял немало горячительного, — но вдруг передумал и взял бокал. Вдвоем они прошли в темноту, постояли немного, склонившись над каменной балюстрадой, потягивая шампанское и всматриваясь в темноту парка, который в лунном свете выглядел необыкновенно таинственно. Их длинные тени пересекали почти всю лужайку. Сзади наплывали музыка и голоса танцующих. Небосвод затянули облака, не было видно ни одной звезды. Воздух свежел.

— Тебе не холодно?

Рейчел утвердительно кивнула, потирая ладонями обнаженные до локтей руки.

Хьюго вежливо снял смокинг и, накинув ей на плечи, почувствовал под рукой шелковую мягкость ее кожи и вдохнул запах резких духов, которыми всегда пахли ее волосы и тело. Рейчел, недовольно поведя узкими, но сильными плечами, высвободилась. Снова ощутив себя в роли незваного гостя, Хьюго воскресил в своей памяти, как она выглядела во время ночной грозы, как блестело ее нагое тело и вода стекала с него ручьями. Он судорожно отхлебнул большой глоток шампанского. Рейчел к тому времени уже поигрывала пустым стаканом, затем поставила его на баллюстраду.

— Пойдем погуляем?

Не дожидаясь ответа она пересекла террасу, беззвучно скользнула вниз по широкой пустой лестнице и исчезла в темноте. Хьюго поспешно допил шампанское, поставил свой стакан рядом с ее и двинулся вслед за ней, но чуть было не упал, споткнувшись о туфли, оставленные ею на террасе.

— Рейчел?

— Я здесь, — в ее спокойном голосе слышались веселые нотки.

Он догнал ее, ориентируясь на отсвечивающую серебром полоску ее платья. Когда он приблизился, Рейчел нежно положила руку ему на пояс, а голову склонила на плечо. Хьюго боялся, что она услышит громовые удары его сердца.

— Потрясающая ночь, — он преисполнился гордости, что голос его звучит ровно. — Мне нравится, когда вот так прохладно.

— Мне тоже. — Они прошли в глубь парка, где тень от деревьев была гуще. Музыка сделалась еле-еле слышной. Полосы света лежали поперек лужаек сада, безмолвно рассеиваясь в ночной тьме. Сонно покрикивали птицы на озере. Рейчел остановилась и подняла голову.

— Чувствуешь?

Все, что Хьюго мог чувствовать, это дразнящий — точнее сказать, сводящий его с ума запах ее духов.

— М-м, — произнес он вежливо.

— Осень приходит… Ты чувствуешь это? Как прекрасно… Это мое любимое время года.

Хьюго, который всегда находил более приятным лето, быстро перестроился и подтвердил:

— И мое тоже.

Сейчас он уже верил в это. Если бы она сказала, что любит есть битое стекло, он так же чистосердечно признался бы, что из всех яств предпочитает именно это. Никогда в своей жизни, еще столь короткой, он не был так очарован. Девушка, идущая рядом с ним, излучала магическое притяжение, которому он не в силах был сопротивляться. Она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо встречал, и яркое свечение ее красоты, ее капризная насмешливость завлекали Хьюго как огонек бабочку. Неизбежная участь этой испуганной букашки вовсе не беспокоила его — в этот момент первого прилива страстной влюбленности ни одна жертва не показалась бы ему чрезмерной.

Вполне естественно, что когда Рейчел повернулась к нему и, поудобнее завернувшись в его смокинг, положила голову ему на грудь, близость ее стройного тела заставила его затрепетать. Страсть вспыхнула в нем словно угли костра, на которые плеснули бензин.

Она чувствовала это и про себя посмеивалась над его волнением, хладнокровно и даже с некоторой примесью злости. Узкие и холодные руки скользнули по его груди, дотронулись до его лица, потянули его голову вниз навстречу своим губам. Сперва они были мягкими и пахли шампанским, поцелуй был легкий, почти случайный. Запах духов обволакивал его со всех сторон ароматом наслаждения. По-юношески горячий, Хьюго быстро потерял контроль над собой. Он прижал ее к себе, с наслаждением ощущая гибкость ее тела, которое податливо уступало ему. Ее рот был открыт, руки блуждали в его волосах, длинные ногти больно царапались, пальцы сплетались; казалось, она впала в такое же неистовство, как и он сам. Ее ответный поцелуй был нежен. Волна чисто физического желания захлестнула Хьюго куда более властно, чем он испытывал это когда-либо ранее. И, конечно, конечно же, эта прелестная, восхитительная женщина должна была чувствовать то же самое, что и он…

Рейчел с ловкостью, которая более опытному мужчине сказала бы о ее большой искушенности, выскользнула из рук Хьюго, одернула пиджак, который съехал с ее плеч, и, засмеявшись, поправила темные волосы:

— Боже мой, это было прекрасно.

Его лицо пылало.

— О Господи! Рейчел, прости…

— За что? — искренне удивилась она.

Его лицо искажало смятение. Все тело ужасно и неудержимо содрогалось. В какой-то момент он был близок к тому, чтобы расплакаться.

Рейчел почувствовала причину его внезапного страдания безошибочным инстинктивным чутьем. Совершенно спокойно ока шагнула к нему, подняла руки, склонила его голову. Цепляясь за нее, словно тонущий человек, хватающийся за скалу, Хьюго соскользнул к ее коленям.

— Ты, ты…

Она прикоснулась к его пылающему лицу мягкими холодными пальцами, потрепала его волосы словно перед ней был плачущий мальчишка.

Постепенно его безумный трепет ослабел. Немного пристыженный, он присел на корточки, голова его склонилась. Быстрым и грациозным движением Рейчел села рядом с ним на сырую траву и, прислонившись к нему, мягко и нежно поцеловала в зубы. Он закрыл глаза и впал в забытьё, поддерживая связь с реальностью только через прикосновение ее нежных ароматных губ.

Рейчел скова села рядом с ним, натянув на коленки его смокинг. Хьюго заметил на ее лице отблеск улыбки.

— Лучше?

— Да, — он прикоснулся к ней рукой. Она слегка сжала ее дружеским движением.

— Извини, — пробормотал он.

— Не извиняйся. Мне было хорошо.

На язык шли только самые простые и честные слова. К сожалению, их слишком легко было понять неправильно.

Он поднял голову:

— В самом деле? Ты не сердишься на меня?

— Конечно, нет!

Ее смех звучал музыкой в его ушах. Внезапно сердце его радостно запело. Хьюго вскочил на ноги и протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Улыбаясь, он прижал на мгновение Рейчел к себе, прежде чем она выпрямилась.

— Дорогой, нам лучше вернуться. Если нас не окажется на месте к моменту, когда будут резать торт, Бог знает, какие сплетни о нас пойдут!

— Ну и пусть идут.

Чувствуя себя так, словно он стал на десять футов выше, Хьюго положил ей руку на плечи, укрывая от холодного воздуха. Ее длинные стройные ноги теперь поддерживали ритм, с которым он шел назад в сторону света и шума, царящих в доме. Откуда-то из темноты, когда они проходили мимо зарослей кустов, послышались возня и смешки, быстренько затихшие. Рейчел засмеялась:

— Видимо, кто-то еще пропустит торт, если ведет себя так неосторожно.

Ока слегка отстранилась от него, расправила платье, тщательно разгладила волосы. Вставила узкие ступни в брошенные блестящие туфли. Каждое движение представляло собой поэму, арию, мерцание радуги в летнем кебе. Он не мог отвести от нее опьяненный взгляд. Они прошли сквозь открытые двери на веранду и вернулись в мир тепла и красок, смеющихся и улыбающихся лиц, мир дружеских разговоров — совсем другой мир. Смущенный Хьюго остановился, чтобы привести себя в порядок. И в этот момент Рейчел отошла в сторону.

Он окончательно опомнился лишь тогда, когда, стоя с дурацким видом и держа в руках смокинг, увидел, как она проскользнула в толпу, кивнула друзьям, откинула голову назад, засмеявшись чему-то, похлопала кого-то по щеке, кого-то по плечу, прокладывая сверкающий след сквозь танцевальную площадку. Он увидел, что она остановилась возле группы, где находился Тоби Смит и его нескладная невеста. Там она на минуту задержалась подобно сияющей бабочке, опустившейся на листья, взяла в руки стакан шампанского, повернулась спиной к Тоби и вступила в разговор с некрасивой, скромно улыбающейся девушкой. Тщетно он ждал, что она обернется, скова взглянет на него, подаст хоть какой-то знак — незаметный, понятный только им, — что она до сих пор ощущает тайну ночи и помнит радостное возбуждение того незабываемого поцелуя.

— Хьюго, скажи ради Бога, где это ты пропадал? — В хорошо знакомом четко модулированном холодном голосе слышались угрожающие интонации острого раздражения — это случалось достаточно часто, когда его обладатель обращался к Хьюго.

Хьюго обернулся. Его брат Чарльз движением головы указал на открытую дверь.

— Отец ждет в библиотеке. Ему нужно уезжать — наступает самый пик кризиса, — а ты, болван, где-то шляешься! Он ждет тебя, чтобы дать последние указания по Мадейре.

— Но я еду туда не раньше, чем через две недели…

— Это его единственная возможность увидеть тебя. Я же говорю, положение очень серьезное.

— У него постоянно какие-нибудь кризисы. — В тоне, которым пробурчал Хьюго эти слова, слышались нотки неудовольствия, граничащие с попыткой неповиновения. Чарльз пропустил это мимо ушей.

— Произведи хорошее впечатление, будь молодцом. Я поеду провожать его на станцию на последний поезд, до отхода осталось меньше часа.

— И все же не вижу смысла в такой спешке — ведь я пробуду здесь еще две недели. — Хьюго неохотно позволил своему брату довести себя до двери в библиотеку. — Особой важности в этой поездке на Мадейру нет, как нет и причин торопиться…

В ответ Чарльз усмехнулся своей скрытной непроницаемой улыбкой. Это был высокий темноволосый молодой человек, склонный к полноте. Его квадратное лицо с тяжелыми бровями обычно сохраняло серьезное, даже напыщенное выражение, из-за чего он выглядел старше своих лет, и в полной мере соответствовало его характеру.

С пеленок между братьями общего было столько же, сколько имеют зима и лето.

— Я еще раз повторяю, — Чарльз произнес это с подчеркнутым долготерпением, которое частенько демонстрировал, как бы показывая, что его младший брат, конечно, совершенно глуп, но если повторить ему одно и то же раз десять, возможно, до него хоть что-то дойдет, — отец хочет поговорить с тобой. Он ждет.

Сколько раз Хьюго содрогался от такой перспективы? Сколько раз отец вот так же ждал его — безжалостно суровый, критичный, хладнокровный? Сегодня не будет взбучки, хотя память о них, жестоких и унизительных, была жива, но одной перспективы встречи с отцом было достаточно, чтобы спина его покрылась мелкими капельками пота, а в желудке качалось подташнивание. Он ни за что на свете не забыл бы про поездку на Мадейру, совершаемую перед тем, как он по-настоящему займется семейным бизнесом. Господи, до нее оставалось еще две недели, зачем же думать об этом сейчас? Волоча ноги и поправляя на плечах вновь надетый смокинг, он последовал за Чарльзом, выступающим важным и нарочито утяжеленным шагом, к двери библиотеки, и остановился на секунду, чтобы разгладить волосы и успокоить дыхание перед тем, как войти.

Запах духов, идущий от смокинга, проникал в его ноздри, напоминая о только что пережитом и отдаваясь, словно слабое эхо, биением в крови. Хьюго незаметно улыбнулся; ему казалось, что вот и он добился хоть какого-то счастья и наконец-то начали рассеиваться мрачные опасения в собственной никчемности, мучившие его с детства. Однако он все же придал своему лицу соответствующее выражение и, тихонько постучав в дверь, стал дожидаться разрешения войти.

Рейчел с облегчением смотрела, как он уходит. С другого конца зала она наблюдала его встречу с Чарльзом, которого недолюбливала, и заметила, что Хьюго с явным неудовольствием последовал за братом. Без сомнения, это был вызов от строгого почитателя патриархата. Бедный Хьюго… И она напрочь забыла о нем еще до того, как он вышел из зала.

Ансамбль заиграл рэгтайм. Она позволила какому-то светловолосому молодому человеку в белом фраке с красной розой, продетой в петлицу, увлечь себя в круг танцующих. Украдкой глянув на Тоби, который, притопывая ногой, стоял рядом с Дафни, наблюдая за тем, как танцуют другие, Рейчел почувствовала, что ею овладевает бешенство. Дафни улыбнулась и что-то сказала ему. Он вежливо кивнул в ответ.

Боже, что это за отношения между ними? Рейчел, не помня себя от злости, с неистовостью бросилась в стихию танца. Белобрысый юноша, чье имя вылетело у нее из головы, был в восхищении, едва поспевая за ее движениями. Вокруг них рос круг, зрители хлопали в ладоши, подбадривая их. Музыканты, почувствовав необычность происходящего, заиграли быстрее, стараясь поддерживать ритм, пот катился с их раскрасневшихся лиц. Длинные ноги Рейчел словно летали, темные как ночь, длинные волосы развевались, громко звучал ее смех.

Тоби равнодушно отвернулся — единственный человек в зале, который не смотрел на нее. Фиона и Джеймс в сопровождении Салли и ее мужа Эдди Брауна присоединились к группе гостей, в которой находились Тоби и Дафни. Тоби увлеченно беседовал о чем-то с Эдди. Черт с ним! Всё рухнуло. Ну и пусть! Рейчел танцевала как одержимая, юбка так и взлетала вокруг ее ног. Ее фиалковые глаза излучали вызов, не обращенный ни к кому в отдельности и в то же время ко всем, кто встречался с ней взглядом, глядя, как она танцует.

К Тоби подошла Салли. Она была, как всегда, спокойна и сдержана.

— Не правда ли, Рейчел превосходно танцует? Она одна из немногих известных мне людей, которые могут этот идиотский рэгтайм превратить в настоящий танец.

Тоби вежливо улыбнулся:

— Да, конечно.

Эдди отошел, и они оказались стоящими немного поодаль от остальных. Салли смотрела на него, прищурив карие глаза.

— Тоби?

Он ждал с подчеркнуто вежливым выражением на бесстрастном лице.

— Удачи тебе. — Салли нетерпеливо встряхнула головой. — Нет. Как глупо… Я желаю тебе большего — счастья, успеха, всего, о чем ты всегда мечтал. Хочу, чтобы ты знал… — она замолчала.

— Что?

Лицо Тоби чуть-чуть, совсем немного склонилось к ней, но ни один мускул на нем не дрогнул. Конечно, его холодность неприятно поразила ее, хотя она старалась, чтобы это не было заметно. Пусть знает, что ему от нее ничего не нужно. В конце концов, разве не были они столько лет близки как мать и сын — и даже больше? Пока она не оставила его. Даже сейчас он чувствовал детскую обиду и одиночество, и презирал себя за эти чувства. Это было единственное, от чего он страдал. Он не мог простить ей этого, даже если бы пожелал.

— Я хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тобой, — тихо и спокойно сказала она своим характерным суховатым голосом, — И надеюсь, что ты будешь счастлив.

— Тоби! — К ним подскочила Рейчел. Глаза ее сверкали, энергия била из нее ключом. — Потанцуй со мной! Ну давай, потанцуем! Не собираешься же ты в самом деле стоять здесь весь вечер. Мир не рухнет, если ты на минутку отойдешь.

Тоби кивнул, хотя и с некоторым неудовольствием. Салли приветливо, но как-то отстраненно улыбнувшись Рейчел, отошла от них.

— Потанцуй, Тоби, — добродушно улыбнулась Дафни, на редкость неуклюжая в своем пурпурном платье, которое, открывая ее костлявые плечи и длинные тощие руки, старило ее по крайней мере лет на десять.

Он позволил Рейчел ввести себя в круг танцующих. Они — два прирожденных танцора — легко вошли в ритм квистепа. Рейчел напевала про себя слова песни, музыка которой сейчас звучала: «Почему я люблю тебя, почему ты любишь меня?» Тело ее было гибким, сильным и двигалось абсолютно синхронно с его телом. На минуту он позволил себе расслабиться и просто наслаждаться плавным движением под музыку. Аромат духов, вечно сопровождающий ее, расплывался вокруг них. Она отклонила голову назад, зубы блестели между чуть приоткрытыми губами.

— Ты и правда женишься? — Ей пришлось почти кричать, чтобы он услышал ее сквозь гром оркестра.

— Что? — Он изобразил удивление. — Ах, ну да, конечно.

Рейчел бесцеремонно бросила взгляд в ту сторону, где неловко стояла Дафни со стаканом в руках.

— Ну да, конечно, — повторила она с иронией, как бы передразнивая его.

Тоби, давно привыкший к ее манере, проигнорировал это. Они вошли в сложный поворот и ловко вышли из него.

— Очень хорошо, ты пока не разучился. — Насмешливо улыбающаяся Рейчел явно настроилась на привычное подтрунивание. Тоби все еще не произнес ни слова.

Она вновь запела: «Может, потому, что ты любишь меня, может, потому и я люблю тебя», потом спросила:

— Что, большое дело?

Он чуть не пропустил очередное па.

— Какое дело?

— С отцом Дафни. Не говори мне, что ты уводишь его дочку без какого-то денежного соглашения между вами.

Тоби искусно вел ее сквозь толпу танцующих.

— Вот чертовка! Ты такая же нехорошая, как Фи.

— Она тоже об этом спрашивала? — Рейчел встряхнула головой и рассмеялась. — Нам обеим интересно. Это потому, что мы любим тебя, милый.

— Это тебя не касается.

— А, значит, все дело именно в этом.

— Не совсем так. Правда, Амос отдает часть акций компании в качестве свадебного подарка.

— Но не контрольный пакет, — закончила Рейчел.

— Нет, разумеется.

Улыбка Рейчел стала еще шире.

— Так значит, Амос Андерскор не дурак?

— Нет, Рейчел. Он не дурак. В противном случае он поступил бы иначе.

— А его дочь?

— Что — его дочь?

— Она-то дура?

— Нет.

Отклонившись, Рейчел вызывающе посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты в этом уверен? — нежным голосом сказала она.

Танец они закончили в полном молчании.

Вечер подходил к концу. Торт разрезали, речи произнесли. Возвратившийся Хьюго крутился возле Рейчел. Та, вновь одарив его своим вниманием, легонько поцеловала его и попросила, чтобы он повел шумную хороводную цепочку по бальному залу под песню «Из окна в окошко».

Цепочка протянулась через весь зал, огибая стулья и столы, рассекая группы людей старшего возраста, которые хлопали и подпевали: «Из окна в окошко, из окна в окошко, из окна в окошко, как и было раньше». Двигаясь вместе со всеми в хороводе танцующих, Рейчел подхватила охапку цветов, которыми с таким усердием украшала зал перед началом вечера, и стала бросать их в соседей по цепочке. В ту же секунду воздух наполнился цветами, летящими в разных направлениях.

«Посмотри в лицо любимого, посмотри в лицо любимого, посмотри в лицо любимого, как и было раньше», — распевала цепочка.

Рейчел, смеясь, увернулась от Хьюго, не давая ему обнять и поцеловать себя. Он, возглавляя цепочку, держал ее за руку, и ей не составило труда направить его в открытую дверь на веранду и далее в темный сад. За ними двинулись все остальные. Сквозь пение «Из окна в окошко…» пробивались крики и смех. Их хоровод кружился по лужайке, вокруг деревьев, и в общий хор стали то и дело вплетаться испуганные возгласы — это колючки розовых кустов впивались в шелковые бальные платья.

Потом с последними словами песни «…посмотри в лицо любимого» все проследовали по ступенькам на веранду и обратно в зал. А Рейчел опять исчезла. Улучив момент, она выскользнула из рук Хьюго и, покинув хоровод, куда-то скрылась. Никто не обратил на это внимания. Какая-то светлоглазая девушка, одетая в красное с черным, с энтузиазмом поцеловала Хьюго, и он отнесся к этому с философским спокойствием. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, если принять во внимание большой бокал бренди, выпитый им в библиотеке, чтобы прийти в себя после разговора с отцом, когда тот ушел, а он остался стоять, плотно сжав губы, молчаливый и подавленный.

И Хьюго, махнув на все рукой, присоединился к группе приятелей, собирающихся откупорить одну из последних уцелевших бутылок шампанского.

Тем временем Рейчел сидела в тени, за пределами освещенной площадки. Возле ее ног стояла наполовину опорожненная бутылка шампанского. В отдалении слышались смех и музыка. Качающиеся тени танцевали вокруг нее, причудливо сплетаясь. Она устало потерла рукой глаза, на секунду спрятала лицо в ладонях, затем подняла голову и всмотрелась в темноту. Где-то вдали вспыхивали блуждающие огоньки, бесконечно загадочные, приближающиеся и удаляющиеся, словно грезы, зовущие в какой-то иной мир. Неподалеку от того места, где она сидела, примостившись на верхней ступеньке лестницы, начиналась вымощенная дорожка, которая вела через сад к маленьким деревянным воротам, а затем к лесу, окружающему поместье. На ступеньках лежало брошенное после пикника шерстяное одеяло. Она подняла его и накинула на плечи, чтобы согреться — ночной воздух бьш холоден. Огоньки вновь засверкали перед глазами, далекие и туманные, словно несбывшиеся надежды.

Она подняла бутылку и нехотя отпила из нее. Раздался очередной взрыв смеха, на секунду заглушивший музыку; затем стали слышны голоса, выводившие старую песню на слова Бёрнса «Не забывай друзей своих».

Она встала, сбросила туфли и с бутылкой в руках вступила в холодную сентябрьскую тьму.

Лес был погружен во мрак. Лишь слабое журчание ручейка, где-то неподалеку пробивавшего себе дорогу к озеру, нарушало стоящую вокруг тишину. В кустах всполошилась засыпающая птица и несколько раз пронзительно вскрикнула, пока Рейчел проходила мимо, но потом снова погрузилась в сон. Какое-то существо прошуршало в траве и затихло. Впереди пленительно мерцали среди деревьев розовые тусклые огоньки, дрожащие, словно языки костра. Мягкая трава обжигала холодом ее ноги. Остановившись, Рейчел еще раз приложилась к бутылке. Бледная, похожая на призрак фигура; шелковое платье, вышитое бисером, отливало в лунном сиянии серебряноголубым светом. Когда она приблизилась к огонькам, те прекратили свое движение и обернулись цепью фонариков, повешенных вдоль заросшей травой тропинки, по которой она вышла к поляне, где обнаружила Филиппу и Гидеона. Сейчас вся тропинка, вплоть до самых вольеров, была покрыта засохшей травой. Молодые фазаны зашевелились, их негромкие полусонные крики звучали скорее доверчиво, чем тревожно. Вся эта картина, освещенная мерцающими на деревьях фонариками, напоминала сказку. Великаны, эльфы, сказочные принцессы… Колдуны, медведи и прекрасные принцы…

Внезапный шорох шагов позади удивил, но не испугал ее. Но когда тяжелая жесткая рука легла на плечо Рейчел, она вскрикнула — не столько от испуга, сколько от неожиданности, рванулась и, оглянувшись, увидела перед собой в темноте бородатое лицо егеря, полускрытое широкими полями шляпы. Мужчина, рассмотрев ее в полутьме, сделал шаг назад, очевидно, так же ошеломленный, как и она. Побеспокоенные птицы тревожно квохтали.

Рука, сжимавшая ее плечо словно тисками, ослабла. Высвободившись, Рейчел спросила:

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Я мог бы задать вам тот же самый вопрос, мисс.

Казалось, он был немного смущен, однако его прищуренные глаза смотрели на непрошенную гостью с недоверием и подозрением. Рейчел сбросила одеяло с плеч и вздернула подбородок.

— Я решила просто прогуляться, так что можешь не волноваться.

— Меня волнует лишь то, чтобы никто не причинил вреда птицам, мисс, — он выговаривал слова с грубоватым деревенским акцентом, с каким говорят уроженцы Норфолка.

В глазах Рейчел вспыхнуло презрительное бешенство:

— Ты что, думаешь, что я собираюсь навредить твоим несчастным птицам?

— Трудно сказать, мисс, чего хотят люди. К тому же для молодой леди, вроде вас, бродить по лесу в такую ночь очень рискованно.

— Это почему же?

— Плохие люди.

Эти слова, тихо прозвучавшие за ее спиной, подействовали на нее так, что она чуть не выпрыгнула из собственной кожи. Еще одна высокая фигура возникла из темноты сбоку от нее.

— Неприятно встретиться с плохими людьми. — Гидеон Бест закинул за плечо свое ружье с длинными стволами и надвинул на глаза широкополую шляпу. Кили замерла возле его ног — невысокая удлиненная тень. — Вот и Хаммер подтвердит, что здесь не лучшее место для прогулок юной леди. — Едва уловимая, но явно осуждающая усмешка сопровождала его последние слова.

— Я просто вышла погулять. — Повторяя это звучащее как-то по-детски объяснение, Рейчел почувствовала, что вызванная шампанским бесшабашная самоуверенность, которая одна только и поддерживала ее, вдруг улетучилась. Внезапно темнота и мерцающие тени сделались угрожающими и полными опасностей. Рейчел совсем растерялась, однако продолжала настаивать на своем:

— Я вполне способна позаботиться о себе. Вы со своим другом, кажется, собираетесь стать моими охранниками? Можете не беспокоиться.

— Если хотите, мы оставим вас в одиночестве, — сухо сказал Гидеон. Затем обратился к своему напарнику: — Все в порядке, Хаммер. Я управлюсь сам. Спасибо. Ты поступил правильно, что позвал меня.

— Ты уверен, что я тебе не нужен? Мне кажется, она ведет себя совсем безрассудно.

Гидеон поправил ружье на плече.

— Я крикну тебя, если потребуется.

— Хорошо. — Блеснув зубами в улыбке, человек растворился в темноте.

Рейчел в молчании стояла перед Гидеоном. Отблески фонариков пробегали по его лицу, скользили по широким полям шляпы. Она вдруг вспомнила: высокая фигура, возникшая на берегу, когда она голая купалась в озере… Ее щеки запылали.

— Тогда я пойду, — сказала она.

— Не одна.

— Почему?

Он молча повел плечами.

— Вы думаете, что вокруг браконьеры?

— Могут быть.

— Они ничего мне не сделают. Не посмеют.

Гидеон, прищелкнув языком, произнес какое-то незнакомое слово.

— Что это? Что ты сказал?

— Динли, — повернув голову, повторил он коротко.

— И что это должно значить?

— Это значит — «дурочка», — негромко, но отчетливо прозвучало в ответ.

— Ах вот как?! Да ты наглец! — Она стиснула от злости зубы с такой силой, что с трудом могла говорить.

Он спокойно взглянул на нее.

— Теперь мы знаем, что думаем друг о друге. Возможно, мы оба правы. Идемте.

Не говоря больше ни слова, он повел ее по дороге. Собака словно приклеилась к его ногам. Позади остались кучи соломы, в которых уютно устроились на ночь птицы, темная извилистая тропинка. Рейчел отметила, что он движется почти бесшумно. Такой большой, обутый в тяжелые сапоги, Гидеон производил шума меньше, чем она, ступающая босиком по траве.

— Постой-ка, — Рейчел, резко остановившись, замерла. Что-то острое вонзилось ей в ногу. Склонившись, она всмотрелась повнимательней. В темноте текущая по ступке кровь казалась черной. — Черт возьми!

Он остановился рядом с ней:

— Что случилось?

— Ничего, — она, скрипнув зубами, попробовала встать на пораненную ногу.

— Дайте-ка я посмотрю.

— Говорю же, ничего страшного. — Рейчел все еще держача в руке почти пустую бутылку шампанского. Она демонстративно отпила глоток, затем наклонилась и опрокинула остатки на порезанную ноту. — Вот так. Теперь лучше.

— Покажите, что там у вас.

— Говорю тебе, ничего страшного.

Опустившись перед ней на колени, он обхватил ее лодыжку жесткой теплой ладонью. Она оперлась на его плечо, чтобы удержаться на ногах. Вспыхнул огонек фонарика.

— Это не опасно. Но рана глубокая, — Гидеон выпрямился, положил в карман маленький фонарик, взял у нее из рук бутылку и засунул за поваленный ствол, лежащий вдоль тропинки.

— Надо промыть и прочистить.

Чувствуя себя по-настоящему достойной того определения, которое он только недавно дал ей. Рейчел, осторожно поставив ншу на носок, попробовала очистить пятку от грязи.

— Я понесу вас.

— Куда уж тебе, — неостроумно пошутила она.

Он не стал утруждать себя ответом. Рейчел почувствовала его сильную руку на своем плече, другая рука бесцеремонно подхватила ее под колени, и она оказалась в воздухе. В его объятиях было не очень удобно. Высвободив руку, Рейчел, поискав, куда ее пристроить, не нашла ничего лучшего, как обвить ей шею Гидеона. Он приподнял ее повыше и слегка встряхнул, устраивая поудобнее — словно мешок со свеклой: почему-то именно это сравнение пришло ей в голову. Затем молчаливо двинулся широкими легкими шагами по дороге. Кили бежала чуть позади.

— Куда мы идем? Это не та дорога, по которой я пришла.

— Вы что, думаете, я понесу вас в имение? Слишком далеко, — сказал он равнодушно.

Она прикусила губу, сердитая и на себя, и на него.

Через несколько минут они были на опушке леса. В кромешной темноте Рейчел скорее угадала, чем увидела край широкого поля. Впереди обозначилась квадратная тень. Без особых церемоний Гидеон поставил ее на землю. Рейчел осторожно попрыгала на одной ноге. Порезанная пятка теперь прямо-таки горела и стала липкой от крови. Открыв дверь, Гидеон обнял ее талию сильной рукой и почти перенес Рейчел через порог.

— Постой здесь. Сейчас зажгу свет.

Она ждала, подняв пораненную ногу и держась за дверной косяк. Вспыхнула спичка, немного рассеяв темноту. Гидеон склонился над лампой. Она наблюдала, как он зажег ее и водрузил над пламенем закопченный стеклянный колпак. В ровном устойчивом свете обозначились грубые и до странности необычные черты его угловатого лица: ястребиный нос, мощная линия челюстей, четкий профиль. Она с внезапно возникшим беспокоящим возбуждением подумала, что так должен выглядеть дикарь, экзотическое и непредсказуемое дитя природы. Тем временем он, поднявшись на ноги, повернулся, и его смуглое лицо оказалось в темноте. Но перед этим свет лампы выхватил на мгновение из мрака настороженный взгляд иссиня-черных глаз, замкнутый и упрямый.

— Садись, — отрывисто сказал он Рейчел, а собаке резким жестом указал на ее угол. Кили послушно затрусила на место и свернулась на истрепанном одеяле с удовлетворенным ворчанием.

Морщась от боли и сдерживая ни с того ни с сего возникшее у нее желание разразиться тихим истерическим смехом, Рейчел допрыгала до неудобного на вид деревянного кресла и уселась в него. Пока Гидеон наливал воду из кувшина в эмалированный тазик, рылся в маленьком шкафчике и доставал оттуда сомнительного вида склянку с мазью, она осмотрелась вокруг. Скудностью обстановки комната напоминала монашескую келью; все свидетельствовало о холостяцкой жизни ее обитателя. Ни одной безделушки, ни малейших признаков комфорта, никакого уюта.

Гидеон принес таз, моток бинта, мазь и лоскуток чистого полотна. Его загорелые руки двигались умело и точно. Он приподнял ее ногу. Дело оборачивалось достаточно скверно — края ранки разошлись, кровь продолжала медленно сочиться, падая черными каплями.

— Прошу прощения, но, похоже, я испачкаю твой прекрасный чистый пол.

Он небрежно махнул рукой, не глядя на Рейчел, его глаза были устремлены на рану. Промывал он ее, надо сказать, без особой нежности.

— Это всего лишь кровь. — Рейчел сделала театральный жест, обращаясь к невидимым зрителям: — Это только кровь, — повторила она, — моя кровь. Нет проблем.

Гидеон, безмолвно пошевелив губами, глянул на нее своими необыкновенными темными, отливающими золотом глазами. Затем встал и подошел к шкафчику на стене.

При виде бутылки виски лицо Рейчел расплылось в одной из самых чарующих ее улыбок.

— О, это лучшая твоя идея с момента кашей сегодняшней встречи… — Фраза закончилась коротким визгом, до непристойности похожим на собачий, поскольку он без предупреждения плеснул неразведекный жгучий напиток прямо на рану. — Черт, — сказала она, щурясь от слез и от боли, когда чуть опомнилась, — какое ужасное применение для такого хорошего напитка! — И наконец увидела, как он улыбнулся — едва заметно, скупо, почти неохотно.

— Ты когда-нибудь смеешься? — спросила Рейчел, придав своему голосу уж совсем легкомысленные интонации, поскольку чувствовала себя так, словно в ногу ее вцепился тигр.

— Когда есть что-то, над чем можно смеяться. — Он открыл банку с мазью и — теперь с большей осторожностью, чем раньше — начал возиться с ее раной.

— Налей мне…

Ей не понравилось, что эти слова прозвучали не столь легко, как она хотела бы. Подвижные твердые пальцы остановились, затем вновь задвигались над раной. К своему смущению и ужасу Рейчел почувствовала унизительный прилив слез к глазам.

Наступило молчание. Переполнившись жалостью к себе, она исподлобья взглянула на него, когда он, закончив бинтовать ее ногу, встал, выпрямившись во весь рост и возвышаясь над ней словно башня. Потом откинулась на спинку кресла с абсолютно бесстрастным лицом, устремив пустой взгляд в потолок.

Гидеон бесшумно отошел в сторону. В памяти Рейчел всплыло жалкое выражение на лице бедняги Хьюго, угловатая некрасивая фигура Дафни, которой она желчно завидовала, припомнилось ей и бесстрастное лицо красавца Тоби, их разговор: «Ты и правда женишься? — Ну да, конечно».

— Вот, — налитый до половины стакан возник перед ней. Гидеон уселся на соломенный тюфяк в углу как можно дальше от нее, наклонился вперед, уперев локти в колени. В руках его появилась кружка.

Рейчел пригубила виски. Крепкий терпкий напиток обжег ей горло. Она подавила кашель.

Гидеон откинул голову назад и тоже отпил, привычно и, как ей показалось, с большим облегчением. Потом налил еще виски в кружку.

— Надо подобрать пару моих ботинок, чтобы тебе было в чем дойти до дома.

Его речь, акцент и вся его внешность были на редкость чужими для ее мира, во всяком случае, ей в диковинку. К тому же он иногда вставлял в разговор какие-то загадочные слова из своего родного языка.

— Хорошо же я буду в них выглядеть, — заметила она.

Гидеон поднял голову.

— Зачем ты забралась в эту глушь?

Впервые он спросил об этом так, словно они были давно знакомы и его на самом деле интересовало, что же с нею случилось.

— Не знаю, — весело сказала она. — Может быть, ты скажешь мне это? Кто-то ведь должен знать? — Она отпила еще виски, подержала его во рту и проглотила, даже не поморщившись. — Наверное, я напилась…

— Ты не пьяна.

— Теперь уже нет. — Рейчел внезапно почувствовала ужасную, ошеломляющую усталость. Она звякнула своим стаканом об его. — Противно все время притворяться, правда? Но приходится.

— Зачем?

Какое-то время они сидели в молчании. Кили на своей подстилке потянулась и перевернулась на спину в сонном блаженстве.

— Потому что, — Рейчел бросила короткий взгляд на человека, сидящего напротив — чужака, изгоя, неподвижного и молчаливого как каменное изваяние, — потому что я — не такая, как люди обо мне думают.

На лице его мелькнуло подобие улыбки.

— А какая же?

Она слегка усмехнулась, все еще думая о Тоби.

— Другая.

Они выпили. Молчание, вновь повисшее в комнате, уже не было тяжелым и давящим. Что-то изменилось. Правда, нога Рейчел все еще ныла от боли.

— А ты, — спросила она. Гидеон вопросительно поднял бровь. — Ты на самом деле такой, как о тебе думают люди?

— Кто знает?.. Кто знает, что они думают про меня.

— И кому охота думать? — подсказала она тихо.

На этот раз его улыбка сверкнула словно солнечный луч на воде.

— Ты счастливый, — сказала она.

Он пожал плечами, лицо его вновь стало замкнутым. Рейчел осушила стакан.

— Я должна идти. Если они меня хватятся, поднимется переполох.

— Да.

Никто из них не сдвинулся с места.

— Извини за такое беспокойство.

— Это не беспокойство.

Она усмехнулась:

— Не могу припомнить, когда я последний раз извинялась перед кем-либо. Это не в моих правилах. — Поставив стакан на стол, она встала. — Я в самом деле должна идти домой.

— Подожди.

Он достал из-под шкафа пару ботинок, чересчур больших и тяжелых, которые придали ей клоунский вид. Со смехом встав в них, она слегка качнулась вперед, к нему, отлично понимая, зачем это делает. Он подхватил ее, восстановил равновесие и отступил, так и не дав прикоснуться к себе. Она сделала пару неуклюжих шагов, раскинув в стороны руки, но повторять попытку не стала.

— Лежать, — сказал он Кили, которая при звуках движения вскочила и встала в стойку. Собака с упреком посмотрела на него и опять свернулась на подстилке.

Выйдя из хижины, они пошли по натоптанной тропе в сторону имения. Вскоре показался дом, все еще светящийся огнями. Хлопали дверцы машин, отдаленное эхо прощаний доносилось в неподвижном холодном воздухе.

— Спасибо, — сказала Рейчел, — теперь я пойду сама. Она вылезла из неуклюжих ботинок и вернула их ему. Он взял их, не сказав ни слова, и повернулся спиной.

— Гидеон?

Он остановился, посмотрел через плечо — настороженный, готовый ко всему.

— Спасибо, — сказала она еще раз.

Он поднял руку и растаял в темноте. Рейчел какое-то время постояла там, где он ее оставил, потом двинулась по мягкой траве к каменному крыльцу, ведущему на веранду, к которой примыкал уже опустевший бальный зал.

— Рейчел! — Хьюго бросился к ней, словно комнатная собачка, преисполненная любви к хозяйке. — Где ты была? Мы обыскали абсолютно все!

В темноте, за газоном, недвижно чернела тень. Несколько минут Гидеон Бест смотрел в сторону дома, затем, беззвучно повернувшись, растворился во мраке леса.

Глава пятая

— По-моему, зимние свадьбы куда романтичнее, чем летние. Может быть, даже снег пойдет. Тогда это будет просто потрясающе! Боже мой, посмотри только на мои волосы! Что бы мне с ними сделать. Рейчел, подойди, помоги мне. — Рассматривая свое отражение в зеркале, Филиппа тяжело вздохнула и с преувеличенным отчаянием, словно героиня мелодрамы, произнесла:

— Что о них можно сказать?

Рейчел отвернулась от окна.

— Ничего хорошего.

На ней был бледный крепдешиновый халат, составлявший предмет страшной зависти Филиппы, которая в своем шерстяном платье ощущала все прелести невыносимой жары; в маленькой комнате Рейчел огонь в камине так и гудел, и пляшущие языки пламени едва не достигали печной трубы. На дверце гардероба висел кремовый костюм из прекрасной шерсти, отделанный бордовыми полосками кожи. Верхняя часть костюма представляла собой длинный узкий джемпер, назначением широкого бордового кожаного пояса было обтягивать талию, спускаясь на бедра. Костюм этот принадлежал Рейчел и был приготовлен для свадебной церемонии Тоби Смита и Дафни Андерскор.

Филиппа с усилием провела расческой по волосам, те затрещали и, рассыпавшись, облаком поднялись над головой Филиппы, словно вели свою собственную бурную жизнь. Филиппа невольно хихикнула.

— Ты только посмотри на меня! Я похожа на растрепанного хотчи витчи.

Рейчел, затянувшись сигаретой в маленьком костяном мундштуке, выдержала паузу, затем переспросила:

— На кого?

— На хотчи витчи. Так называет Гидеон Бест ежей. — И Филиппа опять заныла: — Рейчел, ну помоги, не могу же я идти на свадьбу Тоби такой страшилой!

— Да успокойся ты, ради Бога. — Рейчел взяла расческу из ее рук. — Налетаешь на любое дело, словно бык на запертые ворота. Это же волосы, а не проволока. Смотри, как нужно. — Она налила немного воды из кувшина в чашу, стоящую на умывальнике, намочила руки, расправила упрямые волосы Флип, затем умелыми движениями гладко расчесала их.

— Вот спасибо! — Филиппа задумчиво посмотрела на гладкую, блестящую копну иссиня-черных волос Рейчел. — Как ты думаешь, может быть, мне покраситься?

— Господи, этого еще не хватало! — Рейчел не удержалась от смеха. — Зачем это тебе?

— Видишь, цвет у них какой-то неопределенный. Разве не так? Смахивает на английскую охру. Твои гораздо лучше.

Рейчел, стоя за ее спиной, взяла голову Филиппы в свои длинные узкие ладони и повернула к зеркалу.

— Флип, дорогуша, твои волосы очень красивые. Как и вся ты.

— Вот именно! Теперь ты поняла, что я имею в виду? — Филиппа напустила на лицо угрюмую мину.

— Что?

— Красивая. Очень красивая. Про кого можно так сказать? — Не в силах больше изображать уныние, она улыбнулась, вернув лицу обычное выражение. — Готова спорить, что никто не назвал бы Полу Негри «очень красивой». Тем более шпионку Мату Хари. — Она откинула голову назад и посмотрела на Рейчел. — Или взять тебя, если уж на то пошло. «Очень красивая» — это ведь не твой стиль, не так ли?

— О Господи! — Рейчел отошла обратно к окну, вглядываясь в темноту декабрьского утра. — Какой же стиль, по-твоему, можно назвать «моим»?

Ее голос был снисходительно спокоен, как это довольно часто случалось в последнее время, и у Филиппы возникло странное ощущение, что внимание Рейчел сосредоточено вовсе не на том, о чем она говорит. И не на том, что ее окружает. Не то чтобы она перестала быть любезной хозяйкой, которая помогает своей юной гостье совершать лихие набеги на неприветливые лондонские галереи, музеи, магазины и парки. Просто казалось, что она то и дело погружается в какой-то свой, удаленный от всего мир.

— «Само совершенство»? — изрекла Филиппа, с улыбкой глядя на нее. — Или, может быть, лучше звучит «не-отр-р-р-азимый»? — Она поднялась со стула, взмахнула расческой и приложила палец к верхней губе, изображая усы. — Мадемуазель, вы само воплощение совершенства и красоты!

— Что?! — Клоунада Филиппы возымела должный успех — Рейчел, повернувшись к ней, расхохоталась. — Ох, Флип, ну ты и дуреха! Откуда ты этого набралась?

— Е. М. Халл. — В восторге Филиппа забросила свою расческу на кровать, затем и сама прыгнула на нее. — У Мэтти Берфорд есть такие книги. Она дает мне почитать. Мы читаем их под одеялом.

— Дает почитать?..

— Да, ты ведь понимаешь — домашнее пирожное, ириски из заначки… Она вообще хорошая свинья.

— Но предприимчивая. — Рейчел с улыбкой взяла еще одну сигарету, вставила в мундштук, закурила и глубоко затянулась.

— Думаю, ты права, — Филиппа оперлась головой на руки. — Рейчел, это потрясающе здорово, что ты пригласила меня приехать и побыть с тобой и твоим отцом эти несколько дней. Надеюсь, я не стала обузой?

— Конечно, стала. Самая навязчивая девчонка, с которой я когда-либо сталкивалась. Я уверена, что впредь никогда не приглашу тебя.

Филиппа улыбнулась:

— Со стороны доктора было тоже очень мило возиться со мной. И дом у него потрясный, точно? Я не могу понять, почему ты не живешь здесь все время, а предпочитаешь свою тесную норку-квартирку, — добавила она с безжалостной откровенностью истинной подруги.

Рейчел, теряя терпение, взялась за покрывало и дернула его на себя с такой силой, что Филиппа чуть не скатилась на пол.

— Эта тесная норка-квартирка — мой дом, — сказала она. — Хочешь верь, хочешь нет, а мне она нравится. А здесь, на Харли-стрит всегда пахнет каким-то лекарством. Оно сразу бьет в нос, как только доходишь до угла. Слушай, — она потянула за покрывало еще раз. Филиппа взвизгнула, цепляясь за край кровати, и захохотала, — отваливай! Можешь отправляться на эту скучную свадебную церемонию хоть в пижаме, а я хочу одеться. Так что кыш!

Она сбросила свой халат и, оставшись в плотно облегающей крепдешиновой комбинации цвета слоновой кости, наклонилась к зеркалу, критически осмотрела себя.

— Красотища! — Филиппа притворно упала в обморок, положив руки на сердце. — Какая прелесть!

— Мучительница! — Рейчел налетела на нее, схватив с кровати подушку. — Изуродую! — Изо всей силы размахнувшись, ока неловко попыталась стукнуть изнемогающую от смеха Филиппу, которая, увернувшись, попятилась к двери, на ходу высунув язык и показывая длинный нос.

— Тогда дуэль! Подушкой в лоб с десяти шагов. Я в этом деле понимаю. Чемпион общаги. У тебя никаких шансов.

— Не сомневаюсь. Рейчел бросила подушку обратно на постель. — Но если тебе, девушка, дорога жизнь, то я тебе ее дарю. Слушай, через час или чуть больше здесь будут все.

— Да, мисс, конечно, мисс… — Филиппа бочком выскользнула в дверь, оставив в комнате только голову. — Только дай мне немного духов. Любых. Но лучше тех, которые подороже.

— На, язва! — Рейчел бросила пузырек. Филиппа поймала его одной рукой. — А теперь катись!

Часом позже они собрались в великолепной гостиной — Рейчел, ее отец Бен Пэттен и Филиппа — и каждый оценивающим взглядом оглядел остальных.

— Ты выглядишь сногсшибательно, дорогая, — Бен Пэттен, крупный мужчина с волосами стального цвета, нежно приложился к щеке дочери. Суровые черты его квадратного покрытого морщинами лица чуть разгладились, как бывало всегда, когда он смотрел на нее. — А что касается нашей Филиппы, — он раскинул в стороны большие костлявые руки, — настоящее преображение! Дорогая, ты очень красива!

Филиппа жестоко покраснела, щеки у нее стали под цвет ее красно-коричневого бархатного платья. Низкая талия была украшена коричневым поясом с лентой, а короткая чуть расклешенная, книзу юбка плотно облегала бедра. К сожалению, ее фигура — и Филиппа прекрасно знала об этом, — как ни прискорбно, все еще не потеряла детской угловатости.

Цвет наряда очень шел к волосам и глазам, сиявшим словно свежеочищенный каштан в лучах осеннего солнца. Раскрасневшаяся и возбужденная, она была вынуждена признать, что даже ее лицо, отраженное в зеркале, стоявшем на каминной полке, выглядит каким-то чужим, взрослым.

Единственной ложкой дегтя в море счастья было отсутствие Мэтти Берфорд, не видевшей ее преображения. Она дала себе слово обязательно попасть на какую-нибудь фотографию. Мэтти засохнет от зависти.

— Ты выглядишь очень шикарно. — Рейчел хлопнула отца по широким плечам, которые обтягивал хорошо подогнанный пиджак. — Когда же нас заберут?

Салли и Эдди Браун договорились заехать за ними на такси перед тем, как отправиться на венчание в церковь Святой Марии на Аппер-стрит в Айлингтоне.

— С минуты на минуту.

Рейчел отошла к столу, где стояли графинчик с шерри и бокалы.

— Самое время для того, чтобы пропустить по маленькой. Неразведенный или средний?

— Средний, — быстро сказала Филиппа.

— У нас нет здесь никаких средненамешанных лимонадов.

— Ну хватит, Рейчел, не будь такой врединой.

И в это время зазвенел колокольчик.

— Это мама! — Филиппа, только что такая взрослая, заверещала и пулей вылетела из комнаты.

Бен весело захохотал, Рейчел, разливая шерри, тоже улыбнулась. В тот момент, когда Бартлет, эконом Бена, ввел гостей в комнату, она, словно вышколенный лакей, уже стояла с подносом в руках.

— Привет, Бен, — Эдди Браун протянул изящную сильную руку, — рад тебя видеть. И Рейчел тоже. — Повернувшись к ней, он широко улыбнулся. Это был красивый, крепкий, сухощавый мужчина с веселым бойким характером, загорелый и черноглазый. — Красивей, чем всегда, честное слово! — В голосе его явственно звучал грубоватый йоркширский акцент, умные глаза блестели весельем. Он чмокнул ее в щеку — с восхищением, несколько превосходящим симпатию, которую положено дядюшке выказать по отношению племянницы.

Рейчел в ответ улыбнулась:

— Выпьешь?

— Пожалуй, но только не эти дамские капли, если можно. У тебя ведь есть виски?

Она весело кивнула:

— Есть, в графине.

— Вот это как раз для меня. — Он потянулся за графином.

Подошедшая Салли, всплеснув руками, закатила глаза к потолку, затем наклонилась, чтобы тепло расцеловать хозяйку:

— Рейчел, милая, ты просто великолепна! А Флип стала настоящей леди.

Филиппа, прилипшая к матери, как репей покраснела и напустила на лицо глуповатое выражение.

— Большое спасибо, что пригласили ее погостить. Сразу видно, что она здесь чудесно провела время.

Годы, проведенные в чужих краях, так и не стерли следы лондонского акцента в сипловатом голосе Салли. Рейчел, глядя на нее с непритворной симпатией, сказала:

— Я рада, что она пожила здесь. Мне самой хотелось ее видеть. Могу представить, что тут была бы за скука без нее.

Салли, хорошо знавшая Рейчел, видела, что та говорит искренне. Улыбнувшись, она пошутила:

— Ты — настоящая героиня, куда мне до тебя. Однажды она заговорит меня до смерти.

— Мам, ну что ты! — дернула ее за руку Филиппа.

К ним подошел Бен. Салли обернулась, и они вежливо обменялись поцелуем, едва коснувшись щеками.

— Налить тебе шерри?

— Да, спасибо.

— Ты прекрасно выглядишь.

К ним присоединился и Эдди, его рука легла на плечо Флип. Рейчел взяла стакан шерри и пригубила его, глядя перед собой невидящим взглядом. Болезненные детские воспоминания, долго сохраняющиеся и тщательно скрываемые, опять дали о себе знать. Разговор окружающих доносился словно сквозь стену. Ей показалось, что она слышит голос своей матери, холодный, сдержанный, высокомерный. Он произнес имя «Салли» с такой ненавистью, что отец содрогнулся словно от удара отточенным лезвием. И другие, еще более ужасные вещи, о которых Рейчел не могла думать иначе, как с болью.

Она допила шерри, снова наполнила бокал и передала графин другим:

— Еще, Салли? Папа?

Они говорили о потрясающем открытии британского бактериолога Александра Флеминга:

— Господи, ведь это прорыв в будущее! Это самое важное открытие в медицине в этом веке.

Рейчел наполнила их бокалы до краев, улыбнувшись в ответ на тайное подмигивание Эдди. За окном небо темнело, словно идя навстречу пожеланию Флип, чтобы пошел снег. Скрывая свое смятение, она подошла к окну, постояла, рассматривая ожидающее их внизу такси и почти не вслушиваясь в приливы и отливы разговоров за спиной. Подобно зубной боли, усиливающейся от прикосновений языка, воспоминания о той ужасной ночи все отчетливее всплывали в ее памяти, и в очередной раз она задумалась — может быть, обвинения ее матери были правдой. Неужели Бен Пэттен и Салли Ван Дамм, как тогда ее звали, были любовниками? И если были, то ушла ли эта любовь? И как они сейчас относились друг к другу, когда, словно учтивые незнакомцы, беседовали о пенициллине; о грязном судебном разбирательстве на Старом Бзйли, которое принесло дурную славу лесбиянки автору «Колодца одиночества»; о смерти Эммелин Панкхерст и много еще о чем? Может быть, в самом деле правда, что самые чистые и бурные страсти сходят на нет под действием времени? Мрачные мысли давили ей на сердце словно камень.

Разошедшаяся Филиппа трещала как пулемет, слова и смешки беспорядочно и безостановочно сыпались во все стороны. Рейчел обернулась. Филиппа в порыве чувств прислонилась к матери, обвив рукой ее талию. Пока Рейчел смотрела на них, Салли, подняв руку, убрала непослушную прядь волос со смеющейся физиономии дочери.

Приступ ревности, сравнимый с острой физической болью, внезапно охватил Рейчел. Нечеловеческим усилием подавив его, она спокойно сказала:

— Пора ехать.

Как только они доехали до церкви, пошел снег — словно по заказу Филиппы. В самом здании было холодно. В морозном воздухе разливался запах цветов. Во время церемонии Рейчел сидела прямо и тихо, ее спокойное лицо не выражало особой заинтересованности, тогда как Филиппа возилась и крутила головой во все стороны, чтобы получше рассмотреть гостей. В переднем раду неподвижно сидел Тоби в ожидании невесты. Глядя на светлые вьющиеся волосы на его затылке, Рейчел с равнодушным удивлением обнаружила, что ничего не почувствовала — в душе ее была ледяная пустота, вполне соответствующая атмосфере холодного и несколько запущенного здания, в котором она очутилась. Возможно, на самом деле этот день не окажется для нее тяжелым испытанием, как она того опасалась? Может быть, то, чему она должна стать свидетелем, наоборот, окажется действенным лекарством для ее раны, которая кровоточила так долго, но теперь наконец оставит ее в покое? Взгляд ее задержался на убранном цветами алтаре, и она поняла, что молится — впервые за много лет. Пожалуйста, пусть будет именно так.

Дафни прибыла точно в срок. Она со спокойной улыбкой прошла широкими, немного неловкими шагами по проходу между скамейками под руку с отцом, сопровождаемая двумя самодовольно хихикающими девчонками, наряженными в бледно-голубые платья и маленькие голландские шляпки; в руках они несли охапки голубых и белых цветов. Невеста была в скромном, однако в достаточной мере соответствующем торжественности момента платье. Талия была немного приспущена, укороченный спереди подол сзади уравновешивался изящным шлейфом. Белый блестящий атлас платья в отблесках свечей играл мягкими тонами. Когда она присоединилась возле атгаря к Тоби, тот одарил ее улыбкой.

В этот момент Рейчел поняла, что Бог забыл ее и не слышит ее молитв. Она стояла, холодная и недвижная как изваяние, глядя на резную головку косоглазого херувима, украшавшего спинку скамейки впереди нее. Она сосредоточила все свое внимание на этой головке, надеясь таким образом сохранить самообладание. Вещица была сделана довольно небрежно и мало напоминала ребенка. Одно ухо было выше другого, глаза тревожно скосились.

Служба началась. Вслед за остальными она послушно вставала и садилась. Она не подпевала гимнам, и едва следила за порядком церемонии, даже не глядя на священника и служек. Маленькое уродливое личико херувима бессмысленно улыбалось ей. Постаравшись выбросить из головы все мысли, она заставила свой взгляд бессмысленно блуждать по сверкающему витражному стеклу над алтарем. Никогда еще Рейчел не испытывала столь неописуемого, болезненного страдания.

Церемония, к счастью, была короткая, хотя под конец Рейчел охватило странное искушение свернуться в клубочек, прижавшись к боку сидевшего рядом с ней отца, и заснуть, погрузиться в спокойную детскую дрему без сновидений. Она видела вокруг знакомые лица, но кто эти люди, Рейчел никак не могла вспомнить, как ни старалась.

В тот момент, когда невеста, жених и гости выходили из дверей на площадку у дороги, где их дожидались машины, снег повалил вовсю. Рейчел, поеживаясь от холода, отошла немного в сторону, когда осыпаемые дождем конфетти новобрачные прошли к первой машине. Она испытывала огромное искушение повернуться и уйти, чтобы не участвовать в этой комедии.

— Эй, ты куда? — Отец взял ее за руку и повел к машине. — Ты тут замерзнешь, стоя на холоде.

Торжественный прием был дан в ближайшем отеле. Рейчел ничего не ела, но пила очень много. Она высидела все бесчисленные речи, что-то отвечала, когда ее спрашивали, стараясь как можно меньше задерживать взгляд на высокой нескладной фигуре невесты и ее новоиспеченного мужа. Ее поздравление было коротким, а поцелуй в щечку, которым она наградила Дафни, был холоден словно снег, падающий за окном. Она чувствовала, что замерзает, замерзает от страданий, которые не с кем разделить. Вот-вот замерзнет до смерти, и никто не заметит. Окружающий шум болью отдавался в голове. Лицо ее, недвижное как маска, пыталось улыбаться, но улыбка была пустой, как обещание проститутки. Она пила стакан за стаканом крепкое вино, надеясь, что это поможет пережить ей следующие несколько часов. Забытье будет лучше, все, что угодно будет лучше этой душераздирающей боли, которую никому нельзя показать.

Рейчел говорила какую-то ерунду молодому человеку, сидящему возле нее, хохотала чересчур долго и слишком громко, сама улавливая нарастающие истерические нотки в своем срывающемся голосе. Наконец она почувствовала, что больше не может выносить все это. Она извинилась и встала, немного пошатываясь, комната закачалась перед ее глазами. Тоби, стоя рядом с кем-то из гостей, весело переговаривался и смеялся, его улыбка притягивала ее. Он поймал взгляд Рейчел, когда она пыталась выдернуть себя из кресла, ножки которого глубоко погрузились в мягкий ковер. Почтительный официант выступил вперед, чтобы помочь. Тень недовольства набежала на лицо Тоби. Лица гостей потихоньку начали оборачиваться к ней, выражая сдержанный интерес.

Стиснув зубы и стараясь преодолеть неприятное ощущение, что комната качается перед глазами, Рейчел направилась туда, где, как она предполагала, находилась дверь. Вновь послышался голос Тоби. Затем чей-то неодобрительный смешок. Официант открыл перед ней тяжелую дверь и захлопнул ее за спиной Рейчел, отрезав все звуки. Она оказалась в длинном величественном коридоре, устланном мягким ковром и набитом многочисленными украшениями, позолотой, зеркалами и малиновыми портьерами. Огромные подсвечники отбрасывали яркий свет, который расплывался в ее усталых глазах.

Рейчел на минуту прислонилась к стене, делая над собой отчаянное усилие, чтобы справиться с ужасным головокружением и тошнотворной слабостью в желудке. Немного душевного равновесия и спокойствия — вот в чем она сейчас нуждалась. А также в глотке бренди. Большом, чтобы утихомирить желудок и прояснить голову. В этом было все дело. Глубоко вздохнув, она, оттолкнувшись от стенки, медленно и осторожно двинулась по направлению к бару, находившемуся в конце коридора и благоразумно прикрытому занавесом.

Спустя полчаса Рейчел понимала той ясной, холодной как лед, половиной головы, что она все еще старательно лелеет свою боль, и что она действительно сильно напилась. Немалый опыт в этом деле и умение собраться позволили ее языку выговорить заказ сначала на один, а потом и на следующий большой стакан бренди. После этого ее желудок разбушевался окончательно, но она не была уверена, что у нее хватит сил проделать путь от своего укромного столика до двери с надписью «туалетная комната». Рейчел никак не могла вспомнить, что она сделала со своей сумочкой. Взяла ли она ее, когда выходила из банкетного зала? Она не знала. Одно было ясно: с каждой минутой путешествие в убежище под дурацким названием «туалетная комната» становилось все более необходимым.

Рейчел осторожненько поднялась, держась за столик. Комната завертелась перед глазами, потом движение немного замедлилось. Она заметила вопросительный взгляд бармена. Затем глубоко и ровно вздохнула и направилась, как ей казалось, прямо к двери.

Туалетная комната оказалась роскошно убранным помещением, жарким, словно тропическая ночь. Рейчел постояла некоторое время, чувствуя дурноту и головокружение. Ее отражение покачивалось в бесконечном ряду сверкающих зеркал. Перед столиками стояли глубокие кресла. Она споткнулась об одно из них, потом плюхнулась в другое и уткнулась лицом в сложенные руки.

Мир вращался около нее точно волчок.

Рейчел сумела вовремя добраться до кабины, когда тошнота стала невыносимой. Она наклонилась над унитазом, ненавидя мерзкий запах отвратительного месива, которое изверглось из нее, и презирая саму себя. Она дернула за цепочку, но когда вода хлынула, рвота возобновилась. Ей потребовалось много времени, чтобы собрать остатки сил и добраться до одной из раковин, тянувшихся вдоль стены. Включив холодную воду, она сполоснула во рту, плеснула несколько пригоршней в лицо, забрызгав при этом костюм. Потом взяла полотенце и зарылась в него лицом. По крайней мере, у нее прекратилось головокружение и успокоился желудок.

Внутри Рейчел ощущала пустоту, и даже в этой душной комнате ей было холодно. Она дрожала. Некоторое время она стояла, борясь со слабостью и слезами, но это было выше ее сил. Она вновь вернулась к креслу; полотенце при этом волочилось вслед за ней по полу. Опустившись в кресло, Рейчел с отчаянием взглянула на свое отражение в зеркале. Осунувшееся лицо было бледным как полотно, глаза в темных кругах, волосы растрепаны. Слезы бежали по щекам, смывая тушь с ресниц. Попытавшись вытереть лицо, она только еще больше размазала ее. Теперь она была похожа на размалеванного клоуна. Измученная и опустошенная, Рейчел положила голову на руки, уже не пытаясь остановить рыдания. Они постепенно утихли сами. Она незаметно впала в полудрему — это был не сон, а какое-то бессознательное состояние. Слезы стекали по спутанным волосам на полотенце, на котором лежала ее голова, тело сотрясала икота.

Ее нашла Фиона. Во всяком случае, именно она сделала попытку разбудить Рейчел — одному только Богу известно, сколько других гостей входило и выходило из комнаты, бросая на нее неодобрительные взгляды. Рейчел смахнула с плеча настойчивую руку Фионы и приподняла голову, пробормотав что-то бессвязное.

— Рейчел! О Боже мой, Рейчел! — Фиона снова затрясла ее за плечо.

Откуда-то издалека, нарушая уютное, приятное забытье, до Рейчел доносился встревоженный голос Фионы; поэтому она изо всех сил сопротивлялась и ему, и требовательной руке Фионы, которую та не снимала с ее плеча. Рейчел уткнулась лицом в полотенце. Она ощущала скверный вкус во рту, голова гудела точно гонг, распухшие от слез глаза горели. Она отказывалась открывать их, изо всех сил стараясь вновь впасть в манящую темноту.

Хлопнула закрывающаяся дверь. На некоторое время наступила тишина. Потом дверь снова открылась. На этот раз послышались два голоса.

— Рейчел, милая — проснись! Ну, попробуй… — тихо и спокойно говорила Салли. Ее прохладная рука коснулась разгоряченного лба Рейчел.

— Помоги мне поднять ее на ноги, — произнес голос Фионы — обеспокоенный, решительный и одновременно холодный. — У нее и без того уже был нездоровый вид. Ну, Рейчел, давай, открывай глаза.

Рейчел упорно не поддавалась уговорам и глаза открывать не хотела. Она хотела умереть. Прямо здесь и сейчас. Только умереть.

— Может быть, позвать Бена? — неуверенно спросила Салли.

— Нет! — Имя отца заставило Рейчел приподнять распухшие веки. Она схватила руку Салли, больно впившись в нее длинными, покрытыми ярким лаком ногтями. — Нет! Не говорите ему ничего! Пожалуйста, Салли… — Она замолчала, вздрогнув, когда яркий свет пронзил ее замутненное сознание. Хмельные слезы вновь заструились по ее щекам. — Он не должен видеть меня такой. Я этого не вынесу. Не вынесу! — У нее заплетался язык, слова звучали невнятно. Она была на грани истерики.

— Хорошо-хорошо. — Голос у Фионы был тихий и успокаивающий. — Мы не будем его звать. Не беспокойся, Рейчел. Он не увидит тебя в таком состоянии. Обещаю. — Поверх головы рыдающей девушки она обменялась с Салли взглядом, раздраженно приподняв брови. — Джеймс, — произнесла она одними губами. Салли, поняв, кивнула и выскользнула из комнаты.

— Ну вот. — Фиона крепко взяла Рейчел за плечи. — Постарайся встать, дорогая.

Вновь не в силах справиться со слезами, Рейчел покачала головой.

— Постарайся.

Фиона решительно подняла ее на ноги. Рейчел покачивало.

— О Боже! Кажется, я… — Она зажала рот рукой.

Фиона, не раздумывая, увлекла ее за собой и оставила в кабине. Когда, бледная и дрожашая, Рейчел наконец появилась оттуда, Фиона, не проронив ни слова, протянула ей чистое влажное полотенце. Рейчел заплетающимися ногами добрела до кресла, положила полотенце на голову и села, опершись руками о столик и положив на них раскалывающуюся от боли голову. Она продолжала плакать. Казалось, слезам не будет конца.

— Я никогда не плачу, — наконец сказала Рейчел. Она почувствовала, что рука Фионьт прикоснулась к ее плечу. — Никогда… — Немного успокоившись, она прижала полотенце к лицу и небрежно убрала с волос все остатки ужина, которые попали на них во время рвоты. Затем она выпрямилась, и ее снова передернуло от болезненно яркого света. — Боже мой! — пролепетала она. — Ты только посмотри на меня! — Затем она решилась первый раз повернуться лицом к Фионе. — Фи, пожалуйста, помоги мне не попасться на глаза отцу. Я не могу допустить, чтобы он увидел меня такой. — Она чувствовала тяжесть на языке, задубевшем словно собачья шкура. Он отказывался выговаривать слова четко. — Извини меня, но… пожалуйста, помоги добраться до квартиры.

Дверь открылась, и Салли тихонько проскользнула в комнату.

— Он идет, — шепнула она Фионе, а затем обратилась к Рейчел: — Ну, как самочувствие?

Голова Рейчел откинулась назад.

— Кто? Кто идет? Отец?

— Нет-нет — Джеймс, — сказала Салли успокаивающе. — Но Бен спрашивал о тебе, Тоби и Дафни ушли полчаса назад. Все расходятся.

— Скажи ему… — начала Рейчел и запнулась; мысли ее все еще путались.

— Скажи ему, что она встретила старого друга, — быстро нашлась Фиона, — и пошла с ним немного выпить.

Рейчел поморщилась.

— Ну тогда скажи ему… Рейчел, что бы ты хотела сказать?

Рейчел пожала плечами.

— Скажи ему… скажи, что я пошла праздновать то, что Тоби женился не на мне, — слабая улыбка показалась на ее губах. — Он поверит в это. Скажи ему, что я возвращаюсь в свою квартиру. Я найду его через день или два. — От такого умственного усилия ее голова бессильно склонилась вперед.

— Правильно, — согласилась Салли и повернулась к Фионе. — Ты справишься одна?

Фиона, кивнув, легонько, прижалась губами к ее уху:

— Иди. Постарайся сбить Бена со следа. Скажи Джеймсу, мы выйдем через минуту-другую.

Пятнадцать минут спустя, на полпути через темную, занесенную снегом автостоянку, колени Рейчел подогнулись, и она, несмотря на то, что Джеймс поддерживал ее за руку, едва не рухнула на землю. Пыхтя и отдуваясь, он почти тащил ее на руках.

— Главное — довести ее до машины, — невозмутимо говорила Фиона.

— Но, Фи, мы не можем бросить ее одну в квартире, пока она в таком состоянии!

Фиона осторожно поправила голову Рейчел на его плече.

— Мы возьмем ее с собой. В Брекон.

Дафни Андерскор-Смит смотрела из окна вагона на летящий снег, который, словно ослепительный, ошеломляющий, растекающийся во все стороны белый занавес, закрывал всю перспективу. Это был изматывающий день. И возбуждающий. Она посмотрела на Тоби, сидящего напротив. Словно почувствовав это, он поймал ее взгляд и улыбнулся. Слегка смутившись, она улыбнулась в ответ.

Во время посадки в поезд на вокзале «Виктория» они уже успели обменяться мнениями по поводу сегодняшнего дня — словно старые знакомые, которым приятно посплетничать насчет только что закончившейся долгожданной вечеринки. Потом они ехали в приятном, хотя и случайно возникшем молчании, одни в пустом вагоне первого класса. Дафни подозревала, что отец зарезервировал все полдюжины мест.

Мягкое, однообразное и ритмичное постукивание колес вместе с плавным покачиванием убаюкивало. Ей хотелось сбросить сапоги и положить ноги на ближайшее сиденье, но она никак не могла решиться сделать это. Тоби, изящный и предупредительный, выглядел свежим и бодрым, как и в течение всего дня. Сейчас он опять смотрел в окно. Дафни украдкой взглянула на него. Странно, если не сказать невероятно, что этот все еще почти чужой человек уже имеет такое влияние на ее жизнь. Одобрит ли он, если она сбросит сапоги и положит ноги на сиденье? Дафни не была уверена. Все-таки она очень мало знала о нем. С тех пор, как Тоби появился у Андерскоров несколько месяцев назад, он гораздо больше времени провел с ее отцом, чем с ней. Не то чтобы это удивляло или расстраивало ее. Дафни с самого начала понимала, на чем основывается их брак. А сейчас они были мужем и женой, отправившимися в свадебное путешествие в Брайтон. Маленький червячок сомнения ожил и зашевелился под ложечкой. Дафни откашлялась — неизвестно почему, у нее пересохло в горле.

Тоби взглянул на нее и улыбнулся:

— Уже скоро.

Дафни ни на минуту не усомнилась, что он не собирался вкладывать в эти слова какой-то скрытый смысл. Она также была уверена, что Тоби не способен прочесть ее мысли, и тем не менее почувствовала прилив крови к своему лицу. Кивнув, она взяла журнал, который Тоби купил для нее на вокзале. С ленивым видом Дафни листала его глянцевые страницы, глаза ее были полуприкрыты. Смысл прочитанного ускользал он нее, как если бы текст был на арабском языке. К своему неудовольствию она ощутила нечто, весьма похожее на панику. Сердце гулко стучало. Она знала, что ее лицо покраснело и покрылось пятнами.

Как жаль, что нельзя вернуться на неделю назад. Почему еще тогда она не сказала Тоби, что не хочет, не желает этого медового месяца? Почему она позволила этому глупому плану осуществиться? И, кроме всего прочего, зачем, ну зачем же она купила эту идиотскую ночную рубашку? В магазине та выглядела великолепно, «восхитительно», как сказала продавщица. Ночная рубашка для медового месяца. Какая глупость! Покупка приданого превратилась в настоящий кошмар. Ночная рубашка, думала она с кислой миной, стала логическим завершением. Натуральный цвет перечной мяты! Как только могло такое прийти ей в голову?

Поезд покачивался из стороны в сторону, словно мчался по извилистой дороге. Дафни, закрыв журнал, опять посмотрела в темноту. Снег почти прекратился, в стекле она видела свое отражение: длинное некрасивое лицо, выступающие вперед зубы, модная шляпка, следящая на завитых волосах, словно ворона на неаккуратно подстриженном кусте. Она поспешно отвела взгляд, уставившись на свои руки в перчатках, лежащие на коленях. Было бы гораздо лучше, если бы они сразу направились в дом, который купили в Бэйсватере, где она провела последний месяц, украшая его и приводя в порядок. Это был отцовский подарок к свадьбе. Но в подобных вещах должны быть соблюдены все условности, поэтому ей придется провести неделю в продуваемом ветрами Брайтоне.

Немного восстановив душевное равновесие, она даже улыбнулась — правда, немного натянуто — при воспоминании о язвительном комментарии тети Клары: «Ехать в такую погоду? Не понимаю, что ты собираешься там делать!» Так думала не одна тетя Клара. Сама невеста не очень-то представляла, зачем они едут и что «собираются там делать». Эта мысль становилась все более и более навязчивой по мере приближения заветной недели. Она, краснея, даже заказала в библиотеке книгу, которая могла бы просветить ее, но том, извлеченный с верхней полки секции книг по биологии библиотекаршей с каменным лицом, не принес никаких результатов, кроме еще большего смущения. Содержание его неожиданно оказалось каким-то смешным и убийственно пошлым. Не оставалось никаких сомнений, что, воспитанная тремя незамужними тетушками, Дафни имела огромный пробел в своем образовании.

Вспомнив о свихнутых тетушках, она обнаружила, что смотрит на модный красивый чемодан из свиной кожи, который покачивался в сетке багажной полки над головой Тоби.

Дафни переодевалась в спальне для церемонии бракосочетания, когда раздался стук в дверь, предвещая появление тети Клары — всегдашней представительницы всех трех тетушек. Старушка, прямая как скипетр и худощавая, как гончая, одобрительно осмотрела ее синее бархатное пальто и соответствующую шляпку, поправила у шляпки уголок, оглядела новые мягкие кожаные перчатки и сумочку, пробормотав про себя что-то одобрительное насчет того, что ее всегдашняя забота о Дафни достойным образом проявилась в столь значительном случае. Затем она хлопнула по туалетному столику длинньм коричневым конвертом.

— Подарок для тебя.

— Но, тетя Клара, вы уже купили нам прекрасный сервиз!

— То было для вас. А это лично для тебя. Акции.

— Какие акции?

— Подумай головой, детка, — с досадой проговорила тетушка. — Акции Андерскоров, какие же еще?

Дафни потребовалось какое-то время на осмысление услышанного. Затем она спросила:

— Ты хочешь сказать — твои акции?

— Конечно, Некоторые из них принадлежали твоей матери. Теперь они только твои. А потом я — нет, все мы — подумали: а почему не весь пакет? — Глаза старушки проницательно блеснули. Нет, недаром эти старые девы наблюдали за ней и принимали участие в ее судьбе все эти двадцать пять лет.

— Но я не совсем понимаю — разве это не является нарушением? Ведь отец имеет приоритетное право покупателя при продаже акций.

— Мы не продаем их. Мы их тебе отдаем. — Старушка слегка вздернула подбородок. — Лично тебе, вот и все. Это совершенно законно и не подлежит компетенции совета директоров. Я проверила. — Она быстренько клюнула Дафни в щечку, поднявшись при этом на цыпочки. — Вот и хорошо. А теперь, думаю, этот мальчишка уже ждет тебя. Иди.

Не имея времени на раздумья, Дафни взяла конверт и положила его в чемодан. И только когда она уже сидела в купе, покачиваясь в такт движению поезда и раздумывая о перипетиях сегодняшнего дня, до нее дошло все значение подарка.

— Вот и приехали.

Поезд замедлил движение и с шипением и визгом вырывающегося пара подошел к платформе. Тоби, поднявшись, потянулся к чемоданам и легко снял их с полки. Он вежливо открыл перед ней дверь и помог спуститься с подножки. Холодная платформа была окутана паром, мелкие хлопья снега медленно плыли в туманном жидком свете. Тоби поднял руку, подзывая носильщика.

— Мы возьмем такси до Гранда. Это недалеко, но идти пешком слишком холодно, тем более с багажом.

В отеле было тепло и полным-полно света. В фойе ей бросились в глаза плавно изгибающиеся лестницы и большие подсвечники; там было очень оживленно. В отдалении оркестр играл какую-то танцевальную мелодию.

— Мистер и миссис Смит? Конечно, сэр. Пожалуйста, идите за мной.

Они пошли за приятным, щеголевато одетым молодым человеком вверх по лестнице, невнятно отвечая на его вопросы о погоде и прошедшем путешествии, и остановилисъ чуть в отдалении от широкой панельной двери, пока он церемонно открывал ее.

— Я уверен, вы получите удовольствие от пребывания у нас. Ваш багаж будет доставлен через минуту.

Он вышел с улыбкой на лице. Как ей показалось, понимающая улыбка. Хотя, возможно — учитывая сверхнапряженное состояние, в котором находилась Дафни, — ей это только показалось.

Тоби положил шляпу и перчатки на покрытый стеклом столик, на котором уже стояли огромный букет из оранжерейных цветов и ведерко со льдом и виднеющейся из него бутылкой шампанского. Просторная комната была прекрасно обставлена. Украшенные узором двойные двери, словно специально гостеприимно приоткрытые, вели в спальню. В приоткрывшемся пространстве Дафни бросилась в глаза самая огромная кровать, какую она видела когда-либо в своей жизни. Тоби удовлетворенно кивнул.

— Неплохо выглядит. Тебе нравится?

— Мне — да.

Дафни стояла, неловко сжимая в руках свою голубую кожаную сумочку. Ее ноги в удачно подобранных и пришедшихся ей впору новых сапогах дрожали. Совершенно неожиданно ей больше всего на свете захотелось сбросить с себя одежду, забиться в эту громадную мягкую кровать и заснуть. Одной.

Тоби подошел к ней сзади. Она не шелохнулась.

— Пожалуйста, разреши принять твое пальто.

Негнущимися пальцами она расстегнула пуговицы и позволила ему снять пальто с ее плеч. Темное шерстяное платье смялось на коленях. Она разгладила его ладонями, приняв на это время не особенно элегантную позу. Тоби скинул свое пальто и прошел через комнату, чтобы повесить его в гардероб. Дафни потянулась было, чтобы снять шляпку, но потом решила сначала положить мешавшую сумочку — но, конечно, та не вовремя открылась, и пудреница, помада, кошелек и различные заколки высыпались прямо на ковер.

— О дьявол!

Она все еще стояла на коленях, когда Тоби вернулся в комнату. К счастью, он не предложил свою помощь.

— Может быть, ты хочешь немного привести себя в порядок, пока я открываю шампанское?

Дафни ускользнула в спальню. Здесь тоже были цветы, прямо на туалетном столике. Их аромат наполнял комнату. Она сдернула шляпку, бросила ее на кровать, села на стульчик перед зеркалом трюмо и провела расческой по непослушным волосам. Сквозь открытую дверь донесся хлопок пробки. Через минуту появился Тоби, неся в руке высокий бокал бледно-розового шипучего вина. Один только вид его подействовал на нее удручающе. Улыбнувшись, она увидела в зеркале отражение выступающих вперед зубов, и отвернулась в сторону.

— Спасибо.

Как только он поставил перед ней бокал, раздался стук в дверь.

— А, это, должно быть, принесли багаж.

Через приоткрытую дверь Дафни слышала приглушенный звук голосов. Слегка дрожащей рукой она осторожно подняла стакан и отлила половину его содержимого в цветочную корзину. Тоби вновь появился в дверях.

— Они спрашивают, не хотим ли мы спуститься и пообедать. Как ты думаешь?

Мысль об обеде подействовала на ее желудок почти так, же, как и вид шампанского. Но перед ней маячила кровать, большая словно дом.

— Давай пообедаем внизу, — мгновение поколебавшись, поспешно сказала она.

— Прекрасно, — Тоби опять удалился в гостиную.

Стараясь превозмочь усталость и остановить заметное дрожание рук, Дафни припудрила нос, обновила помаду на губах и встала, расправляя платье. В этот момент ей пришла в голову, что, возможно, было бы лучше, если бы им не напомнили про обед. Тогда скорее был бы положен конец забавному, и в то же время раздражающему делу, связанному с брачным ложем, и она смогла бы спокойно уснуть. Быстрым движением схватив бокал, она залпом выпила игристое содержимое словно лекарство, затем быстро отскочила в сторону, когда здоровенный, мягко ступающий лакей внес их чемоданы в комнату вслед за улыбающейся горничной в аккуратной форме.

— Ну, вот и отлично, — весело похвалил ее Тоби, склонился над плечом Дафни, чтобы осмотреть свое отражение в зеркале, пригладил рукой волосы: — Пойдем разделаемся с этой бутылкой шампанского, пока распаковывают багаж. Потом закажем обед.

Вечер был прекрасен, Дафни даже сумела забыть или, по крайней мере, не вспоминать о том, что должно было стать его логическим продолжением. Они хорошо пообедали, немного потанцевали, обсудили хлынувший в последнее время из-под пера многочисленных авторов поток антивоенных книг, уродство дамской стрижки «под мальчика» и согласились, что последнее рождественское шоу Кауорда, его «Милостивый год», выглядело достаточно неплохо и вполне достойно посещения. Столики и танцевальная площадка стали пустеть. Наконец Тоби открыто взглянул на часы и слегка потянулся в кресле.

— Ну, что ж… Длинный выдался день. Я думаю, пора закругляться, — сказал он, не глядя на Дафни.

Неожиданно до нее с ослепительной ясностью дошло, что он тоже нервничает. На мгновение Дафни подумалось, что и он может быть таким же неопытным, как она. Но эта мысль быстро ушла, как только она вспомнила все намеки и сплетни, которые достигали ее слуха за те несколько месяцев, что прошли с момента их помолвки. Широко и ненатурально улыбнувшись, она поднялась.

— Да, конечно. Это был ужасно утомительный день.

Она взяла его под руку и позволила провести себя через холл и по лестнице. Когда Тоби открыл дверь, на них тяжело и сладко обрушился запах цветов.

— Думаю, мне стоит… — он запнулся.

— Что? — повернулась к нему Дафни.

Тоби неопределенно махнул рукой:

— Пожалуй, спущусь вниз принять последний стаканчик. Я оставляю тебя одну, — он кашлянул, — чтобы ты могла спокойно подготовиться.

Смущение повисло в воздухе, тяжелое, словно запах цветов.

— О да, — сказала она. — Спасибо.

Тоби кивнул. Повернулся. И тихонько закрыл за собой дверь.

Она надолго замерла, стоя абсолютно недвижимо там, где он ее оставил. Разочарование и облегчение боролись в ее душе. Чего же она ожидала? Что он набросится на нее, едва переступив порог? Будет мурлыкать всякие нежности о радостях любви? Ошеломит ее страстью, безжалостно отбрасывая ее девственные возражения? Какая чепуха!

Она устало сбросила туфли, оставив их там, где они упали, и прошла в пышную спальню.

Десять минуг спустя Дафни уютно устроилась на постели, одетая в тонкую фланелевую ночную рубашку. Роскошное неглиже цвета перечной мяты осталось в ящике среди ее белья.

Уже почти засыпая, она услышала, что дверь открывается. Дафни прикрыла глаза, притворяясь, что спит — это было сделано бессознательно. Однако она тут же сказала себе, что нужно играть честно, и открыла глаза. Тоби раздевался, стоя перед гардеробом. Дафни поспешно зажмурилась.

Она слышала звук его спокойных неторопливых шагов. Вот он прошел в ванную и закрыл дверь. Вскоре он вышел. Дафни почувствовала, как постель чуть качнулась, и Тоби, осторожно скользнув под одеяло, примостился рядом с ней. Дафни ощущала, что он совершенно голый. Она открыла глаза.

Тоби лежал рядом с ней, повернув голову, и смотрел на нее. Дафни закусила губу. Она чувствовала, что ее тело совершенно неподвижно, словно скованное тяжелым панцирем, хотя на ней была лишь привычная теплая фланель.

Глядя на нее, Тоби почувствовал прилив настоящей симпатии. Бедная девушка смотрела так, словно думала, что он собирается подвесить ее на дыбе или четвертовать. Некоторое время он боролся с искушением предложить ей оставить все эти неудобные вещи до завтрашнего дня, до следующей ночи. Но нет. Лучше сделать все сейчас. Это был момент, который он предвкушал без особого пыла. На мгновение он вспомнил о Фионе — гибкое, послушное тело, веселая возбужденность, — и тут же забыл об этом. Сделка есть сделка. В переговорах с Амосом довольно часто фигурировало условие о внуках. Это был ключевой пункт соглашения о браке, на выполнении которого старик настаивал. Собираясь на покой, он хотел, по его словам, видеть своих продолжателей, видеть, что бизнес передан в надежные руки. Руки, которые были бы андерскоровскими хотя бы по крови, если уж не по фамилии. Чем раньше это случится, тем раньше он, Тоби, будет свободен в своих предприятиях — конечно, с известными оговорками и сохраняя нужную осторожность. И за это всего-то нужно было взять эту девственную крепость с наибольшим благородством и наименьшими издержками. Но, ради всего святого, что это? Во что она одета?

— Не лучше ли нам выключить свет? — Голос ее дрожал. Сохранить в этот момент ясность сознания было выше ее сил.

Он протянул руку. Выключатель щелкнул, и в наступившей темноте обозначились полосы света, пробивающиеся сквозь щели в занавесе. Он придвинулся к ней, лаская ее, поглаживая ее упругие волосы.

— Ну-ку, не бойся. Я не обижу тебя. Обещаю, ничего страшного не будет…

Его рука шевелилась где-то в складках ее ночной рубашки. Дафни лежала неподвижно словно доска, и еле дышала. Все еще нашептывая свои увещевания, он взял ее руку и повел по своему обнаженному телу, заставив испытать шок от встречи с растущей и твердеющей его силой. Он обнаружил несколько крючков и пуговиц, кое-как расстегнул их и оголил ее маленькие груди. Она вся дрожала от его прикосновений, и Тоби не мог понять, от наслаждения или от отвращения. Рука нащупала соски, маленькие и твердые как пуговицы. Ночная рубашка все еще преграждала путь к ее телу. Стараясь сделать это как можно осторожнее, он потянул ее вверх. Она неумело старалась помочь ему. Их совокупление было коротким, и он подозревал, что причинил ей страдание, хотя она не издала ни звука. Когда он откатился от нее, то почувствовал, что она пытается снова натянуть ночную рубашку. Он лежал на спине, прикрыв рукой глаза. Действительно, это был очень длинный день.

Наконец он повернулся к ней.

— Как ты? Все в порядке?

— Да, спасибо. — К своему удивлению он обнаружил, что ее голос совершенно спокоен, разве что чуть сонный.

— Я тебе не сделал больно?

— Немного. Все хорошо. Честное слово.

Утешения? Она утешала его. Он усмехнулся в темноте. Затем опять вспомнил, с большой долей сожаления, как последний раз приятно скользил по сонному, горячему и опытному телу Фионы.

Лежа подле него, Дафни слушала его ровное дыхание, чувствовала, как его тело расслабилось во сне. И что же, это все, что должно было произойти? Удивительно странная сделка. Она ощущала легкое неудобство, слабую боль, но это никоим образом не походило на то плохое, чего она боялась. Оказалось даже, что быть в его руках, чувствовать силу его тела обещало в будущем что-то похожее на удовольствие. Ну, хорошо. Она подождет и увидит.

Последняя мысль, пришедшая Дафни в голову, когда ока уже соскальзывала в сон, была связана с туманным воспоминанием, что она — вполне намеренно, и она знала это, — не сказала Тоби о коричневом конверте, который все еще оставался в ее опустевшем чемодане.

Рейчел открыла глаза. Вздохнула. Снова закрыла. Конечно же, похмелье не могло продолжаться так долго. Господи! Она чувствовала себя ужасно. Перевернувшись на живот, она закрыла лицо руками. У нее были самые туманные воспоминания о том, как накануне ее долгодолго везли в автомобиле в Норфолк. Самые острые и унизительные воспоминания были связаны с крайне болезненным переживанием, когда они заехали в кювет, и морозный ветер пронизывал ее словно ледяной нож. Джеймс? Добрый Джеймс… Он куда-то нес ее, но куда? В машину? В эту комнату? Рейчел не знала. Она даже не могла с уверенностью сказать, какой сегодня день. Свадьба была в субботу. Они приехали в Брекон Холл, как ей казалось, ранним утром в воскресенье. Значит, это было вчера? Ока не помнила. Рейчел подняла голову, всхлипнула и вновь погрузилась в полузабытье.

На столике у кровати был поднос с чашкой чая — следы посещения Фионы, но, несмотря на жажду, Рейчел не хотелось открывать глаза. У нее было ощущение, словно что-то распалось внутри. Окружающий мир больше не был тем местом, в котором она хотела жить. До того момента, когда Тоби, обернувшись, улыбнулся своей невесте, некрасивой, богатой невесте, она не признавалась даже самой себе в том, как сильно любила его, как сильно желала его. Она знала его. О, как прекрасно она знала его, все его ошибки и недостатки. Она знала, что приняла бы его и подчинилась бы ему на любых условиях. Она, всегда презиравшая женщин, которые так поступали!

Свернувшись под одеялом, она обхватила себя руками и подтянула колени к подбородку, но это не помогло. Ничто не могло спасти ее от боли. Она почувствовала, что слезы опять душат ее.

Быстрым движением она отбросила одеяло, осторожно поставила ноги на пол, почти теряя сознание от оглушительной боли в голове. На ней была хлопчатобумажная ночная рубашка, должно быть, принадлежащая Фионе. Хотя за каминной решеткой поблескивало небольшое пламя, в комнате было так холодно, что она задрожала. На стуле возле кровати лежали аккуратно сложенные теплые шерстяные колготки, юбка и толстый джемпер — тоже из гардероба Фионы. Рейчел неохотно натянула все это на себя, и скоро почувствовала спасительное тепло. Затем она долго сидела на краю кровати, уставив пустые глаза в стену, стараясь собраться с силами. Нужно было что-то делать. Хоть что-нибудь.

Наконец она встала и подошла к туалетному столику, на котором лежали гребень, расческа и маленькое ручное зеркало. Рейчел подняла гребень, посмотрелась в зеркало и замерла, глядя на свое отражение. Расческа замерла в воздухе. Выглядела она просто ужасно. Припухшие глаза окружали темные круги, бледное безжизненное лицо, растрепанные волосы. Чужая одежда выглядела на ней странно и нелепо. Отвернувшись, Рейчел подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу и долго стояла так, вглядываясь в надвигающиеся сумерки зимнего вечера. Унылый мрачный пейзаж точно соответствовал ее настроению. Облетевшие деревья выглядели так, словно уже умерли, не оставив весне никаких надежд вернуть их к жизни. Живые изгороди тоже облетели и потемнели, земля оголилась, почернела и застыла, как и душа Рейчел. Темные облака неслись по открытому всем ветрам небу.

Голые ступни на деревянном полу заледенели до ломоты, но боль в голове наконец-то начала понемногу утихать. Неожиданно ей отчаянно захотелось убежать. Убежать из этой комнаты, из этого дома, чтобы вдохнуть свежего ветра, почувствовать под ногами неровную замерзшую землю. Забыться.

Рейчел выскользнула из комнаты в пустынный коридор. Она знала, где сейчас находится, знала, как отсюда можно незаметно выйти из дома, воспользовавшись лестницей черного хода. Она молилась, чтобы никто не попался ей на пути. В доме был тихо и спокойно. Бесшумно ступая босыми ногами, Рейчел достигла черной лестницы и быстро сбежала вниз, в вымощенную каменными плитами прихожую. Дюжина пар ботинок аккуратно выровнялась вдоль стенки. Она выбрала наиболее подходящие, вставила в них ноги, схватила поношенную мужскую кожаную куртку — одну из тех, что висели на крючках возле двери, — и накинула ее на плечи.

Снаружи на нее налетел порыв ветра, разметал волосы по лицу. Поеживаясь от холода, Рейчел подняла воротник и глубоко засунула руки в карманы.

Из окна библиотеки Фиона увидела одинокую фигуру, переходящую лужайку в сгущающейся тьме, и у нее вырвался вздох. Она хотела ей помочь, но теперь в отчаянии поняла, что не сможет. Раны Рейчел были не того рода; чтобы кто-то мог их излечить. Надежда была только на время и собственные силы девушки.

Рейчел в почти бесчувственном состоянии тащилась по лесной тропинке, не глядя под ноги. Видения плясали в ее усталом мозгу, и она вдруг поняла, куда идет. И зачем.

Моросил дождь со снегом. Меленькие прилипчивые капельки покрывали ее лицо. Опустив голову, она брела потихоньку; ее волосы разметались в разные стороны. Добравшись до хижины, она без всяких колебаний, даже не постучав, толчком открыла дверь и вошла внутрь, захлопнув ее за собой. Ее сразу охватило тепло. Рейчел устало прислонилась к двери, не сводя глаз с человека, сидящего за столом.

Гидеон Бест поднял голову. И замер, словно животное, почуявшее опасность. Его пальцы все еще сжимали книгу, которую он медленно, с трудом читал. После внезапного и шумного ее появления в комнате опять воцарилась тишина. Кили вскочила на ноги и стояла насторожившись, подняв голову в ожидании команды хозяина. Гидеон щелкнул пальцами, и собака снова послушно свернулась на своем одеяле. Он не мог оторвать глаз от лица Рейчел, а та не отводила встречного взгляда. Только сейчас, почувствовав влагу на своих щеках, она поняла, что снова плачет — как и всю дорогу, пока шла сюда сквозь ветер и дождь. Слезы затекали ей в рот, соленые и крупные. Она откинула голову назад и прижалась затылком к неструганым доскам двери.

— Гидеон Бест, что ты делаешь, когда ты с женщиной? — спросила она.

Он не двигался. Наконец очень медленно привстал. В маленькой комнате он выглядел еще более огромным, чем запомнился ей. Его грубоватые мрачные черты были лишены всякого выражения, когда он посмотрел на нее. По ее холодным щекам все еще текли горячие слезы. Она не шелохнулась, когда он медленно приблизился к ней, и молча ждала его, откинув голову.

Молчание повисло меж ними, простое и понятное без слов. Он поднял смуглую руку, поднес к ее лицу, прижал сильную ладонь к влажной щеке. Она немного повернула голову, так что губы коснулись его кожи. Он наклонил голову. Рейчел почувствовала тепло его языка на своих холодных заплаканных щеках, и закрыла глаза. Она чувствовала его власть, его ошеломляющую силу, сулящую забвение. Снаружи ветер ударял в стены хижины, лампа на столе мерцала от прорывающихся струек холодного воздуха. Она стояла словно кукла, пока он беззвучно раздевал ее. Только подняв ее на руки и отнеся на кровать, он произнес:

— Ты пришла ко мне, моя ракли. — Он сказал это тихо, слова почти потерялись в свисте ветра.

Их любовное соединение было непродолжительным и не очень нежным. Все было так, как она хотела. И ожидала. После этого Рейчел, обессиленная, забылась успокоительным сном.

Часть вторая

1929

Глава шестая

Стояла сухая холодная весна 1929 года, когда Дафни сообщила мужу и отцу, что у нее в руках находится эффективное средство влияния на семейный бизнес. Причина столь долгой задержки была проста — она хотела убедиться в правильности того, что собирается делать. В ее характере всегда было стремление все тщательно взвешивать.

Почти сразу после того, как они вернулись из Брайтона, Тоби начал активно продвигать свои планы по расширению сферы влияния Андерскоров. И почти сразу же обнаружил, что мистер Беринджер, финансовый советник Амоса Андерскора, занимающий эту должность с момента открытия первого магазина, является куда менее ярым сторонником экспансионизма, и явно нашел способ кое-что нашептать старику.

— Может быть, он и прав, мой юный Тоби. Времена тяжелые, и становятся еще тяжелее. Множество людей остается без работы.

— Наши магазины и наши товары будут рассчитаны не на безработных, а на людей с работой. И даже не на них — гораздо более важно, что мы торгуем для их жен. Амос, мы прорвемся через все! Согласен, есть элемент риска, но когда его не бывает? Сейчас расширяется этот рынок. Ты это знаешь. Он не может не расти. Если не мы поймаем момент, это сделает кто-то другой.

Амос, сохраняя на лице уклончивое выражение, выпустил дымок сигары и ничего не ответил.

Спокойно, без спешки собравшись, Дафни села на поезд метро. Она посетила Дэгенхем и Бэконтри Хэв, Годдерс Грин и Сид кап. Прошлась по строительным и торговым конторам, останавливаясь выпить чаю и обменяться сплетнями с другими возможными торговцами; осмотрела уже построенные и строящиеся дома; пускалась в невинные разговоры со строителями и покупателями. Она ходила по центральным улицам до тех пор, пока не заныли ноги, и сравнивала товары, сопоставляла цены. Ее невзрачная внешность, приятный голос и улыбка, как оказалось, давали ей явное преимущество при общении. Она не встретила ни одного человека, который отказался бы с ней поговорить.

Она также во всех подробностях выведала все о делах компании у мистера Беринджера, и проделала это так, что тот даже не понял этого.

Доведя до конца свою затею, — что ее особенно забавляло, так никем и не замеченную, — она почувствовала, что готова. И только тогда сообщила о положении дел сперва Тоби, а затем спокойно, но решительно, своему отцу.

Тоби ликовал. Дафни отметила, что он, похоже, ни на минуту не допускает, что она может использовать это неожиданно доставшееся ей влияние против него. Впечатление было такое, что эта мысль и в самом деле не приходила ему в голову, хотя она изо всех сил старалась дать ему понять, что в отличие от тех тридцати процентов акций, полученных им от Амоса, акции тетушек и голоса, которые они давали, плюс те десять процентов, которые Дафни имела еще до свадьбы, принадлежат не ему, и не всегда могут использоваться в его интересах.

Так что она взвешивала и измеряла ситуацию, в которой оказалась, с наибольшей точностью и осторожностью, на которые только была способна, чтобы ее решение не оказалось для Тоби неприятной неожиданностью. То, что она отдавала ему предпочтение перед отцом, было по его мнению правильно и необходимо. Расцеловав ее в обе щеки, он открыл шампанское и произнес тост за светлое будущее и успех расширения торговли Андерскоров.

Дафни на какой-то момент почувствовала облегчение, что теперь может передохнуть от всего этого. Она вспомнила ночь, искрящуюся радостью и шампанским, когда они были в упоении от любви — Дафни с легким унынием призналась сама себе, что такое случалось настолько редко, что могло считаться маленьким событием в ее жизни.

Их обоих тогда приятно удивило, что они вполне насладились друг другом. Дафни, довольная и счастливая от того, что она испытала, долго лежала после этого рядом с Тоби, прислушиваясь к его тихому и ровному дыханию. Когда он пошевелился и, повернувшись, снова придвинулся к ней, она была готова, даже более чем готова к повторению.

Ей было очень трудно сообщить отцу, что он практически потерял контроль над своей собственной компанией, хотя бы и в пользу дочери, которая, признавал он это или нет, фактически долгие годы была его правой рукой. Первый взрыв негодования был, понятно, направлен против тетушек.

— Я заставлю их удостоверить этот факт!

— Не будь наивным, папа. Они никак не нарушили закон, так же как и я, и ты это знаешь. — Дафни говорила спокойно и решительно. — Я полагаю, тетя Клара посчитала, что уж если я имею право участвовать в выборах, то мне можно иметь голос и в некоторых других случаях.

— Но ведь существует соглашение, — цеплялся за свое старик. — Акции сначала должны быть предложены мне.

— Они их не продали. Они их мне отдали. Боюсь, что ты не можешь законно это опротестовать. Все вполне легально, открыто, честно. Тетя Клара ходила к адвокату.

Вытащив из кармана коробку сигар, старик окинул взглядом маленькую, но элегантную гостиную Дафни и засунул коробку обратно.

— Прекрасно! Посвящать адвоката в семейные дела!

Дафни подавила улыбку.

— Она только проконсультировалась, вот и все. Отец, послушай, не обманывай сам себя. Ты же знаешь, что не потянешь весь бизнес.

Про себя Дафни подумала, что бизнес похож на брак. Узы на всю жизнь. Она подавила неожиданный и удививший ее приступ раздражения.

— Ты должен согласиться, что предложение Тоби и его готовность начать это дело являются для Андерскоров наилучшим выходом. Нельзя сейчас проявлять малодушие, надо решиться. На прошлой неделе я была в Дэгенхеме и Бэконтри Хэв. Думаю, мы можем начать там. Как говорят, там ожидается самое крупное жилищное строительство в мире. Отец, строить будут не особняки. Маленькие, очень маленькие семейные домики. Тысячи домиков, Улица за улицей. Выкупленные или снятые. Но пустые, отец, пустые. Ни кровати, ни стола, ни стула. Ни печки, ни кресла. Аккуратные ряды уютных домов. С садиками. С ваннами внутри. Не трущобы. Дом, которым мужчина и женщина могут гордиться. И не только гордиться, но и украшать.

Амос фыркнул.

— Гордостью не оплатишь счета, дорогая. Чем они будут платить? Пуговицами? Откуда у них деньги?

Дафни испустила долгий терпеливый вздох.

— Даже ты, наверное, слышал о Генри Форде?

Амос ничего не ответил, глядя на нее оценивающим взглядом. Затем вновь вынул коробку с сигарами.

— Ох, Бога ради! Если ты хочешь ввязаться в такое рискованное предприятие, то делай, как знаешь!

Дафни подошла к окну и приоткрыла его. Скользящая рама легко сдвинулась с места. Свежий весенний воздух ворвался в теплую комнату, охладив ее разгоряченное лицо. Кустики крокусов расплескали свои цветки по всей лужайке под окном, а в укромных уголках под дуновением ветерка кивали нарциссы.

— В Дэгенхеме я видела строительную площадку нового автомобильного завода. Огромную. Пятьсот акров! Сейчас это болотистая земля, но там уже строят доменные печи, литейный цех, большую фабрику. У них есть даже своя пристань. — Она обернулась, нетерпеливо и возбужденно, насколько позволял ее обычно уравновешенный темперамент. — Завод даст рабочие места многим и многим людям. Его хозяева платят хорошую, стабильную зарплату, И рабочие Форда будут жить в Дэгенхеме, Хифвее, Бэконтри. И не в многоквартирных домах. Отец, это будущие домовладельцы. Говорят также, что будут застроены земли и дальше, в сторону Хорнчерча. На всем протяжении железнодорожных путей в Лондон. И именно там мы должны развернуть торговлю.

Она опять повернулась к нему. Ее голос зазвучал необычно резко:

— Тоби прав, отец. Рынок расширяется. Мы лишь должны не упустить свой шанс.

Он старательно раскурил сигару. Затянулся с видом истинного наслаждения.

— Наверное, ты права, дочь.

— Что?

Его губы привычно передвинули сигару в угол рта.

— Напоследок, дорогая, не очень джентльменский вопрос. Как ты думаешь, что скажет обо всем этом тетя Клара?

Она чуть не рассмеялась, пристально глядя на него.

— Ты это серьезно?

— Где еще ты побывала, кроме Дэгенхема?

— Везде. На юге. Юго-западе. Ездила даже на север, в Энфильд, и дальше. Большое строительство идет и там, и будущие жильцы тоже в основном люди из пригородов. Отец, они строятся везде, поблизости от Лондона. — Она шагнула к нему. — Отец, я видела это, поверь мне. Тоби прав. Спрос растет именно там. И нужно его удовлетворить. Я знаю, мы сумеем сделать это. Дай нам возможность, и ты не пожалеешь.

Опять затянувшись, он поднес сигару к свету и осмотрел ее, словно это была самая главная вещь в его жизни.

— Кажется, мне не из чего выбирать?

Порывисто склонившись к нему, Дафни обняла отца.

— Не нужно расстраиваться. — Ее некрасивое лицо озарилось доброй и теплой улыбкой. — Если ты будешь плакать из-за этого, я могу передумать и сделать все по-другому.

Отодвинувшись от нее, он выпрямился. На его лице тоже появилась легкая улыбка.

— Плакать, девочка? Я уж не помню, когда плакал в последний раз. Однако мы с тобой кое о чем договаривались. Помнишь?

Последовало долгое, понимающее молчание.

— Помню, — сказала она и слегка коснулась губами ею лысеющей головы. — Надеюсь, все будет, как надо.

Рейчел Пэттен не бывала в Брекон Холле всю зиму и всю холодную весну. В Лондоне она, как обычно, пропадала на бесконечных вечеринках, в театрах, ночных клубах, поздно ложилась, поздно вставала, флиртовала, развлекалась, привлекала внимание поклонников. Этим хрупким щитом веселья она старалась отгородиться от мыслей о Гидеоне Бесте, навсегда забыть то, что они открыли друг в друге. Не могло быть никакой связи между Рейчел Пэттен и бедным необразованным цыганом. Было смешно даже думать об этом, и она много смеялась в эту зиму. Со смехом вспоминала она, как танцевала на вечерах; собачья преданность Хьюго Феллафилда вызывала приступы веселья. А когда поздней весной Рейчел услышала о том, что Дафни Смит беременна, то смеялась до слез.

В мире происходили какие-то события, но это никак не трогало ее. В Америке, этой сильной молодой стране, которую война фактически не тронула, зато ослабила, почти истощила ее конкурентов, любой надутый мыльный пузырь в одну ночь приносил кому-то состояние. В Германии, которая потихоньку оправлялась от военной и экономической катастрофы, национал-социализм играл на страхах и предрассудках людей, желавших возродить национальную гордость и престиж. В Британии росли очереди за пособиями по безработице, которая была главным предметом дискуссий на первых послевоенных выборах, и женщины старше двадцати одного года впервые получили право голоса.

— Я отдам свой голос человеку, который составит самый оригинальный коктейль, — хладнокровно сказала Рейчел женщине, которая остановила ее на улице и попыталась убедить в преимуществах одного из кандидатов. — Но только если Джек Бэканам не выставит свою кандидатуру. В противном случае я буду голосовать за нею, ведь он так замечательно танцует. Вы не находите?

Хьюго Феллафилд был сильно озадачен поведением Рейчел. Несколько недель понадобилось ему после возвращения с Мадейры, чтобы набраться смелости и повидать ее. Наконец он решился, но особых надежд встреча ему не внушила. Он был вне себя от радости, когда Рейчел согласилась увидеться с ним, но за час до встречи она позвонила и беспечно отменила ее, расстроив ею окончательно. Два дня спустя она неожиданно появилась на его пороге в одиннадцать часов вечера в сопровождении двух незнакомых молодых людей — они заглянули к Хьюго по пути на вечеринку и пригласили с собой.

Это было только начало. Он охотно погрузился в ее мир — веселый, беззаботный, беспокойный, театральный. И окончательно пал под чарами Рейчел. Было начало марта, весенние деревья розовели в лучах рассвета, когда Хьюго, зайдя к ней, предложил прогуляться по парку Сент-Джеймс. Рейчел, сонно хихикнув, потрепала его за ухо длинными пальцами.

— Боже, дорогой мой Хьюго, разве можно предлагать бедной девушке прогулку в такую рань! Мои больные ноги просто подламываются!

— Рейчел, я серьезно…

— Лучше бы тебе не быть серьезным. Наверное, ты просто недостаточно выпил того волшебного вина «Белая леди», которым вчера угощал Винсент.

— Рейчел, пожалуйста…

Повернувшись к нему, она приложила палец к его губам.

— Дорогой, милый Хьюго. Если бы я решила выйти замуж, то выбрала бы тебя. Но замужество не входит в мои планы, и давай не будем больше об этом говорить.

Этим Хьюго Феллафилд и вынужден был довольствоваться. Но она, сознательно или нет, оставляла ему некоторые проблески надежды, и он цеплялся за них, решительно игнорируя тот факт, что Рейчел никогда даже не пыталась скрыть, что его она не любит. Он предпринял следующую попытку, когда они в первый раз занялись любовью. Это произошло почти случайно. Рейчел пригласила Хьюго к себе после танцевального вечера в Кит-Кат клубе, который затянулся до глубокой ночи. Она почти не разговаривала с ним в течение всего вечера, и лишь однажды танцевала с ним. Его молчание в такси было довольно-таки жалким.

— Не смотри так мрачно, дорогой. Это совсем не идет тебе. Если хочешь, можешь примерить сегодня ночной колпак у меня дома. Но сначала нужно улыбнуться.

Пока Хьюго смешивал коктейли, Рейчел поставила пластинку. Когда он повернулся, она вполне естественно скользнула в его объятия, мягко извиваясь всем телом. Прижимаясь к нему, она замурлыкала. Они, несколько нескладно, занялись любовью прямо на полу. Пластинка, закончившись, ритмично заширкала как раз в тот момент, когда он делал над ней последние движения. Вновь ошеломленный почти до слез, Хьюго еще раз попросил ее выйти за него замуж, и тогда — что показалось ему странным и неестественным, — она по-настоящему рассердилась.

— Зачем, Хьюго? Хочешь сделать из меня честную женщину? У тебя это не получится, как бы ты ни старался, и ты это прекрасно знаешь. Меня не переделаешь. А сейчас, ради всего святого, уходи. Я выдохлась.

Он никак не мог выбросить из головы эту капризную и беспутную Рейчел. Что бы она ни сделала, казалось, ничего не могло разрушить его привязанность, которая со временем только возрастала.

Он не мог знать, что Рейчел сама едва ли контролирует то, что делает. В своих попытках избавиться от мучившей ее хандры, она не позволяла себе остановиться, чтобы передохнуть или, не дай Бог, задуматься. Она окружала себя людьми, заполняла каждый свободный от сна миг изнуряющей активностью, но все это мало помогало.

Фиона была искренне удивлена, когда увидела ее после долгого перерыва.

— Боже мой, девушка, что ты с собой делаешь? Ты стала похожа на привидение!

Рейчел пожала плечами.

— Я немного сбавила в весе, только и всего.

Она принялась было за свой ленч, но тут же отодвинула тарелку и потянулась к вину.

— Ты можешь позволить себе это только с ущербом для здоровья. К тому же такая потеря веса сказывается на твоей внешности. — Фиона проницательно взглянула на нее.

Они встретились в первый раз с того, несчастливого для Рейчел, дня, дня свадьбы Тоби, и Фиона с большой степенью уверенности подозревала, что Рейчел сознательно ведет себя так. Ей хотелось спросить, слышала ли Рейчел о беременности Дафни, но она не стала этого делать. Протянув руку, Фиона накрыла ладонью исхудавшие пальцы Рейчел.

— Ты выглядишь так, словно не выспалась и ужасно нуждаешься в том, чтобы как следует поесть. Рейчел, родная моя, приезжай в Брекон на пасху. Будет очень спокойно и тихо — только самые близкие друзья. Обычный загородный уик-энд.

Рейчел, опустив глаза, ковыряла вилкой то, что лежало перед ней на тарелке.

— Джеймс спрашивает о тебе чуть ни каждый день. Мы так привязаны к тебе…

Рейчел оставила попытки изобразить, что она занята едой, отложила вилку и со вздохом приложила ладонь ко лбу.

— Я не могу понять, почему.

Фиона засмеялась:

— В таких случаях не существует никаких «почему», глупенькая.

Рейчел кивнула, соглашаясь с этим утверждением. Она чувствовала, что ее глаза наполняются слезами, и с удивлением отметила, что стесняется их. Чтобы спрятать слезы, Рейчел наклонила голову и опустила веки. Совершенно неожиданно она поняла, что более всего ей хочется ощутить мир и покой Брекона. Прогуляться среди полей и лесов, поплавать в озере…

И встретиться с Гидеоном Бестом, посмотреть ему в лицо? Боже, только не это!

— Я не могу, — сказала она. — Не выношу пасхальных праздников. Я… — она запнулась, поймав себя на лжи и отчаянно подыскивая отговорку. — Я… — она опять остановилась, подняла глаза на Фиону и покраснела. — Ох, Фи, не могу найти причину, почему я не хочу ехать.

— Тогда поедем.

— Я так плохо вела себя все последнее время, будучи в Лондоне. — В этот момент она поймала себя на мысли, что ей надо молиться, чтобы никто не узнал, насколько плохо.

— Тогда поедем к нам, там ты будешь вести себя хорошо, — решительно сказала Фиона. — Ты не должна отказываться, и я не приму «нет» в качестве ответа. Ты слишком уж долго прожигаешь жизнь на всю катушку. Раз ты не в состоянии следить за собой, то позволь мне делать это. Если не хочешь, конечно, чтобы я пошла к твоему отцу и рассказала о твоих похождениях.

Рейчел смотрела на нее в замешательстве.

— Фи! Это же шантаж!

— Самого худшего пошиба, — весело согласилась Фиона, — Так что? Решено?

Рейчел немного помедлила, затем улыбнулась ей в ответ:

— Да. Но ты хулиганка.

— Отказа в последнюю минуту не будет?

Рейчел помедлила минутку, затем громко расхохоталась, заметив, что на лице Фионы появилось агрессивное выражение.

— Никаких отказов. Обещаю.

— Хорошо. Джеймс и мальчики будут очень рады. А теперь расскажи мне, что же ты за это время натворила. — Фиона улыбнулась в ответ на смешок Рейчел. — Самую малость, о которой можно рассказать. Давай, начинай.

Пасхальные дни выдались ветреные, солнечные и сухие. Газоны вокруг Брекон Холла заполнила весенняя поросль нового года, на клумбах только что распустились цветы, и в их окружении дом выглядел свежо и ярко. В числе гостей Фионы была молодая чета Стюартов, Марта и Генри. Рейчел была с ними уже знакома, и в их обществе чувствовала себя прекрасно. Она приклеилась к ним как банный лист. Когда они отправлялись гулять, она была рядом с ними: если они сидели дома, она тоже оставалась. Это было, как она думала, безопасно во многих отношениях.

В подтверждение своих обещаний Фиона организовала самый приятный и расслабляющий отдых. Ее гости могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится; каждый вечер обед подавался при свечах в маленькой, располагающей к интимной обстановке столовой.

Рейчел не обнаруживала и следов Гидеона Беста.

Огромная деревянная составная картинка-загадка была разложена в библиотеке, она была наполовину собрана и ожидала очередного желающего повозиться с ней. Днем в субботу, когда ветер чуть успокоился, ради развлечения устроили теннисный турнир. По вечерам было еще слишком холодно, так что приходилось растапливать большой камин в гостиной. После обеда гости уделяли его теплу и мягкому свету должное внимание, потягивая при этом нетерпкое и приятное на вкус вино «Бьюал» с Мадейры. Темой для разговоров служило все, что угодно: от лондонского театра до информации о последнем скачке биржевых курсов в промышленном отделе «Нью-Йорк Таймс», или больших дирижаблей, которые немцы разрабатывали для кругосветных путешествий.

И Рейчел потихоньку начала расслабляться. Она никак не могла понять, почему так нервничала, когда приехала в Брекон Парва. Мрачные воспоминания о том зимнем дне и его необычном завершении оставили ее. Ну и что из того, если она встретит Гидеона Беста? Она довольно часто глазом не моргнув встречалась с другими мужчинами, с которыми занималась любовью. Какая разница между ними и этим цыганом? Тяжелые воспоминания о пролитых слезах, о безумном и оскорбительном самоунижении, о полной потере самоконтроля во время их диковатой любовной свалки она беспощадно подавила.

Воскресным утром, когда вся компания уже была готова отправиться в маленькую церковь в парке на самую помпезную службу в году, Фиона, крепко держа за руки своих мальчишек, одетых в матросские костюмы, попросила Рейчел найти Джеймса, который куда-то запропастился несколько минут назад.

— Очевидно, занялся какой-то ерундой, и совершенно не вовремя. Помнится, он что-то говорил о мышьяке и крысах. — Фиона сердито втянула щеки. — Скорее всего, он в конторе. Будь добра, сходи за ним. Все, кроме него, собрались на службу. Нехорошо, если мы заставим ждать всех остальных прихожан.

Обойдя дом сбоку, Рейчел подошла к конторе. Дверь была открыта. Из нее доносился грубовато-добродушный голос Джеймса:

— На пяти акрах, ты говоришь? Мы не можем этого допустить, не так ли? Будь добр, избавься от них.

Другой голос что-то пробурчал в ответ. Рейчел прислонилась к косяку.

— Сэр Джеймс, Фиона просила меня… — она запнулась.

Сэр Джеймс с улыбкой обернулся к ней. Но не Гидеон. Пока она стояла, словно примерзнув к полу, он попрощался с сэром Джеймсом, вежливо, но не подобострастно приложившись к широкому, замызганному краю своей егерской шляпы. Только тогда он повернулся. Рейчел была уверена, что он должен был узнать ее голос, однако ни малейшего намека на это не отразилось на его лице и в глазах. Она посторонилась, когда он проходил мимо нее, коротко кивнув при этом. То же самое почтение он оказывал всем другим гостям Холла, ни больше ни меньше.

— …просила сходить за вами. — Рейчел закончила свое предложение неловким смешком. — Прошу прощения, я перебила вас?

— Вовсе нет, дорогая. Маленькая проблема в питомниках для дичи. Проклятые крысы. Я-то полагал, холодная зима выведет их всех. Они растащат все яйца и разорят гнезда еще до начала отстрела, если мы не будем начеку. Вот так. А сейчас я готов и жду приказаний. Веди, моя дорогая.

По пути через парк к маленькой церкви, звук колоколов которой громко разносился но окрестным полям и лесам, возвещая пасхальную весть о спасении, Рейчел смотрела на воды озера, волнуемые ветром. Легкое и странное сожаление вспыхнуло было в глубине ее души, но она тут же подавила его. Только в одном она была сейчас уверена. Гидеон Бест в эти дни так же старательно избегал встречи с ней, как и она с ним.

Как и всегда, честная сама перед собой, Рейчел признала, что это ее совсем не радует. Что ж, в конце концов она переживет и это.

В понедельник после пасхи был ясно, светло и ветрено. В лесу зазеленевшие деревья клонили верхушки словно стайка весело шепчущихся девушек. Птицы беспрестанно щебетали и пели гимн новому дню и весеннему обновлению жизни. В лесу кое-где сквозь сплошную зелень пробивались первые голубые блестки, обозначая места, где колокольчики качали раскрывать свои прелестные головки. Предусмотрительно одевшись потеплее в шерстяные брюки, теплый джемпер и шарф, Рейчел впервые за время своего пребывания в Холле вышла погулять одна.

Она знала, где устанавливали вольеры в начале года — на расчищенном от леса участке позади хижины Гидеона. Когда Рейчел подошла к его дому, то увидела человека, который был занят починкой ящика для гнезд. Высокий и широкоплечий, он показался ей знакомым — ну да, помощник егеря, кажется, его зовут Хаммер. На его залитом богатырским румянцем лице засияла широкая улыбка:

— Утро доброе, мисс!

— Доброе утро, — Рейчел испытала молодого человека на прочность своей ослепительной улыбкой. Потом огляделась вокруг, стараясь не выказать, что почувствовала что-то вроде разочарования. Рейчел, как всегда, действовала импульсивно и не признавалась даже себе, что пришла сюда затем, чтобы увидеть Гидеона Беста. Правда, она никак не могла придумать, чем объяснит ему свое появление здесь.

— Прекрасный день!

— Конечно, мисс.

Кивнув, она прошлась вокруг него, забавляясь смущением, с которым его глаза следили за ней. Порывистый ветер трепал ее шарф. Солнечный свет вспыхивал и дрожал на танцующих верхушках деревьев. Она глубоко вдохнула свежий холодный воздух. Почва была мягкая от устилающих ее прошлогодних листьев. Она прошла по дорожке вдоль берега маленького ручейка. Поздние примулы устилали берега своими бледными розетками лепестков совершенной формы. Она сорвала парочку, прикрепила их в петлицу и пошла дальше. Поваленное дерево протянулось над узким потоком. Вскарабкавшись на него, она немного постояла с гордо поднятой головой, вслушиваясь в звонкий смех ручейка, пение птиц и глубокое молчание леса, царящее над всеми этими звуками. Этот был самый блаженный момент за все последние месяцы. Запрокинув голову, она закрыла глаза, чтобы почувствовать на лице солнечное тепло.

Хруст сломанной веточки прозвучал подобно пистолетному выстрелу. Он не повторился, и Рейчел поняла, что звук был вызван намеренно. Рейчел обернулась, глаза ее широко раскрылись от потрясения. Громоздкая фигура Гидеона Беста, потрепанная и мрачная, возникла возле нее, неслышно материализовавшись из тени деревьев. На плече его было ружье, в руках он держал пару кроликов. Собака невозмутимо замерла у его ног. Они долго смотрели друг на друга в молчании.

— Привет! — тихонько хохотнула Рейчел, однако это прозвучало довольно-таки нервозно.

Он кивнул.

— Я вышла погулять. Такой хороший денек.

— Да, я видел тебя. — Последовала маленькая пауза. — Пошел за тобой.

Рейчел прищурилась.

— Шел за мной? А я не слышала.

Он усмехнулся в ответ.

— Ты и не должна была слышать.

Она некоторое время вглядывалась в его лицо, внимательно изучая.

— Я думала, ты будешь избегать меня, — сказала она с грубоватой прямотой.

— Я избегал, — так же прямо ответил он.

Рейчел снова улыбнулась, теперь ее голос звучал уже более спокойно.

— Что же заставило тебя передумать?

Он пожал плечами. Ничем нельзя было вытащить из него признание в том, что вид девушки, спокойно и уверенно стоявшей на бревне, чуть склонив голову, освещенную солнцем, сильно подействовал на него. Как часто темными зимними ночами он, лежа в одиночестве, вспоминал о ней — о том, каким маняще подвижным было под ним ее тело, — и его покой и сон тут же бесследно исчезали.

Гидеон щелкнул пальцами, и собака, отбежав в тень дерева, улеглась там. Он бросил кроликов на землю, осторожно прислонил ружье к поваленному стволу и, присев на корточки, стал собирать хворост.

Рейчел молча смотрела на него.

Гидеон запустил руку во вместительный потайной карман своей куртки, достал спички и две маленькие жестяные походные баночки, вставленные одна в другую и закрепленные полосками темной бумаги. Он развел костерок, прямо из ручейка наполнил одну из баночек и поставил на огонь.

Рейчел следила за его действиями с чувством веселого недоумения.

Он качнул головой.

— Почему ты не садишься?

Она уселась на бревне, подложив ладони под бедра; ощущение кожей руки шершавой коры показалось ей неприятным. Глаза ее продолжали следить за движениями Гидеона.

Он насыпал в баночку заварку из бумажного пакетика и стал ждать, когда закипит вода. Скрестив руки на согнутых коленях, он сидел неподвижно, словно был вырезан из дерева. Кили взглядом следила за хозяином, положив мягкий черный нос на лапы.

Рейчел тоже молчала, прислушиваясь к наполнявшему лес щебету и чириканью птиц. То и дело налетавший порывистый ветер играл ее волосами.

Наконец Гидеон поднял голову, устремив на нее поблескивающие темные глаза. Она с усилием выдержала этот взгляд, испытывая смущение, но стараясь смотреть уверенно.

— Тебе было плохо, — сказал он.

— Да.

— И сейчас тоже.

Рейчел пожала плечами.

Вода забурлила. Он заварил чай во второй баночке, потом перелил его в маленькую оловянную чашку.

— Положить сахар?

— Спасибо, немного.

Гидеон налил темный золотистый напиток в чашку, остатки перелил в баночку, остающуюся на огне.

— Чай, — сказал он с улыбкой, и добавил, мутра-менгри.

Она приняла чашку:

— Спасибо.

Он взял банку большими заскорузлыми ладонями и пригубил чай. Рейчел, поставив свою чашку на колени, заглянула в нее. Оттуда поднимался душистый пар и крепкий запах чая.

— Ну, так ты все еще несчастлива?

Эти слова заставили ее резко вздернуть голову.

— Я так не говорила. В любом случае, — привычные язвительные нотки прорвались в ее голосе, — не волнуйся. В этот раз я не нуждаюсь в утешении. Можешь быть спокоен, я не стану надоедать тебе.

Он усмехнулся ее словам, и эта улыбка заставила Рейчел чуть покраснеть. Она опять уставилась в чашку с чаем.

— Почему ты несчастлива?

Она промолчала.

Лицо Гидеона изменилось, резкие черты его застыли; словно в доме, где только что были приветливо открыты окна, захлопнули ставни.

Только увидев это, Рейчел поняла, что несколько минут назад он осторожно предлагал ей дружбу, но своими словами и поведением она ее отвергла. Она импульсивно протянута руку, но затем убрала ее, не коснувшись Гидеона.

— Пожалуйста, извини, я не хотела быть грубой.

Его лицо немного смягчилось. Он смотрел на нее, не говоря ни слова.

Рейчел, опустившись прямо на покров из листьев, прислонилась спиной к бревну, голова ее откинулась назад. Так и не попробованный чай в маленькой оловянной чашечке согревал ее руки.

— Мне кажется, — начала она после долгого молчания, — что я всегда была несчастлива. Почти постоянно. С того момента, как открыла… — Она остановилась.

— Что ты открыла?

Она без раздумий и колебаний сказала:

— Что я не родная дочь своему отцу. Плод изнасилования. Мать не любит меня, и никогда не любила. Я однажды слышала, как она сказала, — тут она запнулась, — что избавилась бы от меня.

Рейчел не смотрела на Гидеона, взгляд ее был устремлен на ветви, раскачивающиеся над ней и просвечивающее сквозь них ясное голубое небо.

— Как ты все это узнала?

Голос его был спокоен, почти мягок. Она уже слышала эти интонации, но слова тогда были другие: «Иди ко мне, моя ракли». Рейчел вздрогнула.

— Я слышала их разговор. Это была ужасная ссора. Мать хотела уйти от папы и жить с его братом, инвалидом войны. Ах, все это очень тяжело объяснить, но, как бы там ни было, я нечаянно услышала. И знаю, что это правда.

Замолчав, она перевела взгляд на теперь уже заинтересованное лицо Гидеона. Его брови сошлись вместе, на лоб набежала морщинка.

— Я никогда не рассказывала об этом ни одной живой душе. С тот самого дня я никогда не говорила об этом и с отцом. Иногда мне кажется, он думает, что я забыла. — Негромко рассмеявшись резким и болезненным смехом, она поднесла чашку к губам.

— Почему эти воспоминания, да еще такие старые, тебя тревожат?

— Что? — Чуть не расплескав чай, Рейчел резко вздернула голову, устремив на нет гневный взгляд: — Ты что, не слышал, что я сказала? Моя мать была изнасилована какой-то цыганской сволочью, как она сказала. — Она бросила эти слова Гидеону, неожиданно для самой себя стараясь сделать ему как можно больнее. Его лицо не изменилось. — Я и есть результат этого изнасилования. Потому она и не любит меня. Она сказала отцу: «Ты должен был позволить мне избавиться от нее!» Мне тогда было восемь лет. — Она плотно сжала губы, с трудом проглотив вставший в горле комок. — Ты думаешь, после этот можно быть счастливой?

Он задумчиво пригубил чай.

— Не счастливой. И не несчастной. То, что случилось с твоей матерью, не твоя вина. Ошибки твоих родителей — не твои ошибки. Ты должна отвечать за свои поступки, но не за чужие. — Он покачал головой. — Разве человек, который был твоим отцом, сделал тебе что-то плохое?

— Нет! — Она содрогнулась. — Конечно, нет! Напротив, он изо всех сил старался сделать меня счастливой. — Ее голос почти совсем затих, когда она поняла, что Гидеон все же вынудил ее рассказать все это. Она умолкла.

— А твоя мать?

— Ты не знаешь моей матери. — Слова прозвучали резко. — Нам наплевать друг на друга.

— Так. Ты была несчастлива в детстве. По крайней мере, так я понял. Но сейчас? — Темные длинные волосы медленно колыхнулись. — Ты женщина. Красивая женщина со многими достоинствами. — Слова звучали отстранение и не могли быть приняты за комплимент. — Почему твои детские неприятности все еще задевают тебя?

Она отхлебнула крепкий и сладкий, слегка отдающий запахом трав чай.

— Не знаю, — говоря это, она не смотрела на него. — Я только чувствую, что они меня задевают.

Гидеон, пожав плечами, шумно потянулся к банке и налил еще чаю.

— Ты не понимаешь, — сказала она.

— Нет, не понимаю. Все обстоит так, как оно есть. Ничего изменить нельзя. Почему надо расстраиваться из-за того, что могло быть иначе?

— Кажется, это у меня в обычае.

Слова прозвучали так резко, что он вновь повернулся к Рейчел, внимательно глядя на нее и ожидая продолжения. Но она молчала, поэтому он мягко спросил:

— Так, что же с тобой происходит? О чем ты тоскуешь и чего тебе не хватает? И что делает тебя несчастной?

Допив чай, она выплеснула остатки на траву.

— А вот это уже не твое дело.

Гидеон Бест был вовсе не глуп, и хорошо понимал женскую природу, возможно, даже лучше, чем она предполагала.

— Мужчина, — сказал он задумчиво. Следы неподдельного удивления были в его голосе.

Молчание Рейчел могло быть истолковано лишь как согласие. Она вызывающе подняла на него взгляд.

Гидеон, покачав головой, улыбнулся:

— Мне кажется, в это трудно поверить.

— Что я могу кого-то любить?

— Что этот человек может не принять твоей любви, — сказал он просто.

— Но так получилось.

Что-то мелькнуло в его глазах. Отблеск понимания, который не обещал ничего хорошего, острый намек на недоверие. Или на неприязнь?

— Ночь, когда ты пришла ко мне, — сказал он после долгого, задумчивого молчания, — была брачной ночью.

Густой румянец покрыл ее щеки, лицо запылало от отчаяния.

— Тоби Смит? — спросил он спокойно.

— Конечно, нет!

— Почему нет?

Он резкими движениями разметал маленький костерок, затоптал тлеющие угли.

— Почему нет?

Собрав нехитрые чайные приборы, он засунул их в свой бездонный карман.

— Ты была с самого начала права. Это не мое дело.

Атмосфера дружбы и теплоты исчезла. На ее месте сгущалось что-то холодное и опасное. Оно подкрадывалось к ним. Рейчел втиснула руки в карманы, губы ее оставались неподвижными. Выпрямившись, он вновь посмотрел на нее, на этот раз настороженно и с опаской. Кили подошла к хозяину и замерла с поднятой головой в ожидании команды.

— Скажи мне кое-что, — попросил он.

— Что?

— Не случилось ли так, что ты была несчастлива, потому что ничего не делала?

— Ты имеешь в виду, если бы у меня было двенадцать детей, то не осталось бы времени тосковать? — спросила она с едким сарказмом.

В эту минуту Рейчел вдруг показалось, что она ощущает исходящую от Гидеона опасность. Она отступила на шаг назад.

— Нет, — сказал он, — я не это имел в виду.

И без дальнейших объяснений он повернулся, поднял кроликов и ушел. Собака исчезла вместе с ним. Рейчел осталась одна, и в наступившей тишине было слышно, как деревья перешептываются вокруг нее.

Беременность Дафни Смит с самого начала оказалась вещью весьма неприятной. Она постоянно страдала, силы совсем оставили ее. Домашний доктор с профессиональным оптимизмом уверял, что ничего страшного не происходит. Но Дафни с самого начала не верила ему. Вместо того, чтобы набирать вес, она его теряла. Уставала она так, что даже спать не могла. Дафни стала раздражительной, что было ей совсем не свойственно, и это совсем сбивало ее с толку. Дафни не могла сосредоточиться ни на чем, что не касалось ее будущего ребенка.

Поначалу Тоби, который как будто обрадовался этой новости, не замечал ни ее тревоги, ни физических страданий. Он был погружен в свои планы по расширению дела. Самый первый магазин Андерскоров, расширяющий сеть старых, открывался ранней осенью в Бэконтри Хэв. Тоби работал допоздна или в офисе, или на строительной площадке, стараясь проверить каждую поставляемую деталь лично.

— Я не хочу допускать ошибок. Да, мы должны продавать по возможности дешевле. Но хороший товар. И никаких подделок. Это девиз Андерскоров. Наш покупатель должен знать, что может нам доверять.

Дафни повернулась в своем кресле. Она видела его впервые за три дня, даже не зная, где именно он пропадает с утра до ночи.

— Я разыскал фирму, которая специализируется на садово-парковом оборудовании. Обычные мелочи, никаких причудливых новинок. Полагаю, можно подумать о том, чтобы включить в наш ассортимент и некоторые предметы для ухода за садом.

— Конечно. Не можем же мы ждать, пока домовладельцы подскажут нам, в каких товарах нуждаются.

— Не худо продумать это наперед. — Тоби зевнул. Он явно переработал. Но и переигрывал тоже слишком заметно. Потянувшись, он сказал: — Думаю, пора отправляться в постель.

Дафни беспокойно завозилась в своем кресле.

— Нет, еще рано. Я не хочу спать. Посади со мной немного.

На следующий день его опять не было, хотя он туманно обещал вернуться пораньше и еще более неопределенно обозначил время своего возвращения. Дафни подавала ему шляпу, перчатки, шарф и портфель. Смотрела, как он торопливо уходит в мир, где она не может на него влиять. Она чувствовала себя ужасно.

С каждым проходящим днем Дафни все меньше верила, что их чувства настоящие, хотя пыталась убедить себя в обратном. Она была глубоко разочарована и совсем отчаялась.

Поняв, что она беременна, Дафни поначалу была в восторге. Это казалось исполнением всех желаний. Прошло нескольких недель, прежде чем она окончательно убедилась в этом, и тогда ей стало казаться, что они с Тоби создали наконец какое-то подобие настоящей семьи, усиленное и закрепленное общей целью и общими интересами. Стало очевидным, что он, к ее удивлению, даже готов слушаться ее.

Долгие годы общения с отцом приучили ее вести себя крайне осторожно, чтобы не выказать слишком явную заинтересованность или показаться слишком умной. Во многих случаях Тоби честно и открыто обсуждал с ней деловые вопросы, выслушивал ее мнение и предложения со вниманием. Сейчас, совершенно неожиданно, все прекратилось. И она чувствовала, что в этом ее вина, хотя ничего не могла изменить. Она не могла больше поддерживать с ним те же отношения. Ее собственная проблема — это будущий ребенок. И ее болезненность, ее почти невыносимый страх еще больше отдаляли их друг от друга. Он открыто радовался возможности уйти.

Дафни огорчала мысль, что Тоби просто-напросто, как и все молодые люди его поколения, не чувствует ненормальности этого положения. Она была уверена — хотя и не могла сказать, как это получилось, — что очень хорошо знает своего мужа. Дафни не сомневалась, что Тоби не является приверженцем слепого предрассудка, будто женщины в нравственном и в умственном отношении ниже мужчин. Напротив, она была убеждена, что в глубине души он знал не хуже ее, что эта теория — обычная глупость. Трудно сказать точно, когда это убеждение появилось, но ока была уверена, что так оно и есть.

Дафни также была уверена, чисто интуитивно, что источником такого отношения Тоби к женщинам была скромная, обыкновенная, энергичная и до странности загадочная для Дафни Салли Браун. Наблюдая, как ее красавец-муж минует ворота из сварной стали, и, не оглянувшись на нее, направляется по своему привычному маршруту в контору по переполненной людьми дороге, она снова поймала себя на мысли, которая уже не раз вызывала у нее удивление: что же соединяет их двоих.

Историю отношений Салли Браун и Тоби она восстанавливала по крупицам, извлекая их из случайно брошенных разными людьми, в основном Фионой, фраз. Сам Тоби об этом никогда даже не упоминал. Из того, что ей удалось узнать, она сделала необычное умозаключение, что когда-то, в детстве и юности, Тоби и Салли были очень близки. Она знала, что Тоби сирота, что Салли воспитывала его и была единственным человеком в мире, который заботился о нем. Она знала также, что в какой-то момент Тоби почувствовал себя преданным. Дафни встречала Салли всего несколько раз, но ей было очень трудно представить, будто та была человеком, способным на предательство. И было странно и неприятно видеть, как Тоби обращается с ней с почти откровенной грубостью.

Дафни вздохнула, приложила руку к ноющей спине и склонилась на тяжелые перила. Из кухни доносился запах поджариваемого бекона. Повар опять невозмутимо готовил завтрак для миссис, хотя та продолжала настаивать, чтобы его готовили на двоих.

Она прикрыла рот рукой и побежала вверх по ступенькам.

Через неделю Дафни уже знала точно, что с тем маленьким существом, которое боролось за жизнь внутри нее, далеко не все в порядке. Она проснулась от упорной ноющей боли в спине. По счастью в это утро Тоби оказался дома. Она сидела по другую сторону стола, пока он спокойно поглощал свой завтрак. Его глаза были устремлены в утреннюю газету, но он легко преодолевал трудности такого совмещения дел. Дафни снова почувствовала сильный приступ. На минуту боль отпустила, но потом эта пытка продолжилась.

— Ты вечером будешь дома?

— Что? О да, думаю, буду. Сегодня в одиннадцать часов у меня встреча в конторе. Фирма называется «Петалс» или «Беталс», что-то в этом роде. Они занимаются выработкой строительных решений по вполне разумным ценам. — Его взгляд был по-прежнему устремлен в газету. — Возможно, мы примем их предложение.

— Строительные решения? Кажется, мне еще не приходилось с этим сталкиваться?

Он поднял глаза.

— Что? О нет, это дефицитные новые услуги. Я думаю, у тебя, — он помедлил и постарался гладко обойти ее встречный взгляд, — еще будет на это время.

Она уселась в свое кресло поглубже, стараясь облегчить постоянную ноющую боль.

— Да, наверное, ты прав.

Проводив его, Дафни закрыла дверь и на минуту прислонилась к стене. Мэйси, застенчивая горничная, вышла из двери столовой, озабоченно поглядывая на нее.

— С вами все в порядке, мадам?

Она подошла поближе, выражение ее лица было озабоченным.

— Нет, Мэйси, — собравшись с силами, произнесла она. Бледное некрасивое лицо горничной плавало в ее глазах. — Кажется, я себя плохо чувствую. Наверное, надо послать за доктором Оливером.

Она отказывалась сообщить Тоби о своем недуге, пока была еще хоть какая-то надежда спасти ребенка. Затем, когда стало очевидно, что короткая злополучная беременность закончилась, едва начавшись, она сквозь боль и отчаяние согласилась, что надо позвонить в офис мужу.

Тоби еще не вернулся, когда началось кровотечение, и из нее вышел комочек, которому не суждено было стать хотя бы недоношенным ребенком.

Глава седьмая

Хьюго Феллафилд, стоя у окна гостиной с бокалом вина, которое даже не пригубил, задумчиво и печально смотрел на летний парк, окружавший Брекон Холл. Он обернулся, когда в комнату вошла Фиона, уже переодетая к обеду.

— Привет, дорогой. — Фиона подставила ему для поцелуя щеку, кожа ее была нежной и гладкой. — Сегодня ты был занят целый день! Разве можно столько работать? Ты закончил свои дела?

— Более или менее. Сэр Джеймс просил сказать тебе, что будет здесь через полчаса. Он не успел просмотреть все бумаги.

— Ничего страшного, я уже предупредила на кухне, что обед немного задержится. Милый, будь любезен, налей мне немного вина.

Фиона уселась на диван с потертой обивкой, подогнув под себя ноги. Огромный черный ньюфаундленд неторопливо подошел и развалился на полу поближе к хозяйке. Прислонившись к дивану и задрав голову, он не сводил с нее глаз, как бы умоляя погладить его. Она рассеянно протянула к нему руку, устремив взгляд на высокого, загорелого молодого человека, пока тот наливал ей напиток.

— Наконец-то у нас появилась возможность поговорить. Ты давно вернулся?

— Примерно пару недель назад.

То, что Хьюго приехал в Брекон сам не свой, легко определил бы всякий, кто хоть немного знал его. В его улыбке, прежде легкой и добродушной, появилась напряженность, а манера держаться говорила о том, что он погружен в свои мысли.

— Как все прошло?

— Путешествие? О, чудесно. — Хью пришлось сделать заметное усилие, чтобы освободиться от мрачных мыслей, одолевавших его перед тем, как Фиона вошла в комнату. — Дело процветает. У нас превосходный урожай винограда. Особенно хорош тот, что посадили в прошлом году. Да и погода обещает быть замечательной.

— А как твоя мать?

Впервые его лицо озарила искренняя улыбка.

— Она прекрасно себя чувствует и шлет тебе привет. Просила узнать, когда ты сможешь вновь навестить ее. Надеюсь, тебе приятно это услышать? — Он пересек комнату, подал ей напиток и сел на диван напротив, по-прежнему не выпуская из рук свой бокал.

— Спасибо, я очень рада. Надеюсь, очень скоро. Возможно, после возвращения из Ниццы. Я с удовольствием вспоминаю нашу последнюю поездку. Должно быть, сады в Квинта-до-Соль сейчас выглядят изумительно.

— Без сомнения. Мама просто кудесница.

— Потому что она обожает свой сад. Для нее он самый лучший в мире.

Он кивнул в ответ.

Фиона задумчиво потягивала напиток, наблюдая за Хью.

— Твой отец — он ведь не очень часто бывает на острове?

— Что? О, нет. — Хью снова погрузился в свои думы. — Нет, не часто. Раза два в год, а то и реже. Я полагаю, он слишком занят. А мама терпеть не может Лондон. Для нее невыносима долгая разлука с домом и садом.

Его голос звучал спокойно. Стало быть, он тревожился не о семье. Фиона часто размышляла о довольно странных взаимоотношениях между Спенсером Феллафилдом и его спокойной, добродушной, но далеко не покорной женой. Однако как бы ни складывались семейные дела, было совершенно очевидно, что не они являлись предметом беспокойства их младшего сына. В таком случае, это Рейчел. Кто же еще? Фиона испытывала сочувствие к молодому человеку, в некотором роде почти вину. Что заставило ее думать, что эти двое подходят друг другу? Что еще натворила Рейчел? Фиона решила, что у нее нет возможности тактично выяснить причину, не задавая откровенных вопросов. Впрочем, она всегда предпочитала действовать прямо. Потягивая вино, она наблюдала за Хьюго. Затем спросила:

— Ты часто встречался с Рейчел с тех пор, как вернулся?

Он не сделал попытки скрыть свою подавленность.

— Только однажды.

Внезапно он поднялся, и, отойдя к окну, остановился у него, глядя на угасающий свет летнего вечера. Фиона ждала, предоставив ему самому решать, стоит ли продолжать этот разговор. Он повернулся. Его лицо оказалось в тени. Лучи заходящего солнца, падающие из окна, золотили его светлые волосы.

— Я хочу, чтобы она вышла за меня замуж.

— О, дорогой!.. — слова, в которых явственно прозвучало сочувствие, вырвались у Фионы прежде, чем она успела остановить их.

— Разумеется, она отвергла мое предложение. Даже не желает слушать меня, только сердится. Или хуже того — смеется, и это бывает чаще, — Он сделал быстрое, полное отчаяния движение. — Фиона, я безумно люблю ее. Я не могу жить без нее…

— Ты не сможешь жить с ней, мой дорогой.

Хьюго не обратил внимания на ее слова. До сих пор он сдерживал свои чувства, ему не с кем было поделиться, некому излить душу. Те страдания, что он пережил за последние две недели, стали для него нестерпимыми.

— А теперь она и вовсе отказывается видеть меня. — Он залпом осушил свой бокал. — Ты не возражаешь, если я налью себе еще?

— Пожалуйста.

Плеснув в бокал небольшую порцию виски, он продолжал говорить:

— Я позвонил ей, когда вернулся двенадцать дней назад. Я думал только о ней все это время. Я… я рассказал о ней маме, и она предложила пригласить ее на остров — немного отдохнуть, понимаешь? Путешествие туда — уже само по себе наслаждение, ты ведь знаешь. Я думаю, маме просто хотелось познакомиться с ней…

Он посмотрел на свой бокал, отпил из него немного и вернулся на прежнее место. Лениво передвигаясь, собака примостилась у его ног, и он потрепал ее за уши. Весь его вид говорил о том, что он несчастен.

— Наверное, я был слишком откровенным. Мама определенно заподозрила, что это нечто большее, чем обыкновенная дружба. Как бы то ни было, Рейчел пригласила меня зайти к ней. Мы могли бы поужинать вместе, как сказала она, и я рассказал бы ей о путешествии. — В его голосе послышались нотки горечи. — И вот я явился — с шампанским и розами… — он уныло рассмеялся, — …чтобы узнать, что в последнюю минуту она решила пригласить с полдюжины своих проклятых болтливых друзей. Они остались с нами. Боже мой, и как остались! Они пили мое шампанское и смеялись надо мной. И Рейчел приняла в этом участие — ты знаешь, какой она может быть… — он запрокинул голову и быстро осушил бокал.

— Вы поссорились?

— Еще как! Пусть она совершенно не разбирается в людях, но мне такая компания невыносима.

— Я думаю, она знает, что делает.

Он поднял голову.

— Извини, что ты хочешь этим сказать?

— Возможно, это ее способ показать тебе, что вы абсолютно разные люди. — Фиона говорила ласково и терпеливо.

— Но это не так! — Не в состоянии усидеть на месте, он вскочил, подошел к камину, затем вернулся обратно. Гнев, душивший его, выплескивался наружу. — Фи, это не так! Она должна это понимать! Когда мы вместе — только вдвоем — это… — Он сделал неловкий, беспомощный жест, расплескав виски из бокала. — О, я знаю, как бы сентиментально это ни звучало, но это прекрасно! Чертовски прекрасно! Она может быть такой очаровательной, а потом… — В его голосе появилась хрипотца. Он повернулся к ней спиной и, опершись о каминную полку, смотрел на огромный букет летних цветов, украшавший камин.

В комнате стало тихо. Где-то в глубине дома зазвонил телефон. Фиона глубоко вздохнула.

— Хью, — нежно произнесла она, — мне неприятно это говорить, но Рейчел проявляет больше здравого смысла, чем ты. У вас ничего не получится.

— Получится. Я сделаю для этого все, что в моих силах, только бы она позволила.

Фиона покачала головой, но промолчала.

— Все дело в этой проклятой толпе, которая ее окружает… — Его хриплый голос прервался. Он внезапно замолчал.

— Хью, эта толпа, как ты ее называешь — это те люди, с которыми ей приятно проводить время. Как бы ты ни относился к ее друзьям, что бы ни думал о них каждый из нас — мы не в силах изменить Рейчел.

Резко повернувшись, он посмотрел ей в глаза.

— Я вовсе не собираюсь изменить Рейчел. Клянусь! Если она выйдет за меня замуж, я сделаю все, что в моих силах — все что она захочет — лишь бы она была счастлива!

— Из этого ничего не выйдет. — Фиона спустила ноги на пол, подошла к нему и взяла за руку. — Ради Бога, мой бедный Хью! Разве ты не видишь этого? Ты будешь совершенно, совершенно несчастным! Рейчел права.

— Нет! Я не верю в это! И никогда не поверю! Я — как раз то, что ей нужно! Она замечательная девушка, только… — он покачал головой в отчаянии, — …только ведет себя совершенно безумно! Если это будет продолжаться, она… — он замолчал, не решаясь продолжить.

— Вот именно, погубит себя, — спокойно закончила Фиона. — Вполне возможно, ты прав, дорогой. Но поверь мне, пока Рейчел не созреет до понимания того, что ей надо спасать самое себя, ты не сможешь силой заставить ее сделать это. Только доведешь ее до того, что она ударится в крайности. Она не себя погубит, а тебя.

Он молча отвернулся. Лицо его выражало упрямство и нежелание согласиться с ней.

— Тетя Фи, сейчас звонила мама… — В комнату как ураган внезапно ворвалась Филиппа и застыла на месте, увидев Хью. — О, извините! Привет, Хью, я не знала, что ты здесь. Я не помешала вам?

— Разумеется, нет. — Филиппа чмокнула ее в щеку. — Ты говоришь, звонила Салли? — Ее лицо вытянулось в огорченной гримасе. — Неужели она не сможет приехать?

— Да, боюсь, что это так. Она, конечно, посылает миллион извинений, но говорит, что ни в коем случае не сможет появиться здесь на уик-энд. В субботу у нее встреча с избирателями, а в воскресенье занят Эдди…

Фиона засмеялась.

— Не хотелось бы, чтобы это вошло у нее в привычку!

Несмотря на то, что Филиппа была явно расстроена, она рассмеялась вместе с Фионой.

— Если бы мама бросила отца без присмотра, я бы ужасно волновалась. Наверное, она права, что осталась с ним. Тем более что выборы уже на носу. Ей кажется, что ее присутствие поможет отцу набрать побольше голосов среди избирателей-женщин. Но она дает честное слово приехать сюда в следующем месяце.

— Вот и прекрасно. — Фиона опустилась на диван, жестом пригласив Филиппу сесть рядом. — Ну, иди сюда, расскажи нам, как поживаешь. Хорошо ли тебе отдыхается?

— О, чудесно! Сегодня мы гуляли с Гидеоном. Бедняга Гидеон — кроме Кили, теперь еще и я хожу за ним по пятам!

— Если бы он возражал, то сказал бы об этом. А вот и гонг — нас приглашают к обеду. Интересно, где Джеймс?

— Он был в библиотеке, пока я говорила по телефону. Позвать его?

— Да, пожалуйста, дорогая. — Фиона посмотрела ей вслед с нежной улыбкой. — О Боже, как она выросла за последние несколько месяцев. Флип прямо на глазах превращается в весьма привлекательную молодую леди. Что ты скажешь?

— Извини? — Хьюго поднял голову.

— О Хью, не пора ли покончить с этой глубокой задумчивостью? — с легким раздражением сказала Фиона. — Тебе это вовсе не идет. Хватит хандрить, словно ты потерял гинею, а нашел грош.

Пожав плечами, он вздохнул:

— Я бы не стал возражать, если бы нашел этот грош.

— Хью!

Он слегка улыбнулся.

— Извини.

— Вот так-то лучше. — Фиона протянула ему руку. — А теперь можешь сопроводить меня к обеду, а в качестве искупления ты должен рассказать нам о Мадейре. И при этом побольше улыбайся.

Рассказывая о происхождении вина «Мадера» Филиппе, явно скептически воспринимавшей эту историю, Хьюго продолжал думать о своем, и к середине обеда твердо решил, отбросив всякие условности и нарушив светские правила, прервать свой визит и вернуться в Лондон. Он должен увидеть Рейчел и поговорить с ней наедине. Нужно убедить ее, показать ей, как глубоко он ее любит.

— Я не верю! — Филиппа с недоверием качала темноволосой головой. — Ты хочешь сказать, будто это везение, и они случайно обнаружили, что на качество вина благотворно воздействовало путешествие в тропики и обратно?

Стараясь быть галантным, Хьюго попытался сосредоточиться и продолжил рассказ:

— Да, так оно и было. Это общеизвестный факт. Таково предание. Корабельная качка — и жара, разумеется, что очень важно — превратили обычное вино в нечто совершенно великолепное. Вообще-то говоря, сведения о том, что подобное происходит с некоторыми винами, не было новостью даже для шестнадцатого века. Честно признаться, я не очень хорошо разбираюсь в истории происхождения вин — тебе лучше поговорить с моей матерью. Мне кажется, об этом что-то писал Плиний. Древние римляне тоже подвергали свое вино воздействию тепла… — Хьюго помолчал. — Фиона… — нерешительно начал было он, но Филиппа настолько увлеклась, что не обратила внимание на попытку Хью изменить тему разговора.

— Таким образом, выходит, что вино использовали как балласт? Его возили до Индии и обратно, чтобы получить настоящую «Мадеру»?

К чести Хьюго, ему удалось незаметно для собеседницы вернуться к теме их разговора.

— Да, и многие сорта старых вин «Мадера» назывались именами кораблей, на которых они созревали — «Странник», «Быстрый», «Комета», «Ураган». Таким способом изготавливали вина вплоть до нашего века. Тысячи бочек возили до Индии и обратно даже в 1906 и 1907 году…

— Наверное, бочки были ужасно большие?

— Каждая из них вмещала сорок четыре или сорок пять дюжин бутылок, — ответил за Хьюго сэр Джеймс, которого явно забавляла то ли бесцеремонная напористость юной гостьи, то ли ее неосведомленность. — Каждый год с острова отправляют семь-восемь тысяч бочек. Конечно, закон о запрете на продажу спиртных напитков нанес нам тяжелый удар — ведь самым крупным нашим рынком были Соединенные Штаты. В Англии «Мадера» стала входить в моду лишь после окончания войны за независимость, когда англичане вернулись по домам. — Подняв свой бокал, он рассматривал его содержимое взглядом знатока. — Хотелось бы мне знать, понимали ли те храбрые революционеры, что сражались за сухой закон?

— Фиона… — вновь осмелился привлечь внимание хозяйки Хьюго.

— Я думаю, нет, — заметила прагматичная Филиппа. — Теперь они, наверное, переворачиваются в своих могилах.

— …я полагаю, мне придется завтра вернуться домой.

Фиона проницательно посмотрела на Хьюго.

— Но почему? Ты ведь собирался побыть до среды.

Испытывая чувство неловкости, Хью старался не встречаться с ней взглядом.

— Да, я помню. Но мы закончили все дела, — Он обернулся к сэру Джеймсу: — Не так ли, сэр?

— Безусловно. И ты, и твоя мать проделали большую работу. Еще никогда дела не обстояли столь благополучно.

Хью слегка улыбнулся при этих словах, но эта похвала не коснулась его сердца.

— Мне и в самом деле пора возвращаться, чтобы сообщить обо всем отцу. Его не было дома, когда я прибыл из поездки на остров. — Бросив на Фиону беглый взгляд, он отвернулся.

Выражение ее зеленых глаз не оставляло сомнений в том, что Фиона прекрасно понимала — его неожиданное возвращение в Лондон никоим образом не связано с отцом.

— Мальчики огорчатся. Ты обещал взять их на рыбалку, не так ли?

— Я выполню свое обещание. В следующий раз, когда приеду. Но сейчас… Я действительно должен ехать. — На его лице появилось мальчишеское упрямство. — Есть обстоятельства, которыми мне необходимо заняться.

— И эти обстоятельства не могут подождать? — голос Фионы был спокоен.

Наконец Хьюго открыто встретил ее взгляд.

— Совершенно верно, — ответил он. — Эти обстоятельства не могут подождать.

Он позвонил Рейчел на следующий день, как только вернулся домой. Телефон молчал. Переговорив с отцом, он неохотно согласился пообедать с ним в его клубе. Потом снова позвонил Рейчел. И вновь не получил ответа.

Прежде чем отправиться на свидание с отцом, он попробовал дозвониться еще раз, и неоднократно убегал к телефону во время их как всегда угрюмо-неловкой встречи.

Монотонные гудки звучали в его ушах. Он представил себе телефон Рейчел на маленьком, покрытом шелковой салфеткой столике у кресла. Даже услышал слова, которые не раз произносила Рейчел: «Ах, оставь, Хью, этот звонок для меня не важен».

Он вернулся к отцу, рассчитывая закончить обед и тем самым положить конец бесконечным выспрашиваниям и наставлениям.

— Да, старик умер прошлой зимой, но его сын Льюис, если быть справедливым, гораздо умнее своего отца. Он весьма увлечен модернизацией, но не из тех, кто выплескивает воду вместе с младенцем.

Куда она подавалась? Где ее носит, черт возьми? И терзающий душу постыдный вопрос — с кем она сейчас?

— Льюис приобрел у своего кузена небольшой участок земли к югу от деревни. Он расположен достаточно высоко, чтобы выращивать там…

Лишь позже, когда они уже закончили обсуждать деловые проблемы, Спенсер Феллафилд спросил о своей жене.

— Мама? Да, она прекрасно себя чувствует. Сад просто великолепен. Она пристроила к дому оранжерею — пол выложен плиткой и много диковинных растений. Всё очень яркое, в португальском стиле… — Он больше не мог этого вынести. — Послушай, па, извини, но я ужасно спешу. Ты не будешь возражать, если я сбегу от тебя сейчас? У меня еще много дел. Я еще не со всеми успел встретиться с тех пор, как вернулся. И… — его осенила вдохновенная идея, — я пытаюсь войти в контакт с американцами относительно дерева для новых бочек. Ты знаешь, как непросто иметь с ними дела.

Спенсер Феллафилд кивнул. Он даже не упомянул, хотя бы косвенно, о той тяжелой работе, которую проделал Хью во время своей последней поездки на остров. Сын не услышал от отца ни слова похвалы. Хью и не ожидал ничего иного. Ему не приходила в голову даже мысль об этом. Он не ожидал какого-либо одобрения со стороны отца с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понимать значение этого слова. Все, что ему нужно было сейчас — поскорее уйти. Чтобы найти Рейчел.

Он поднялся, неловко отодвинув стул.

— Я свяжусь с тобой через пару дней. — Он чувствовал, что говорит чужим голосом, и презирал себя за это.

— Очень хорошо. Не забудь выяснить, почему в последнее время «Святая Агнесса» все время опаздывает. Это никуда не годится. Расписание существует, чтобы его придерживались, а не игнорировали. «Поттл и Уолтерс» не нравится, когда их заставляют ждать с отгрузкой.

— Да, отец. Я скажу им.

В фойе он нетерпеливо ждал, когда освободится единственный телефон. Дождавшись своей очереди, он набрал номер Рейчел. Гудки, гудки, гудки… Угрюмо опустив голову, он повесил трубку и снова позвонил. Она должна быть дома. Должна.

Наконец после нескольких попыток кто-то поднял трубку.

— Алло?

— Атло? С кем я говорю?

— Со святым Себастьяном, ожидающим мучений. А это кто? — самодовольно ответил голос в трубке. Хью тут же возненавидел его обладателя.

— Я бы хотел поговорить с Рейчел.

— Рейчел? Какой Рейчел?

Хью стиснул зубы.

— Рейчел Пэттен. Это ее номер, разве не так?

Послышался приглушенный смех.

— Рейчел, любовь моя, это твой номер?

Он услышал ее голос, потом снова смех. Телефонную трубку со стуком положили. Спустя несколько долгих минут ожидания трубка ответила голосом Рейчел, не совсем отчетливым, заглушаемым шумом и возгласами.

— Алло?

— Рейчел, это Хью. Мне необходимо увидеть тебя. Сейчас.

— Я не могу. — Неожиданно он почувствовал, что ее веселость улетучилась, уступив место холодной сдержанности. Откуда-то, должно быть, из глубины комнаты, доносились голоса и музыка. — У меня друзья.

— В таком случае попозже. Я приду позже.

— Хью, я не знаю, что мы будем делать потом. Возможно, нам захочется погулять. — Она понизила голос, шум в комнате стих, как если бы она повернулась спиной к присутствующим и прикрыла трубку рукой.

— Позвони, когда освободишься. Я буду ждать.

Наступила долгая пауза, за которой ощущалось раздражение. Он слышал ее дыхание.

— Хью…

— Мне нужно поговорить с тобой. — Он упорно держался убеждения, что если бы мог увидеть ее, поговорить с ней… — Рейчел, мне невыносима мысль о том, что мы не можем быть друзьями.

— Но мы друзья, Хью. — Ее голос по-прежнему оставался спокойным, а слова звучали с наигранной беспечностью.

— В прошлый раз ты говорила совсем другое, — сказал он, понимая, что ему ни в коем случае не следовало упоминать об этом. Но в него словно вселился дьявол, завладев его чувствами.

На этот раз на другом конце провода установилось ледяное молчание.

— Рейчел, прошу тебя. Я должен с тобой встретиться. Пожалуйста.

— Хорошо, — вдруг уступила она. Неожиданно, стремительно, с ледяной холодностью. Шум в комнате нарастал. Кто-то пронзительно закричал, раздался звон стекла. — Сегодня, у меня. Скажем… в десять часов.

— Я… — Хьюго замолчал, поскольку она повесила трубку. Он стоял очень долго, не выпуская из рук тяжелой черной трубки. Огромные вращающиеся натертые до блеска двери, что вели из тихого, отделанного панелями холла с высоким потолком и необыкновенной ширины лестницей в суету Пиккадилли, с тихим шуршанием завертелись, сияя медными деталями. Сквозь стекло телефонной будки он увидел, как отец, выходя, кивнул швейцару в ответ на его почтительный поклон, и с обычным важным видом сел в ожидающее его такси.

Хью медленно и осторожно повесил трубку. Сегодня вечером, в десять часов. Пусть будет так.

Он приехал на десять минут раньше. Припарковал машину в двух кварталах от дома и направился в удушливой темноте к небольшому, запущенному и глухому переулку, где жила Рейчел. Должно быть, когда-то эти дома были фешенебельными. Высокие и узкие городские строения, которым нельзя было отказать в элегантности. Их входные двери возвышались над тротуаром на лестничный пролет. Теперь в Лондоне остались нетронутыми всего несколько таких домов. Потребности огромного города в жилье все возрастали. Большинство из них были разделены на три или даже четыре квартиры.

Квартира Рейчел располагалась на третьем этаже. Во времена, когда весь дом принадлежал одной семье, здесь находились основные жилые комнаты. В гостиной, которая одновременно служила столовой, был балкон, выходящий на улицу. Дверь из крохотной кухоньки вела в небольшой, отделенный перегородкой холл, из которого можно было войти в единственную спальню, некогда бывшую столовой, смежной с гостиной. Маленькая ванная комната на лестничной площадке принадлежала не только Рейчел, но и жильцам на верхнем этаже. Снаружи квартира ничем не отличалась от другого, такого же жалкого вида жилья, что сдавалось внаем на любой улице Лондона. Но внутри она напоминала пещеру Алладина. Ткани экзотических расцветок, тускло поблескивая, обтягивали стены и потолок. Свет, едва проникающий в комнаты сквозь шелковые драпировки окон, придавал ей мрачную изысканность. Диванные подушки сверкали блестками; бахрома из бус окаймляла шторы на дверях и окнах. Полное скрытых тайн и загадок искусство Египта соперничало с несколько безвкусной роскошью Индийского континента и висящими на стенах рисунками Бакста — воплощением самой гениальности.

Хью стоял на темной улице, глядя на окна в поисках какого-либо признака жизни. Но нигде не мерцал огонек. Дом погрузился во мрак.

Впрочем, это ничуть не удивило его. Почему, собственно говоря, в ее окнах должен гореть свет? Это вполне в духе Рейчел — забыть либо проигнорировать ей же самой назначенную встречу. Возможно, она решила пойти с друзьями в какой-нибудь ночной клуб.

Он поднялся по темной, тускло освещенной газовым рожком лестнице и позвонил в дверь. Потом еще раз.

Ему никто не открывал.

Он сделал еще одну попытку. Мимо него прошли, тихонько хихикая, две девушки, разглядывая его, как ему показалось, с явным любопытством.

Он повернулся, чтобы уйти, когда услышал за дверью какое-то движение. Минуту спустя дверь открылась.

— Хью? — В голосе Рейчел звучало легкое удивление. Ее силуэт выделялся в дверном проеме на фоне мягкого приглушенного света. Она была одета в нечто прозрачно-голубое, сверкающее золотом, и ярко-зеленое — ее любимое сочетание цветов, которое идеально подчеркивало бледно-кремовый оттенок ее кожи и тревожный блеск в глазах. Волосы ее были растрепаны, длинная серьга свисала из левого уха; другая сверкнула в руке, когда она с легкой улыбкой на губах жестом пригласила его войти.

— Заходи, — сказала она, откинув голову. Глаза и лицо, освещенные снизу, приобрели какое-то незнакомое ему выражение. — Присоединяйся к нашей вечеринке.

— Вечеринке? — Он огляделся вокруг. Квартира, погруженная во мрак и тишину, на первый взгляд казалась безлюдной. Он рассмеялся: слишком громко и не очень естественно. — Где же твои гости?

Она ответила долгим спокойным взглядом. Хью прошел мимо нее в гостиную. Там царил полумрак. Тяжелые шторы плотно закрывали окна. Густой сладковатый запах наполнял комнату, смешиваясь со спертым воздухом. Повсюду стояли бокалы и бутылки, большинство из которых были пустыми.

Рейчел очень тихо закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, стояла в неподвижности.

— Ну?

Что-то было не так. Произошло что-то очень плохое. Она вела себя слишком спокойно и слишком осторожно. Хью огляделся.

— Ну? — вновь спросила она.

— Я… Рейчел, я хотел поговорить с тобой. Это очень важно. Если бы только ты могла выслушать…

— Только не проси меня выйти за тебя замуж, — прервала она его. Голос ее неожиданно стал хриплым. — Только не это. Не сейчас. Это было бы слишком… — она замолчала, очевидно, подбирая подходящее слово, потом слегка покачала головой; прядь волос упала на ее лицо, — … слишком неуместно.

Наступила долгая тишина, прервавшаяся звуком шагов. Как ни странно, Хьюго не испытал особого удивления. Где-то в глубине души он предполагал — нет, он знал точно, что она занималась чем-то подобным. Когда высокая худощавая фигура возникла в дверях спальни, Хьюго нашел в себе силы обернуться и со странным спокойствием осмотреть незнакомца. Перед ним стоял необычайно красивый темнокожий молодой человек. Лоснящиеся прилизанные волосы откинуты назад, знакомое лицо, смотревшее с каждого щита для афиш и плакатов в Лондоне. На нем сохранялось приветливое выражение, а в глазах, рассматривающих хрупкое тело Хью и его мальчишеское лицо, застыл немой интерес. Он был абсолютно голым, этот обладатель широких плеч, узких бедер и длинных ног.

— Добрый вечер. — Акцент выдавал в нем галликанца. — Вы пришли, чтобы присоединиться к нам? Очень приятно.

— Это Пол, — сказала Рейчел без всякого выражения. — Он француз алжирского происхождения. Не так ли, Пол?

Хью очень медленно повернулся к ней. Она с вызовом взглянула на него, потом, опустив голову, слегка пожала плечами и потянулась к мятой пачке сигарет, лежавшей на столике.

— Я говорила тебе, — сказала она. А затем повторила, подчеркнуто вьщеляя слово. — Я говорила тебе!

Хью повернулся и направился к двери. К счастью, его разум словно бы застыл в оцепенении. Если бы она ударила его, если бы набросилась на него с ножом или топором, она не могла бы быть более жестокой, чем сейчас, а удар, нанесенный ему, не был бы столь сокрушительным. Он очень осторожно закрыл за собой дверь, с трудом нащупал ступеньки на темной лестнице и оказался на пустынной улице. Каждый шаг отдавался у него в голове, отражаясь эхом от возвышающихся, словно башенные стены, домов. Он не взглянул на ее окна и не видел, как отодвинулась штора, уронив на тротуар позади него тусклое пятно света.

Рейчел стояла у окна, смяв в руках бархатную штору и глядя ему вслед. Его шаги замерли, когда он повернул за угол, ни разу не оглянувшись. Закрыв глаза, она прислонила голову к тяжелой, пахнущей пылью ткани. Она услышала позади себя движение, почувствовала близость мужчины и исходящее от него тепло, когда он остановился за ее спиной. Его руки скользнули по ее телу, и он нежно накрыл ладонями ее груди.

— Уходи, Пол. — Ее голос был очень ровным. — Одевайся и уходи. Пожалуйста. Даже для меня есть какой-то предел.

Он замер. Рейчел почувствовала, как он недоуменно пожал плечами.

— Как хочешь, Мадонна.

Она знала, что он выжидает, предполагая, что она передумает. Он не относился к тем мужчинам, которые силой добивались того, чего хотели. Ему это было неинтересно, и он не привык это делать. Рейчел ничего не добавила, и он отошел от нее. Она стояла неподвижно, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к шорохам позади нее. Он дружески поцеловал ее на прощанье, слегка коснувшись губами ее шеи, но Рейчел так и не повернулась к нему. Она все еще смотрела на улицу, когда он, легко и беззаботно сбежав вниз по ступеням на тротуар, весело и беспечно помахал рукой, послав ей воздушный поцелуй.

Она стояла очень долго, не обращая внимания на слезы, которые неизвестно почему текли по ее лицу и капали на переливчатый сине-зеленый халат. В руке она сжимала смятую сигарету, которую так и не закурила. Поднеся руку к лицу, Рейчел вдохнула запах крепкого табака и, разжав пальцы, бросила сигарету на пол.

Все еще пребывая в состоянии оцепенения, она повернулась и вошла в спальню. Постель была измята. Она вынула из уха серьгу, швырнула на стол и встала, глядя на скомканное постельное белье. Затем, не позаботившись о том, чтобы раздеться, забралась на постель и, как дитя свернувшись клубочком, с головой накрылась одеялом.

За окном послышались шаги и чьи-то голоса. Затем раздался смех, тихий и интимный. Потом все стихло.

Рейчел прижала лицо к подушке, закрыла уши руками и плотно сжала веки.

Всю оставшуюся жизнь Филиппа вспоминала те летние каникулы, показавшиеся ей бесконечными. Она вспоминала о том времени как о счастливой поре удивительных открытий, сбывшихся надежд и самопознания. То было последнее лето ее детства.

Поскольку мать и отчим с головой ушли в предстоящие выборы, она проводила большую часть времени в Бреконе. Даже когда Фиона и Джеймс уехали в ежегодное путешествие на юг Франции. Брекон стал ее вторым домом, и она любила его. Она крепко сдружилась с двумя маленькими сыновьями Фионы, Джереми и Джонатаном. Она возилась с ними в детской, придумывая шумные игры, не отходила от них ни на шаг, когда они катались верхом на маленьких и толстеньких пони, устраивала с ними пикники в парке. Как и в прошлом году, она сохранила привычку повсюду сопровождать Гидеона, помогая ему ухаживать за птенцами и кормить их. Она с интересом наблюдала за тем, как они подрастают и начинают вить свои гнезда.

Она знала, что сам Гидеон спал очень мало в это время года, выполняя свои многочисленные обязанности, которые казались на первый взгляд скучными и однообразными, но требовали неустанного внимания днем и ночью. Жарким летним полднем он часто вытягивался во весь рост под деревом, надвинув на глаза поля шляпы, и тут же проваливался в сон. Спал он так крепко, словно под ним была пуховая перина. В это время она молча сидела рядом, оберегая его покой, наслаждаясь тишиной, вдыхая густой аромат лиственного покрова, любуясь медным отливом оперения фазанов, которые долбили клювами солому, набросанную Гидеоном вдоль дороги. С ним она познавала жизнь леса. Он показал ей барсучью нору на дальнем краю леса и огромный раскидистый дуб — любимое гнездовище соек.

Однако не каждый день Филиппа проводила в его компании либо в компании детей. Она часто бродила по парку и лесу, довольная тем, что может побыть одна. Она проводила долгие часы на берегу озера, углубившись в чтение книги или лежа на спине и мечтательно уставясь в яркое голубое небо с плывущими облаками, а порой, перевернувшись на живот, наблюдала за грациозными лебедями, деловитыми шотландскими куропатками и утками. Иногда она не находила себе места под влиянием тех странных и тревожащих душу неожиданных перемен настроения, что непременно сопровождают нас в юности. Сегодня, облачившись в шорты и майку, подставив летнему солнцу и без того уже загоревшую кожу, местами поцарапанную ветвями деревьев, она превращалась в дикого, необузданного ребенка. А завтра по берегу реки бродила в одиночестве, либо часами сидела у озера, задумчиво глядя на спокойную воду и размышляя о чем-то своем, серьезная, сдержанная юная леди в длинной юбке и блузке.

Гидеон, искренне привязавшийся к ней, наблюдал, как она из девочки, почти ребенка, которым была во время их знакомства лишь год назад, превращается во взрослую девушку.

Тем летом Филиппа приняла очень важное решение, которое не вызвало у нее никаких колебаний. Она решила стать учителем. Это было ее давнишней мечтой, насколько она помнила себя. И по мере того, как один долгий летний день сменялся другим, ее убеждение в правильности своего решения все более крепло; ничто иное не могло бы ее устроить. Когда она сообщила об этом матери во время их продолжительного непринужденного телефонного разговора, та удивилась, но не пыталась ее отговорить.

— Если это действительно тебе по душе, милая, ты конечно, должна этим заниматься. Мы обсудим это на следующей неделе, когда я приеду в Норфолк.

Филиппа засмеялась.

— Ты в самом деле на этот раз приедешь?

— Непременно. — Хрипловатый голос Салли звучал решительно. — Фиона убьет меня, если я опять не сделаю этого. Я буду у вас в пятницу.

Фиона также одобрила выбор Филиппы.

— Из тебя получится великолепный учитель. Филиппа, дорогая, это стоящее занятие. Я так рада за тебя.

— Думаю, это решение пришло ко мне давно, когда я сажала в ряд своих медвежат и кукол и заставляла их повторять слова. — Филиппа рассмеялась, вспомнив об этом. — Конечно, в действительности это будет намного труднее.

В тот день, когда должна была приехать Салли, чтобы немного отдохнуть с друзьями, Филиппа была настолько взволнована предстоящей встречей с матерью, что не находила себе места. Хотя ни за что не призналась бы в своих чувствах, если бы кто-то сказал ей об этом. Она помогла Гидеону покормить птенцов, потом вернулась в Холл, попросив разрешения не обедать за общим столом. Она съела свой ленч, сидя в тени небольшой рощицы на берегу озера. Стоял чудесный летний день, теплый и безмятежный. Она откинулась на спину и, заложив руки за голову, устремила взгляд в голубую бездну сквозь филигранное кружевное переплетение ветвей.

Все лето ее не покидало ощущение неминуемости перемен. Все лето она сознавала, что теперь, когда минул ее шестнадцатый день рождения, ее жизнь должна измениться. Часто возникали разговоры о том, что скоро останутся позади занятия в школе, обучение в которой было оплачено семьей ее отца. А также другие разговоры, которым сама Филиппа решительно положила конец. Кем бы она ни хотела стать, она не будет жеманной и благовоспитанной девицей. Одна только мысль об этом заставляла ее содрогнуться. Мать, смеясь, восклицала, крепко прижимая ее к себе:

— О Флип, милая, и слава Богу! Что бы я стала делать, получив чопорную леди вместо дочери?

Филиппа улыбнулась, подумав об этом. О, как ей не терпелось поскорее услышать голос матери, ее легкий смех. Она села, согнув ноги и обхватив колени руками. Вдалеке она видела три фигуры верхом на лошадях — Фиону на красивом гнедом мерине и двух ее маленьких сыновей на толстеньких коротконогих пони. Мальчики сидели, старательно выпрямив спины и то и дело натыкаясь друг на друга. Она наблюдала за ними, пока они не миновали залитую солнцем поляну и не скрылись в тени деревьев. По озеру грациозно плыл лебедь, сопровождаемый выводком молодняка, покрытого пушистым оперением. Над ароматным цветком клевера, покачивающемся на толстом сочном стебле, с громким жужжанием кружилась пчела. Филиппа посмотрела на циферблат. Два часа. Салли ехала из Лондона на машине и обещала прибыть между тремя и четырьмя часами. Есть еще время искупаться и переодеться, а потом она пойдет к сторожке у ворот встречать мать. Она любила сидеть на стене у широких распахнутых ворот. Сэр Джеймс всегда говорил: если посидеть там час, то вся деревня пройдет мимо, а если два, то вполне можно увидеть какого-нибудь незнакомца.

Напевая под нос песенку без слов, она собрала остатки своего обеденного пиршества и направилась по лужайке к Холлу.

Примерно через час, освеженная купанием, с мокрыми волосами, которые отросли до плеч и теперь, просыхая, прядями болтались вокруг ее лица, Филиппа шагала к воротам по извивающейся подъездной аллее. Бен, черный ньюфаундленд, виляя хвостом, плелся за ней. На ней была блузка светло-лимонного цвета с небольшим, украшенным оборками воротником, и яркая цветистая хлопчатобумажная юбка, любимая ею, но явно ставшая слишком широкой в талии, отчего Филиппе пришлось туго затянуть ее поясом.

В последнее время она часто и подолгу стояла перед зеркалом, критически оглядывая себя со всех сторон. Признаться, Филиппа не могла сказать, что ей совсем не нравилось то, что она в нем видела. Кожа у нее, слава Богу, была чистой, без единого пятнышка, которые так портили лица ее подруг, доставляя массу переживаний. На похудевшем за последний год лице с четко обозначившимися скулами выделялись большие темные глаза. Даже ее грудь начала развиваться, хотя, честно говоря, она боялась, что та останется плоской как блин, до конца ее дней. По правде сказать, это происходило не так быстро и она пока была не столь приятной формы, как у Мэтти Берфорд. А вот талия у нее, без сомнения, стала тонкой. И хотя ее внешность оставляла желать лучшего и ей пришлось признаться себе, что она никогда не станет красавицей, ради которой мужчины будут отправляться в дальние странствия и вступать в сражения, в целом ее внешность вполне удовлетворяла ее. На днях, проходя мимо конюшни, она слышала, как присвистнул один из помощников конюха, глядя ей вслед. Конечно, она дерзко проигнорировала такой знак внимания, но стоило ей увидеться с Мэтти, как она в ту же минуту рассказала ей об этом.

Крошечная сторожка у ворот была пуста. Билл и Этель Бартлетты, жившие в ней, с утра до вечера работали в Холле. Свистнув собаке, Филиппа устроилась на стене как на насесте, свесив вниз босые ноги.

Мимо протащилась двуколка с фермы, тяжелая, на огромных колесах, обтянутых резиновыми шинами, запряженная могучим жеребцом, который терпеливо тянул ее за собой. Кучер жизнерадостно приветствовал Филиппу. Мисс Гриневэй, окружная медсестра, чопорная дама, довольно холодно кивнула ей, проезжая мимо на велосипеде. Она восседала на нем, строго выпрямив спину и неуклюже объезжая выбоины, которыми была усеяна дорога. Обогнав ее, прогрохотал фургон мясника. Он свернул на подъездную аллею дома и устремился к заднему крыльцу.

Филиппа спрыгнула со стены и уселась на траве. Прижавшись к ней, собака свернулась клубком. Стало тихо. Она прислонилась головой к стене, вслушиваясь в тишину. Откуда-то повеял легкий летний ветерок, зашелестев листьями вязов, ветви которых укрывали сторожку от дождя и солнца. Наконец до нее донесся шум мотора. Она живо вскочила на ноги, и стояла, опершись о стену и не сводя глаз с поворота дороги. К ее величайшему разочарованию, это оказался вовсе не видавший виды старый черный «Моррис» Эдди. Вместо него из-за поворота на огромной скорости выскочила небольшая спортивная машина, за рулем которой сидел молодой человек в защитных очках, махнувший ей рукой в дружеском приветствии, прежде чем исчезнуть с оглушительным ревом в облаке пыли. Она посмотрела на часы. Уже половика четвертого. На какое-то мгновение она чуть было не решила бросить свое дежурство у ворот и прогуляться до хижины Гидеона. Но тут она подумала о том, как при виде ее засияет от удовольствия лицо Салли. Теперь уже скоро.

Она вновь уселась на траве и обняла собаку.

Спустя долгое время она услышала, как ее окликают по имени.

— Мисс? Мисс Филиппа? Где вы?

В некотором замешательстве Филиппа поднялась на ноги. Через открытые ворота она увидела, как к ней спешит один из помощников конюха, долговязый парнишка лет четырнадцати. Она встретила его у ворот.

— Ты ищешь меня?

Парнишка сдернул с головы неопрятную кепку и остановился, перебирая ее в руках. Его юное, запачканное грязью лицо было серьезным, скорее даже печальным.

— Да. Вас приглашают в дом, мисс. — Он искоса бросил на нее быстрый взгляд, потом опустил голову.

Что-то очень странное и чрезвычайно неприятное начало происходить с Филиппой. У нее засосало под ложечкой, сердце приостановилось, потом глухо застучало вновь, но уже в ином ритме, неравномерно.

— Что-то… что-то случилось?

— Я не знаю, мисс. — Он старался не смотреть на нее. — Они просто послали меня за вами. Я не мог вас найти. Гидеон сказал, что вы можете быть здесь.

Филиппа глядела на него, каждой клеточкой ощущая опасность, свершившуюся трагедию. Парнишка упорно избегал ее взгляда. Внезапно она повернулась и бросилась к дому. Бен, которому почудилось, что с ним играют, радостно запрыгал за ней, чуть не сбив с ног. Она оттолкнула собаку и помчалась по дорожке. Взбежала по пологим ступеням, инстинктивно чувствуя недоброе. В прохладном, затененном холле было тихо, но откуда-то доносились голоса. Из библиотеки? Кто-то — Фиона? — тихо плакал. Почти вне себя от страха, она ринулась к двери и остановилась.

Заплаканное лицо Фионы несло на себе отпечаток страдания. Сэр Джеймс, стоявший рядом, обнимал жену за плечи. Когда вошла Филиппа, он поднял голову, и его обычно доброе и ласковое лицо исказилось в порыве горя.

Филиппа замерла на пороге словно каменное изваяние. Она вдруг ощутила леденящий холод. Жуткая тишина нависла в комнате. Потом Фиона устремилась к ней, прижала к себе.

Со странным спокойствием Филиппа высвободилась и на шаг отступила назад, как бы не желая принимать утешения.

— Что-то с мамой, да? — спросила она едва слышно. — Что-то случилось с мамой?

И тут Фиона снова метнулась к ней, обхватив руками хрупкую неподатливую фигурку. Она не могла вымолвить ни слова. Спустя некоторое время сэр Джеймс нежно, но решительно освободил Филиппу из объятий жены и взял девочку за руку.

— Пойдем, детка. Присядь. Мне очень жаль, но ты права. Что-то случилось с твоей мамой. Филиппа, дорогая моя, тебе придется быть храброй девочкой. Боюсь, у нас плохая новость. Очень плохая.

Глава восьмая

Тоби услышал телефонный звонок, затем голос новой прислуги, Паркер, подошедшей к телефону. Должно быть, она, как всегда, с опаской держала трубку в нескольких дюймах от уха и изо всех сил кричала в микрофон — не доверяя всяким техническим ухищрениям, ока больше рассчитывала на громкость своего голоса.

— Дом Смитов! Алло? Да! Простите? Да, дома! Что мне сказать? Кто это?

Он погасил окурок сигареты, расправил газету, открыл ее на той странице, где помечались колонки с новостями экономики, и потянулся за бокалом виски. Хотя окна небольшого кабинета выходили в сад, залитый послеполуденным солнцем, в нем было прохладно, поскольку плотные шторы не пропускали света. Большое кожаное кресло, преподнесенное Амосом в дар, как и многое другое в этом доме, было чрезвычайно уютным. Он услышал за полуоткрытой дверью торопливые шаги Дафни.

— Да, алло? Да, это я. Ах, леди Пейджет, как приятно…

Тоби пробежал глазами финансовые новости. Спекулятивный ажиотаж в Америке доходил почти до состояния лихорадки. Обладатели железных нервов и тугих кошельков без труда могли нажить себе состояние. Если он не вложит в дело все деньги до последнего пенни, то… Он поднял голову, его ухо уловило приглушенный, полный тревоги голос жены.

— Что? О нет! Этого не может быть! Леди Пейджет… Фиона… я… — Она замолчала. В нависшей тишине неожиданно возникла тревожная напряженность. — Как-как это случилось?

Тоби отложил газету и поднялся из-за стола. Звук его шагов тонул в мягком пушистом ковре. Он направился к двери и распахнул ее. Дафни стояла с телефонной трубкой возле уха, на перекошенном от ужаса лице выражение неверия в происшедшее. Когда он открыл дверь, она подняла на него глаза. То, что он увидел в них, заставило его в два шага пересечь холл и выхватить трубку из ее рук.

— Фи? Это Тоби! Что такое? Что случилось?

Фиона пыталась сдержать слезы.

— Тоби… я не хотела говорить тебе по телефону — вот почему я позвала Дафни.

— Говорить о чем? Фи! Говорить о чем?

— О Салли… — Голос Фионы замер. Смертельно усталый голос, пробивавшийся сквозь слезы, душившие ее. — Тоби, это ужасно, но ее нет в живых.

В комнате стало тихо, лишь ритмичное тикание напольных часов нарушало покой. Спустя несколько мгновений тишину разорвал оглушительно громкий бой. Один. Два. Три.

— Тоби? Тоби, дорогой — ты меня слышишь?

Четыре, Пять. Тишина.

— Тоби?!

— Как? — Единственное слово, на которое у него хватило сил, он произнес чужим хриплым голосом.

— Автомобильная катастрофа. Сегодня в полдень. Она затормозила, чтобы не сбить собаку — проклятая тварь выскочила на дорогу, — и налетела на грузовик, который шел навстречу. Другие подробности мне неизвестны. Нам только сообщили, что она умерла мгновенно.

Он стоял словно окаменевший, невероятным усилием воли пытаясь держать себя в руках.

— Где Флип?

— Она здесь, с нами.

— Как она?

— На грани потери рассудка. — У Фионы перехватило дыхание, она не могла больше говорить.

Тоби закрыл глаза. Эта секунда, казалось, была бесконечной. Дафни приблизилась к нему, положив ладонь на его руку.

— Она… она, разумеется, останется с нами. Во всяком случае, на некоторое время, — наконец вымолвила Фиона. — Эдди едет сюда. О Тоби, как это могло произойти! Тоби?

Без всякого выражения на лице он протянул трубку Дафни, словно у него не было сил держать ее, и отвернулся. Она взяла ее, встревоженно глядя ему в глаза.

— Леди Пейджет? Это Дафни. Да-да, он здесь. Какая страшная случайность. Да-да, конечно…

Тоби вернулся в кабинет, взял бокал и залпом осушил его.

— Вы дадите нам знать? Благодарю вас. И если только мы чем-нибудь можем помочь — хотя бы чем-нибудь… Да, спасибо. Увидимся. И еще раз примите мои соболезнования. Я знаю, вы были очень близки с миссис Браун. Передайте мое сочувствие Филиппе и мистеру Брауну.

Тоби очень осторожно поставил бокал на стол. Он услышал, как Дафни повесила трубку, и ощутил ее присутствие в комнате, но не обернулся.

— Тоби… — сказала она неуверенно. — Тоби, дорогой, я не нахожу слов… Такой ужас… Я знаю… — она замолчала, Что она могла знать? Ничего. Только то, что никогда не видела его в подобном состоянии.

Он кивнул.

Приблизившись, Дафни взглянула в его помрачневшее лицо. На ее собственном лице, как в зеркале, отражалась озабоченность и горе, потрясшее его.

Он стоял не шелохнувшись и смотрел в пустоту.

— Ты хочешь выпить?

Тоби не ответил. Казалось, он едва дышит.

Она плеснула виски в бокал и протянула ему. Он взял бокал, не сказав ни слова, и одним глотком осушил его.

— Я думаю, тебе лучше присесть. — Его оцепенение было пугающим, таким она никогда его не видела.

— Чертова авария, — произнес он наконец совершенно чужим голосом, в котором кипела такая ярость и ожесточение, что она вздрогнула. Его руки были крепко сжаты в кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Он запрокинул голову назад в порыве нахлынувшего на него горя. — Проклятая, глупая сука! Она всегда ездила как сумасшедшая! — Его голос прозвучал надтреснуто-хрипло.

— Тоби! Тоби, прошу тебя… — Искренне обеспокоенная Дафни попыталась усадить его на стул. — Пожалуйста, сядь.

Отстранив ее, он подошел к каминной полке и вцепился в нее руками, глядя вниз на пустую каминную решетку. Она беспомощно стояла, наблюдая за ним. Через некоторое время он повернулся. Его лицо стало спокойнее. Видимо, ему удалось обуздать свои чувства. Упрямо стараясь унять дрожь в руках, он вынул из кахшана портсигар, достал папиросу, и прежде чем закурить, резко постучал ею о серебряную крышку. Пламя зажигалки не дрожало. При его свете она рассмотрела его глаза, столь глубоко ушедшие в себя, столь переполненные болью, что у Дафни сжалось сердце. Однако когда он заговорил, голос его звучал почти спокойно.

— Бедная Флип, — сказал он. — Бедный маленький дьяволенок.

В дверь постучали.

— Войдите.

Когда Паркер появилась на пороге, Дафни едва взглянула на нее. Она не могла отвести взгляд от лица мужа. За все то время, которое она его знала, она никогда не видела Тоби в подобном состоянии и не подозревала, что он способен на такой взрыв чувств.

— Да, Паркер?

— Прошу прощения, мадам, повар говорит, ужин готов и его можно подавать. — Светлые, слегка навыкате глаза прислуги выражали сочувствие, смешанное с любопытством.

Дафни повернулась к мужу.

— Тоби, — нежно спросила она, — может быть, ты поужинаешь?

Он уставился невидящими глазами в пространство перед собой, теребя в пальцах зажженную папиросу, которой так ни разу и не затянулся.

— Тоби?

— Извини, что ты сказала?

— Ужин готов. Ты поешь немного?

Казалось, он с трудом понимает слова, так далеко блуждали сейчас его мысли.

— Что? О нет. Дафни, послушай, мне надо идти… — Загасив папиросу, он сбросил домашнюю куртку из голубого бархата. Движения его были резкими и решительными.

— Идти? — Она была поражена. — Но куда? Что ты хочешь этим сказать?

Он почти бегом выскочил в холл, где задержался, поспешно натягивая пиджак.

— Надо. Вот и все. Я не задержусь. По крайней мере… — Замолчав, он быстро провел рукой по волосам. — Я хочу сказать, не беспокойся обо мне.

Она поспешно вышла вслед за ним и взяла его за руку.

— Но куда ты? Тоби, дорогой, ты не должен выходить из дома в таком состоянии. Ты только что перенес шок…

Он нетерпеливо покачал головой.

— Дафни, не надо. Пусти меня. — Он произнес эти слова тихим голосом, но в его голубых глазах горел опасный огонек. — Я скоро вернусь, обещаю тебе. А сейчас отпусти меня.

Дафни отступила на шаг, и он вышел из дома — без шляпы, в мягких домашних туфлях. Тоби, который тщательно следил за своим внешним видом и всегда был безукоризненно элегантен. Но Дафни была не в силах остановить ею. Она понимала это. У двери он помедлил, полуобернувшись к ней.

— Извини, — сказал он и ушел.

Некоторое время она стояла не двигаясь в наступившей тишине, сложив перед собой руки словно в молитве. Когда она повернулась, Паркер, глаза у которой от изумления полезли на лоб, нерешительно топталась на месте.

— Паркер, пожалуйста, передай повару, что я поужинаю в кабинете одна, — сказала Дафни мягким спокойным голосом.

— Да, мадам. — Девушка заспешила прочь.

Вернувшись в кабинет, Дафни наклонилась, машинально взяла газету, которую читал Тоби, аккуратно сложила ее и убрала в ящик стола.

Куда он ушел? Куда и почему? Почему она не смогла удержать его здесь, в безопасности? Возможно, ей удалось бы смягчить удар, хоть немного облегчить его боль…

Дафни подошла к окну и остановилась, прижав ладони к животу и глядя перед собой невидящими глазами. Она вновь испытывала недомогание. Ей бы следовало сказать ему. Уже несколько недель она знала, что опять ждет ребенка.

За окном грациозно, словно балерины в танце, летали ласточки, то устремляясь вниз, то взмывая к облакам.

Она сглотнула подкатившую от тошноты слюну. А что бы изменилось, если бы она сказала ему — сейчас или раньше? Он все равно бы не остался. Она была уверена в этом.

В соседней комнате бренчало пианино, издавая дребезжащие звуки. Несколько далеко не трезвых голосов нестройно затянули песню. Воздух был тяжелым от сигаретного дыма. За открытой дверью, лязгнув буферами, прогремел ярко освещенный трамвай. Тоби устроился поудобнее у грязной, залитой пивом стойки бара. У него был неопрятный вид — воротник рубашки расстегнут, галстук развязан, волнистые волосы взъерошены. Барменша, пышная особа неопределенного возраста с блестящими, медного цвета волосами, похожими на проволоку, наклонилась к нему, продемонстрировав ложбинку бюста таких необъятных размеров, что от его вида захватывало дух.

— Еще порцию, милый?

— Да, спасибо. И пачку «Плейерс». — Резким движением он подвинул ей свой бокал из-под виски.

Она взяла бутылку.

— Двойную?

Тоби кивнул, разглядывая толпу посетителей. Когда барменша протянула ему пачку, он снял целлофановую обертку, вынул сигарету и закурил, выпустив дым в потемневший от копоти потолок. Он почувствовал во рту отвратительный вкус и ощутил пока еще слабую пульсирующую боль в глазах и висках. Барменша вернулась и с шумом поставила рюмку на стойку бара.

— Одиннадцать с половиной пенсов за сигареты, милый, шиллинг и два пенса за виски.

Он швырнул полкроны; монета заскользила по мокрой стойке.

Барменша взяла ее и отсчитала сдачу, с интересом разглядывая посетителя, пока тот клал деньги в карман.

— Ты нездешний, не так ли?

Тоби покачал головой.

Она улыбнулась, показав щербатые зубы.

— Решил покутить?

— Можно сказать и так. — Он угрюмо потягивал виски.

Она язвительно засмеялась.

— Вот это мне нравится. Парень понимает толк в веселье.

Не обращая внимания на ее дружескую иронию, он выпил остатки виски и поднялся.

— Спасибо, — скупо поблагодарил он барменшу.

Летняя ночь была теплой. Небо еще не успело потемнеть и светилось на горизонте бледной полосой. На его фоне, слева от Тоби, четко выделялись казавшиеся мрачными в этот час силуэты корабельных мачт и подъемных кранов. Он бродил по узким улочкам, засунув руки в карманы и ссутулив плечи. И рядом с ним неотступно скользила тень проказливого и неугомонного мальчугана, которого твердо держала за руку молодая смеющаяся женщина. Молодая женщина, почти девушка, которая подобрала его, когда он слонялся по этим самым улицам, бездомный и всеми заброшенный. Которая мужественно боролась за него, не будучи его кровной родственницей. Которая кормила его, хотя сама голодала, согревала теплом своего тела, когда он готов был умереть от холода на глазах равнодушного мира. Которая любила его. И хотя он никогда не мог заставить себя признаться в этом, он знал, что она любила его всегда.

Где-то отворилась дверь. На тротуар у его ног упал ярко освещенный прямоугольник. Музыка, сигаретный дым, неестественно оживленные голоса. Еще одна пивная.

Он вошел, с ожесточением сильно захлопнув за собой дверь.

В пивной было весьма многолюдно. Тоби с трудом протиснулся к стойке, расталкивая посетителей локтями, пихая их в спины и бросая по сторонам свирепые взгляды.

— Эй, приятель, полегче! Смотри, куда идешь!

Он не обращал внимания на оклики. Заказав порцию виски, выпил ее залпом, как и множество предыдущих за те бесконечные часы, что прошли с тех пор, как он вернулся в свой старый мир, покинув вновь приобретенный. Потом заказал еще.

— Подожди своей очереди, дружок!

Предложение прозвучало достаточно дружелюбно, чего нельзя было сказать о взгляде, который метнул на него мужчина могучего телосложения, произнесший эти слова.

— Иди ты знаешь куда? — сказал Тоби очень четко.

— Что-о-о? — Здоровяк, по всей видимости, докер, свирепо двинулся на него. Он был мощен как танк.

— Оставь его, Дасти, пойдем. — Кто-то схватил здоровяка за руку, пытаясь оттащить в сторону.

Тоби усмехнулся самой отвратительной улыбкой, на которую только был способен.

— Я выпущу кишки этому ублюдку! — взревел здоровяк.

Чувствуя себя почти довольным, Тоби выпрямился.

— Ну, давай. Попробуй.

Здоровяк неуклюже подпрыгнул, отбросив удерживающую его руку, и ринулся на Тоби. Тот слегка уклонился в сторону — довольно ловко, если принять во внимание количество спиртного, которое туманило ему мозги и замедляло движения. Мужчина грохнулся о стойку бара. Зазвенело, рассыпаясь сверкающими искрами, разбитое стекло.

— Эй, вы! Какого черта? Нашли место для игры! — Барменша пришла в ярость. — Джордж? Джордж? Куда ты провалился? Скорее сюда!

Нападавший повернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с усмехающимся Тоби. Он снова с ревом устремился на обидчика, но на сей раз, к несчастью, Тоби не рассчитал свои движения. Руки Дасти, как стальные обручи, с бешеной силой сжали его, сдавили грудную клетку, вытесняя из легких остатки воздуха. Почти инстинктивно Тоби резко поднял вверх колено. Он увидел, как исказилось от боли лицо здоровяка и раскрылся рот. Тоби ощутил омерзительный, застоявшийся запах табака и пива. Но руки противника по-прежнему крепко держали его. Сцепившись в один клубок, они рухнули на пол.

Барменша выскочила из-за стойки со щеткой, осыпая их бранью. Посреди хохота зевак она колотила обоих, пока они катались по грязному полу, покрытому толстым слоем пыли, которую никто не убирал по крайней мере неделю. Она визжала, как сущий дьявол:

— Джордж! Джордж, черт тебя возьми! Кто-нибудь, позовите этого болвана!

Тоби воспользовался зубами и головой. Здоровяк под ним пробурчал что-то себе под нос — его медвежья хватка ослабла, и Тоби освободился. Но удар щеткой пришелся прямо ему по плечам. Он перевернулся, прикрывшись своим соперником, как щитом. Хохот усилился, когда он почувствовал, как щетка дубасит здоровяка.

— О Боже! — простонал тот.

— Джордж, наконец-то! Где ты был? Я уж думала, уехал в свою проклятую Ирландию. Вышвырни отсюда эту парочку!

Они продолжали кататься по полу. Каким бы рослым и крепким ни был Тоби, он почувствовал, что его схватили за воротник, подняли в воздух и встряхнули, как терьер встряхивает пойманную крысу.

— Вот так, ребятки. Что, хочешь побороться со мной? Ну-ка, попробуй.

Рука отпустила его. Покачиваясь, Тоби пытался устоять на ногах. Когда он поднял голову, то увидал перед собой похожую на широкое металлическое блюдо физиономию, которая увенчивала торс столь могучий, что он вполне мог послужить моделью для Кинг Конга. Физиономия под рыжими космами совсем не выглядела дружеской. С обезоруживающей улыбкой на лице Тоби осмотрительно отступил назад. Его соперник рывком поднялся на ноги и встал как вкопанный, при виде Джорджа. Тот покачал массивной головой.

— Ну?

Вид у здоровяка был оскорбленный.

— Не смотри на меня так, Джорджи. Ты меня знаешь. Я тут ни при чем. Посмотри лучше на эту шикарно разодетую задницу…

Толпа приглушенно загудела в знак молчаливого согласия.

Палец, по толщине напоминавший короткий воровской ломик — «фомку» — уткнулся в грудь Тоби.

— Тебе, парень, лучше убраться отсюда. Прямо сейчас. Немедленно!

И Тоби оказался на улице.

Уже совсем стемнело. Улица освещалась грязными, тусклыми фонарями, которые отбрасывали вокруг нечеткие, мозаичные тени. Тоби стряхнул с себя пыль и сделал несколько движений, разминая ноющее от боли тело. Проведя ладонью по лицу, он обнаружил на нем кровь.

— Э-э-э… мистер?

Он обернулся. Вслед за ним из пивной вышла девушка. Она была высокой и худощавой, с копной темных волос, которые обрамляли остроскулое маняще-привлекательное лицо, на котором горели яркие глаза. При свете фонаря можно было рассмотреть крупный рот; губы были накрашены яркой помадой. Она прислонилась к стене. Ее юбка была очень короткой. Он даже не мог припомнить, приходилось ли ему когда-нибудь видеть нечто подобное. Она плотно обтягивала ее бедра и зад.

— Пожалуй, ты похож на парня, от которого можно было бы ожидать… э-э-э… кое-какого утешения. — Она сделала недвусмысленный, наводящий на совершенно определенные размышления жест.

Тоби стоял молча, слегка покачиваясь, засунув руки в карманы, и разглядывал ее. Он понимал, что имеет все шансы на успех.

Она оттолкнулась от стены и направилась к нему, широко шагая на длинных и худых ногах. Даже с большой натяжкой ее нельзя было назвать красавицей, но было в ней что-то, невольно притягивающее взгляд, По-видимому, она это знала и умело этим пользовалась. Свет фонаря затерялся в ее спутанных волосах, осветил острые черты ее лица, хищного и бесконечно чувственного. Ярко накрашенные губы приоткрылись в легкой улыбке.

— Ты попал в небольшую переделку там, в пивной. — Прежде чем Тоби понял, что она делает, девушка подошла совсем близко к нему. В ее руке оказался неряшливо смятый комочек, в котором с большим трудом можно было угадать носовой платок. Слегка смочив его слюной, она потерла им уголок его рта. Он вздрогнул от грубого прикосновения. Платок с кровавым пятном исчез в недрах ее сумочки.

Она стояла очень близко, и Тоби знал, что она чувствует реакцию его тела. Она томно улыбнулась, подняла худые руки и обвила их вокруг его шеи.

— У меня есть хорошенькое местечко как раз за углом. Соображаешь? — Поднявшись на цыпочки, она высунула острый язычок и облизнула его разбитую губу. — Но это будет тебе стоить довольно много. Согласен?

— Конечно! Еще бы!

— Ты джентльмен, не так ли? О, мне всегда хотелось согрешить с джентльменом. Ты не против? — Ее голос был тихим и хриплым. Длинные, костлявые пальцы скользнули по его шее и замерли в волосах.

Он схватил ее за узкие запястья и крепко сжал, чтобы она почувствовала боль, потом с силой опустил ее руки вниз и завел ей за спину, прижимаясь к ней. Она не сопротивлялась и не протестовала. Он увидел, как сверкнула полоска белых зубов между огненно-красными губами, и грубо поцеловал их, сознавая, что причиняет боль. Худощавое сильное тело, казалось, было готово вдавиться в него.

Из близлежащего дока донесся мелодичный гудок судна, покидающего верфь во время прилива.

Рейчел узнала о смерти Салли лишь на следующий день, почти через сутки после трагедии. Ей сообщил отец, в напряженном голосе которого она ощутила горе. Она могла представить себе, что он чувствует сейчас, потеряв женщину, которую когда-то любил. Однако она заметила, что даже в этой чрезвычайной ситуации он не поинтересовался, где она была в тот день и ту ночь, когда он пытался связаться с ней. Она тоже умолчала об этом.

— О, как это ужасно! Умерла? Салли? Не могу в это поверить!

— Никто не может в это поверить…

Рейчел сбросила туфли. На ней все еще было легкое, золотисто-зеленое платье из шифона — теперь уже ни на что не годное, — которое она надела вчера вечером, собираясь на вечеринку, превратившуюся в своего рода оргию. Впрочем, это никого особенно не удивило. Она чудом избежала ареста, благодаря собственному инстинкту с одной стороны, и знанию местности — с другой. Она висела на волоске. Еще пара минут — и все сложилось бы иначе. Голова разламывалась от боли, изо рта пахло как из сточной канавы. Рейчел посмотрела на себя в зеркало. Одна серьга потерялась. Она была совершенно разбита. От пережитого потрясения ее лицо побледнело и осунулось. В какой-то миг она увидела себя через много-много лет, совсем старой, и отвернулась от зеркала.

— Как это произошло?

— Фиона сказала, что она свернула в сторону, чтобы не наехать на собаку, и столкнулась со встречным грузовиком. — Бен Пэттен пытался взять себя в руки, и ему удалось овладеть своим голосом. — Смерть наступила мгновенно.

— О, па! — Понимание того, что он сейчас говорил, только теперь начало проникать в ее сверхобостренное сознание. До этого момента она была погружена в собственные мысли. Неожиданно слезы хлынули ручьем. Она не могла говорить, лишь беспомощно качала головой. — Салли, — произнесла она наконец, — из всех людей…

— Да, — послышался тихий ответ.

Спустя много лет она вновь услышала голос матери — слова, которые она не могла забыть и которые никогда не осмеливалась произнести вслух. Интересно, помнит ли их отец так, как помнила она, слог за слогом, даже интонацию, с которой они произносились — полную злобы и одновременно торжествующую.

— Я знаю! Я все знаю о тебе и Салли Смит! Я могу назвать дни и часы…

— Па… — начала было она, но остановилась. Ее отец не был экспансивным человеком. Сдержанность, которой он окружал и защищал себя все эти годы, трудно было преодолеть. — Ты хочешь, чтобы я приехала? — спросила она.

Некоторое время он был в нерешительности.

— Нет, милая. Благодарю тебя, но в этом нет необходимости. В любом случае, мне придется уехать примерно через час. Поэтому в твоем приезде нет смысла.

— Ты… с тобой все в порядке? — Она хотела сказать вовсе не это, но нашла лишь эти слова, совсем не подходящие для того, чтобы выразить все, о чем она думала, что накопилось в ее душе за все прошедшие годы.

В те несколько секунд, что последовали за ее вопросом, у Рейчел неожиданно возникло ощущение, что отец на грани нервного срыва. Однако когда он ответил: «Да, моя дорогая. Я в порядке», его голос был твердым, как всегда, и ощущение тревоги пропало.

Повесив трубку, она долго стояла, склонив голову, до боли прижав пальцы к глазам и стиснув зубы, чтобы не расплакаться. В далеком-далеком детстве Салли Смит была для нее матерью, другом и старшей сестрой. С тех пор, как Салли переехала на север и впоследствии вышла за Эдди Брауна, их отношения стали значительно менее близкими. Но ни один ребенок не забудет искреннюю доброту и веселый смех. Тем более ребенок, сознание которого отягощено непосильной для него ношей.

— К черту все! — сказала Рейчел с несчастным видом. — Проклятье!

Так много слов не сказано. Столько добрых дел не отплачено. Теперь уже слишком поздно.

Эта мысль породила другую, которая сковала ее, заставив отодвинуться в тень ее собственное потрясение. Мысль, от которой поблекло ее собственное горе.

Тоби.

Без раздумий она потянулась к телефону.

В трубке долго звучали гудки, прежде чем кто-то ответил на ее звонок.

— Дом Смитов! Алло? — Голос был столь пронзительным, что у нее чуть не лопнули барабанные перепонки.

— Добрый день. Мистер Смит дома?

Наступила неловкая пауза.

— Боюсь, его нет. Нет.

Рейчел старалась говорить сдержанно.

— А миссис Смит? Она дома.

— Э-э-э… да, дома. Что ей сказать? Кто спрашивает?

— Рейчел Пэттен.

Трубку с шумом положили. Несколько минут было тихо. Затем Рейчел услышала быстрые шаги по деревянному полу. Казалось, она почти бежала.

— Рейчел? — Голос Дафни был напряженным и слегка запыхавшимся.

— Дафни, это я… Ты слышала о Салли?

— Да. Просто ужасно!.. Всегда кажется, что такое может произойти с кем угодно, только не с тобой.

— Ты права… Дафни, я хотела узнать, как воспринял это Тоби? С ним все в порядке? Они с Салли были близки одно время. Должно быть, он ужасно переживает… — Ей пришлось ждать ответа довольно долго. — Дафни? Алло?

— Я не знаю, что тебе сказать…

— Извини?..

— Я не знаю, как он это воспринял. — Дафни говорила очень тихо, до Рейчел едва доносились ее слова. — Он ушел. Сразу, как только позвонила Фиона. И не вернулся домой.

— Что значит, не вернулся? А где он?

— Не знаю. Я подумала… когда Паркер сказала, что звонишь ты… возможно, ты сообщишь, что он у тебя.

Мысли перепутались в голове Рейчел. Ее потрясенное сознание работало медленно, но все-таки работало.

— Ты хочешь сказать, услышав о случившемся, он ушел и не возвращался?

— Да.

— Давно?

— Вчера, примерно в это же время. О, Рейчел, я так беспокоюсь за него…

Дафни не спала ни днем ни ночью. Ее одолевали кошмары, тревога за Тоби и страх. Страх за неродившееся еще дитя, о котором Тоби ничего не знал. Она боялась, что ее переживания подвергнут ребенка еще большему риску, который, как трезво замечали доктора, и без того уже существовал. Она провела бессонную ночь, вслушиваясь в каждый звук на улице и ловя каждое движение, каждое малейшее изменение внутри себя. Во время этой второй, такой важной для нее беременности она утратила присущее ей природное спокойствие и разумную практичность. Потеря ребенка сильно подействовала на Дафни, но ей пришлось переживать страдание в одиночестве. Отец и муж выразили свое разочарование и, в какой-то степени, жалость. Она не оправдала их ожиданий. Бремя ответственности за случившееся и истинное горе обрушились на Дафни, и некому было поддержать ее. Она испытывала чувство вины, хотя доктора вновь и вновь убеждали ее, что выкидыш не был ее виной. Когда она поняла, что в ней зародилась новая жизнь, то не могла сказать, какое чувство посещало ее чаще — страх или исступленная радость. Никогда прежде Дафни Андерскор не приходилось оказываться в подобной ситуации. Ей приходилось бороться то с одним, то с другим из этих диаметрально противоположных состояний. До сих пор, пока жизнь шла своим чередом, без резких перемен и опасных неожиданностей, она ревностно оберегала свою тайну и ей удавалось сохранить характерное для нее чувство самообладания. Но последние двадцать четыре часа подвергли ее мучительному испытанию.

— Я… — начала было Дафни, но тут же умолкла, с ужасом ощутив, что находится на грани истерики.

Рейчел ждала. В ней шевельнулось непрошенное сочувствие. Разве могло такое трогательно беспомощное существо справиться со всеми прихотями и страстями Тоби Смита?

— Дафни?

Ока ясно слышала, как на том конце провода Дафни шмыгнула косом, готовая разрыдаться.

— Да, Рейчел… — Ее голос дрожал от горя.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я приехала? — тот же вопрос Рейчел задавала отцу, отчаянно боясь, что ее предложение будет принято, боясь, что душевный барьер между ними, выросший и укрепившийся за многие годы, окажется сломан, и ей придется разделить его горе. Сейчас были произнесены те же слова, но они несли в себе иной смысл, хоть и были сказаны от сердца. Рейчел ни на секунду не предполагала, что ей придется выполнять обещание, заложенное в них.

— О, пожалуйста, если ты сможешь, — ухватилась за протянутую соломинку Дафни.

С тех пор, как вышла замуж за Тоби, Дафни старательно избегала Рейчел Пэттен. Настолько, насколько ей позволяли обстоятельства она не могла дать повод, чтобы ее упрекали в плохих манерах. Эта женщина приводила ее в ужас своими длинными ногами и прелестным лицом, своей спокойной, надменной уверенностью и открытым проявлением симпатии к этому странному, привлекательному и явно неуязвимому для ее чар мужчине, который стал мужем Дафни и отцом их неродив-шегося ребенка.

— Я была бы очень благодарна. Понимаю, что это глупо, но я так тревожусь…

— Я уверена, он скоро вернется. Но, послушай… — предложение сделано, отступать было поздно, — что если я приеду через час или чуть позже?

— Спасибо. Я действительно буду очень рада видеть тебя. — Дафни положила трубку и прислонилась к стене. В данный момент все, что угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Если она проведет в одиночестве еще один вечер, то окажется в сумасшедшем доме. Ей будет полезно сейчас побыть в чьем-либо обществе. И возможно — мысль об этом заставила ее вернуться к телефону — возможно, зная Тоби долгие годы, Рейчел могла догадаться, куда он ушел. Почти определенно она могла это знать.

Дафни выпрямилась, глубоко вздохнула и направилась в гостиную, попросив прислугу подать чай.

Это случилось после ужина, когда за окном сгустились сумерки, предвещая скорое наступление ночи. Позади остались первые неловкие минуты их встречи, затем разговор перешел на другие темы, и лишь когда опустела бутылка вина, Дафни открыла Рейчел свою тайну.

Рейчел сидела в мягко освещенной комнате с чашкой кофе в руке. Она получила удовольствие от вечера, даже большее, чем хотела бы себе признаться.

С самого начала она отбросила в сторону волнения Дафни относительно Тоби.

— Он где-нибудь пьянствует. Что, по-твоему, он может еще делать? Как же иначе ему справиться со своим горем? Он вернется, не беспокойся.

Дафни, которая, благодаря Рейчел, многое узнала о прошлом своего мужа за те несколько часов, которые они провели, вспоминая былое, была склонна согласиться с ней, хотя нервозность не оставляла ее. Было заметно, как она напрягалась при каждом звуке, доносившемся с улицы, настороженно прислушиваясь.

Застенчивое признание Дафни застигло Рейчел врасплох. Это было для нее тяжелым ударом, Ребенок. Ребенок Тоби. Удовольствие от их беседы и зарождающаяся симпатия к Дафни сразу были забыты. Прежняя мучительная зависть выпустила свои острые коготки и зубы. Осторожно поставив чашку на маленький столик, она поднялась.

— Уже поздно. Думаю, мне пора идти.

— О, пожалуйста, не уходи! — Дафни с шумом вскочила на ноги. Ее жесткие волосы, выбившись из-под заколок, свисали непослушными прядями, бесформенная юбка вытянулась на коленях и смялась. Ее некрасивое лицо было бледным и изнуренным. Рейчел неожиданно подумала, что эта беременность была не легче предыдущей. А Тоби, очевидно, даже не знал о ней. Она подавила в себе непроизвольно возникшее сочувствие.

— Мне и в самом деле пора. Я ужасно устала и чувствую себя разбитой. — По некоторым соображениям она не решилась признаться Дафни в том, что не спала тридцать шесть сверхнапряженных часов. — Мне нужно хоть немного поспать.

— Прошу тебя, останься! Я… — Пронзительно громко затрещал телефон, заставив Дафни резко прерваться. — Извини! — Метнувшись в холл, она схватила трубку, опередив медлительную Паркер. — Да?

Стоя у открытой двери, Рейчел в тот же миг ощутила разочарование в ее голосе.

— Леди Пейджет, здравствуйте. Как вы себя чувствуете?

Рейчел вернулась в комнату и уселась на подлокотнике большого кресла, прислушиваясь к разговору.

— Да, конечно. Спасибо, что сообщили мне. Нет, вообще-то он… я скажу ему, когда он придет… — Значит, Тоби не было в Брекон Холле. Стало быть, исключается еще одна возможность, о которой Рейчел подумала некоторое время назад. Она услышала, как повесили телефонную трубку.

Тяжело ступая, Дафни вернулась в комнату.

— Звонила леди Пейджет. Она уезжает на север с Филиппой и мистером Брауном, чтобы помочь с похоронами. Сэру Джеймсу необходимо отлучиться в Лондон на несколько дней. Она просто хотела сообщить нам об этом.

— Она не видела Тоби?

— Нет. Она не сомневалась, что он дома.

— Скоро он будет здесь.

Рейчел невольно зевнула. Она смертельно устала. Перенапряжение, вызванное событиями прошедшей ночи, рождало в ней апатию, грозившую неминуемо овладеть ею помимо ее воли.

Видя ее состояние, Дафни нерешительно шагнула к ней.

— Рейчел, послушай, может бьггь, ты все же останешься на ночь? У нас приготовлена комната для гостей, там есть все необходимое… — Она выглядела до смешного робкой. — Конечно, дома у тебя свои, привычные вещи, но, может быть, сегодня…

Рейчел пожала плечами. Ей действительно надо было поскорее выспаться. Одной, и лучше подальше от своей постели с ароматическими простынями, которые она так и не сменила после бурного и бессмысленного визита Пола.

— Хорошо, если ты так настаиваешь…

— Я так рада! — Дафни смущенно протянула руку и коснулась Рейчел. — Спасибо. Уже совсем стемнело. Мне так не хотелось отпускать тебя одну в такой поздний час. — Она подошла к камину и решительно потянула шнур с колокольчиком. — Паркер, — сказала она, когда приоткрылась дверь, — приготовьте постель в гостевой спальне, хорошо? Мисс Пэттен останется у нас на ночь.

Старинная просторная кровать оказалась очень уютной. От накрахмаленных простыней пахло приятной свежестью. К своему удивлению, Рейчел моментально погрузилась в сон под успокаивающие шорохи, наполнявшие затихающий дом.

Когда она пробудилась — внезапно, словно и не засыпала, — стояла полная тишина. Под дверью светилась едва приметная полоска. Вероятно, ночной свет, оставленный в холле первого этажа. Так что же разбудило ее? Она лежала, глядя в темноту и настороженно прислушиваясь.

Раздался скрип ступеней. Зазвучал чей-то голос.

— Тоби?

Скрип замер. Вновь наступила полная тишина.

Рейчел бесшумно выскользнула из постели и, подойдя к двери, приоткрыла ее. Щелкнула задвижка. Ее спальня находилась в конце затемненной, напоминающей галерею удлиненной площадки. Лестница в дальнем конце, расположенная под углом к ней, была тускло освещена. Посреди лестницы неподвижно как изваяние стоял Тоби, приподняв голову и глядя на жену, которая перегнулась через перила навстречу ему. С босыми ногами, растрепанными волосами и в длинной ночной сорочке она была похожа на вытянувшуюся не по возрасту девочку.

— Тоби, что с тобой? Откуда ты?

Лицо Тоби, освещенное ночником, было усталым и смертельно бледным. Скулу покрывал огромный лиловый синяк, нижняя губа была разбита. Ни галстука, ни пиджака на нем не было, рубашка измятая и грязная. Он стоял покачиваясь, ухватившись рукой за перила. Потом, медленно повернувшись, тяжело опустился на ступеньку, опершись локтями о колени и погрузив пальцы рук во взъерошенные волосы. Рейчел видела, как у него тряслись плечи. У нее самой начало щипать глаза от подступивших слез. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не побежать к нему, обнять и утешить, смягчить те мучительные рыдания, которые сотрясали его.

Дафни метнулась к нему вниз по лестнице, села рядом и обняла его. Ее руки гладили его волосы и мокрое от слез лицо.

— Ну-ну, бедный мой мальчик, бедный Тоби, — шептала она ничего не значащие утешительные слова. Он слегка успокоился. Дафни прижалась щекой к его волнистым волосам и закрыла глаза. Очень-очень тихо Рейчел закрыла дверь и прислонилась к стене, запрокинув назад голову. Она стояла, тупо уставившись в темноту и слушая, как постепенно стихали рыдания Тоби, как голос Дафни что-то ласково нашептывал ему. Потом до нее донесся скрип ступеней, когда они поднялись по лестнице. Дверь спальни осторожно закрылась за ними. Двигаясь словно в оцепенении, Рейчел вернулась в постель. Она лежала с широко открытыми глазами, прислушиваясь к едва уловимому бормотанию голосов за стеной и размышляя о том, понимал ли Тоби, какие глубокие чувства испытывала к нему его жена. И о том, что делать ей самой, чтобы облегчить боль, отчаянную грызущую боль, что разрывала ее сердце.

Двумя часами позже, когда свет раннего утра уже просачивался в окна спальни, а в доме по-прежнему было тихо, она наконец нашла ответ.

Рейчел вернулась домой ярким солнечным утром, так и не встретившись с Тоби. Не пытаясь скрыть радости и облегчения, Дафни объяснила ей, что он страдает от жестокого похмелья.

— Где он был?

Дафни покачала головой.

— Не знаю. Он не сказал, а я не спрашивала. Это не имеет значения, не так ли? Он вернулся. С ним все в порядке.

— Ты сказала ему? — Рейчел не могла но спросить об этом. — О ребенке?

Дафни, смутившись, кивнула.

— Да. Думаю, от этой новости ему стало легче. Он был очень рад.

При этом воспоминании Рейчел яростным рывком сдвинула в сторону шторы. Сквозь давно немытые стекла в комнату потоком устремилось солнце. Повернувшись, Рейчел окинула ее взглядом.

— О Боже! — угрюмо пробормотала она. Вокруг царил беспорядок. Повсюду валялись запылившиеся бутылки и бокалы, пепельницы переполнены окурками; в камине — холодная груда пепла, которая делала комнату еще более неряшливой; воздух спертый. Открыв окно, Рейчел шагнула к телефону, подняла трубку и попросила соединить ее с нужным абонентом. — Могу я поговорить с Мартином? Рейчел Пэттен. Да. Спасибо. — Она стояла, нетерпеливо барабаня длинными ногтями по телефону, стараясь не смотреть на разгром, царивший вокруг. — Привет, Мартин. Это Рейчел. Спасибо, прекрасно. Мартин, у меня к тебе предложение… Что? Ах, оставь это, дружище, тебе никогда не справиться! Нет, это, скорее, сделка. Ты на днях жаловался, что тебе некуда привести эту твою премиленькую девочку, чтобы скрыться от назойливых глаз мамаши. Помнишь? Могу помочь разрешить твою проблему — моя квартира в твоем распоряжении. Верно. В обмен на твою машину. На пару дней. Мне надо уехать. Мне нужна машина, а тебе… — она тихонько захихикала, — уединение. Как насчет этого? — Она помолчала, выслушивая его восторги. — Договорились. Я оставлю вам немного вина, а ты позаботься о том, чтобы заправить машину. До вечера. Желаю вам весело провести время.

Она повесила трубку и долго стояла, глядя в пространство перед собой без всякого выражения на лице. Воспоминания о рыдающем Тоби и неумелых ласках Дафни терзали ее душу. Будьте вы прокляты! Оба. Вместе с вашим ребенком!

Гидеон Бест молча шел через лес. По сторонам раздавались ночные шорохи. И хотя было уже темно, он шагал уверенно, потому что знал здесь каждую тропинку. Усталость одолевала его. Он поднялся с первыми лучами восхода и был на ногах весь долгий летний день до самых сумерек, а теперь уже на небе высыпали звезды. Повесив ружье на плечо, он ускорил шаг. Кили тихо плелась позади. Когда они вышли в поле, на краю которого стояла его хижина, до него донесся шорох и движение в подлеске. Собака замерла, высоко подняв одну ногу, вскинув голову и насторожившись.

— Ищи, девочка, — тихо приказал Гидеон. Кили исчезла в кустах, откуда послышалось ее резкое прерывистое рычание. Кто-то спасался бегством в глубину леса. Собака помчалась следом. Гидеон постоял некоторое время, вглядываясь в темноту. Весь день он не мог отделаться от мыслей о Филиппе. Бедная девочка! Надо же было такому случиться с ее матерью! Она была вне себя от горя. Его сердце не покидала боль за нее.

Гидеон приблизился к двери хижины, постоял немного, вслушиваясь в шум леса и ожидая возвращения Кили. Затем отворил дверь и в темноте подошел к столу, на котором стояла лампа.

Он уловил запах ее духов, прежде чем зажег лампу. Он стоял, замерев посреди комнаты, высоко подняв руку с зажатой в ней спичкой. Она лежала на его узкой, убогой кровати, натянув одеяло до обнаженных плеч, и смотрела на него.

Спичка догорела до самых его пальцев. Отбросив ее, он зажег другую и наклонился к лампе. Пламя замерцало, потом стало ровным. В комнате запахло керосином. Рядом с лампой стояла бутылка виски. Он поднял ее, отвинтил крышку, запрокинул голову и начал пить прямо из горлышка, наслаждаясь обжигающим горло напитком. Потом поставил бутылку обратно на стол и повернулся.

Она, слегка прищурив глаза от света, протянула к нему руки.

— Иди ко мне, Гидеон.

— Убирайся, — сказал он.

Слегка улыбнувншсь, она придала лицу укоризненное выражение.

— Разве позволительно разговаривать так с девушкой?

За дверью заскреблась собака. Гидеон открыл, грубовато потрепал ее по голове и отослал в угол, на место. В тишине, нарушаемой лишь тихим шипением лампы, стук собачьих когтей по деревянному полу казался громким.

— А о других ты не подумала? — Его голос был очень спокойным. — Тебе наплевать, какие страдании ты причиняешь людям?

Она молчала.

В одно мгновение он оказался рядом, возвышаясь над ней темным силуэтом. Его гнев был глубоким и непритворным. Он сверкал в его глазах и проскальзывал в хриплом голосе.

— Что, если тебя здесь найдут? Если тебя кто-нибудь видел?

— Не найдут. И никто не видел. В Холле никого нет, чтобы смотреть за мной. Они уехали. Никто не знает, что я здесь. В чем дело, Гидеон Бест — ты боишься?

Она увидела, как в порыве гнева сжались его челюсти и напряглись мускулы. Это еще больше возбудило ее.

— Убирайся, — повторил он.

— Нет.

Ее густые темные волосы разметались по подушке. Под глазами пролегли тени, лицо было осунувшимся. Она казалась экзотическим существом, роскошно и развратно прекрасным — и безгранично опасным. Быстрым сердитым движением он стянул с нее одеяло.

Она не сделала попытки ни воспротивиться этому, ни прикрыться. Лишь заложила руки за голову и улыбнулась, чувствуя, что внутри него идет борьба.

Он грубо схватил ее за запястья и заставил подняться.

— Я сказал, убирайся!

Она не сопротивлялась. Наоборот, с необычайной грацией, как если бы ее тело было вовсе лишено костей, она позволила ему поднять себя на ноги. Затем, вместо того, чтобы оттолкнуться от него, она порывисто прильнула к нему, обняв его за шею свободной рукой и приложив губы к его уху. Она ощутила неприятно грубую для ее нежной кожи одежду Гидеона, запястье ныло от боли.

— Ты делаешь мне больно, — шепнула она. Ее теплое дыхание коснулось его уха. — Больно…

Сделав над собой сверхчеловеческое усилие, Гидеон оторвал ее от себя, но сам дрожал от гнева и от желания, и она понимала это. Ее губы изогнулись в насмешливой улыбке.

— Чего ты боишься, Гидеон? Разве тебе не нравится то, что ты видишь? Ты уже видел это прежде. — Она пробежала изящными длинными пальцами по своим напрягшимся от желания грудям. Его мощная грудь вздымалась волной от жажды того губительного наслаждения, которое обещали ее глаза.

— Я сам выбираю себе женщин.

— Но не сейчас, Гидеон. — Она говорила очень тихо, почти шептала. — На сей раз выбираю я. И я выбираю тебя.

— Нет.

Она засмеялась, спокойно и уверенно выдерживая его взгляд.

— Lubnie! — сказал он.

Подойдя вплотную, она обвита его руками, зарывшись пальцами в копну его густых волос.

— Зачем ты произнес слово, которое я не понимаю? В нем есть что-то нехорошее, я чувствую это.

— Оно означает — распутница, — сказал он, будто плюнул ей в лицо.

Она запрокинула свою изящную головку, одарив его ослепительной улыбкой.

— Что-то в этом роде я и подумала. Это уже кое-что. Ну, а теперь признайся, ты хочешь меня — пусть только для того, чтобы причинить мне боль, но хочешь, не так ли?

— Ты просто сумасшедшая.

— Все мы сумасшедшие.

Она расстегнула его неопрятную, из грубой ткани рубашку, скользнула под нее руками, поглаживая спину, слегка касаясь ее острыми ногтями и доводя его до неистовства. И тут он взорвался. Он повалил ее, схватив грубыми руками, повернул и силой заставил подчиниться, опустив ее не на постель, а на пол, на руки и колени. И на сей раз, уже не подавляя свой гнев, он действительно причинил ей боль. Он овладел ею быстро, не заботясь о том, чтобы быть понежнее, а потом бросился от нее прочь. Он оперся руками о стол, опустил голову, не в силах справиться со своим дрожащим телом и учащенным дыханием. Позади себя он услышал движение.

— Гидеон?

Он обернулся. Она уже лежала в его постели в той же позе, что и тогда, когда он вошел в комнату.

Она улыбалась порочно-плутовски и маняще.

— Иди ко мне.

Он ошеломленно покачал головой и потянулся к бутылке.

— И прихвати ее с собой. Это замечательная штука, жаль тратить ее понапрасну. У нас впереди вся ночь, Гидеон. Ночь любви. Иди сюда. — Она увидела, как гнев в его глазах уступает место изумлению, затем в них неожиданно затеплилась скупая искорка смеха. И поняла, что одержала победу. Во всяком случае, на сей раз. Стоит ли думать о том, что будет завтра?

Глава девятая

Как бы в благодарность за ее терпение и те страдания, которые ей пришлось пережить в связи с неожиданной смертью Салли, судьба смилостивилась над Дафни. На четвертом месяце беременности ей неожиданно стало легче. Она ощутила прилив сил, тошнота почти исчезла. Доктор, которого пригласил Амос, узнав об этом, дал вполне оптимистичный прогноз. Дафни хорошо понимала, что уже немолода для вынашивания ребенка, но она обладала крепким здоровьем и было окружена вниманием и прекрасным уходом. Несмотря на то, что с ней произошло прежде, доктор не видел причин, по которым ее беременность не могла бы разрешиться благополучно. Ее отношения с Тоби также заметно улучшились после того дня, когда он, потрясенный смертью Салли, ушел из дома.

В ту самую ночь, когда он вернулся домой избитый, в синяках, отвратительно пахнущий виски, Тоби впервые был так откровенен с ней, даже позволил себе расплакаться. Многое из того, что он говорил тогда, было несущественной чепухой, которая мало или почти ничего не значила для нее. Да ему и не требовалось от нее ответа. Скорее, ему было необходимо, чтобы его выслушали. Что она и сделала — тихо, молча и терпеливо. Но одно она твердо запомнила, и часто размышляла над этим. За его искренней болью и страданием скрывалась мысль, которая не давала ему покоя. Сожаление о том, что время, которое могло быть использовано для примирения, безвозвратно потеряно. И еще Тоби тогда говорил о предательстве. Как показалось Дафни, он по-прежнему не мог принять право молодой Салли Смит выйти замуж за любимого человека и оставить мальчика, которого она заботливо воспитывала и лелеяла, в приюте для сирот, хотя бы и в самом лучшем. Теперь Дафни начала понимать, что Тоби не умел прощать легко, если вообще умел прощать.

Дело Андерскоров процветало. И здесь Тоби не отказывался от ее участия. Он внимательно выслушивал и обдумывал все, что она говорила, охотно откликался на ее идеи и предложения. «Бэконтри» преуспевал. Еще один новый магазин начал работать в Энфилде. В тех магазинах, на полное переоборудование которых у них пока не хватало средств, открывали новые отделы по продаже электротоваров и бытовых приборов. Как и предсказывал Тоби, потребность в товарах постепенно увеличивалась, и не было никаких признаков того, что она пойдет на убыль. И это несмотря на все возрастающую безработицу и разговоры о тяжелых временах, которые якобы ожидали экономику, а также американскую порочную систему ссуд, представляемых потерпевшим поражение в войне европейским государствам, чтобы те, в свою очередь, были в состоянии вернуть долги странам-победительницам, экономика которых была подорвана в не меньшей степени.

Тоби и Дафни взяли за правило каждое утро за завтраком обсуждать состояние дел своей компании. В основном, разумеется, говорил Тоби. Дафни время от времени вносила разумные замечания, основываясь на своем более длительном опыте работы. По большей части Тоби не выказывал особых восторгов по поводу ее предложений, хотя она знала, что позднее он тщательно их проанализирует. Но даже Тоби пришлось признаться, что на него произвела большое впечатление ее первая статья в популярном национальном журнале для женщин. Дафни убедила редактора напечатать вслед за ней еще одну — о современном оборудовании, приспособлениях и осветительных приборах, необходимых для дома. Тоби с ликованием потирал руки и считал, сколько раз она употребила фразу «которые можно приобрести в магазинах компании Андерскор по всей стране». Он радовался этому как мальчишка.

— Здорово, старушка! Просто замечательно! Это настоящая сенсация! — Он бросил журнал на стол рядом с газетой, заголовки которой гласили о том, что все предположения экспертов с Уолл-стрит о надвигающемся экономическом кризисе оказались ничем иным как очередным «мыльным пузырем», который в конце концов лопнул.

— Великолепно! Свежие новости прямо к завтраку для наших клиентов.

— Как ты думаешь, — слегка нахмурившись, несмотря на удовольствие, которое ей доставила его похвала, спросила Дафни, разворачивая газету, — каким образом это повлияет на наши дела?

Тоби пожал плечами.

— Кто знает? Спрос действительно начал несколько спадать. Это должно было произойти. Рынок — неустойчивая штука. Думаю, все образуется. — Отодвинув свой стул от стола, он позвонил в колокольчик, стоявший у его тарелки. — Я ухожу. Через полчаса в офисе у меня назначена встреча с Амосом и Беринджером. Ты не возражаешь, если я его возьму с собой? — Он потянулся за журналом. — Нужно будет показать его им, особенно этому старому скряге Беринджеру. — Он повернулся к Паркер, которая, войдя в комнату, сделала неуклюжий книксен. — Паркер, пожалуйста, подайте мне пальто, шляпу и перчатки.

— Да, сэр.

— Разумеется, возьми его. — Дафни поцеловала мужа, как обычно слегка коснувшись губами его щеки. — Передай привет папе. Напомни ему, что сегодня мы ждем его к обеду. Он в самом деле становится совсем забывчивым.

Хотя Амос Андерскор даже сам себе не всегда признавался в этом, однако чувствовал, что возраст наконец начал давал о себе знать. Все чаще и чаще он вынужден был полагаться на Тоби и Дафни. Оставаясь бодрым для своих лет и сохраняя прежнюю живость ума и проницательность, он, тем не менее, быстро уставал, и частенько замечал, что память все чаще подводит его.

— Непременно.

С самодовольным видом Тоби надел фетровую шляпу, слегка сдвинув ее набок, и натянул мягкие кожаные перчатки. Дафни с улыбкой смотрела на него, сознавая — впрочем, как и он сам, — какой элегантный молодой джентльмен стоял перед ней. Ее память вновь вернулась к той ночи. Она вспомнила, как он выглядел тогда, несколько недель назад, на лестнице, с поникшими и содрогающимися от рыданий плечами и мокрым от слез лицом, покрытым синяками. Она также вспомнила, как он повернулся к ней и устало опустил голову на ее плечо, как они лежали и разговаривали на просторном, хранящем многие тайны теплом супружеском ложе. Она подошла к окну и, посмотрев вниз на улицу, увидела, как он легко сбежал по ступеням на тротуар и не оглядываясь пересек дорогу.

Дафни долго стояла, глядя невидящими глазами на автобусы, автомобили, повозки, людей, спешащих по утренним улицам навстречу заботам нового дня. К ее удивлению, она постепенно налаживалась, ее супружеская жизнь. Правда, без особых страстей, горячих признаний в любви или хотя бы имитации их, без глубокой привязанности — то есть всего того, что, казалось, должно было сопровождать супружество, тем более на первом году. Но кое-что все-таки было. Был заложен фундамент, на основе которого можно строить прочное здание. И сейчас было еще рано говорить, каким оно будет.

Как это ни было поразительно, но Дафни вдруг поняла, что еще никогда в жизни не чувствовала себя счастливее, чем сейчас. Она почти суеверно прижала руки к животу в инстинктивном желании защитить то, что жило внутри нее. Господи милосердный, помоги мне. Пусть ребенок родится живым и здоровым. Она неистово призывала каждую частичку своего тела и разума сосредоточиться на этой молитве. Живым и здоровым. Ей больше ничего не нужно. Ничего.

— Мадам, могу я убрать со стола?

Она обернулась с приятной улыбкой на лице:

— Разумеется, Паркер.

Он должен родиться живым и здоровым. На этот раз должен.

Сидя в вагоне поезда, за окном которого проносились сельские пейзажи графства Кент, уже позолоченные осенью, Рейчел Пэттен, в отличие от Дафни, не призывала на помощь Господа. Наоборот, она раз за разом поминала дьявола, в тысячный раз ругая себя за глупость. Идиотка! Как она могла позволить, чтобы такое случилось? Как могла быть такой неосмотрительной? Она, которая всегда безумно боялась этого.

Длинная цепочка вагонов, покачиваясь, изогнулась на крутом повороте. Прелестные сельские пейзажи, окрашенные в зеленые, золотистые и коричневые тона, мелькали за окном. Сады, поля, парки с аккуратно постриженной живой изгородью и пересекающимися, извивающимися дорогами сливались в огромный разноцветный лоскутный ковер.

Рейчел прислонилась к спинке своего сиденья, устало откинув голову и закрыв глаза. Последние дни — вернее, последние две недели — с тех пор, как она начала подозревать, что с ней произошло нечто невероятное, превратились для нее в кошмар. Поначалу она не обращала внимания на первые признаки, но теперь сомнений быть не могло. Три дня назад она долго сидела в почти кипящей ванне, потом выпила бутылку джина. Но ее по-прежнему тошнило. Она так плохо себя чувствовала, что, казалось, могла умереть. Ей даже хотелось умереть. Рейчел до сих пор бросало в пот от воспоминаний. Но все бесполезно. Ничего не произошло. Это чудовище внутри крепко вцепилось в нее. Она должна от него избавиться. Должна. Она слегка дрожала, несмотря на теплые солнечные лучи, которые сквозь оконное стекло согревали ее лицо. На следующий день после безжалостной, но тщетной попытки с джином и горячей ванной она обзвонила одну за другой своих сомнительных знакомых, пытаясь навести справки косвенным путем. У нее есть подруга, говорила она. И эта подруга оказалась в беде. Ей необходимо срочно помочь. Наконец ей сообщили долгожданный адрес. Вчера она побывала там, в высоком мрачном доме на Сохо-стрит. Ей сделали необходимые предупреждения, назначили время и сообщили цену. Теперь ей требовались только деньги и мужество, чтобы пережить это.

Рейчел открыла глаза и повернула голову, когда поезд остановился на маленькой сельской станции. По деревянной щелястой платформе бродили утки. Небольшое ветхое строение, служившее комнатой ожидания, было увито ползущими растениями с цветами, напоминающими розу. Невероятная, до нелепого мирная картина. Неужели кто-то действительно живет такой жизнью?

В юности Рейчел изредка бывала в этих местах, и с тех времен помнила, что следующая станция будет Рамсден Холт. Она заерзала на месте, нервно заламывая обтянутые перчатками кисти рук. Должно быть, она сошла с ума, совсем спятила, если решила обратиться к матери, которую не видела и с которой не говорила вот уже много лет. Ей просто надо выйти из вагона, перейти на противоположную платформу и взять билет на ближайший поезд до Лондона.

И что тогда? У кого еще она могла попросить денег, которые ей так нужны, и притом срочно. Каждый день, каждая минута была драгоценной. Она не могла позволить себе обратиться к отцу. Ее сумасбродство, ее нелепые выходки давно стали камнем преткновения в их отношениях. К тому же ей не приходила на ум никакая разумная причина, которая объяснила бы, зачем ей такие деньги. Как бы то ни было, она любила отца всем сердцем и, зная его, ни за что в жизни не могла бы воспользоваться его деньгами, чтобы сделать нечто, не соответствующее принципам, которых он придерживался и в которые верил. То же можно было сказать и в отношении Фионы — она не была уверена в том, что Фиона, узнав о ее намерениях, не побежит к Бену, чтобы попытаться остановить ее.

Разумеется, у нее были друзья, у которых водились деньги, но их дружба ни в коей мере не заходила так глубоко, чтобы на нее можно было положиться. То, что она собиралась сделать, было уголовным преступлением, и Рейчел отлично сознавала, как опасно в этом случае доверяться этим людям, несмотря на их дружеские отношения. Всю ночь она проворочалась в постели, строя планы и отказываясь от них, понимая, что с каждым днем ситуация становилась все более сложной. И тут ей пришла в голову эта мысль: кто может понять ее лучше, чем женщина, которую вынудили родить ребенка, нежеланного для нее? Ребенка, от которого она отказалась, которого оставила, как оставила и мужа, без оглядки и без сожалений. Должна же у Шарлотты Пэттен быть совесть? Может быть, даже она иногда чувствует себя виноватой или ее мучает чувство раскаяния? Наверное, она не откажется от возможности помочь покинутой ею дочери, чтобы вновь не случилось несчастье и не появилось нежеланное и никому не нужное на этом свете дитя?

Но сейчас, при ярком дневном свете Рейчел начали одолевать сомнения. То, что казалось вполне рациональным и разумным по ночам, полным отчаяния, уже не выглядело столь убедительным днем.

Тем не менее, она приехала сюда и должна действовать. Мать может отказать ей. Однако сохранялся ничтожный шанс на то, что она скажет «да». И именно за этот шанс она должна ухватиться.

Поезд, с шипением выпуская пар, остановился на станции. Рейчел поправила шляпу, поднялась и с улыбкой подождала, пока пожилой джентльмен, который всю дорогу бросал на нее оценивающие взгляды, галантно открывал перед ней дверь, коснувшись рукой своей шляпы в знак почтения. Пробормотав в ответ слова благодарности, она вышла на платформу. Поезд пронзительно свистнул, лязгнул буферами и плавно покатился по блестящим рельсам. И только длинный шлейф дыма, точно прозрачная лента, протянулся вслед за ним. Рейчел стояла на платформе одна, все еще пребывая в нерешительности. В Оак Коттедж не было телефона. Она не сообщила о своем прибытии, и ее там никто не ждал. Она могла с тем же успехом сесть на встречный поезд и вернуться.

— Могу я помочь вам, мисс? — Дородный, средних лет мужчина в форменной фуражке вышел из крохотной билетной кассы, чтобы взять посылку, доставленную поездом. Его объемистый живот украшала массивная цепочка от карманных часов, свисающая из кармашка жилета. Он с любопытством рассматривал ее.

— Э-э-э… да. Я… я направляюсь в Оак Коттедж. К миссис Пэттен. Только не припомню…

Он широко улыбнулся.

— За мостом, мисс. Через маленькую калитку и налево. До Оак Коттедж, я бы сказал, примерно полмили. Не больше.

Благодарно улыбнувшись, Рейчел направилась в указанном им направлении. Она чувствовала на себе его взгляд, когда поднималась по деревянным ступеням небольшого мостика для перехода через железнодорожные пути. Сегодня утром она одевалась особенно тщательно. Ей очень шло бледно-голубое льняное платье с белой отделкой, в сочетании с жакетом из набивного льна. Белая шляпа, затеняющая ее глаза, была отделана голубой лентой более насыщенного, чем платье, тона. Элегантные перчатки гармонировали по цвету с лентой. Небольшая сумочка и стянутые ремешками туфельки дополняли ее изысканный туалет. Она выглядела прелестно, несмотря на бледность, покрывавшую ее лицо. Но чувствовала она себя ужасно.

Дорога была узкой и изрытой колеями, без привычных тротуаров. Она шла не спеша, впитывая в себя покой и красоту окружавшей ее сельской местности, и стараясь унять неспокойное сердце, громкие удары которого болью отдавались в груди.

Дорога свернула в сторону от железнодорожного пути и, миновав пару фермерских коттеджей, углубилась в лес, теперь уже более похожая на тропу. Кроны деревьев смыкались над головой Рейчел, образуя густой зеленый шатер, сквозь который едва пробивались солнечные лучи. Откуда-го доносился шум воды. В том месте, где дорога вновь выходила на залитое солнцем пространство, она пересекала небольшую речушку, неподалеку от которой, чуть ниже дороги, расположился аккуратный домик. Он был окружен садом в ярком осеннем убранстве, и в нем царил безукоризненный порядок. Входная дверь дома была открыта навстречу солнечному свету и теплу. Возле цветочной клумбы, и без того уже безупречной, возилась женщина в поисках сорняков; она была в переднике и старомодной дамской шляпе, защищавшей от солнца ее голову и шею. Она была среднего роста, тощая, с густо усеянным веснушками лицом. У нее были рыжеватые волосы. Такого же цвета ресницы бахромой окружали глаза. Она разогнула спину, смахивая пыль с рук. Неглубокая морщина пролегла на ее лбу.

— Да?

— Мисс Хартфорд, не так ли? — вежливо обратилась к ней Рейчел.

Морщина на лбу как будто стала глубже.

— Так оно и есть. — Ее слова прозвучали вопросительно.

Рейчел протянула руку, не снимая перчатку.

— Рейчел. Рейчел Пэттен. Мы не встречались с вами с тех пор, как я была девочкой.

Что-то мелькнуло на лице женщины. Потрясение? Неприязнь? Отвращение? Рейчел не могла подобрать подходящего слова. Она решила не терзать душу, подыскивая должное определение.

— Мама дома?

— Да, дома. — Слова прозвучали довольно грубо. Женщина фактически загородила дорогу к входной двери и стояла не двигаясь.

— Мне бы хотелось увидеть се. — Рейчел по-прежнему старалась оставаться в пределах учтивости, но в ее голосе зазвучала твердость.

— Она вас не ждет. — Это было сказано резким обвиняющим тоном.

— Я знаю. Но у вас нет телефона…

— Вы не писали.

— У меня не было времени писать. — Голос Рейчел выдавал нетерпение, которое она не сочла нужным скрывать.

— Гвен?.. — послышалось изнутри дома. — Гвен, кто это? С кем ты разговариваешь? — В открытой двери возникла фигура, рукой прикрывающая глаза от солнца.

— Кто там?

Прежде чем повернуться, Гвендолин Хартфорд бросила на девушку взгляд, полный неприкрытой неприязни.

— Это Рейчел, миссис Пэттен. — Ее голос смягчился, а лицо сразу стало добрее. — Ваша дочь.

Несколько мгновений стояла тишина. Шарлотта Пэттен застыла точно изваяние, опершись одной рукой о дверной косяк, а другую положив на грудь. Она сохранила прежнюю стройность и миловидность, хотя мягкие пушистые волосы потеряли свой цвет, а бледная тонкая кожа собралась вокруг голубых глаз крошечными морщинками.

— Рейчел? — сказала она словно выдохнула, то ли потрясенная, то ли испуганная.

— Да, мама, это я. — Решительно обогнут женщину по имени Гвен, Рейчел подошла к матери и наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку. Шарлотта не сделала ни единого движения. Ни для того, чтобы ответить на приветствие дочери, ни для того, чтобы уклониться от ее поцелуя.

— Ну, что же… — Она сделала шаг назад. — Пожалуй, тебе лучше войти.

Внутри было темно и прохладно. В комнатах было прибрано с той же педантичной аккуратностью, что и в садике снаружи. Мебель натерта до зеркального блеска, шторы чистые и накрахмаленные, ни пылинки вокруг. Небольшой огонь в камине придавал интерьеру особый уют. Над каминной полкой висел портрет одетого в мундир мужчины с красивым улыбающимся лицом. Фотографии того же человека украшали фортепьяно и шкаф для посуды. На фотографии, что стояла на фортепьяно, он сидел на каталке в саду, а Шарлотта пристроилась у его ног на траве. Рейчел хорошо знала этого мужчину. Дядя Питер, брат ее отца. Человек, ради которого Шарлотта бросила мужа и дочь. Он умер много лет назад.

— Ну… — Шарлотта стояла спиной к окну, сжав перед собой руки. Голос звучал неестественно бодро; она даже не пыталась скрыть своей холодности. — Вот это сюрприз. Как ты поживаешь?

После секундного колебания Рейчел ответила, тоже стараясь соблюсти внешнюю видимость приличий:

— Я… хорошо, спасибо. А ты?

Если Шарлотта и заметила некоторую нерешительность дочери, то никак не показала этого.

— Великолепно. Просто великолепно. На прошлой неделе я немного простудилась, но моя дорогая Гвен ухаживала за мной, как только могла. Она просто сокровище. — Шарлотта подошла к небольшому фортепьяно и передвинула на другие места фотографию, пепельницу и вазу для цветов, что стояли на нем. Затем повернулась и замерла в ожидании.

Рейчел прикусила губу.

— Мама…

— Хотите чаю? — Гвен Хартфорд появилась в дверях. Она уже сняла свою шляпу. Ее рыжеватые волосы, уложенные волнами, выглядели как-то неестественно, словно парик.

— Да, пожалуйста, Гвен, дорогая. И торт. Ореховый торт, который ты испекла вчера. Это было бы замечательно.

Рейчел подождала, пока за женщиной закроется дверь.

— Мама… — снова начала она, и снова замолчала.

Шарлотта подняла брови, всем своим видом показывая, что терпеливо ждет продолжения разговора. Поскольку Рейчел молчала, она спокойно произнесла:

— Ну? Я не думаю, что ты проделала этот путь только для того, чтобы спросить о моем здоровье и выпить чаю с тортом.

Рейчел отвернулась от нее и долго стояла, стягивая перчатки палец за пальцем, затем бросила их вместе с сумочкой на стоящий рядом столик.

— У меня неприятности.

Наступило тягостное молчание.

— Почему ты приехала ко мне?

— Мне нужны деньги. — Рейчел повернулась к ней, в голосе прозвучала настоятельная просьба. — Пожалуйста, мама. Сто двадцать фунтов. И как можно быстрее.

Лицо матери оставалось совершенно непроницаемым.

— Ты думаешь, что говоришь?

Рейчел задержала на ней холодный взгляд голубых глаз, потом опустила голову.

— Какая глупость! Ужасная глупость! — Слова прозвучали весьма неприветливо.

Рейчел вскипела от бешенства, но стиснула зубы и промолчала, сдерживая свои чувства.

Шарлотта вновь повернулась к фортепьяно и поправила цветы в вазе.

— А твой… отец? — спросила она, слегка запнувшись.

— Он ничего не знает, — резко ответила Рейчел. — И не должен знать! Ты не скажешь ему?

В ответ прозвучал короткий и безжалостный смешок.

— Разве я когда-нибудь говорила что-либо твоему отцу? Разве он когда-нибудь слушал меня, даже если я и говорила? Нет, Рейчел, не скажу. — Она бросила на дочь через плечо косой взгляд. — И все-таки я не понимаю, почему ты пришла ко мне.

Рейчел сердито вскинула руки.

— Да потому что ты моя мать, ради всего святого! Потому что однажды ты хотела сделать то, что я хочу сделать сейчас! Потому что ты в долгу передо мной! Ты наверняка знаешь — должна знать, — что я сейчас чувствую!

Медленно повернувшись, Шарлотта посмотрела на дочь с нескрываемой неприязнью.

— Это две разные вещи, Рейчел, сухо сказала она. — Смею предположить, тебя ведь… — она собралась с духом и отчетливо произнесла, — …не изнасиловали?

— Нет. Разумеется, нет!

Мать слегка пожала плечами. Рейчел вся дрожала от гнева и унижения.

— Я не буду умолять тебя, мама.

— В этом нет никакого смысла. Я не дам тебе денег в любом случае. Ах, Гвен, благодарю. Поставь на стол, пожалуйста.

Отвернувшись от обвиняющего взгляда блеклых глаз служанки, Рейчел сложила руки на груди, сдерживая гнев. Услышав, как вновь закрылась дверь, она повернулась, чтобы посмотреть в лицо матери.

— Он мне не нужен! — тихо сказала она, сжав зубы, чтобы не закричать. — Не нужен! Лучше умереть…

Шарлотта не подала виду, что услышала или поняла прозвучавшую в словах дочери угрозу. Она спокойно сидела, разливая чай по чашкам.

Рейчел прервала долгое тяжелое молчание, намеренно обостряя ситуацию. Ее уже ничто не могло остановить.

— Каким он был, мама? Мой отец — мой настоящий отец — каким он был?

Руки Шарлотты, до этого спокойно лежавшие на столе, слегка задрожали.

— Посмотри на себя в зеркало. Вот таким он был.

Рейчел даже не повернула головы к зеркалу, висевшему в алькове рядом с камином. Она хорошо знала отражение, которое могла в нем увидеть.

— Значит, красивый, — сказала она очень тихо.

— Да.

Что-то в голосе Шарлотты заставило Рейчел поднять на нее глаза и задуматься.

— Так ты знала его?

— Я видела его. — Лицо Шарлотты было очень бледным, хотя и спокойным. — Думаю, вряд ли…

— Гак ты встречалась с ним, — Рейчел была неумолима, выстраивая свои мысли в логическую последовательность, — и любила его?

— Рейчел!

— Любила или нет? И ты поощряла его? Этого красивого цыганского парня?

— Он не был цыганом. Он был ирландцем.

Рейчел уставилась на нее.

— Что?!

Шарлотта молчала.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что он был ирландцем.

— Но… цыган… ты говорила, цыган. «Цыганское отродье» — так ты меня называла. Я слышала, как ты…

Шарлотта пожала плечами.

— Ты была похожа на маленького цыганенка, вот и все. Какое это имеет значение? Я не позволю тебе бросать тень… почему ты смеешься? Рейчел! Прекрати истерику! — Она приподнялась, потом вновь опустилась в свое кресло, в то время как Рейчел сидела напротив нее с трясущимися от смеха плечами, опустив голову и закрыв лицо руками. Когда она наконец подняла голову, на глазах у нее были слезы, но она была спокойна. Совершенно спокойна.

— О, мама, дорогая, так случилось, что ребенок, которого я жду, тоже цыганское отродье. Тебя это может удивить, но я знаю, кто отец ребенка. Цыган, не красавец, но, несомненно, привлекательный.

Шарлотта повернула голову, на ее лице мелькнуло отвращение.

Рейчел наклонилась вперед, в ее лице и голосе появилась изысканная язвительность.

— Да. Несомненно, привлекательный. — Она говорила, растягивая слова. — Я похожа на отца, не так ли, мама? Моего настоящего отца? Который изнасиловал тебя? По крайней мере, ты так говоришь. Но не на тебя. Слава Богу, я не похожа на тебя, не правда ли? Ты холодная как рыба. Холодная, холодная рыба. Ты убежала с инвалидом, потому что не могла вынести, когда к тебе прикасался настоящий мужчина.

Внезапно Шарлотта кончиками пальцев несильно ударила по щеке Рейчел. Они смотрели друг на друга с неприкрытой, молчаливой враждебностью. Затем, двигаясь медленно, словно в оцепенении, Шарлотта поднялась, повернулась и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. По ту сторону двери стояла Гвен Хартфорд, откровенно подслушивая их разговор. Когда Шарлотта проходила мимо нее, та протянула худую веснушчатую руку и коснулась бледного кукольного личика жестом, выражавшим глубокую привязанность собственника. Рейчел отвела взгляд. Когда она вновь посмотрела на Гвен, блеклые глаза в позолоте рыжих ресниц уставились на нее с неодобрением и злобой.

Рейчел подошла к столику, где лежали ее перчатки и сумочка, и повернулась, когда появилась мать.

— Маленькая потаскушка, — очень спокойно сказала Шарлотта, бросив что-то на скатерть рядом с чашками чая, так и оставшегося нетронутым. — Вот. Возьми их. И никогда — ты слышишь меня? — никогда больше не приходи сюда.

Рейчел не спеша собрала крошечные вещицы, которые сверкали и переливались на солнце, падающем на стол из окна. Серьги. Маленькие бриллиантовые пуссеты. Она подняла голову и взглянула на мать. Шарлотта поджала губы.

— Да. Они настоящие. Их подарил мне Бен. Оки ничего не значат для меня. Бери. Это все, что я должна тебе. Теперь они твои. Уходи.

Рейчел сунула пуссеты в сумочку. Ее опять подташнивало, и она смертельно устала. Выходя из коттеджа, она обернулась лишь один раз, чтобы закрыть калитку. Рейчел увидела мать, стоящую в дверях, и поддерживающую ее под руку Гвен Хартфорд. Когда она посмотрела на них, они отвернулись и, даже не махнув ей на прощание, скрылись внутри дома. Лишь мелькнула рука Гвен Хартфорд, когда та решительно хлопнула дверью, оставив Рейчел стоящей в одиночестве в лучах теплого осеннего солнца.

Где-то в отдалении послышался свисток паровоза. Рейчел повернулась спиной к коттеджу и направилась к станции.

Поезд подземки грохотал, покачиваясь на поворотах, в темном туннеле, потом, замедлив ход, остановился в неожиданно наступившей тишине, у станции, нетерпеливо ожидая отбытия. Мать и дочь, сидевшие напротив Рейчел, о чем-то тихонько разговаривали.

Рейчел закурила еще одну сигарету.

Поезд накренился, загудел, и вновь тронулся в путь.

Она пыталась сосредоточиться на журнале, раскрытом у нее на коленях, но никак не могла продвинуться дальше первого предложения. Ей было холодно. Руки, ноги и все внутренности окоченели от холода. Она вся дрожала. Но, посмотрев на свои руки, она убедилась, что пальцы твердо держат журнал. Дрожь исходила изнутри и была такой ужасной, что у нее стискивало легкие, затрудняя дыхание и заставляя сердце трепетать от ужаса. Так она не боялась ни разу в жизни. Ей казалось: все вокруг понимают, что с ней происходит. Однако никто не глазел на нее. В сущности, никому до нее не было дела.

Еще не поздно. Она может сойти с поезда. Никто не принуждал ее делать это. На мгновение она представила себе ожидающую ее пытку. Аккуратный и пунктуальный маленький человечек, с которым у нее была предварительная договоренность, бесстрастно и без обиняков объяснил ей, что к чему.

Теперь уже дрожали и ноги. Она наверняка не сможет встать, а тем более сойти с поезда, прошагать по узким улочкам и взобраться по той лестнице.

Так и не одолев первого абзаца, она перевернула страницу. С рекламного рисунка ей улыбалась девушка, застенчиво глядящая через плечо. «Самые чудесные волосы. Ее секрет в “Амами”!» Кто она, эта девушка, улыбка которой полна снисходительной уверенности? Знает ли она, каково это — испытывать страх, от которого все внутри замирает и ноет, словно от боли? Была ли она реально существующим человеком, эта хорошенькая девушка из журнала?

За окнами сверкнули огни станции.

Поезд замедлил ход и остановился. Зашипели, раздвигаясь, двери. Рейчел медленно поднялась, бросила сигарету, аккуратно примяв ее ногой, обутой в дорогую туфельку, взяла сумочку, перчатки, журнал и ступила на платформу. Эскалатор неумолимо понес ее наверх.

Небо затянуло облаками. Мрачный полдень готов был в любую минуту разразиться дождем. Мимо нее торопливо проходили люди, прикрывая лица от встречного ветра. Стараясь ни о чем не думать, Рейчел быстро пересекла улицу, миновала торговца газетами, шумно выкрикивающего броские заголовки о трагических самоубийствах на Уолл-стрит. Завернув за угол, она перешла на другую сторону узкой улицы, спустилась по еще более узкому переулку, который упирался в неопрятный тупик с высокими обшарпанными домами, тесно прижавшимися друг к другу словно стайка нищих с усталыми невыразительными лицами, старающихся согреться. Тут она в нерешительности остановилась. Полчаса… Через полчаса все будет позади. Она будет на пути домой, и больше никогда сюда не вернется.

Она бросила журнал, который все еще держала в руках, в ближайшую урну, быстро подошла к двери дома № 11 и позвонила в колокольчик.

Ее встретил тот же человек, в первую встречу представившийся Гарднером — маленький, аккуратный, суетливо-педантичный. У него были редеющие волосы и очень красные губы, а голос высокий и бодрый.

— Вверх по лестнице, дорогая. В комнату направо. Раздевайтесь. Я поднимусь через минуту.

Рейчел молча прошла мимо него. Поднимаясь по лестнице, она почувствовала в ногах судороги; от нервного напряжения каждый мускул ее тела пронизывала ноющая боль.

В небольшой комнате было жарко и душно; керосиновый обогреватель извергал тошнотворный запах в уже и без того мало пригодный для дыхания воздух. Из мебели — лишь своеобразное ложе, нечто среднее между кроватью и креслом, и стол, на котором стоял тазик, лежала пара резиновых перчаток и длинная, изогнутая в виде крючка игла. На внутренней стороне двери висела короткая ночная рубашка, много раз стиранная и уже поблекшая. Стиснув зубы, чтобы они не стучали от дрожи, ставшей теперь почти неудержимой, Рейчел разделась, взгромоздив аккуратно свернутую одежду на стол, поскольку в комнате не было другого места, куда она могла бы ее положить. Одев сорочку, она присела на жесткую кровать. Сквозь тонкую ткань ощущалась гладкая и холодная, как лягушачья кожа, резиновая подстилка. Рейчел откинулась на спину. Подушка оказалась плоской и комковатой. Электрическая лампочка без абажура светила ей прямо в глаза, гибкий шнур, тянувшийся от нее, петлей свисал с потолка. Похоже на ад, подумалось ей.

Она услышала шаги на лестнице, и села, свесив ноги на пол и ссутулив плечи. Резким движением открыв дверь, в комнату вошел Гарднер. В руках у него был старый чайник, из носика которого поднимался пар.

— Готова, дорогая? Вот и хорошо. — Он поставил чайник на стол и огляделся вокруг, будто искал что-то. — Только одна небольшая деталь, дорогая…

— Что такое? — Рейчел едва шевелила одеревеневшими губами.

— Маленькая деталь… Гм! — Он деликатно откашлялся: — Мы ведь условились о плате?

— О да, разумеется. — Рейчел сползла с кровати, порылась в сумочке и почти швырнула ему пачку банкнот. — Вот, получите.

Он стоя пересчитал деньги.

В тишине шипел и потрескивал керосиновый обогреватель. Рейчел чувствовала, что задыхается.

— Все правильно. — Он старательно уложил деньги в карман и плеснул в тазик горячую воду. — Ложись, дорогая, и раздвинь ноги, вот так. О дорогая, ты должна расслабиться. Все будет значительно труднее, если ты этого не сделаешь — ну, дорогая, давай… давай…

Это было похоже на насилие, и даже хуже того. Каждый мускул, каждая клеточка ее тела восставали против грубого прикосновения его холодных рук, ощупывающих что-то внутри, против зверского вторжения в нежнейшую из тканей ее организма.

Он был нетерпелив.

— О, дорогая, ну, давай… если ты будешь сопротивляться, тебе будет только хуже. Я же сказал — расслабься.

Она плакала, плакала неудержимо, стиснув зубы и подавляя крик, застрявший в горле. Она умирала. Умирала от боли и ужаса. Наконец она глубоко вздохнула и пронзительно вскрикнула.

— Ну, вот. — Он выпрямился. Его перчатки были окровавлены. — Теперь все позади. Помойся и оденься, дорогая. У тебя мало времени. — Он взял полотенце и бросил ей. — Увидимся внизу, когда ты будешь готова. Но, как я уже сказал, одевайся как можно быстрее. Мы ведь не хотим, чтобы что-то случилось, прежде чем ты доберешься до дома, не так ли?

Она неловко свесила ноги с края кровати и села. Несмотря на жару, ей было холодно. Она смертельно замерзла. Ноги были в крови. Преодолевая отвратительную тошноту, она доплелась до стола, обмакнула полотенце в воду и вытерла кровавые пятна. Окровавленная игла-крючок лежала на столе, теперь уже ненужная. Слезы все еще текли по ее лицу, и ей казалось, что их уже никогда не остановить. Она натягивала одежду, ощущая слабость во всем теле и отчаянно стремясь поскорее выбраться из духоты маленькой комнаты. Очутившись на лестничной площадке, она на мгновение остановилась в начале крутой лестницы, стараясь прийти в себя. Воздух здесь был прохладнее и менее зловонный. По крайней мере, она могла дышать.

Рейчел очень осторожно спустилась вниз по темной лестнице. Он ждал ее внизу с небольшой бутылочкой в руках.

— Ну, дорогая, теперь домой. Чем быстрее, тем лучше. Возьми…

— Что это?

— Настойка. Помогает при сокращении. А теперь — ты помнишь, что я тебе говорил? О чем предупреждал?

— Да.

— Ну, хорошо. Тогда… — Он все еще стоял на ее пути — маленький, аккуратный, с угрозой на лице, — тогда помни — если что-то случится, помалкивай, ни гу-гу, поняла? Мы ведь не хотим, чтобы у нас были неприятности?

— Нет, конечно, нет.

Он по-прежнему не двигался с места.

— Если что-нибудь, к несчастью, произойдет, и несведущие люди будут относить это на мой счет, будь уверена, я пострадаю не один. Я человек общительный во всех отношениях, дорогая. — Он сверлил ее своим взглядом.

— Я никому не скажу.

— Вот хорошая девочка. — Он кивнул и отошел в сторону. — Никуда не годится — огорчать людей, не так ли? Как я уже сказал, об этом ни гу-гу.

Она прошла мимо него к двери. День снаружи стал совсем унылым. Тучи потемнели и сгустились, шел дождь. Грязная вода бежала по сточным канавам. На минуту Рейчел прислонилась к косяку. Измученная, окоченевшая от холода, она приходила в ужас от мысли, что ей надо добраться до станции и проехать несколько остановок поездом.

— Где… где я могу взять такси?

Она чувствовала его присутствие, ощущала нетерпение, с которым он ожидал ее ухода.

— Вверх по переулку и за угол. Выйдешь на Чаринг-Кросс-Роуд, там можно нанять такси.

Он захлопнул за ней дверь, едва она ступила на тротуар.

С пульсирующей болью внизу живота, которая становилась почти невыносимой, закутавшись в пальто, она заплетающимися шагами побрела по улице.

Облегчение, которое она испытала, добравшись домой, почти полностью поглотил страх перед тем, что неизбежно должно было произойти. В камине горел слабый огонь. Двигаясь медленно и осторожно, она подбросила побольше дров. Затем, все еще кутаясь в пальто, вышла на площадку. Рядом с ванной комнатой, которой она пользовалась вместе с соседями верхнего этажа, стоял шкаф, забитый всякой всячиной — швабрами, ведрами, стиральными досками и прочими вещами, редко используемыми в хозяйстве. Среди них находилась старая жестяная ванна, принадлежавшая пожилой даме, которая когда-то жила в квартире Рейчел. Стараясь не сгибаться от боли, с неимоверными усилиями она протащила ванну в дверь и оставила в гостиной. Потом прошла в крошечную кухоньку и поставила на огонь две кастрюли с водой и чайник. И только затем сняла пальто, бросив его на спинку кресла; оно сползло и бесформенной грудой легло на полу. Она прошла в спальню, чтобы переодеться. Одежда осталась разбросанной по всей комнате. Рейчел сунула руки в рукава шерстяного халата. Она почти уже привыкла к приступам дрожи, которая время от времени охватывала ее тело и заставляла зубы стучать.

На кухне кипела вода. Она вылила содержимое кастрюль в ванну и, наполнив их вновь, поставила на плиту.

Двигаясь как автомат, Рейчел достала полотенце и одеяло, которое набросила на плечи в тщетной попытке согреться. Наполовину недопитая бутылка виски стояла на шкафу для посуды. Быстрым движением она откупорила ее и отпила прямо из горлышка. Затем, все еще не выпуская бутылку из рук, она побродила по комнате в поисках сумочки, и наконец нашла ее на полу под сваленной в кучу одеждой. Она извлекла из нее бутылочку с настойкой, долго смотрела на нее, потом запрокинула голову и залпом выпила содержимое. От горечи у нее появились позывы к рвоте. Она стояла, пытаясь унять тошноту. Затем медленно и методично, будто в нее вселилось некое бесстрастное существо, она возобновила приготовления.

Спустя полчаса она сидела в кресле у камина, бутылка виски стояла рядом с ней. Перед камином находилась наполовину наполненная ванна. Рейчел наблюдала за тем, как клубы пара, поднимавшиеся с поверхности воды, исчезают в дымоходе. Несмотря на теплый халат и наброшенное на плечи одеяло, она вся дрожала. В тишине тикали часы. Она ждала.

Это началось не сразу. Сидя в ванне, она почувствовала приступ резкой боли, потом еще один, и лишь только потом засочилась кровь. Она лежала до тех пор, пока вода не стала неприятно холодить. Тогда, преодолевая сильную боль, она выбралась из ванны и вытерлась, дрожа всем телом, с трудом натянула на себя широкую хлопчатобумажную ночную сорочку и, перепуганная, легла в постель. Боль не стихала пугающе долго. Медленно тянулись часы — а может быть, дни или целая вечность, — до тех пор, пока неожиданно когти неумолимой и безжалостной агонии не вцепились в нее и не начали разрывать ее на части. Кровь была повсюду. Несмотря на предупреждение и собственную предусмотрительность, она не была готова к этому.

За окном стемнело. Когда боль несколько стихла, ей удалось включить лампу. Огонь в камине погас, комнату окутала прохлада. Стиснув зубы, Рейчел с трудом вновь развела огонь. Она ужасно замерзла.

Наконец наступило некоторое облегчение. Совершенно разбитая, напуганная, одинокая и всеми заброшенная, она добрела до постели, обливаясь слезами. Когда новая волна жестокой боли охватила ее, она не смогла пошевелиться. Она истекала кровью прямо там, где лежала. Кошмар продолжался, и ему не видно было конца. Она совершенно потеряла счет времени. Почти вне себя от боли, потрясения и потери крови, она впала в бессознательное состояние.

Когда она очнулась, было очень темно и невыносимо холодно, Рейчел не имела понятия о том, сколько времени лежала так. Сквозь открытую дверь она увидела остывающие угли в камине и слабый свет лампы.

С неожиданной и ужасающей ясностью она поняла, что может умереть, предоставленная самой себе.

Несколько минут она лежала, думая об этом. Однако ее сознание мутилось, и она была не в силах сосредоточиться даже на такой страшной мысли. Все путалось у нее в голове. Что подумает Тоби, увидев, как она выглядит? Тоби… Тоби, ясноглазый, светловолосый, подшучивающий над ней. Он увидит, что она плачет, и по-братски обнимет ее…

— Зачем ты так переживаешь из-за матери? Посмотри на меня: у меня никогда ее не было — и я не пропал.

Тоби, такой красивый в форменной одежде, он с таким достоинством носит военную форму цвета хаки. Боже, какие глупые слова. Уходите. Оставьте меня. Она должна думать. Она должна думать.

Рейчел погрузилась во тьму, точно в морскую пучину. Она опускалась на дно, потом поднималась на поверхность, испытывая головокружение. Она ничего не чувствовала, только слабую, пульсирующую боль, которая, казалось, настигала ее из далекого далека, не причиняя ей неудобства. Думать о чем?

Тоби…

Номер…

Коротким отчетливым эхом он отдавался в ее сознании. Три, девять, два.

Невероятным усилием воли она сосредоточилась на номере телефона. Три, девять, два. Номер телефона Тоби. Помощь… Тоби поможет… Он знает, что делать.

Три, девять, два…

Она потянулась к телефону, который стоял у постели. В трубке щелкнуло, но тщетно — она не помнила номер коммутатора. Ради всего святого, какой же там номер?

Она вновь погрузилась в холодную, таящую в себе адские муки темноту, которая поджидала ее, чтобы сомкнуться над головой подобно ледяным водам океана. Потом очнулась, чтобы ощутить новые мучения и почувствовать, как из нее хлынула кровь. Агония, что вернула ее из небытия, на долю секунды прояснила ее сознание, и тут она вспомнила.

Вспомнила номер коммутатора, и вновь потянулась к телефону. Казалось, прошла вечность, прежде чем ответила телефонистка.

— Бейзуотер, три, девять, два. — Голос Рейчел звучал неровно, но достаточно отчетливо. Обхватив телефонную трубку и натянув на себя одеяло, она свернулась клубочком. Где-то далеко все звонил и звонил телефон. Никто не отвечал.

— Боюсь, никто не берет трубку. — Голос телефонистки, усталый и безучастный.

— Пожалуйста, попытайтесь еще. Я уверена, там кто-нибудь есть. Это очень важно.

Гудки, гудки, гудки и, наконец, голос, сонный и взволнованный.

— Алло, алло, кто это?

Дафни…

Разочарование.

— Алло? Кто это?

— Дафни… Это Рейчел. Рейчел Пэттен…

— Рейчел? Что случилось? Сейчас три часа утра…

— Прости. Я не могу объяснить. Прошу тебя… Тоби дома?

— Нет. — В голосе легкое раздражение. — Мне очень жаль. Он уехал на север на пару дней и вернется лишь завтра. — Она ждала. Рейчел молчала. У нее побелели костяшки пальцев — с такой силой ее рука сжимала трубку. — Рейчел? — Теперь в голосе Дафни звучала неуверенность. — Что случилось?

Слезы слабости и страха ручьем стекали по щекам Рейчел. Она чувствовала их тепло на своей холодной коже. Силы покидали ее. Она не могла говорить.

— Рейчел! Ответь мне! Что случилось? — Эхом звучал металлический, холодный, нереальный голос. Положив трубку точно на рычажки, Рейчел перевернулась на бок, подтянув колени. Слезы капали на подушку. Кровь по-прежнему сочилась, горячая и липкая. Боль не ослабевала.

Дафни несколько минут стояла с телефонной трубкой в руке. В холле было прохладно. Единственная лампочка на площадке, которую она включила, подбежав к телефону, бросала мрачный свет на лестницу. Мирно тикали большие напольные часы. Что на сей раз затеяла Рейчел?

— Что-нибудь случилось, мадам? — Паркер, взъерошенная ото сна, непривлекательная на вид, закутанная в халат, напоминавший, скорее, лошадиную попону, стояла у подножия лестницы, протирая глаза.

— Нет, ничего. То есть… — Дафни покачала головой, все еше не пробудившись ото сна и не придя в себя от потрясения. Услышав пронзительно-громкие звонки в столь поздний час, она была уверена, что с Тоби случилось что-то ужасное. И этот страх пока не прошел. Она осторожно опустила трубку.

Кто ее разберет, эту Рейчел. Дафни была наслышана о ее «подвигах» и достаточно много видела своими глазами, чтобы понять, что ее звонок мог в равной степени означать как пустячное дело, так и нечто гораздо более серьезное. Возможно, она была где-то на вечеринке, под мухой, и поссорилась с кем-нибудь. Но с другой стороны…

— Мадам? — Паркер, одетая наспех, подошла ближе и, слегка нервничая, показала на молчавший аппарат. — Должно быть, что-то все-таки случилось?

— Да, Паркер. Наверное. — На душе у Дафни было неспокойно. Глубокая складка пролегла между бровями. — Все дело в том, что именно? — Она попыталась вспомнить звук голоса Рейчел и слегка вздрогнула. Если сами слова мало о чем говорили, то не вызывало сомнений, что за ними скрывалось полное отчаяние.

Паркер стояла, несколько смущенная, но в то же время явно настроенная на решительные действия.

— Кто это был, мадам?

— Миссис Пэттен. Подруга мистера Тоби. Мне показалось… она очень расстроена. Она положила трубку.

— Откуда она звонила?

Дафни покачала головой.

— В этом вся проблема. Я не знаю.

— Вот что я вам скажу, — голос Паркер звучал успокаивающе. При всех непредвиденных обстоятельствах у нее был готов ответ на любую проблему. — Я приготовлю чашечку вкусного чая.

— Правда? Это было бы замечательно. — Дафни не могла собраться с мыслями. Голос Рейчел все еще звучал в ее ушах, резкий от напряжения и слез. И даже искаженный телефоном… или страхом?

Дафни тут же начала упрекать себя. Она просто преувеличивает. У девушки появились неприятности, и она хотела, чтобы Тоби помог ей выпутаться. Тоби не оказалось на месте. Без сомнения, Рейчел уже нашла кого-нибудь, кто охотно протянул ей руку помощи.

А если все не так?

Решившись, Дафни быстрыми шагами направилась в кабинет и взяла со стола телефонный справочник.

Телефон в квартире Рейчел звонил долго.

— Извините, мадам. Никто не отвечает.

— Благодарю вас.

Паркер, теперь уже окончательно проснувшаяся и явно довольная тем, что не осталась в стороне в такой волнующий момент, приготовила чай на кухне. Дафни, улыбаясь, села за стол и взяла чашку. В комнате было уютно и тепло, поскольку огонь в печи поддерживался постоянно.

Никто не отвечает.

Дафни пришла к решению, не выпив еще и половину чашки, но молчала, пока та не опустела. Она всегда считала, что торопливое решение часто бывает ошибочным. Никогда не мешало сначала обдумать то, что пришло тебе в голову. То, что она собиралась сейчас сделать, возможно, было безрассудством или глупостью. Но она была уверена, что это единственно правильное решение.

— Еще чаю, мадам?

— Да, пожалуйста, Паркер. А потом я думаю, мне придется отправиться туда.

— Что?! — возмущенная Паркер даже не заметила, что перешла грань приличий. — Куда отправиться?

— Домой к мисс Пэттен. Это неподалеку. Я могу взять такси на ночной стоянке у станции.

Паркер поднялась со своего места — само воплощение праведного гнева и поразительного чувства собственного достоинства.

— А этот, мадам, вы не должны делать.

Дафни покачала головой.

— Боюсь, что должна, Паркер. Как ты уже сказала, должно быть, что-то случилось. Если Рейчел нет дома, от этого никому не будет вреда. Если же она… — фраза повисла в воздухе.

— Если она… — Паркер потуже затянула гюяс своей попоны, настроенная явно по-боевому. — Тогда вам, вероятно, потребуется помощь. Я ни за что не отпущу вас одну.

— Не глупите, Паркер…

— Нет, мадам, это не глупость. Хотя к некоторым это может относиться в полной мере. Позволить вам выйти из дома в это время ночи — вернее, утра в вашем положении и одной? Мадам, поверьте, моя совесть не позволит мне сделать это. Если вы считаете, что должны идти, я не могу вас остановить. Но остаться дома и пить чай я тоже не могу.

Дафни улыбнулась, почувствовав облегчение в большей степени, чем она могла бы себе представить.

— Да благословит тебя Бог, Паркер. Если ты в самом еле не возражаешь, я была бы очень рада. Я не сомневаюсь, что мы напрасно беспокоимся, но нужно попробовать, Я с трудом верю, что кто-нибудь стал бы обращаться за помощью, если бы это не было так срочно.

— Верно. — Паркер гремела чашками, ставя их на сушильную доску. — Пойду собираться. А вы, мадам, не забудьте надеть теплое пальто.

Было почти четыре часа, когда Дафни и Паркер, оставив такси у дома, поднимались к квартире Рейчел по плохо освещенной лестнице, предчувствуя недоброе.

Дверь оказалась незапертой.

Дафни рывком распахнула ее.

— Рейчел?

Лишь тяжелая тишина была ей ответом. В нос ударил странный и неприятный запах. Драпированные шелка и атласы тускло поблескивали при слабом свете единственной лампы. Одиноко мерцали зеркала, словно хозяйка бросила их на произвол судьбы и уехала, оставив в камине остывать едва тлеющие угли.

Дафни прошла в гостиную. Паркер метнулась за ней, тенью застыв у двери. Перед камином стояла ванна, наполненная водой. Повсюду разбросаны полотенца. Испачканные полотенца. Дафни медленно наклонилась, подняла одно из них, поднесла к свету.

— Рейчел! Где ты? — Она повернулась, выскочила в холл и бросилась к кухонной двери. В крошечной комнате царил хаос. Плита завалена всевозможного вида кастрюлями и чайниками. — Рейчел?

Мертвая тишина. Дафни вернулась в гостиную и оттуда устремилась в спальню.

— Рейчел! О Боже, что случилось? — Она поспешила к постели и опустилась рядом с ней на колени. — Рейчел!

Вспыхнул свет — практичная Паркер отыскала выключатель и нажала кнопку. При свете лампы лицо Рейчел было бледным как полотно и неподвижным. Повсюду пятна крови. Дафни застыла, потрясенная.

— Разведите огонь, мадам. И поставьте чайник на плиту. — Паркер снимала пальто, закатывая рукава кофты.

— Но… Паркер… она… она умерла! Что мы можем…

— Нет, мадам, не умерла. Пока еще нет. Но это не значит, что она не умрет, если мы будем медлить. Не беспокойтесь. Предоставьте все мне. Только разведите камин и приготовьте чай. Крепкий. И очень сладкий. И дайте чистые полотенца, если сумеете их найти. Или простыню. Все пригодится! Ну, мисс, очнитесь…

Дафни побежала на кухню. Она неумело возилась с ручками газовой плиты и спичками. До нее доносился бодрый деловитый голос Паркер из спальни и, наконец, — о, благословенное облегчение! — едва слышное бормотание Рейчел. Она тут же оказалась у двери спальни.

— Рейчел — о слава Богу! — я думала, ты умерла. Я пошлю за доктором — тебя надо немедленно отвезти в больницу!

— Нет!! — Огромные глаза Рейчел горели огнем на осунувшемся лице. — Нет! Никаких докторов!

— Но, Рейчел…

— Нет! — Она повернула голову на гюдушке, обессиленная. — Не надо доктора. — Она обратилась взглядом к Паркер. — Скажи ей.

Паркер оставила Рейчел и подошла к Дафни, с нетерпением, но весьма учтиво выпроваживая ее из комнаты.

— Не беспокойтесь, мадам. Мне еще не то приходитесь видеть. Приготовьте чай, разведите огонь в этом проклятом камине и найдите мне чистое белье. И давайте оставим разговоры о докторах, хорошо? Во всяком случае, на некоторое время. Поживем — увидим.

— Хорошо, но… Паркер… ты уверена? А что, если она умрет? Мы не можем допустить, чтобы это произошло. Ни в коем случае!

Паркер улыбнулась. Она совершенно преобразилась. Теперь это уже была не та неуклюжая прислуга, которая кричала в телефонную трубку и теряла равновесие, делая книксен.

— Предоставьте это мне, мадам. И… будьте осторожнее, вы меня слышите? Мы ведь не хотим, чтобы нас ожидали другие неприятности, не так ли? У вас своих проблем хватает.

Удивительно, но Дафни потребовалось много времени, чтобы эти слова дошли до ее сознания. За последний час она ни разу не подумала о своем положении.

Паркер смотрела на нее проницательным взглядом.

— С вами все в порядке?

— Я прекрасно себя чувствую. — Дафни говорила правду.

В глазах Паркер она увидела одобрение.

— Хорошо. Тогда приготовьте чай.

Заря уже окрасила небо в перламутровые тона, когда Рейчел наконец заснула. Но спала она беспокойно и что-то бормотала во сне. Дафни сидела рядом с ней, пила уже наверное сотую чашку чая и любовалась совершенной красотой ее лица. Паркер, которая, по-видимому, никогда не чувствовала усталости, занялась уборкой квартиры. Удостоверившись, что Рейчел спит, Дафни подошла к двери.

— Паркер?

Угловатая фигура замерла. Прислуга подняла голову.

— Да, мадам?

— Спасибо тебе. Большое спасибо. Я не знаю, что сказать. Я не смогла бы справиться без тебя. Думаю, мисс Пэттен обязана тебе жизнью.

Паркер быстро взбила диванную подушку.

— О, я бы не стала так утверждать, мадам. Просто удивительно, но женщина способна подняться на ноги и не после такого. Вы можете мне не верить, но не так уж много женщин умирает в подобных случаях.

— Откуда ты так хорошо знаешь, что следует делать в таких ситуациях? — Дафни задала этот вопрос, не подумав, и только после того, как он сорвался с языка, она поняла, что допустила бестактность по отношению к Паркер. — О, пожалуйста, извини, я не имею в виду…

Паркер долго смотрела на нее, как бы взвешивая слова, потом сказала:

— Моя мать — своего рода повивальная бабка, там у себя, в Степни.

— Понятно.

— Она помогает… понимаете? Женщинам, которые… — она подняла на Дафни блеклые, навыкате, глаза и тут же отвела взгляд: —…нуждаются в помощи, так сказать.

— Да. — Дафни почувствовала себя неловко. Она стояла и смотрела, как Паркер со знанием дела превращает хаос в порядок. — А теперь? Что мы будем делать теперь?

Паркер распрямилась и потерла поясницу, впервые проявив признаки усталости.

— Трудно сказать. Честно говоря, я думаю, у нее осложнение. Такое случается иногда. Особенно, если девушка… вы понимаете… не разбирается в этом, — закончила она несколько извиняющимся тоном.

Дафни обернулась, чтобы посмотреть на неподвижную фигуру на постели.

— Да, — просто сказала она. — А если оно все-таки есть? Осложнение?

— Кто знает? Конечно, у нее некоторое время будут неприятности. Возможно, ей потребуется лечение, возможно — нет. Там видно будет. Сейчас есть другая проблема. Нельзя оставлять ее одну. Ей требуется уход. — Паркер улыбнулась, тепло и дружелюбно. — И добрая чашка малинового чая.

Дафни чуть не рассмеялась.

— Малинового чая?

— Это как раз то, что нужно. Отдых, уют и тепло.

— Она должна поехать с нами.

Паркер кивнула с улыбкой.

— Это как раз то, что нужно, — повторила она.

Вернувшись в спальню, Дафни устроилась в кресле. Но прежде она раздвинула шторы. Небо за окном было окутано бледной, голубовато-серой рассветной дымкой.

Рейчел по-прежнему спала.

Глава десятая

В те короткие мгновения прояснения сознания, которые редко навещали Рейчел за последние двадцать четыре часа, она чувствовала только боль и невероятную путаницу в мыслях. Приходя в себя, она желала поскорее снова окунуться в забытье. Она не могла, не хотела терпеть боль. И что еще хуже, она была не готова посмотреть правде в глаза. Что она натворила? Находясь большую часть времени в бреду и плену сновидений, она ворочалась в постели с боку на бок; ее волосы слиплись от пота. Она вновь и вновь видела лицо этого скользкого типа с острыми неприятными чертами, склонившееся над ней, и переживала то чудовищное надругательство, что свершилось над ее телом. Снова и снова она стремилась убежать. Иногда она слышала как бы доносящиеся издалека успокаивающие ее голоса и ощущала на себе чьи-то спокойные руки. Но в основном она пребывала в одиночестве, темноте и боли, в мире кошмаров и ужаса. В мире, в который неожиданно шагнул извне Гидеон Бест. Он вырос до невероятных размеров и почернел от гнева; он хотел уничтожить ее, как она уничтожила его дитя. Она пряталась. Убегала. Убегала в темноту. Но он повсюду находил ее. Преследовал ее. Вконец измученная, она висела на ниточке боли в полуночной пустоте и ждала.

Он пришел.

Он произносил слова, которых она не понимала. Он пришел и протянул огромные ручищи, чтобы схватить ее. Наказать.

— Нет, Гидеон, нет! Прости! Прости!

Он не слышал. Ему был одинаково безразличен и страх, который она испытывала, и ее угрызения совести. Она из последних сил боролась с ним, плача и умоляя его выслушать то, что она пыталась ему рассказать. Однако он не слушал ее, и она не могла остановить слезы. Потом случилось невероятное. Он взял ее на руки и держал крепко и нежно, как мог бы держать младенца. Она слышала его голос. Не понимая ни одного слова, она, тем не менее, сознавала, что это были мягкие, утешающие звуки. Она произносила его имя тихо, очень тихо и наконец он впервые позвал ее.

— Рейчел. Рейчел…

Она прильнула к нему словно напуганный ребенок, рыдая так, что ее сердце разрывалось на части. Она очнулась, чтобы почувствовать, как ее баюкают крепкие, сильные руки. Очнулась, чтобы на какой-то безумный миг поверить, что это и в самом деле Гидеон, который пришел, чтобы простить ее. Она чуть было не прошептала его имя. Но, слава Богу, не успела сделать этого, потому что увидела над собой ярко-голубые глаза Тоби Смита. Мир закачался и вновь пришел в равновесие. Прохладный воздух коснулся ее лица. Она была тяжело больна. Она смертельно устала. Щеки ее были мокрыми от слез.

— Тоби? — Ее собственный голос долетал до нее откуда-то издалека.

С невероятной осторожностью Тоби отпустил ее на подушки.

— Да. Как ты себя чувствуешь? — Его голос был тихим и очень мягким.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы собраться с силами и улечься поудобнее.

— Я… думаю, все в порядке. Только очень больно, и слабость. — Она лежала, не имея сил шевельнуться; на губах блуждала тень улыбки. — Так мне и надо.

Тоби с серьезным видом кивнул. В его взгляде светилась тревога, светлые локоны спутались и упали на лоб.

— Рейчел…

Она покачала головой, не отрывая ее от подушки.

— Не надо. Не сейчас. Пожалуйста…

Он долго смотрел на нее. Нечто, похожее на сострадание, мелькнуло в его глазах.

— Ты идиотка. Проклятая идиотка, — сказал он беззлобно.

— Да. — Слабые слезы текли по ее лицу. Она сделала еще одну попытку улыбнуться. — Да. Разве это новость для тебя?

Он взял ее холодную руку в свою. Она ощущала ее тепло и силу, точно новая кровь вливалась в ее сосуды. Его губы были мягкими, когда он поцеловал ее пальцы.

— Я скажу Дафни, что ты проснулась.

Совершенно изнуренная, Рейчел закрыла глаза. Она отдала себя в заботливые руки Дафни и девушки, которую та называла Паркер, сознавая при этом, что уход за нею уже стал частью их жизни.

— Как долго я здесь нахожусь? — Теперь Рейчел поняла, где она, вспомнила как далекий кошмар то мучительное путешествие на такси, на котором ее доставили в Бейзуотер.

Дафни несколько неуклюже присела рядом — теперь ее беременность уже была заметна. Рейчел смотрела в сторону. Дафни взяла ее за руку.

— Два дня, Рейчел, ты была очень больна. Действительно очень больна.

Рейчел закрыла глаза.

— Ты все еще теряешь кровь. — Голос Дафни был очень спокойным, ее пальцы крепко держали руку девушки. — Мы сделали все, что в наших силах, Паркер немного разбирается в подобных вещах. Но, Рейчел, моя дорогая… тебе надо показаться доктору…

— Нет!

Дафни крепко сжала ее руку.

— Пожалуйста, послушай. В этом нет ничего опасного, обещаю тебе. Мистер Престон — мой личный гинеколог, мой большой друг. Он осмотрит тебя. И никому ничего не скажет. Я обещаю.

— Нет!

— А вот и я. — Жизнерадостная вездесущая Паркер возникла по другую сторону кровати и просунула руку под плечо Рейчел. — Выпей. — Она бросила на хозяйку предостерегающий взгляд и слегка покачала головой.

Рейчел залпом проглотила теплый ароматный напиток.

Дафни поднялась.

— Двенадцать часов, — решительно сказала она. — Если к этому времени не наступит улучшения или если в любой момент ты почувствуешь себя хуже, я пошлю за мистером Престоном. Не стоит расставаться с жизнью ради этого, Рейчел.

Рейчел уныло подняла покрасневшие глаза на некрасивое, полное решимости лицо.

— Ты так думаешь?

— Да. Я так считаю. И не будем спорить. Двенадцать часов. — Неожиданно смягчившись, Дафни наклонилась к Рейчел и ласково смахнула волосы с ее лица. — Постарайся уснуть, моя дорогая. Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать, и поговорим об этом позже.

В конце концов необходимость посылать за доктором Престоном отпала. Хотя ее выздоровление шло медленно, но благодаря заботам Паркер, которые трудно было переоценить, протекало достаточно стабильно. Боль отступила, постоянное кровотечение ослабло. Ее сон стал более спокойным. Но Рейчел много плакала, и это тревожило и раздражало ее. Слезы появлялись неожиданно, ниоткуда и безо всяких причин. Физически она была близка к выздоровлению. Однако были другие раны, не менее опасные и не менее болезненные, от которых невозможно было избавиться. По ночам ее все еще иногда мучили кошмары.

Спустя пять дней после того, как Дафни и Паркер привезли ее в Бейзуотер и тем самым спасли ей жизнь, Рейчел была в состоянии сидеть в кресле у окна. Ей нравилась эта уютная комната с коричнево-кремовыми обоями с золотинкой, тяжелыми, цвета ржавчины, драпированными бархатными шторами, что висели по обе стороны большого подъемного окна. В камине уютно горел огонь. Закупанная в очень удобный, хотя далеко не элегантный, шерстяной халат Дафни, она сидела в глубоком кресле, наслаждаясь лучами мягкого полуденного солнца. На столике, стоявшем рядом с ней, ожидала картинка-головоломка. Когда открылась дверь, она подняла глаза и улыбнулась.

— Тоби? Входи.

— Я не помешаю тебе?

Она покачала головой.

— Вовсе нет.

Он вошел в комнату, осторожно прикрыв за собой дверь, подошел к камину и встал к нему спиной, скрестив руки на груди.

— Как ты сегодня?

— Намного лучше. Спасибо. Скоро я буду в полном порядке.

— Это хорошо… — Тоби провел рукой по своим волосам характерным жестом, означающим, что он чем-то встревожен.

Рейчел, нахмурившись, наблюдала за ним. Она достаточно хорошо знала Тоби, чтобы понять, что у него что-то на уме. Стало быть, ее ожидал разговор, которого она так боялась. Грешница должна ответить за свой проступок. Непозволительно, чтобы такое осталось безнаказанным. Она быстро взглянула на картину-головоломку. На деревянных пластинках были изображены в пастельных тонах фрагменты огромной вазы с осенними цветами. Рейчел спокойным движением взяла один из фрагментов и проверила, подходит ли он к другому.

— Я хочу поблагодарить тебя. Тебя и Дафни. То, что я натворила — ужасная глупость, граничащая с преступлением. Я не стала бы винить Дафни, если бы она бросила меня в ближайшей больнице и предоставила самой себе. — Рейчел подняла глаза на Тоби.

Он с рассеянным видом покачал головой.

— Не говори ерунды. Дафни сделала единственно правильное решение. Не стоит благодарить нас. Благодари Бога, что в конце концов все обошлось. Так ты уверена, что тебе лучше?

Рейчел утвердительно прикрыла глаза.

— Да. Уверена. Через день-другой я буду на ногах. — Она вновь посмотрела на разрисованную дощечку, которую все еще держала в руках. Пальцы были худыми и очень бледными, и кисть руки напоминала птичью лапку. Ловко и аккуратно положив фрагмент картинки на место, она замерла в ожидании.

Тоби отошел от камина и остановился позади, глядя через ее плечо. Потом, слегка коснувшись ее плеча, наклонился вперед, взял наугад кусочек мозаики, покрутил его и пристроил на место, прямо в середине крупной распустившейся розы малинового цвета. Рейчел с удивлением заметила, что его случайное прикосновение именно так и было принято ею. До недавних пор его близость была бы в известной степени опасна для нее. Ее сердце готово было бы выскочить из груди, и реакция ее легко возбудимой натуры была бы непредсказуемой. А сейчас она спокойно повернула голову и посмотрела на него. По-прежнему чем-то встревоженный, он отвернулся, и, отойдя к окну, остановился, глядя на деревья в осеннем убранстве.

— Рейчел?

— М-м? — Она взяла еще один фрагмент картинки-головоломки. Стоило ей выложить розу, как рисунок приобрел более ясные очертания. Она склонилась над столиком.

— Что значит для тебя этот человек, Гидеон Бест? — Его голос был очень спокойным.

Рейчел застыла от ужаса.

Он повернулся.

Очень-очень осторожно она положила на место кусочек картинки и сложила руки на коленях, опустив взгляд.

Однако вид ее говорил сам за себя.

— О Боже, Рейчел! — сказал он очень тихо.

Она приподняла подбородок.

Молчание было долгим и мучительным. Когда она наконец прервала его, то все еще не могла заставить себя взглянуть на Тоби.

— Разве тебя это касается?

— Нет, — без энтузиазма согласился он.

— В таком случае, все в порядке. — Сохраняя внешнее спокойствие, она вновь обратилась к головоломке.

— Но ты могла бы найти себе кого угодно! Кого угодно! Что случилось с тобой, если ты позволила этой скотине касаться тебя? Боже милостивый, у меня все переворачивается внутри при одной только мысли об этом! — В его голосе звучало отчаяние.

Она быстро повернулась, задев картинку, и часть ее цветными брызгами разлетелась по полу.

— Не будем об этом, Тоби.

— Не будем? Вот так просто? — Он резко повернулся к ней. — Я знаю тебя с того самого дня, когда ты появилась на свет. Мы были как брат и сестра. Боже всемогущий, Рейчел, я знаю, мы с тобой дружны как кошка с собакой… Но к черту все это! Я волнуюсь за тебя. Я всегда волновался. Ты должна это знать! И помнить, что этот ублюдок, который так поступил с тобой… оставил тебя одну…

— Тоби!

— Я все слышал! Слышал, что ты говорила! Ты думала, что я — это он! Ты… — Он замолчал. Тяжело вздохнул, стараясь сдержать себя.

— Что?

— Ничего.

— Тоби… Что я говорила?

Слишком хорошо зная ее, он понимал, каково ей будет, когда она узнает, как униженно умоляла его, полагая, что это Гидеон.

— Какое, к черту, имеет значение, что ты сказала! Единственно важно то, что это животное овладело тобой, оставив наедине с последствиями, а само осталось ни при чем!

Очень осторожно она поднялась, еще не уверенная в своих силах.

— Хватит об этом. Достаточно.

— Какого дьявола…

— Достаточно! — Она вцепилась в спинку кресла, чтобы удержаться на ногах, но не отвела взгляд. — Ты говорил кому-нибудь об этом?

— Разумеется, нет.

— Обещай, что не скажешь. Поклянись.

— В этом нет необходимости.

— Есть. Поклянись.

Огонь в голубых глазах Тоби померк.

— Очень хорошо. Так и быть, клянусь.

— Кто-нибудь еще слышал то, что я говорила?

— Нет.

Силы покинули ее. С побелевшим лицом она почти упала в кресло. Он сделал шаг к ней.

— Что с тобой? Все в порядке?

— Да. Я… не отказалась бы от чашки чая…

Он подошел к камину и дернул за шнур с колокольчиком, украшенный кисточкой.

— Тоби…

Он обернулся.

Рейчел потянулась к нему. Он тихо подошел и взял ее руку в свою.

— Спасибо за то, что так заботишься обо мне. Но, пожалуйста, забудь об этом, хорошо? Жизнь преподала мне урок. Жестокий урок, но это лишь моя вина. И давай больше не будем говорить об этом.

Его рука крепко сжала ее ладонь.

— Это был ребенок Гидеона Беста?

— Да.

Его брови слегка приподнялись в невысказанном вопросе, губы искривила злая улыбка.

— Он… — лицо его вновь помрачнело, — …взял тебя силой?

В какой-то момент она испытала соблазн солгать. Кто узнает правду? Что слово Гидеона против ее? Какое блаженство пожинать плоды сочувствия, которые может посеять ложь? Но она ответила правду:

— Нет.

Тоби отпустил ее руку. Выражение его лица не изменилось. Он внимательно смотрел на нее.

— Почему ты не приняла меры предосторожности? — спросил он открыто.

Сколько раз она задавала себе тот же вопрос?

— Я не знаю.

— Мне трудно в это поверить…

— Мне самой трудно в это поверить.

Он долго и пристально рассматривал Рейчел, взвешивая ее слова, обдумывая что-то, делая собственные выводы. Дверь открылась.

— Вы звонили, сэр?

— Да, Паркер. Мисс Пэттен хотела бы выпить чаю.

— Слушаюсь, сэр. Чай для двоих?

— Нет, Паркер. Для троих. — Из-за ее спины, улыбаясь, выглядывала Дафни. Она вошла в комнату походкой женщины, которая постоянно помнит о том, что носит в себе ребенка. — О Рейчел, какая же ты молодец! Я не справлюсь с такой картинкой ни за какие сокровища! Поверить не могу, что ее можно собрать. — Она устроилась на подлокотнике кресла, улыбаясь то одному, то другому. — Получилось очень красиво. Тоби, задерни, пожалуйста шторы, хорошо? Пусть будет уютно…

Хьюго Феллафилд угрюмо смотрел в пивную кружку.

Куда она подевалась?

За те недели, что прошли с той последней ужасной встречи, он пытался забыть ее. Пытался. Он даже пробовал встречаться с хорошенькой, легкомысленной Сибил Бейнбридж. Чарльз и отец из кожи вон лезли — так им хотелось, чтобы она произвела на него впечатление. Хьюго никак не мог понять, сколько ни ломал голову, почему он должен делать что-то, чтобы доставить удовольствие своей проклятой скаредной семье. Однако что бы он ни предпринимал, но не мог выбросить из головы Рейчел Пэттен. Ни его гордость, ни разум, ни чувство собственного достоинства не могли устоять против этой страстной влюбленности, сводившей его с ума. В течение прошлой недели он неоднократно пытался дозвониться до нее. Однажды даже заехал к ней домой. Но тщетно. Телефонные звонки оставались без ответа. Было совершенно очевидно, что квартира пуста. А три последних вечера он ездил по тем местам, которые Рейчел часто посещала, в надежде найти ее. Он отчаянно желал хотя бы мельком увидеть ее, вопреки всему надеясь, что та безобразная сцена в ее квартире была ничем иным как капризом. Он знат, что она подвержена приступам дурного настроения, от которых потом страдала, а позже — сожалела. Но найти ее не мог.

Где же она? Где?

Он опустил подбородок на сжатые кулаки. Вероятно, проводит время с мужчиной. Без сомнения, с каким-нибудь «денежным мешком». С мужчиной, который мог купить ей все, что она пожелает, пригласить ее в любое место, куда ей только захочется. А его отец выдавал ему жалкие гроши за то, что он работал не покладая рук, под предлогом того, что он якобы приобретает опыт. Приобретает опыт, подумать только! Его лоб покрылся морщинками гнева, что кипел в нем последние дни. Он был уверен, что уже разбирался в деле лучше, чем Чарльз и отец вместе взятые. Производители и грузоотправители доверяли ему, доверяли его знаниям и суждениям. Когда возникала необходимость, они обращались именно к нему, а не к Спенсеру Феллафилду. Политические амбиции его отца и брата основывались на интересах, касающихся бизнеса Пейджетов и Феллафилдов. Но именно он фактически управлял компанией. Были ли они благодарны ему, не говоря уже о приличном вознаграждении? Никогда. Сэр Джеймс был в курсе дела. Это он поздравлял его и благодарил за то, что Хьюго с такой готовностью и весьма умело управлял делами компании. Но когда он обращался к отцу по поводу увеличения жалования или выделения средств, чтобы открыть небольшой собственный офис в Лондоне, можно было подумать, что он просит драгоценности из королевской казны!

— Когда ты будешь готов взяться за ум, мальчик — жениться на девушке из приличной семьи с хорошим воспитанием и начать семейную жизнь, — тогда приходи ко мне. Поверь, я буду только рад обсудить с тобой эти дела при таких обстоятельствах. А пока, если ты считаешь, что я намерен финансировать прожекты легкомысленного повесы и оплачивать сомнительные ужины и увеселения с распутными девками, ты глубоко заблуждаешься. У тебя есть прекрасный дом здесь, в Чейн Уолке, прибыльное дело и вполне комфортабельная жизнь. Ты думаешь, Хьюго, деньги растут на деревьях?

Какая наглость! Старик обращался с ним, как с полоумным ребенком. Он контролировал все семейные расходы с въедливостью скряги. Конечно, если появится возможность продвинуть Чарльза кандидатом в парламентарии от партии тори, вот тогда он с готовностью тряхнет кошельком!

Хьюго допил пиво. Им овладело сентиментальное настроение; от жалости к себе на глазах выступили слезы. Если бы не тайная поддержка матери, он бы давно оказался в богадельне, это точно! А теперь, вдобавок ко всему, куда-то исчезла Рейчел — с богатым любовником, у которого, без сомнения, были дома в Каннах или Ницце, сейфы, полные бриллиантов и сундуки, набитые мехами. О, будь оно все проклято!

Хьюго сознавал, что его мысли потеряли связность и перестали быть четкими. Он с глуповатым видом огляделся по сторонам. В переполненном баре было очень шумно. Девушка с лицом, которое показалось смутно знакомым поймала его взгляд и помахала рукой. Бессмысленно улыбаясь, он помахал в ответ. Она коротко махнула рукой, приглашая его присоединиться к их компании, а потом отвернулась, чтобы продолжить разговор. Хьюго задумался. А почему бы и нет? Ничего лучшего он не мог сейчас придумать. Когда он отодвигал свой стул, то чуть не задел человека, проходившего мимо — тот поспешно отступил в сторону.

Хьюго торопливо поднялся.

— О, простите, мне ужасно жаль…

— Все в порядке, старина. Ничего страшного. — Перед ним стоял высокий стройный мужчина с очень светлыми волосами. Прядь мягких прямых волос упала на широкий лоб. Он был безукоризненно одет. Накрахмаленная манишка оттеняла вечерний костюм безупречного покроя. На манжетах тускло поблескивали изысканные запонки с жемчужинами. Уже собираясь повернуться, он вдруг остановился, слегка наморщив красивый лоб.

— Послушай… ты ведь Феллафилд, не так ли? Хью Феллафилд?

— Я… да… — Хьюго был явно смущен. Потом его слегка одурманенное сознание прояснилось. — Морис Плейл, — сказал он с искренним удовольствием. — Ты учился в Кембридже с Чарльзом. Окончил на год или два раньше меня.

— Верно. Подумать только, встретить тебя здесь! Как старина Чарльз? Как поживает ваше семейство?

— Спасибо, хорошо.

Плейл задумчиво склонил голову набок.

— Дай-ка вспомнить… вы занимаетесь «Мадерой», не так ли? Твоя мать живет на острове — она очаровательная женщина. В 1923 году мы с Чарльзом прекрасно провели там каникулы. Насколько я помню, твой отец занимает какой-то секретный пост в министерстве иностранных дел? А Чарльз — по-прежнему ярый консерватор? Не оставил свои намерения занять тепленькое местечко в Суррее[5]?

Хьюго улыбнулся.

— У тебя прекрасная память. Да, это так. Особенно то, что касается Чарльза.

Плейл беззаботно рассмеялся и дружески взял Хьюго под руку.

— Ты здесь один, без друзей? Как видишь, я тоже. — Он многозначительно поднял светлую бровь. — Моя подружка сегодня покинула меня. Должно быть, ее муж вернулся домой раньше обычного. Пойдем, выпьем. Нам есть, о чем поговорить. — Он очаровательно улыбнулся, искренне довольный встречей.

Хьюго улыбнулся в ответ. Плейл решительно взял его под руку и повел к бару.

Первый сезон охоты на фазанов в Брекон Холле открывался в начале октября. За две недели до него установилась было прекрасная погода, но сейчас появились признаки ее ухудшения. Порывистый северо-западный ветер раскачивал верхушки деревьев, небо было свинцово-серым. Вечером, накануне первого дня охоты, Тоби сидел в библиотеке, положив ноги на каминную решетку, с бокалом вина под рукой. Гости расселись по комнате разрозненными группами, их разговоры и смех накладывались на шум усиливающегося ветра за окном. До его слуха долетали обрывки разговоров.

— Дела обстоят чертовски плохо, если ты хочешь знать мое мнение. Европе не избежать катастрофы, запомни мои слова. Все, что плохо отражается на Уолл-стрит, влияет на весь остальной мир. Непременно.

— …Провалиться мне на этом месте, если это не оказался старина Бастер Бонтон. Ты помнишь Бастера… крепкий такой парень из Брэнскомба…

— Этот молодой Брэдмэн, должно быть, лучший из тех, кого могли представить австралийцы, но ему никогда не оставить позади таких, как Гоббс и Сатклифф. Ты был на крикете, когда они победили в этом году?

Тоби пошевелился, устраиваясь поудобнее, и потянулся за бокалом.

— Хотите еще, сэр? — Улыбающийся Паркс, дворецкий Пейджетов, стоял рядом с ним.

— Да, пожалуйста, Паркс. Благодарю.

— Ну как, Тоби, все в порядке? — Сэр Джеймс, великолепный в своем старомодном сюртуке, жилете и рубашке, которая, как подумал Тоби, должно быть, осталась у него еще со времен войны, широко улыбнулся ему. — Рвешься в бой?

Тоби поднялся с кресла.

— Несомненно, сэр. С нетерпением жду сигнала.

— Завтрашний день должен быть чудесным, если ночью не пройдет сильный дождь. Эти чертовы птицы плохо летают, когда у них намокнут перья. А ветер нам не помешает. Можешь быть уверен, Бест так спланирует гон, что мы окажемся с наветренной стороны. Как жаль, что твоя очаровательная жена не смогла приехать. Фи очень огорчилась.

— Да, сэр, и Дафни тоже. Однако так посоветовал доктор. Мистер Престон считает, ей лучше быть осторожнее в такой момент. — Строго говоря, это было не совсем верно. Дафни прекрасно себя чувствовала, хотя доктор, безусловно, рекомендовал ей последить за собой и относиться ко всему спокойнее. Ее решение остаться дома было связано скорее с их гостьей, состояние которой оставляло желать лучшего, а не с желанием поберечь себя.

— О да, разумеется. Довольно сложная пора, а? Кого ждешь? Сына?

— Для нас это не имеет значения, сэр. Лишь бы ребенок был живым и здоровым. — И вновь он сказал неправду. Тоби хотел, чтобы родился мальчик. Очень хотел. Обнаружив это, он испытал немалое удивление, но также и радость.

— Несомненно, ты прав. — Сэр Джеймс повысил голос. — Итак, джентльмены, вы готовы? Не хотите присоединиться к дамам? Обеденный гонг прозвучит с минуты на минуту.

Тоби охотно воспринял просьбу Фионы сесть за столом рядом с Филиппой.

— Тоби, она стала такой спокойной и равнодушной ко всему, что Эдди не на шутку встревожен. Возникли даже сомнения в том, что она сможет учиться в колледже в будущем году. Кажется, смерть Салли полностью лишила ее сил. Нам с великим трудом удалось уговорить ее приехать сюда на эти несколько дней. Вчера она была с мальчиками в цирке — он приезжает каждый год на местную ярмарку, — и Джереми сказал, что она плакала не переставая. Просто сидела и плакала. У него сложилось впечатление, что она как будто не понимала, где она и что с ней. Бедняжка. Мы изо всех сил стараемся уговорить ее отправиться вместе с нами на Мадейру. Джеймс и я в феврале собираемся навестить мать Хьюго. Пожалуйста, попытайся, может быть, ты сумеешь убедить ее? Я уверена, отдых и смена обстановки пойдут ей на пользу. Видит Бог, смерть Салли была страшным ударом для всех нас, но у Филиппы вся жизнь впереди. Она не должна позволять, чтобы горе полностью овладело ею.

Тоби искоса взглянул на бледный профиль. Филиппа безучастно ковыряла вилкой в тарелке, бокал с вином стоял рядом нетронутым.

— Флип?

Она обернулась. Под глазами темные круги, лицо побледнело и утратило свежесть юности; обычно дружелюбные, искрящиеся смехом глаза печально смотрели на него.

— Как ты поживаешь?

— О… хорошо. — Она снова уткнулась в тарелку, размяла вилкой кусочек картофеля, но не стала есть. — Я не могу привыкнуть… Понимаешь?

— Да. Понимаю.

Нестройный гул голосов вокрут них то усиливался, то затихал. Чудовищный финансовый кризис на Нью-йоркской фондовой бирже неизбежно занял главное место в разговорах. Каждый имел на этот счет свою теорию, кто-то с ним не соглашался. В общем и целом все это вызывало массу комментариев. Многие считали, что худшее осталось позади. Пессимисты предсказывали, что оно только еще только предстоит. Основная часть гостей сошлась на том, что последствия краха скажутся не только на Соединенных Штатах, но также на Европе и всех странах мира. Тоби вполуха слушал то, о чем говорилось за столом.

— Я до сих пор не могу поверить, что она умерла. — Тихий, потерянный голос Филиппы болью отозвался в его сердце. Она опустила голову. С неожиданным приливом нежности он понял, что она готова в любую минуту расплакаться.

Тоби отложил нож и накрыл ее маленькую руку своей.

— Флип, послушай меня… — Он колебался. Как ни странно, но он никак не мог найти подходящие слова. Филиппа шмыгала носом. На ней была прелестная бледно-голубая вечерняя блузка и длинная прямая юбка. Он знал, что всего несколько месяцев назад она была бы в восторге от своего первого «взрослого» наряда. Но теперь, как он полагал, она могла бы с таким же успехом надеть ненавистную школьную форму. — Флип, понимаешь, это никуда не годится. — Он слегка сжал ее пальцы. Она подняла на него глаза. Потрясенный, он впервые различил в худощавом лице с крупным ртом черты ее матери. — Дочь Салли Смит, — начал он очень тихо, тщательно выбирая слова, — наверняка не позволит первому поистине жестокому удару в своей жизни одержать над собой победу.

Филиппа вновь начала шмыгать носом, опустив взгляд на тарелку.

Тоби поднял бокал вина, отпил глоток и, держа его перед собой, продолжил, изучая отражение пламени свечи в кроваво-рубиновой жидкости.

— До сих пор у тебя не было забот, Флип, — Он не обратил внимание на ее быстрый, полупротестующий жест, даже не взглянул на нее. — Тебя кормили, одевали, за тобой ухаживали. У тебя был уютный дом. Ты получила хорошее образование. Ты была любима, обеспечена и уверена в своем будущем. Тебе никогда и ни за что не приходилось бороться, тебе не приходилось сталкиваться с этим прогнившим миром лицом к лицу, в одиночку. Все это делала для тебя Салли. — Он отпил еще глоток и очень осторожно поставил бокал, освободив из длинных пальцев хрупкую ножку.

Теперь Филиппа, слегка нахмурившись, внимательно смотрела на него.

— Она делала это и для меня тоже. Много лет назад и при других обстоятельствах. С тех пор в наших отношениях были взлеты и падения. Но я всегда буду благодарен ей за те годы. Салли была борцом и стойким человеком.

Она прошла суровую школу жизни. Ей бы не хотелось думать, что она воспитала… — Он неожиданно замолчал.

Филиппа вздернула подбородок.

— Трусиху? Ты это хотел сказать?

Он покачал головой, неожиданно улыбнувшись.

— Нет, разумеется, нет. Ты не трусиха, Флип, все это знают. Просто тебе еще не приходилось сталкиваться с трагедией. Это тяжело. Всегда тяжело. Но ты не должна… не должна позволить горю овладеть тобой. Разумеется, ты будешь тосковать по Салли. Это естественно. Но ты знаешь не хуже меня, что она была бы первой, кто сказал бы, — тут он помедлил и бросил на нее веселый взгляд, — ну, Флип, достаточно. Не вешай нос, пора приниматься за дела! — Он все правильно рассчитал. Филиппа сморщилась, потом засмеялась. — Я думаю, она была бы последним человеком, который хотел бы видеть тебя несчастной. И ты знаешь это, — добавил он с нежностью в голосе.

Карие глаза печально смотрели на него.

— Я знаю. Но ничего не могу с собой поделать.

— Тебе придется справиться с собой. Тебе придется поверить в то, что боль пройдет. Сейчас это трудно представить, но ты… — он в нерешительности помедлил, — …не то что бы привыкнешь к ней, но научишься принимать то, что случилось. Ты должна. У тебя будет своя жизнь. И чем скорее ты стиснешь зубы и преодолеешь это, тем лучше. Ты понимаешь? Без сомнения, это как раз то, что понравилось бы Салли.

Филиппа долго молчала. По ту сторону стола кто-то пронзительно и резко засмеялся, и она слегка вздрогнула.

— Да, я знаю, ты прав, — сказала она наконец. — Просто… Тоби, она была моей матерью, единственным и очень дорогим человеком во всем мире. Она всегда была рядом, всегда ждала меня. Я так любила ее. Что я буду без нее делать? — Слезы побежали по ее похудевшему лицу. Она ощущала себя слишком несчастной, чтобы замечать сочувственные взгляды сидящих за столом.

Обеспокоенная Фиона, отодвинув стул, приподнялась, как бы намереваясь подойти к ним. Тоби покачал головой, успокаивая ее, и повернулся к Филиппе. Разговор за столом слегка стих, потом возобновился, но стал неестественно оживленным.

Филиппа рассеянно вытирала глаза салфеткой.

Тоби мягко взял из ее рук салфетку и дал ей свой носовой платок.

— Спасибо. — Она высморкалась, ничуть не смущаясь. — Мне очень жаль. Я постоянно плачу, хоть и понимаю, что пора остановиться.

— Да, пора, — твердо сказал он. — А теперь послушай меня — я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

Она опустила платок и серьезно взглянула на него.

— Во-первых, обещай мне, что если ты действительно окажешься в беде — в такой беде, в какой оказалась после смерти матери, — ты придешь ко мне за помощью.

На ее губах мелькнула легкая бесцветная улыбка. Подумав, она сказала:

— Обещаю.

— Во-вторых, обещай, что, если тебе когда-нибудь захочется поговорить о Салли — о том, какая она была, что делала, и о том, чего тебе будет недоставать — за этим ты тоже придешь ко мне.

Она прикусила губу.

— Я тоже иногда испытываю в этом потребность, Флип, — честно признался он, немного удивляясь собственной откровенности. — В действительности никто не знал ее так, как знали мы с тобой. Даже Эдди или Фиона.

Кивнув, Филиппа снова улыбнулась, на сей раз увереннее.

— Я должна пообещать что-нибудь еще?

— Да, кое-что. Весной ты поедешь на Мадейру с Фи и сэром Джеймсом. А осенью начнешь учиться в колледже и станешь самым лучшим учителем в Англии. Ничто не доставило бы Салли большего удовольствия, чем это.

Глубоко вздохнув, она отодвинула от себя тарелку.

— Да, разумеется, ты прав. Я должна взять себя в руки и справиться со своими чувствами. Хорошо, я поеду с Фи. И буду учиться в колледже. — Ей удалось выдавить из себя улыбку. — И, надеюсь, я перестану плакать.

Он обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Конечно, перестанешь. Тебе потребуется время, но все уладится. А сейчас — еще одно обещание.

— Не думаю, что мне удастся выполнить сразу столько обещаний.

— С этим ты справишься. Я хочу, чтобы ты съела кусочек яблочного пирога. Фи обидится, если ты откажешься. Ты ведь знаешь, что не следует огорчать хозяйку. Это первое правило хорошего тона, которое соблюдает каждый воспитанный гость.

Это была не очень удачная попытка пошутить, но она сделала над собой усилие и засмеялась:

— Постараюсь.

Тоби принялся за еду. Неожиданно его губы дрогнули в холодной насмешливой усмешке, адресованной самому себе. Сначала Рейчел, теперь Флип. Еще немного, и он вполне может искать себе работу в качестве квалифицированной няньки.

Утром, как и вчера, дул порывистый ветер. Небо заволокло темными тучами. Охотники собрались в девять часов у большого амбара. Собаки возбужденно принюхивались и виляли хвостами, всем своим видом выражая нетерпение. Группа молодых парней — загонщиков, нанятых за шиллинг в день, — ждала приказа, чтобы направиться на место. Ожидая начала, они весело толкались и тузили друг друга, отпуская грубые шутки. Сэр Джеймс был в своей стихии. Видавшая виды шляпа натянута пониже, чтобы ее не унесло ветром, не менее поношенная куртка, бриджи и гетры, уже испачканные, придавали ему вид бывалого охотника. Уже с шести утра он был на ногах, поскольку ему надо было посоветоваться с Гидеоном Бестом, который встал еще раньше. Ньюфаундленды ни на шаг не отходили от своего хозяина. Вскинув головы, они следили за каждым его движением.

— Все готово? В таком случае, отправляемся на северную сторону. — Он бросил на небо оценивающий взгляд. — Погода не слишком обнадеживающая. Пожалуй, нам следует организовать гон таким образом, чтобы успеть вернуться домой к ленчу. Вот так. Ну, в путь.

Они шли по полю, пригнув головы от сильного холодного ветра, который принес с собой первые жалящие капли дождя. Не отставая от охотников, собаки вскидывали головы и обнюхивали землю. Тоби оказался в компании молодого энтузиаста с хитрым, проницательным взглядом. Они познакомились вчера вечером. Тогда, впрочем, как и теперь, тема разговора крутилась вокруг охоты и рыбной ловли.

— Здесь прекрасная охота. Я бы сказал, одна из лучших в Норфолке. А этот ветер только добавляет спортивного азарта. — Он достал из кармана серебряную фляжку и предложил Тоби. Тот, улыбнувшись и покачав головой, отказался. Тогда молодой человек провозгласил тост «За полный ягдташ!» и отхлебнул глоток.

Они прибыли на место, и Тоби занял позицию у ветки лещины. На ней значился номер пять.

— Это самая лучшая позиция, сэр. — Молодой слуга Дэвис предложил Тоби зарядить для него ружье и, сделав это, протянул его Тоби. — Удачно, что вы вытянули пятый номер. Особенно, если потом мы направимся в Беркли. Вероятно, так оно и будет, если мы намереваемся вернуться домой к ленчу.

— Ты думаешь? — Тоби прищурил глаза, наблюдая за высоким угрюмым человеком, который разговаривал с сэром Джеймсом. Спаниэль, как всегда, крутился у его ног. Позади него сгрудились загонщики.

Дэвис жизнерадостно принялся заряжать второе ружье.

— Здесь пятый номер, значит, в Беркли будет седьмой. Еще одна несомненная удача!

— Прекрасно, — рассеянно отозвался Тоби.

Гидеон повернулся и, не обращая внимания на сильный ветер, зашагал по полю к кромке леса. Загонщики с палками в руках последовали за ним. Тоби пристально наблюдал за его высокой фигурой, пока та не скрылась за густой листвой. На мгновение ему вспомнился дрожащий голос Рейчел, и кровь его закипела. Несколькими минутами позже раздался пронзительный свист. Сэр Джеймс поднес к губам небольшой серебряный рожок. Мелодичный звук разнесся по округе. Загонщики, стуча палками, начали свое продвижение вперед.

Они славно поохотились. Птицы, гонимые ветром, взлетали быстро и высоко. Повозка для дичи была заполнена с верхом. На обратном пути к дому они обсуждали охоту.

— Вы замечательный стрелок, сэр! — Дэвис устало тащился рядом с Тоби с ружьями на плече. — У вас меткий глаз.

Тоби невесело, почти угрюмо усмехнулся.

— Я прошел суровую школу.

Жизнерадостный юноша с глубокомысленным видом кивнул.

— Вы имеете в виду войну?

— Вот именно.

— Мой отец терпеть не может охоту. — Дэвис обогнул стороной кроличью нору, а потом опять зашагал в ногу с Тоби.

Тоби вопросительно взглянул на него.

— Почему?

Повернув голову, юноша доверительно сказал:

— Ружья. Стрельба. Его пугает сам звук, понимаете? Он воевал во Фландрии. Три года. А прежде, до войны, был помощником лесничего. Он любил свое дело. Но теперь не может даже находиться поблизости от того места, где стреляют.

— Понятно.

— Он очень изменился с тех пор. У него трясется голова, понимаете?

— Да. Понимаю.

Юноша то и дело бросал на него восторженные взгляды.

— А вы не пострадали?

Тоби усмехнулся.

— Вроде бы, нет.

Наконец они добрались до дома.

— Увидимся позже? — Дэвис беззаботно поднял руку в знак приветствия.

Почти приятельские отношения, позволительные во время охоты, само собой, прекращались с ее окончанием. Ему не полагалось делить трапезу с хозяином или его гостями. Тоби видел, как юноша присоединился к группе лесничих и загонщиков. Все они направились к амбару, где их ожидал ленч из хлеба, сыра и пива.

— Тоби, дружище!

Он обернулся. Чарльз Феллафилд, с порозовевшим от быстрой ходьбы квадратным лицом, на котором выделялся тяжелый подбородок, положил тяжелую руку ему на плечо.

— Ты как раз тот человек, которого я ищу.

— Вот как? — Тоби улыбнулся Хьюго, который шагал рядом с братом, опустив плечи и засунув руки в карманы. Хьюго ответил ему неким подобием улыбки и вновь погрузился в глубокие раздумья, в которых он находился, как подумалось Тоби, должно быть, все последнее время.

— У меня есть предложение. Я ищу инвесторов. Чертовски привлекательный проект! Я думаю, тебя это заинтересует. Пойдем, я расскажу поподробнее обо всем во время ленча. О, ради Бога, Хьюго! Смотри, куда идешь!

Хьюго, который наткнулся на брата, пробормотал какие-то извинения.

— Друзья, ленч накрыт в главном холле — нет необходимости переодеваться и всякое такое. Почти на свежем воздухе. — Сэр Джеймс цроводил их в просторный, с мраморным полом холл, где на длинном столе, накрытом безукоризненно белоснежной скатертью, сияло серебро и сверкал хрусталь. На отдельном столе громоздилась баранья тушка в ожидании того момента, когда ее можно будет подавать. Яркое пламя в камине, пританцовывая, перескакивало с полена на полено.

— «Мадера», сэр? — К Тоби подошел щеголеватый Паркс, воплощение безупречной элегантности на фоне запачканных грязью плисовых брюк и твидовых курток охотников.

Взяв бокал подогретого вина, Тоби пригубил, по достоинству оценив напиток:

— Прекрасный вкус!

— Это был удачный год, — машинально заметил Хьюго. — По-моему, 1910. Сейчас его осталось уже немного.

— Тоби, — Чарльз выжидал, покачиваясь с пяток на носки, с бокалом вина в руке, — я искал возможность поговорить с тобой. Как насчет того, чтобы нажить состояние?

Тоби поднял бокал и оценивающим взглядом окинул прозрачную красную жидкость.

— Я бы сказал, весьма положительно.

— Вот и хорошо. Тебе представляется возможность, которая бывает один раз в жизни. Жилищное строительство. Не те обычные дома — два этажа вниз, два — вверх, с садом вокруг, — а настоящее жилье. Большие, прекрасные дома в лучших районах. Они будут пользоваться спросом на рынке. У нас — то есть, у моего делового партнера — есть место под застройку и есть планы. Мы ищем инвесторов. Ищем капитал. Успех гарантирован…

Хьюго отошел в сторону. В течение прошлого месяца Чарльз прожужжал ему все уши об этом. Он пытался вдолбить свою идею в голову всякому, кто желал его выслушать. Для Хью это не представляло никакого интереса. Его не интересовали ни планы Чарльза, ни эта его пресловутая политика. Его не интересовали эти нелепые сборища и стрельба по невинным птицам. Его не интересовало ничего, кроме одного — Рейчел Пэттен. Если бы он мог найти ее сейчас, если бы мог показать ей, что он не тот ничтожный мальчик без гроша в кармане, как она о нем думала, тогда все было бы иначе. Та небольшая услуга, о которой его попросил Морис Плейл, была выполнена без труда, до смешного легко. И теперь в банке на его счету лежали деньги. Рейчел наверняка посмотрит на него другими глазами, если он с шиком прокатит ее по Лондону. Но куда, к черту, она подевалась?

За огромным окном, у которого он остановился, стоял мрачный ветреный полдень, вполне соответствовавший его настроению. За его спиной раздался мелодичный звук гонга, повиснув в воздухе.

— Джентльмены, кушать подано!

Полуденные гоны прошли не хуже утренних, хотя сильный ветер, превратившийся теперь в штормовой, создавал много проблем. И сэр Джеймс, отказавшись от последнего гона, запланированного на конец дня, решил, что наступило время остановить охоту. Начавшийся сразу после полудня дождь разошелся не на шутку. Крупные тяжелые капли с силой обрушивались с небес. Продолжать охоту было бессмысленно — дичь не стала бы взлетать, поскольку перья, намокнув под дождем, стали тяжелыми. День и без того прошел удачно. Стоило подождать до завтра. Охотники, которые были не прочь поскорее принять ванну и переодеться в сухое, отправились в обратную дорогу.

Днем добыча не шла в руки Тоби, как: утром, и он знал, почему. Во время ленча «Мадера» текла рекой, и Чарльз Феллафилд впервые за время их знакомства сообщил нечто, представляющее интерес. А как только они вновь оказались в поле, Дэвис, улыбаясь, предложил ему фляжку.

— Лучший напиток от Гидеона, — сказал он, дерзко рассмеявшись над собственной шуткой.

Виски было необычайно хорошо. Тоби поразило, что этот егерь мог позволить себе такой дорогой напиток. В течение дня время от времени его взгляд невольно обращался на высокую мрачную фигуру Гидеона Беста, который стоял возле сэра Джеймса, заряжая ружье для своего хозяина. Порой их взгляды встречались, и тогда у Тоби все переворачивалось внутри; он готов был броситься на цыгана с кулаками. Он не мог забыть лицо Рейчел, осунувшееся, искаженное болью, и ее голос — умоляющий, точно голос ребенка, которого все покинули. И еще он помнил колебания Рейчел перед тем, как она отвергла предположение Тоби, что Гидеон взял ее силой.

В амбаре каждого ожидала маленькая рюмка «Мадеры» — такова была традиция в усадьбе. Загонщики получили свое вознаграждение за услуги и удалились вместе с лесничими. Гидеон стоял в углу, занятый разговором с сэром Джеймсом. Вероятно, они обсуждали планы на следующий день. Тоби залпом осушил рюмку, не сводя глаз с угрюмого лица цыгана.

— Не хотите ли еще, сэр?

— Спасибо.

Гидеон повернулся и, не глядя на гостей, направился к высоким дверям просторного амбара.

Сам не зная, почему, Тоби шагнул вперед.

— Бест! — резко окликнул он его.

Если тот и слышал свое имя, то не подал виду. Он открыл двери амбара навстречу ветру, который сбивал с ног. Кили крутилась радом.

Тоби поставил рюмку и поспешил вслед за ним.

— Тоби, старина, один момент. — Чарльз, как всегда напыщенный и полный самомнения, вырос прямо перед ним. — Ты, конечно, понимаешь, что в деле, которое мы обсуждали сегодня, время, как говорят, — деньги?

— Минутку, Чарльз, одну минутку. Мне надо поговорить кое с кем…

— Разумеется, разумеется… Я только хотел удостовериться, что…

Тоби скользнул мимо него. Гидеон исчез. Тоби выбежал из открытых дверей амбара. Дождевые облака сгустились и потемнели, отчего казалось, что уже наступили ранние сумерки. В отдалении смутно мелькнула широкоплечая, безошибочно угадываемая фигура, мелькнула и затерялась в роще, что окаймляла озеро.

Почти не давая себе отчета в том, что делает, Тоби последовал за ним. Ветер неистовствовал, раскачивая еще не обнажившиеся ветви деревьев. Шквальные порывы дождя налетали на Тоби на открытых местах. Он устремился туда, где в последний раз заметил цыгана. В мрачных сумерках он едва разглядел дорогу, которая уходила в лес. Тоби пошел по ней.

Он настиг Гидеона почти у двери его хижины.

— Бест! — громко окликнул он, чтобы тот его услышал сквозь шум ветра и дождя.

Гидеон оглянулся. Он уже открыл дверь. С полей его шляпы ручьем струилась вода. Тоби подошел к нему.

— Я хочу поговорить с тобой. — Он вознамерился было шагнуть через порог хижины.

Длинная рука, вцепившись в дверной косяк, преградила ему путь.

— Это мой дом, — спокойно сказал Гидеон. — Сюда входят только те, кого я приглашаю.

Некоторое время они стояли лицом к лицу. Ветер пронзительно свистел вокруг.

— Очень хорошо. — Огромным усилием воли Тоби удалось подавить гнев. — Я и здесь скажу то, что должен сказать. Рейчел Пэттен. Если ты когда-нибудь еще раз прикоснешься к ней своей грязной лапой, я спущу с тебя твою цыганскую шкуру. Слышишь? Благодари судьбу, что на сей раз тебе не пришлось заплатить за это дороже. Я буду молчать ради Рейчел. Но Боже упаси, если ты хотя бы еще раз посмотришь в ее сторону. Я сделаю так, чтобы тебя вышвырнули из усадьбы, и даже из графства. Ты понял? — Объятый яростью, он повернулся, чтобы уйти.

Рука егеря сжала его плечо точно тисками. Волей-неволей Тоби повернулся, тут же наткнувшись на свирепый взгляд Беста. Кили тихонько рычала, ни на шаг не отходя от хозяина.

— Что ты сказал?

— То, что ты слышал. Держись подальше от Рейчел Пэттен, ты, скотина!

Гидеон отпустил его, с силой оттолкнув от себя, так что Тоби зашатался, потеряв равновесие. Когда он выпрямился, Бест шагнул к нему.

— Кто тебе сказал? — Произнесенные довольно тихо слова, тем не менее, были четко слышны в реве ветра. — Кто тебе сказал'?

— Какое это имеет значение? Я знаю, и этого достаточно. Знаю, что ты натворил, ублюдок. И знаю, как страдала из-за этого Рейчел.

— Это она тебе сказала? — На лице Гидеона была смесь гнева и недоверия.

Тоби охватила ярость.

— Да, она. Она сказала мне об этом, истекая кровью. Ты и тот мясник чуть не погубили ее!

— О чем ты говоришь!

— О проклятом аборте! Вот о чем я говорю! Не разыгрывай из себя невинного! Или ты привык к таким штучкам? Видно, тебе до сих пор не приходилось отвечать за случившееся…

Гидеон неподвижно стоял перед ним с застывшим, мокрым от дождя лицом.

Тоби ударил его со всей силой, на какую только был способен. Гидеон принял неожиданный удар почти не дрогнув. Тонкая струйка крови побежала из губы, размываясь дождем.

— Трус! — пронзительно закричал Тоби, стараясь перекрыть шум ветра. Он замахнулся еще раз.

Встряхнув головой, пришедший в себя Гидеон сделал шаг назад, уклоняясь от удара. Распаленный Тоби налетел на него, размахивая кулаками. В один момент они оказались на земле, катаясь в грязи и яростно нанося друг другу удары. Кили металась вокруг, заливаясь громким лаем. Вскоре стало совершенно очевидно, что силой противник явно превосходил Тоби. Прижатый к земле, Тоби сопротивлялся, как мог, пытаясь пнуть врага ногой. Наконец он изловчился и ударил Гидеона коленом. Тот застонал от боли и покатился по траве. Вскочив, Тобк бросился на него и, вцепившись в гриву темных волос, начал бить его головой о землю. Гидеон изворачивался, пытаясь сбросить его с себя; ему удалось левой рукой нанести Тоби сильный удар. Часто и тяжело дыша, они с трудом поднялись на ноги и, слегка наклонившись, готовы были сцепиться вновь.

— Прекратите!

Гневный окрик прозвучал неожиданно для обоих.

Во внезапно наступившей тишине в ветвях деревьев над их головами яростно завывал ветер точно шумная толпа вопящих от восторга дьяволов.

— Что здесь происходит? — Сэр Джеймс с негодующим видом стоял неподалеку, расставив ноги и уперев руки в бока. Его сопровождал коренастый лесничий с глазами навыкате. — Бест! О Боже! Что это ты себе позволяешь? Тоби!

Они молча распрямились. Гидеон вытер кровь с губы тыльной стороной грязной ладони. Тоби стряхнул со лба мокрые волосы.

— Ну? Не хотите ли вы объяснить, в чем дело?

Наступила короткая напряженная тишина.

— Нет, сэр, — сказал Тоби.

Гидеон стоял, не дрогнув, будто изваяние.

— Бест, я пришел, чтобы изменить наши планы на завтра. При сложившихся обстоятельствах, я думаю, в этом нет необходимости. Барроуз справится без тебя, — сдержанно, почти без всякого выражения, произнес сэр Джеймс.

— Да, сэр.

— Что касается тебя, Тоби, если ты можешь дать объяснения столь недостойному поведению, я был бы рад их услышать — здесь, сейчас, или с глазу на глаз… — Сэр Джеймс прервал фразу так, как будто хотел добавить что-то еще, и слова словно повисли в воздухе.

Тоби покачал головой.

— Простите, сэр Джеймс. Я не готов обсуждать с вами эту проблему.

— Тем не менее, я надеюсь, что вы закончили ее обсуждать друг с другом? — с ледяной холодностью заметил старый баронет.

— Да, сэр.

— В таком случае, я предлагаю тебе вернуться в дом вместе со мной. Чем меньше мы будем распространяться об этом инциденте, тем, я думаю, будет лучше. Барроуз, ты меня понял?

Барроуз, который по-прежнему изумленно переводил взгляд с Гидеона на Тоби и обратно, произнес запинаясь:

— Да, сэр Джеймс.

— Бест, я жду тебя завтра в восемь утра в конторе моего управляющего.

Гидеон промолчал.

Обычно невозмутимое лицо сэра Джеймса сейчас побагровело от гнева. Он резко повернулся и пошел по дороге прочь. Тоби задержал на Гидеоне испепеляющий взгляд, полный ненависти, затем отвернулся и последовал за стариком.

Кили ткнулась головой в ноги хозяина.

Спустя некоторое время Гидеон вошел в хижину, сорвал с крючка старую холщовую сумку и начал складывать свои пожитки.

Лишь Филиппа догадалась, куда он мог исчезнуть.

Тайное стало явным. Неизбежно слух о произошедшем или некая версия его стал притчей во языцех.

— Но, Тоби, почему? — горячилась Филиппа, когда стало очевидным, что Гидеон покинул усадьбу. Как ты мог? Из-за тебя он потерял работу… средства к существованию…

— Он потерял бы значительно больше, если бы остался. — Тоби и сам пребывал в мрачном состоянии духа.

— Но почему? Что он тебе такого сделал?

— Флип, просто поверь мне на слово. Бест заслужил то, что получил. И даже более того. Больше я ничего не могу тебе сказать.

— Почему не можешь? Гидеон был моим другом. Я не верю, что он сделал что-то ужасное. Почему ты не хочешь мне сказать?

— Потому что причина вовсе не во мне. Оставим это, Флип. Просто поверь мне на слово.

Справедливость восторжествовала.

В тот поддень, пока мужчины занимались охотой, а дамы играли в вист в библиотеке, Филиппа попросила у прислуги велосипед и направилась за три мили от деревни туда, куда ездила с Джереми и Джонатаном Пейджетами всего несколько дней назад. В поле за деревней, где недавно располагался цирк, теперь вовсю кипела работа. Небольшой потрепанный цирковой шатер сейчас снимали с места, разбирали карусель и аттракционы и укладывали в старенький грузовик. Филиппа прислонила велосипед к забору. Ветер утих, но небо по-прежнему было покрыто облаками, из которых сыпался мелкий моросящий дождь. Она взобралась на кучу досок, наблюдая за суетой, царящей вокруг. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания.

У крытого грузовика горел костер, и женщина помешивала ложкой в огромном котле. Дети стремительно сновали туда-сюда с веселыми пронзительными криками. Мужчины изо всех сил тянули за веревки, стараясь удержать вздымающийся волной брезент.

И тут она увидела собаку.

— Кили! Ко мне, Кили!

Спаниэль подбежал к ней, виляя хвостом. Филиппа опустилась на колени и прижала к себе собаку, мокрую от дождя.

— Где он, Кили? Где Гидеон?

Она нашла его в дальнем конце поля. Он помогал разбирать ярко раскрашенные лодочные качели.

Увидев ее, он разогнул спину и нахмурился. Его волосы блестели под дождем, а рубашка промокла и прилипла к спине.

— Что ты тут делаешь?

— Ищу тебя. Я догадалась, что ты можешь уйти сюда. Гидеон, пожалуйста, возвращайся домой. Пойдем со мной. Я не знаю, что случилось — Тоби мне не говорит, — но неужели все так плохо? Со временем все забудется… — Она не договорила, увидев, как помрачнело лицо Гидеона. Он покачал головой.

— Забудется! Я знаю, забудется. Поверь мне…

Гидеон положил большой гаечный ключ, который держал в руках, отвернулся и зашагал прочь от стоящего вокруг шума и гвалта. Кили, как всегда, вертелась у его ног. Филиппа последовала за ними, еще не потеряв надежду уговорить его.

— Пожалуйста, Гидеон. Ваша с Тоби ссора привела в бешенство сэра Джеймса. Он так же сердит на Тоби, как и на тебя. Скоро все пройдет, он успокоится…

Гидеон нежно обнял ее за плечи.

— Нет, дитя. Все кончено. Кончено. Я не вернусь обратно.

— Но почему?

— Потому что теперь многое изменилось. Доверие ко мне подорвано. Я понимаю это. Также как и сэр Джеймс. Он не позволит мне вернуться, если я не отчитаюсь перед ним по поводу драки с одним из его гостей. А я не могу объяснить ему причину. Но и просить я тоже не буду — ни его, ни кого-либо другого. И не стану слоняться в округе, чтобы заработать себе на жизнь. Я сказал — все кончено.

Плечи Филиппы поникли под его рукой.

— Ты даже не попытаешься?

— Нет. — Он убрал руку с ее плеча и отошел назад.

— Гидеон, а что произошло? Из-за чего вы с Тоби подрались?

Гидеон покачал головой.

Ее надежды не сбылись. Расстроенная, она сунула руку в карман куртки и достала потертый клочок бумага.

— Здесь мой адрес. — Она протянула его Гидеону. Тот медленно поднял руку и взял его. — Обещай, что напишешь мне. Обещай, — добавила она настойчиво, когда он что-то промычал в ответ. — Ты поклялся, что мы будем друзьями. Друзья не теряют друг друга, когда случается беда. Обещай.

— Не могу сказать, что я любитель писать письма.

— Это не обязательно должно быть большое письмо. — От Филиппы не так-то просто было отделаться. — Обещай.

Неожиданно он улыбнулся.

— Хорошо.

— Скажи, что обещаешь.

— Обещаю.

— Честное слово?

Он сразу погрустнел.

— Честное слово.

Она кивнула, потом в порыве чувств сделала шаг к нему и обняла.

— О, Гидеон, я буду скучать без тебя! Мне будет очень не хватать моего друга! Ты действительно не можешь остаться? Даже ради меня?

Он решительно отстранил ее и покачал головой.

— Нет, даже ради тебя. Отныне я dromengo — странник. — Он пожал плечами. — Мне не привыкать к этому.

Она смахнула прилипшие к мокрому лбу волосы и попыталась улыбнуться.

— Как будет по-цыгански «удачи тебе»?

— Кушто бок, — ответил он без улыбки.

Она удрученно кивнула головой.

— В таком случае, кушто бок, Гидеон Бест.

— Кушто бок, Филиппа. — Он повернулся, чтобы уйти.

— Гидеон!

Он оглянулся.

— Ты будешь писать? Ты дашь мне знать о себе? Обещаешь? Правда?

Он слегка улыбнулся ее настойчивости, но все же кивнул:

— Обещаю. Правда, обещаю.

Филиппа смотрела, как он направился туда, где она его нашла — к лодочным качелям. Наклонившись, он принялся за дело, ни разу не оглянувшись на нее.

— Кушто бок, Гидеон Бест, — повторила она очень тихо, потом сунула руки в карманы и зашагала прочь под моросящим дождем.

Она взяла велосипед и, собираясь сесть на него, еще раз посмотрела туда, где работал Гидеон. Как будто чувствуя на себе ее взгляд, он повернул голову и поднял руку в прощальном приветствии.

Она помахала ему в ответ, села на велосипед и решительно нажала на педали.

Прошло больше месяца, прежде чем Рейчел почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы вернуться домой. И хотя у нее время от времени возобновлялись кровотечения и появлялись боли в животе, в целом ее физическое состояние, казалось, пришло в равновесие. Однако она сильно похудела и быстро утомлялась. Поначалу она отказывалась от попыток возобновить прежнюю жизнь либо завести новые знакомства. Что касается старых знакомых, ей было достаточно легко избегать встреч с ними под предлогом якобы уже принятых приглашений, назначенных свиданий и прочих договоренностей. Никто не удивился тому, что она неожиданно появилась после столь же неожиданного исчезновения. Никто не задавал ей вопросов. Она была импульсивной натурой, и всегда жила сообразно своему настроению. С ней не раз случалось такое, когда она неделями не давала о себе знать. И сейчас, когда дни становились короче, а ночи — длиннее, когда приближалось Рождество, она держалась в стороне от светской жизни, углубившись в свои размышления и позволив мрачной волне депрессии и полной апатии увлечь себя в такие бездны, которые полностью лишали ее возможности сопротивляться. Она почти потеряла аппетит, но много пила, и лишь беспокойный сон был ее единственным прибежищем.

Однажды ранним декабрьским вечером она возвращалась домой из магазина с тяжелыми сумками. На лестнице и площадке было темно, но не настолько, чтобы она не видела, куда ступает. Не потрудившись включить свет, она устало дотащилась до своей двери и прислонилась к стене, нащупывая в кармане ключ. В квартире звонил телефон. Дафни, догадалась она. Каждый день она справляется о ее здоровье из самых лучших побуждений. Рейчел подождала, не торопясь открывать дверь. Звонки прекратились.

И в тот самый момент, когда она сунула ключ в замочную скважину, ей показалось, что сзади нее кто-то стоит. Затаив дыхание, она испуганно обернулась. В сумеречной тени на площадке неясно вырисовывалась еще более темная фигура, которая неожиданно двинулась к ней. Ошеломленная, она стояла в ночной тишине, когда перед ней материализовался тот самый образ, который преследовал ее в ночных кошмарах.

— Гидеон… — не сказала, а едва выдохнула она. Она не видела его лица, но блеск глубоко посаженных глаз, очертания головы и широких плеч несомненно говорили, что это он. Сжавшись от ужаса, она отстранилась от него, покачивая головой.

Он молча протянул руку, повернул ключ в замке и отворил дверь.

За то время, что ей понадобилось, чтобы подчиниться его решительному жесту, войти в квартиру, включить свет и развести огонь в камине, она немного пришла в себя. Потом обернулась. Все это время он молчал, не проронив ни слова.

— Как ты меня нашел? — спросила она.

При свете лампы она увидела небритое лицо, повисшие космами нечесаные волосы, грубую, поношенную одежду, которую лишь с трудом можно было назвать чистой. Но его могучая фигура, словно возникшая из жутких сновидений, ни в коей мере не являлась плодом ее воображения. Она была ничем иным как реальностью.

— Филиппа, — сказал Гидеон. Он упорно смотрел ей в глаза, не отводя взгляда. — Она до сих пор считает меня своим другом. Сейчас моя жизнь проходит на колесах. Я разъезжаю с цирком Де Вайна. Когда она узнала, что на зиму мы остановились в Хите, то приехала навестить меня. Мне не стоило больших трудов заставить ее заговорить о тебе.

— Она дала тебе мой адрес?

Он пожал плечами.

— Да. Она не знает об этом, но да, дала.

В тишине едва слышно потрескивали поленья в камине.

Рейчел сбросила с плеч пальто и швырнула его в кресло. Потом повернулась, чтобы посмотреть ему прямо в лицо. В том, как она приподняла подбородок и устремила на него свой взгляд, осталось нечто, напомнившее ему о ее прежней дерзкой надменности.

— Что тебе нужно?

Он не спешил с ответом. Потом приблизился к ней. В его бездонных темных глазах отражались пляшущие в камине языки пламени.

— Услышать из твоих уст то, что услышал из чужих. Узнать правду.

Она слегка отодвинулась от него, пытаясь сохранить в голосе спокойствие и беззаботность. Он не мог знать! Не мог!

— Правду о чем?

— О ребенке. О моем ребенке, — сказал он.

— Кто? Кто тебе сказал? — Она едва шевелила ставшими непослушными от потрясения губами, тело отказывалось подчиняться ей, словно онемело от ужаса. Однако ничто не изменилось в ее голосе. Он по-прежнему оставался спокойным.

— О моем ребенке, — повторил он очень тихо, будто не слышал вопроса. Но эти три негромких слова подействовали на нее сильнее, чем открыто высказанная угроза.

— Нет никакого ребенка, — все еще спокойным голосом произнесла она, все еще надеясь, что этот кошмар развеется сам собой.

Он молчал, как бы желая тем самым усилить значимость своих слов. Потом потянулся к ней и, взяв за запястья, привлек к себе с необычайной силой, но не грубо. Она не сопротивлялась. Он стоял так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть в его лицо.

— Но он был? — очень тихо спросил Гидеон. — Этот ребенок?

Рейчел понимала, что ей лучше солгать, но не смогла этого сделать.

— Да, — призналась она. — Да, был.

— И ты избавилась от него?

Слова застряли у нее в горле.

— Да, — прошептала она, помолчав.

Он изумленно смотрел на нее, сжав ее запястья так, будто собирался сломать хрупкие кости. Она вздрогнула от боли.

Внезапно он резко оттолкнул ее от себя и отвернулся.

Она стояла, потирая ноющие запястья.

— Как… как ты узнал об этом?

— Это не имеет значения.

— Пожалуй, ты прав. Но… про это почти никто не знает. — Рейчел устало потерла лоб рукой. У нее кружилась голова. Она чувствовала себя измученной. — Дафни… Тоби… — Она замолчала. — Не может быть… Неужели это был Тоби?

Гидеон с мрачным видом кивнул:

— Он обещал спустить с меня шкуру. — В его словах звучала злость.

— О Боже! — Рейчел тяжело опустила плечи. — Гидеон, я не говорила ему, во всяком случае, с умыслом… я бредила. Вероятно, я сболтнула что-то, он догадался… я никогда не думала, что он…

Гидеон пожал плечами, отказываясь обсуждать дальше эту тему. Повернувшись к Рейчел, он внимательно изучал ее лицо. Небольшая складка пролегла у него между бровями, сведя их вместе, глаза были прищурены.

— Почему ты это сделала? — внезапно спросил он. — Ради всего святого, зачем ты это сделала, девочка?

Неожиданно Рейчел взорвалась; ее всю трясло от гнева и возмущения.

— А что еще я могла предпринять? Что, по-твоему, я должна была делать? — раздраженно крикнула она, бросая слова так, словно это были камни с острыми зазубренными гранями.

Он изменился в лице. Неподдельный гнев, до сих пор зажатый в тисках его железной воли, готов был выплеснуться на поверхность.

— Ты… Ничего другого я не должен был ожидать от тебя, — произнес он с горечью.

Она почувствовала себя глубоко оскорбленной. Именно этого он и добивался.

— Да как ты смеешь? Как ты смеешь? — Она бросилась к нему, дрожа от ярости, охватившей ее с такой силой, что перед ней померк страх, который не покидал ее с тех пор, как она увидела его на лестничной площадке. — Я была одна… напугана… я не знала, что делать… что я должна была предпринять? Скажи мне. Слезы текли по ее лицу, она задыхалась от рыданий. Она подняла руку и ударила его по лицу. — Скажи же, будь ты проклят!

Спокойно приняв пощечину, он сжал ее запястья и без усилий держал их, пока она сопротивлялась, пытаясь вырваться и снова ударить его.

— Что ты могла сделать? Я уже сказал тебе. Ты могла прийти ко мне.

Она перестала сопротивляться и уставилась на него широко открытыми мокрыми от слез глазами.

— Зачем? Что бы это изменило?

Он не ответил. Глядя ей в глаза, он осторожно разжал руки, словно боясь причинить ей вред своей немеренной силой, и отступил назад. Они долго молча смотрели друг на друга в тишине, изредка нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине.

Рейчел покачала головой, не веря тому, что услышала.

— Ты… не хочешь ли ты сказать… не имеешь ли ты в виду?.. Ты — и я? И… ребенок? — Грубый истерический смех поднимался внутри ее. Прижав руки ко рту, Рейчел отвернулась, пытаясь сдержаться. Она запрокинула голову и крепко зажмурила веки, чтобы не дать волю слезам. — О, как великолепно! Могу себе представить! Я и цыганское отродье в повозке! О, милый родной дом! «Кушай тушеного кролика, деточка. Твой папа ушел бродить по дорогам, он скоро вернется…» — Слова перешли в исступленные рыдания. Она наклонила голову, закрыв лицо руками; плечи ее вздрагивали. — Какая глупость! Какая нелепость! Предлагать мне такое?! — Она не могла остановить слезы. Ей отчаянно хотелось повернуться и броситься в его объятия, чтобы он крепко прижал ее к себе, такой большой, сильный и уверенный. Хотя бы на мгновение! Рейчел заставила себя не двигаться, стараясь унять истерические слезы. Постепенно она успокоилась и тихо сказала:

— Гидеон, неужели ты думаешь, что я не понимаю, что натворила? Знай, что я ненавижу себя за это. — Она повернулась к нему. Комната была пуста, дверь открыта. — Гидеон? Гидеон! — Комната ответила ей тишиной. На лестнице тоже было тихо. Она бросилась к окну.

Внизу по темной улице, опустив голову, шагала высокая фигура. Воротник куртки поднят, руки в карманах. При свете уличного фонаря тускло блестели капельки дождя на темных волосах и широких плечах. Потом он повернул за угол и скрылся.

Рейчел прижала пылающий лоб к стеклу и закрыла глаза.

Часть третья

1930

Глава одиннадцатая

Сгорбившись и наклонив голову от сильного ветра, бьющего в лицо, Хьюго Феллафилд стоял, крепко держась за поручни. Свинцово-серые вспенившиеся воды Бискайского залива темнели далеко внизу. В них отражалось мерцание огней, освещавших палубу. «Леди Бронвен» упорно преодолевала шторм на подходе к Лиссабону в надежде поскорее попасть в более спокойные воды. Сквозь рев ветра и плеск бушующих волн из салона, который находился у него за спиной, доносились звуки танцевальной музыки. Несмотря на разбушевавшуюся стихию, среди пассажиров нашлись стойкие люди, несомненно, наслаждавшиеся путешествием. А самые слабые за прошедшие двадцать четыре часа еще ни разу не покидали своих кают. Позади него вспыхнул яркий свет. Молодой человек и девушка, прижавшаяся к его руке, пошатываясь, вышли на качающуюся палубу. Они ступали осторожно, но все равно скользили и то и дело хватались за поручни. Девушка боязливо взвизгивала всякий раз, когда ветер норовил сбить их с ног. Хьюго отвернулся.

Как он мог впутаться в это дело? Как позволил себе оказаться в столь щекотливом положении?

Беспечный, с изящным акцентом голос Мориса Плейла до сих пор издевательски звучал в его ушах.

— Неприятности? О, мой дорогой — какие неприятности? Ничего подобного не случится, пока ты будешь продолжать делать то, что тебе говорят. — Его слова сопровождались неподражаемо очаровательной улыбкой. — Всего лишь мелкие поручения, вот и все. И, мой дорогой дружище, не забывай, что хозяева хорошо платят тебе…

Вот в чем таился корень зла. Проклятые деньги. Вернее, постоянная нехватка их. Но, нет — он сменил позу и стоял теперь лицом к палубе, воротник куртки был поднят, — если быть справедливым к самому себе, дело было не только в этом, но в чем-то большем. Он поддался на убедительные речи Плейла, у которого был хорошо подвешен язык, его пьянящим и будоражащим воображение разговорам о новом обществе, о золотой эре равенства, братства и справедливости. После первых дружеских встреч у Хьюго сложилось впечатление, что наконец-то он встретился со знающим, осведомленным человеком с перспективными идеями, и даже более того, с известным и уважаемым журналистом, остроумные атаки которого на бюрократические власти, а также статьи против европейского фашизма читали с восторгом в самых влиятельных кругах. По мнению Хьюго, это был один из немногих людей, обладавших новым мышлением. Разумеется, ему льстило то внимание, с которым Морис Плейл выслушивал его точку зрения, хотя сам Хьюго не считал себя человеком высокообразованным.

Задумавшись, он наморщил лоб. Каким недалеким, должно быть, казался он Морису!

Однако, если на то пошло, его рассуждения были и остаются искренними. Несмотря на свой добродушный, беззлобный характер, Хьюго всегда презирал политический цинизм отца. Он рос и мужал с другими идеями, и незаметно надвигающаяся угроза фашизма, который уже распространялся по Европе, вызывала у него ненависть и страх. Он с негодованием слушал брата Чарльза, когда тот выражал свое презрение к людям рабочего класса, к их попыткам заявить о своих правах в обществе, которое они строили не покладая рук. Он, Хьюго, возможно, не был блестящим Мыслителем, ко всегда твердо держался убеждения, что в политической системе страны существует неравенство, что предпочтение оказывается богатым — за счет бедных. Он всегда верит, что нужно искать более справедливый путь.

Нет, дело было не только в деньгах. Однако он не хотел обманывать себя мыслью, что его действия были продиктованы сугубо идейными соображениями. С горьким презрением к самому себе Хьюго вынужден был признать, что прежде всего на него подействовали крепость и превосходное качество виски, которым щедро угощал его Плейл, а также выразительный голос последнего, когда он делал свое предложение. А потом… стоило только начать. О Боже! Если бы он только мог вернуться назад на те несколько месяцев, он бы никогда…

— Привет. Здесь довольно прохладно, не так ли?

Вздрогнув, он повернулся и увидел возникшую из темноты рядом с ним фигурку. Филиппа Ван Дамм дружески улыбалась ему.

— После Лиссабона все наладится, — рассеянным тоном ответил он, все еще занятый своими мыслями.

— Все в порядке. Я ничуть не ругаю погоду. Вообще-то говоря, даже получаю от этого удовольствие. Хотя тетя Фи чувствует себя неважно. — Ее голос показался ему безжалостно жизнерадостным.

— О, я сожалею.

Филиппа улыбнулась.

— Не беспокойся. Она говорит, стоит ей только ступить на клочок твердой земли, как все пройдет.

Он кивнул с отсутствующим видом.

Филиппа не обращала внимания на его рассеянность.

— Когда мы должны прибыть в Лиссабон?

Хьюго вгляделся в темноту.

— Ветер встречный. Думаю, мы немного выбьемся из графика. Во вторник вечером. Возможно, в среду утром…

— С нетерпением жду этого момента. Я никогда не бывала в Лиссабоне. — К своему удивлению, Филиппа наслаждалась каждым мигом этого путешествия. Потрясение, которое она испытала после смерти матери, и последовавшая затем депрессия постепенно отпускали ее. Филиппа все еще печалилась и отчаянно скучала по матери, но она была молода, здорова, умна, и соблазны окружающего мира неодолимо влекли ее. Как заметил Тоби, Салли была бы первой, кто посоветовал бы ей наслаждаться жизнью. Как и обещал Тоби, острая боль потери единственно родного ей существа постепенно смягчалась. Она была жива, и жизнь волновала ее. Время — лучший лекарь. Ее раны постепенно заживали.

— Это великолепный город, — сказал Хьюго.

— Ты часто бывал там?

Опершись на локоть, он повернулся, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Да, довольно часто. Пароходы, совершающие кругосветное плавание, обычно заходят туда.

— А Мадейра? Должно быть, не дождешься момента, когда вновь увидишь остров? Тетя Фи называет его твоим вторым домом.

Его открытое мальчишеское лицо, отягощенное столь не свойственным ему угрюмым и озабоченным выражением, заметно смягчилось.

— Да, это правда.

Филиппа облокотилась на поручни и плотнее закуталась в теплый жакет, поеживаясь от порывов ветра.

— Расскажи мне о нем. — Ее ясные темные глаза были дружелюбными и доверчивыми как у ребенка.

Хьюго на минуту задумался.

— Мадейра — это гора, поднимающаяся из морских глубин. Цветущая гора, — поправился он, вдохновленный неподдельным интересом, который был написан на ее лице. — Я где-то слышал, будто этот остров — часть затонувшей Атлантиды. Климат там субтропический — никогда не бывает холодно, но и слишком жарко тоже не бывает. Дожди идут не слишком часто. Остров сам по себе невероятно тихий, уединенный, а жизнь на нем — размеренная и безмятежная. Я знаю, что повторяюсь, но он действительно захватывающе прекрасен. В это время года распускается мимоза, и запах вокруг поразительный. Levadas будут полны свежей воды…

— Levadas? Что это?

— Узкие желоба для воды — оросительные каналы. Таких путей для воды на острове многие мили. Когда-то они несли воду виноградникам. Вдоль каждого канала проложена тропа. По ним можно ходить до бесконечности — через горы, долины, мимо скал. — Глядя на ее очарованное лицо, он почувствовал, что на душе у него полегчало. Так бывало всегда, когда он садился на пароход, уносящий его из Англии к дому на острове. Ему была предоставлена месячная передышка. Морис Плейл со своими темными делами не отправится на Мадейру вслед за ним. За месяц — а, возможно, и больше, если ему удастся как-то исхитриться и задержаться на острове — могло случиться все, что угодно. «Хозяева» Плейла, как он их называл, вполне могли передумать. Сам Плейл мог попасть под автобус. О, не стоит быть таким кровожадным — пусть найдет себе другую жертву, более послушную. В Хьюго вновь заговорил его природный оптимизм. В конце концов, ситуация, возможно, не была совершенно безвыходной. Сознавая, что умышленно обманывает себя, он улыбнулся Филиппе, глядя на ее юное и полное любопытства лицо.

— Мамин дом стоит на склоне горы — это великолепное место. Оттуда открываются поистине чарующие виды. Если спуститься вниз, в город, можно покататься на санках.

— Покататься на санках?

Он рассмеялся над ее искренним удивлением.

— Вот именно. По мощеным булыжником улицам катаются, как на санках, в своеобразных корзинах, которые подвешены на веревках. Это огромное удовольствие! — Он улыбнулся, вспомнив об этом. — Только надо очень крепко держаться!

— Да, это, должно быть, впечатляет! — Филиппа сделала изумленное лицо, не в силах до конца поверить тому, что услышала.

— Я покажу тебе, как делают вино. Если захочешь, мы можем отправиться на пикник в горы. А еще можно покататься по острову в повозке, запряженной быком. Перед тобой предстанут такие виды, которые ты никогда не забудешь, обещаю тебе.

Она кивнула, неожиданно смутившись.

— Только, пожалуйста… пожалуйста, не думай, будто я жду, что ты будешь сопровождать меня повсюду. Обещаю, что не буду навязываться. Я понимаю, у тебя много своих дел.

Хьюго покачал головой.

— Я буду только рад показать тебе остров. — Он заглянул в ее глаза, смотрящие прямо и открыто, и его подавленное настроение окончательно улетучилось. — Показывать остров людям, которым он нравится — а я уверен, что ты полюбишь его, — это все равно, что впервые смотреть на него самому. Всегда увидишь что-то новое. Разумеется, можно играть в теннис и плавать, если хочешь. И, конечно, нас ожидают вечеринки и танцы. Когда я появляюсь на острове, мама начинает вести светский образ жизни.

Лицо Филиппы озарила улыбка.

— Пытается женить тебя на островитянке?

Хьюго беззаботно рассмеялся.

— Возможно.

Некоторое время он молчал, глядя в темноту. Когда он в последний раз был на Мадейре, его увлечение Рейчел Пэттен достигло апогея. Сейчас болезненные воспоминания об этом постепенно расплывались. Рейчел упорно отказывалась от встреч с ним и даже не хотела говорить по телефону. Когда они наконец встретились случайно в ночном клубе Лондона, он был потрясен переменой, произошедшей с ней. Всегда стройная, теперь она показалась ему худой. Она всегда выглядела энергичной, но сейчас складывалось впечатление, будто ее сжигает изнутри разрушительное пламя. Окруженная, как обычно, толпой молодых людей, она дружески поприветствовала его, пригласила присоединиться к ним и тут же забыла о нем. Она не обращала на него внимания весь вечер. Возможно, это было то самое лекарство, которое было необходимо ему, чтобы вылечиться. Он наблюдал за ней, за ее неистовой, в некотором роде бессмысленной активностью, слышал ее пустой смех и, к своему удивлению, почувствовал к ней жалость. Все другие чувства пропали бесследно. А потом она неожиданно исчезла, и кого бы из ее знакомых он ни спрашивал о ней, все безразлично пожимали плечами. Рейчел есть Рейчел, она всегда поступает так, как ей заблагорассудится. Стоит ли о ней беспокоиться? На следующее утро он все-таки позвонил ей по телефону, чтобы узнать, все ли в порядке. На сей раз она удостоила его разговором, правда, коротким.

— Найди себе хорошенькую девушку, Хьюго, и устрой свою жизнь. Забудь обо мне. Я недостойна тебя. — Ее тихий голос звучал твердо. Из глубины комнаты доносился другой голос. Он принадлежал мужчине.

— У тебя кто-то есть? — спросил Хьюго.

— Разумеется, — ответила она и положила трубку.

Больше он не делал попытки связаться с ней.

Наконец Хьюго заметил, что Филиппу пробирает легкая дрожь. Он по-братски взял ее за локоть.

— Тебе холодно. Давай вернемся внутрь. Если не боишься, что я наступлю тебе на ноги, то мы могли бы потанцевать.

Лиссабон оказался таким, каким Филиппа и надеялась его увидеть — живописно расположенный в устье широкой реки лабиринт узких и древних улочек. И хотя он был намного меньше Лондона, его улицы и рыночные площади кипели жизнью. Повсюду яркое многоцветье — в нарядном облике зданий, в парках и садах, во фруктах и овощах, заполнявших прилавки, в раскрашенных веселыми рисунками гончарных изделиях, столь типичных для этой страны и ее столицы. В тот день, когда они с Фионой гуляли по городу, небо было ясным, ярко светило солнце, приятное тепло окутывало их. Оглушающий шум лондонского транспорта и промозглый холодный туман казались такими далекими. Потом они вернулись на пароход, чтобы переодеться, поскольку решили посетить казино, чтобы провести там вечер за ужином и танцами, а также попытать счастья в азартной игре. К своему разочарованию Филиппа обнаружила, что игре явно не достает притягательной силы. В своем воображении она рисовала некое захватывающее зрелище, в то время как в действительности оно оказалось необычайно скучным, если не сказать более — жалким.

На следующий день рано утром пароход покинул Лиссабон. Несмотря на короткий трехчасовой сон, Филиппа появилась на палубе, чтобы понаблюдать за огнями города, которые постепенно таяли в серой рассветной мгле.

— Тебе понравился Лиссабон? — Хьюго, взъерошенный, все еще в вечернем костюме, появился рядом с ней, сонно улыбаясь и покачиваясь на нетвердых ногах.

— Очень.

Он взмахнул рукой, подражая волшебнику, который собирается вынуть кролика из шляпы.

— Следующий пункт — Фуншал.

Она легонько засмеялась.

— Ты что, не ложился спать?

Он задумался, лицо его стало серьезным.

— Нет. Не ложился. — Прядь прямых белокурых волос упала на лоб, широко расставленные карие глаза помаргивали несколько ошеломленно. — Я не спал с тех пор, как… — В замешательстве он махнул рукой, пожал плечами и смущенно улыбнулся.

Филиппа ласково взяла его под руку.

— Пойдем, надо позавтракать, — сказала она. — А потом я разобью тебя в пух и прах в метании колец. Будешь знать, как бродить по ночам по злачным местам Лиссабона.

Прибытие в Фуншал было похоже на сказку. «Леди Бронвен» величаво вплыла в окрашенные розовой зарей воды просторного залива как раз в тот момент, когда поднялось солнце. Она встала на якоре в отдалении от берега, на более глубокой воде. Над небольшими островами за пределами залива виднелись облака легкого тумана. Солнце вспыхивало на белых стенах и крытых красной черепицей крышах, видневшихся среди буйства тропической зелени на склонах горы. Ароматы острова — цветущей мимозы, сосны и множество других нежных цветочных запахов — плыли по воде. Филиппа пришла в восторг. Хьюго, стоя у поручней рядом с ней, был вне себя от волнения.

— Смотри — это наш дом. Видишь? Над деревьями, вон там — виднеется только крыша.

— Да-да, вижу.

— А там, в дальнем конце залива, крепость.

Лодки были спущены на воду. Пассажиры занимали в них места, вежливо обмениваясь друг с другом любезностями.

— Мама должна кого-нибудь послать, чтобы нас встретили, — сказал Хьюго. — Ну, — он взял ее за руку, — отправляемся на берег.

В своем возбужденном состоянии он совершенно не заметил, как ее маленькая рука сжала его руку, а щеки покрылись румянцем смущения.

Однако невозмутимая Ф. Пейджет, стоявшая рядом с ними, обратила внимание и на то, и на другое. И улыбнулась.

На следующий день они сидели на кованой железной скамье в саду на Квинта-до-Соль и смотрели вниз на Фуншал, залив и «Леди Бронвен», которая все еще стояла на рейде.

— Отсюда она кажется просто игрушечной, — сказала Филиппа. — Точно утенок, который плавает по зеркалу игрушечной фермы! О Хьюго! Взгляни на мимозу! Я еще никогда не видела ничего подобного! — Деревья на склоне холма, распушив свои ветви на фоне ясного голубого неба, переливались золотыми блестками под лучами солнца.

Хьюго улыбнулся. Он был в брюках из шерстяной фланели и рубашке с расстегнутым воротником. Солнце уже слегка подрумянило его светлую кожу. Он сидел расслабившись, довольный тем, что вернулся домой. Рука его лежала на спинке скамьи за плечами Филиппы. Уже не впервые за время этого волшебного путешествия она думала о нем как о самом приятном молодом человеке, с которым ей когда-либо приходилось встречаться. И удивлялась тому, что не замечала этого раньше. От этой мысли, необычайно смутившей ее, Филиппа почувствовала, что к щекам ее приливает кровь. Она повернулась и с нарочитым вниманием начала вглядываться в синий простор залива, как-будто что-то привлекло ее внимание.

Она должна перестать думать о нем, пока не поставила себя в глупое положение и не осложнила их отношения.

Филиппа долго и строго отчитывала себя прошлой ночью, лежа на удобной кровати и чувствуя себя как-то непривычно из-за отсутствия качки, которой их морское путешествие сопровождалось днем и ночью. Хьюго был исключительно любезен и очень добр к ней. Только и всего. Вряд ли ему понравится, если она начнет бегать за ним словно томящаяся от любви глупая девчонка. Густая краска залила ей щеки при одной только мысли об этом. Она не должна принимать всерьез его добродушный и, несомненно, случайный интерес. Она не должна делать из себя посмешище, принимая дружбу или, возможно, сочувствие к ней за глубокое увлечение. Как бы то ни было, она впервые в жизни почувствовала волнение и физическое влечение к молодому человеку. И для ее открытой натуры было довольно трудно скрывать это.

— И лилии тоже прекрасны, не правда ли? — Филиппа не узнавала собственный голос — неестественно высокий. Она взглянула на Хьюго. Тот посмотрел туда, куда она показала — на лилии, которые в изобилии росли у ближнего берега. — Странно, что они растут так свободно, словно дикие. — Она все еще вслушивалась в свой голос — жалкий и прерывающийся.

— Видела бы ты, как изумительно выглядят деревья, когда они покрываются огненно-красными цветами, — беззаботно сказал он, нарушив минутную тишину, которая показалась Филиппе оглушающей. — Поистине захватывающая картина!

Промолчав, она вернулась было к изучению пейзажа, отбывавшегося ее взору, погрузившись в свои мысли. Но тут же обнаружила, что снова говорит, и, кажется, не в состоянии остановиться:

— Как все-таки странно — сейчас весна, большинство деревьев еще не покрылось листвой, но погода такая теплая, словно летом у нас в Англии! Ты только посмотри на эти чудесные цветы! Расскажи мне об острове — когда он был открыт? Почему его назвали Мадейра? Всегда ли здесь жили люди?

Хьюго покачал головой. Неожиданный поток вопросов заставил его рассмеяться.

— Очевидно, нет. Когда остров был открыт впервые, он был пустынным. Его обнаружил португальский исследователь по имени Зарко — вообще-то, его настоящее имя Гонсалвес, по прозвищу «О’Зарко». Он был одним из первых, кто осмелился уплыть так далеко от материка. Он назвал этот остров Илха-да-Мадейра — «лесистый остров» — потому что в то время тот был сплошь покрыт лесом. Говорят, чтобы расчистить место для жилья, первые поселенцы подожгли лес, и горел он семь лет. Предполагается, что сгоревший лес стал основой плодородной почвы, на которой выращивается виноград. Но существует предание, по которому остров был отбыт бежавшими от жестоких родителей английскими влюбленными… — Он умолк, затем нерешительно спросил: — Послушай, ты уверена, что тебе не скучно со мной? Понимаешь, я могу слишком увлечься, говоря об острове.

— Нет-нет. — Ее лицо было полно искреннего интереса. Она была бы счастлива сидеть и слушать его до бесконечности, даже если бы он читал ей алфавит. Но кроме всего прочего, у нее еще были и практические соображения. Пока он говорил, ей можно было молчать. Она боялась, что от волнения ее речь станет бессвязной. — Пожалуйста, расскажи мне…

Маргарет Феллафилд оказалась женщиной рассудительной, невозмутимой, собранной и чрезвычайно обаятельной. Она обладала высокой и стройной фигурой, на милом лице выделялись резко очерченные скулы. Одевалась она элегантно, но это была удивительная, уникальная в своем роде элегантность. Фиона с уверенностью могла утверждать, что все вещи, которые носила Маргарет, не отличались особой новизной. Скорее, наоборот; всем им было лет по десять, не меньше. Маргарет явно уделяла своим туалетам гораздо меньшее внимание, чем главному предмету своего увлечения, единственной страсти, владеющей ею. И этой страстью был ее сад. Однако на ее стройной широкоплечей фигуре выцветшая на солнце шелковая блузка или запачканная травой юбка выглядели не менее изысканно, чем любая самая модная вещица.

Сидя на широкой террасе на Квинта-до-Соль, женщины смотрели на двух молодых людей, приближающихся к ним по отлого спускающейся лужайке. Вокруг дома на восьмистах акрах земли простирался сад, который и являлся гордостью Маргарет Феллафилд — яркий, красочный и ухоженный — дар плодородной земли острова, который стал ее домом. Только цветники занимали площадь около сорока акров. Этот участок сада — разделенный на террасы, с фонтанами, дорожками, окаймленными розами, с беседками, увитыми плющом — пользовался ее особой любовью. Высоко над ними поднимались вершины утесов, поросших лесом.

В воздухе, пронизанном яркими лучами солнца, прозвенел смех Филиппы. За ухом у нее торчала настурция, точно такая же украшала лацкан пиджака Хьюго. Улыбаясь, они легко взбежали по лестнице на террасу.

— Привет, тетя Фиона! Миссис Феллафилд, какой прекрасный день! И какой великолепный, изумительно красивый сад!

Филиппа повернулась к Маргарет. Ее юное лицо сияло восторгом.

— Хьюго пытался описать его, когда мы плыли сюда на пароходе, но, надо признать, не сумел это сделать должным образом. Теперь я понимаю, почему. Красота вашего сада не поддается никакому описанию. Я никогда не видела ничего более прекрасного. Должно быть, у вас уходит уйма времени на то, чтобы содержать его в таком порядке. А эти деревья — глядя на них, кажется, что они собраны здесь со всего света.

Маргарет улыбнулась, явно польщенная.

— Ты близка к истине, моя детка, очень близка. На этой благодатной почве вырастет все, что угодно.

Филиппа присела рядом с ней, подперев рукой подбородок. Лицо ее стало задумчивым.

— Неужели вы начали разводить этот сад на голом месте? Он ведь такой огромный! Или здесь уже что-нибудь было, когда вы приехали сюда?

— Да, небольшой садик. Но его нельзя было назвать ни ухоженным, ни хорошо возделанным. Хотя деревьев было немало: и парковые насаждения, и лавровая роща…

Фиона, откинувшись на спинку скамьи, внимательно наблюдала за ними, время от времени потягивая чай из своей чашки. Она была довольна; пока все складывалось как нельзя лучше для осуществления задуманного ею плана. Хьюго, в начале путешествия пребывавший в состоянии меланхолии и обычно несвойственного для него напряжения, теперь выглядел расслабленным и счастливым. Филиппа тоже почти стала сама собой. То, что эти двое молодых людей превосходно подходят друг другу, пришло ей в голову совсем недавно. Несмотря на разницу в возрасте — в свои двадцать семь Хьюго был на десять лет старше Филиппы — и значительное неравенство в происхождении, они могли быть счастливы вместе. План действий Фионы был определен еще не совсем четко; в его расплывчатых контурах пока не просматривались способы преодоления вполне очевидной преграды — неистового противостояния со стороны напыщенного отца Хьюго и его брата Чарльза.

В этой молодой паре было нечто безыскусственное, простодушное, что, вероятно, и притягивало их друг к другу. За время путешествия Фиона заметила, как в Филиппе пробуждалась застенчивость. А сейчас она с одобрением отметила взгляд Хьюго, каким он смотрел на девушку — полный теплоты и симпатии. Бесхитростная Филиппа, сама того не сознавая, безошибочно коснулась самой близкой сердцу Маргарет темы.

«Вот кто может стать бесценным союзником», — сказала себе Фиона, думая о своих далеко идущих планах. Глубоко вздохнув, она остановила взгляд на золотистом горизонте, где море и небо сливались в единое целое. Может быть, ока уже становится старой? Молодые джентльмены теперь казались ей утомительными. С тех пор, как они расстались с Тоби, она позволила себе легкий флирт с одним-двумя молодыми людьми, но ни один из них не увлек ее хотя бы немного, тем более не вызвал ее любви. Странно, но у нее вовсе не было ощущения, что ей этого недостает. Уголки ее губ раздвинулись в легкой улыбке. Коль скоро у нее пропал интерес к одному занятию, она может обратиться к чему-нибудь другому. Станет назойливой, лезущей во все чужие дела и всем мешающей старушкой. А может быть, уже стала? Взгляд Фионы скользнул с Хьюго на Филиппу и обратно, и ее улыбка стала еще шире.

С разговора о саде перешли на другую тему.

— Мне хотелось бы увидеть каждый дюйм этого чудесного острова, — заявила с полной серьезностью Филиппа. — Буквально каждый дюйм, ничего не пропуская.

— Верно! — Хьюго вскочил и схватил ее за руку. — Пожалуй, лучше начать прямо сейчас, иначе мы просидим здесь до конца наших дней! Карета ждет вас, мадам! Надеюсь, вы не потребуете ничего шикарного? Повозка, запряженная быком — это, конечно, не «роллс-ройс», но все-таки кое-что. — Широко улыбнувшись, он увлек ее за собой к дому. — Запасемся едой и питьем — и в путь. — Он жизнерадостно помахал матери и Фионе. — Не беспокойтесь о нас. Если мы не вернемся через три недели, можете посылать за нами поисковую группу. Идем, Флип. Кстати, тебе лучше надеть шляпу, если ты не хочешь вернуться с лицом цвета вареной свеклы.

Когда они, проникнув в дом сквозь открытые балконные двери, исчезли из виду, Маргарет тихонько рассмеялась:

— Иногда он бывает таким ребенком… — В ее голосе звучала снисходительность.

Фиона искоса взглянула на нее.

— Эти двое хорошо поладили друг с другом, — заметила она как бы невзначай. — Тебе так не кажется?

Маргарет ответила Фионе понимающим взглядом. Обе женщины многозначительно помолчали.

— Видимо, так оно и есть.

Фиона, лениво потянувшись, положила ногу на ногу и тряхнула коротко стрижеными рыжими волосами.

— Ее мать была моей хорошей подругой, — с простодушной прямотой сказала она.

Маргарет сдержанно улыбнулась и, поднеся к губам свою чашку, посмотрела на Фиону. В темных глазах матери Хьюго светилась добродушная, хотя и с примесью настороженности, усмешка.

Фиона ответила из-под полуопущенных ресниц взглядом зеленых глаз.

— Отец Филиппы происходил из бельгийской семьи. Он погиб при обороне Брюсселя в 1914 году. — Она произнесла это неторопливо и как бы между прочим, но взгляд, которым ока наблюдала за Маргарет, оставался цепким. — Ее отчим, Эдди Браун — член парламента от лейбористской партии. Это, разумеется, не та родословная, которая могла бы устроить Спенсера, насколько я понимаю. Но этой девочке нет цены. — Она замолчала, ожидая, что ответит Маргарет. В наступившей тишине звякнула чашка, поставленная на блюдце.

— О том, что думает Спенсер, — сказала Маргарет после минутного раздумья, — о родословной или о чем-то другом в этом роде, кажется, несколько… — она помолчала — было видно, что она знает, о чем хочет сказать, просто с осторожностью выбирает слова, — …несколько рано говорить в данной ситуации. Я абсолютно уверена, что его, как и Чарльза, — она даже не попыталась скрыть отвращения, мелькнувшего в ее голосе при упоминании о муже и старшем сыне, — больше будут интересовать другие вопросы, нежели родословная твоей протеже.

— Наследство или отсутствие такового? — прямо спросила Фиона, отбросив в сторону всякую осмотрительность.

Маргарет спокойно кивнула в ответ.

— Вот именно. — Когда она повернулась к Фионе, ее взгляд был непривычно серьезным. — Верно ли, что Хьюго, как бы это сказать, находился в своего рода затруднительном положении и лишь недавно выпутался из него?

Фиона некоторое время раздумывала над ответом.

— Да, — наконец откровенно признала она.

Ее собеседница вертела в руках чайную ложку, позвякивая ею о блюдце.

— По общему мнению, самая неподходящая особа?

С удивлением посмотрев на нее, Фиона улыбнулась.

— О да. Ты прекрасно осведомлена обо всем.

На проницательном лице Маргарет мелькнула усмешка.

— Это моя обязанность.

Фиона ждала, рассчитывая на продолжение разговора, но Маргарет сменила тему.

— Хьюго — хороший парень, — сказала она, гладя сквозь ветви деревьев на сверкающее в лучах солнца море. — Хотя, должна признаться, может иногда натворить глупостей, или проявляет излишнюю застенчивость с точки зрения большинства здравомыслящих людей. Но — хороший. В нем нет ни злобы, ни недоброжелательности. Мне бы не хотелось, чтобы ему причинили боль.

— Флип и мухи не обидит, — заметила Фиона.

— Я это вижу.

И вновь повисло долгое молчание.

— Ну, что же, — Маргарет положила руки ладонями на стол, собираясь подняться. — Насколько я помню, ты предлагала сыграть в теннис? Еще не раздумала?

— О нет! — Фиона решительно поднялась с места; праздного настроения как не бывало.

И хотя для женщины она была довольно высокого роста, глаза Маргарет пришлись прямо против ее глаз.

— Итак, посмотрим, что из этого получится? — негромко сказала Маргарет Феллафилд. — Без опасений, — в ее прищуренных глазах вновь сверкнула дружеская усмешка, — и без покровительства?

Улыбнувшись в ответ, Фиона согласно кивнула:

— Вполне справедливое решение.

Они взялись за руки, испытывая удовольствие от общества друг друга, и зашагали к дому.

То, что сказала Маргарет о своем любимом сыне, Фиона обдумала уже позднее, когда наслаждалась ванной после упорного, из трех сетов, матча в теннис, который она выиграла лишь чудом.

«Ну, Сэл, — обратилась она мысленно к своей подруге, — я делаю все возможное. Остальное — за Филиппой, — она улыбнулась, представив себе упрямое лицо Салли, — и за тобой. Замолви за нее словечко Всевышнему, хорошо?»

Филиппа сидела скрестив ноги с охапкой цветов на коленях. Она восторженно смотрела сквозь дымку, окутывающую горные вершины, на мерцающее алмазное сияние далекого моря. Рядом с ней на траве, надвинув шляпу на глаза, растянулся Хьюго. Поблизости паслось стадо коз; они мирно пощипывали короткую травку, мелодичный звон их колокольчиков далеко разносился в тишине.

— Как ты можешь спать, когда вокруг тебя такое чудо?

Шляпа слегка сдвинулась вбок, и Хьюго с улыбкой ответил:

— Завтра будет то же самое.

— Филистер!

— Нет, — безмятежно сказал он с оттенком самодовольства, — просто я коренной житель, и уже видел все это много раз. Что же мне, сидеть и таращить глаза, как какому-нибудь туристу?

— Вот нахал!

Филиппа бросила в него пригоршню цветов. Они рассыпались по его шляпе, свисая с полей. Рассмеявшись, она отпила глоток «Мадеры». Неподалеку паслись быки, все еще впряженные в ярко раскрашенную повозку. Погонщик крепко спал в тени скалы. Она внимательно смотрела на молодого человека, который в расслабленной позе лежал рядом с ней и дремал.

— Ты храпишь, — сказала она и снова засмеялась.

— Это привилегия джентльменов, — лениво возразил он.

Ароматный горный ветерок пробежал по траве, густо поросшей цветами.

— Хотелось бы мне знать… — тихо начала Филиппа, но замолчала.

Хьюго приподнялся на локте, сдвинул на затылок шляпу и с улыбкой посмотрел на нее.

— Что?

— Ты говорил, что существует легенда, будто этот остров — часть затонувшей Атлантиды.

— Португальцы, несомненно, так и считают.

— Так вот, интересно, это в самом ли деле так? — В ее голосе появились мечтательные нотки. — Хочется знать, действительно ли там, — она кивнула в сторону сверкающей глади океана, — затонувшие города, с колокольнями, соборами, хрустальными дворцами…

— Я так не думаю, — сказал он.

Филиппа сморщила нос и высунула язык.

— Похоже, в твоей прагматичной душе для романтики совсем нет места.

Эта невинная шутка словно послужила неким сигналом: неожиданно наступила неловкая тишина. Их взгляды встретились, и они замерли, не в силах произнести ни слова, будто потеряли дар речи. Лицо Хьюго покрылось едва заметным румянцем. Филиппа сидела неподвижно, едва дыша. Долгую-долгую секунду она была уверена, что сейчас он потянется к ней и поцелует. Но Хьюго, приподнявшись с земли, сел согнув ноги в коленях и обхватив их руками, и обвел равнодушным взглядом сияющие дали.

— Замечательная мысль, — признал он немного угрюмо, — об этих хрустальных дворцах и всяком таком. Но я думаю, вероятность того, что это правда, очень мала. Съешь-ка лучше еще кусок торта.

Они молча жевали сладкий медовый торт, запивая его изысканным сортом «Мадеры». Высоко над ними в поисках добычи парила птица, распластав в ясном чистом воздухе огромные крылья, но вскоре исчезла среди горных вершин.

Их окутывала тишина.

— Нам пора, — внезапно сказал Хьюго.

Они поднялись с земли. Филиппа старательно отряхнула каждую травинку, прилипшую к длинной юбке. Хьюго поднял корзинку с провизией и понес к повозке. Огромные терпеливые животные подняли головы и уставились на них, потом вновь принялись щипать траву.

— Эй, Джордан, — добродушно окликнул Хьюго погонщика. — Пора ехать.

Тот пошевелился и, зевнув, улыбнулся. Белоснежные зубы сверкнули яркой белой полосой на смуглом лице.

Хьюго протянул руку, чтобы помочь Филиппе сесть в повозку, затем одним прыжком оказался рядом с ней. Она остро ощущала его близость, когда их тела касались друг друга, пока повозка тряслась по узкой горной дороге. На обратном пути они мало разговаривали, изредка молча улыбаясь, когда их взгляды встречались. Время от времени они останавливались, чтобы полюбоваться тем или иным захватывающим видом. Когда под ними появились крыши Квинта-до-Соль, Хьюго сказал:

— Сегодня вечером ты познакомишься с нашей здешней компанией. Это очень забавные и милые люди. Уверен, они тебе понравятся.

Филиппа промолчала. Весь долгий чудесный день она старалась не думать о предстоящей вечеринке. На острове жило немало английских семей, и все они так или иначе были связаны между собой деловыми или родственными отношениями. Сегодня ее должны были представить некоторым из них. Эта перспектива, мягко говоря, ее мало радовала.

Хьюго несколько необычно отреагировал на ее молчание. Он немного подождал, но Филиппа по-прежнему сидела не проронив ни слова и глядя в сторону. Тогда Хьюго, протянув руку, нежно взял ее за подбородок и повернул ее лицо к себе, вопросительно приподняв брови.

— Я… я не очень большая любительница таких вечеринок, — печально улыбнувшись, призналась Филиппа. — Я нервничаю и становлюсь не в меру разговорчивой. Особенно когда меня окружают незнакомые люди.

— Но ты будешь со мной.

И вновь между ними пробежала искра, на какое-то мгновение осветившая весь окружающий их мир и придавшая самым простым и обыденным словам особый смысл, значительность и глубину. Филиппа думала, что он сразу уберет руку от ее лица, но Хьюго не сделал этого. Он очень нежно положил ладонь на ее щеку, и от этого прикосновения у нее, как у испуганного кролика, подпрыгнуло сердце.

— Ты будешь со мной, — повторил он.

— Да.

Повозка накренилась на повороте, въезжая в ворота из кованого железа, и загрохотала по подъездной аллее, по обеим сторонам которой росли камелии. У входной двери Филиппа выбралась из повозки, прежде чем Хьюго успел предложить ей руку.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо тебе за чудесный, изумительный день.

— Мне самому это доставило огромное удовольствие.

— Пожалуй, я пойду. Осталась всего пара часов до прибытия гостей.

Повозка развернулась, скрипя колесами по гравию. Джордан поднес кнут к полям шляпы в знак приветствия и, одарив их быстрой улыбкой, принялся понукать животных. Оки остались вдвоем на затененном крыльце. Филиппа повернулась, чтобы уйти.

— Флип?

Остановившись, она стремительно обернулась.

Хьюго выглядел смущенным.

— Я… просто… встретимся вечером. Ты… только не беспокойся. — Он слегка улыбнулся. — Никто тебя не съест. Они в самом деле милые люди.

Филиппа кивнула.

— Я в этом уверена.

Они постояли так пару минут, глядя друг на друга и не находя слов. Затем, со смущенной улыбкой на лице, Филиппа повернулась и, стремительно поднявшись по ступеням, исчезла в прохладных комнатах дома, оставив Хьюго, смотрящего ей вслед, одного в тени крыльца.

Спустя пару часов Филиппа, едва сдерживая волнение, спустилась по широкой лестнице в прохладный, с мраморным полом холл. На мгновение она остановилась, вслушиваясь. С террасы, на которую выходили высокие, до пола, окна элегантной гостиной, доносился разговор, смех и звон бокалов. Мимо нее быстро прошмыгнула горничная в черно-белой накрахмаленной униформе, робко улыбнувшись Филиппе.

— Они в саду, мисс. Вон там.

— Да, спасибо.

Филиппа медленно вошла в гостиную с высоким, украшенным орнаментом потолком и с полудюжиной окон, которые были открыты навстречу напоенному сладким ароматом вечернему воздуху.

— Филиппа, дорогая моя, присоединяйся к нам, — рядом с ней оказалась Маргарет и решительно взяла ее под руку. — Я хочу познакомить тебя с Сандерсонами — Мерайей и Джорджем, и их дочерью Кристиной. А это Рис-Джоунсы, Барбара и Мервин. Мервbн, будь другом, налей Филиппе вина, хорошо? А этот молодой, красивый дьявол — Брайан Стюарт. Они с Хьюго росли вместе. Ну и обезьянами же они были! Здесь целый клан Боуэнов — их так много, что, я надеюсь, они представятся сами. Дорогие господа, познакомьтесь с Филиппой Ван Дамм, нашей юной гостьей из Англии!

Филиппа улыбалась, пожимала руки, отвечала на приветствия, но не запомнила ни одного имени. Она взяла предложенный ей напиток — традиционное в таких случаях легкое сухое вино, которое пили как аперитив — и оглянулась вокруг в поисках Хьюго. Когда она наконец нашла его, то тут же пожалела об этом. Он стоял в дальнем углу террасы, прислонившись к баллюстраде, и разговаривал с рыжеволосой девушкой невысокого роста, хорошенькое личико которой искрилось весельем, когда она запрокидывала голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Филиппу он не заметил.

— Как прошло путешествие?

Она оглянулась.

Высокий темноволосый молодой человек — Брайан-какой-то, подумала она, забыв фамилию — улыбаясь подошел к ней.

— О… очень хорошо. Правда, сначала немного штормило…

— Бискайский залив. Да, там частенько такое бывает. — Он махнул рукой, как бы охватив жестом окрестности. — Как тебе тут нравится?

— На острове? О, он необычайно красив. — Филиппа не сводила глаз с его лица. Но видела не его, а Хьюго и рыжеволосую девушку и то, как близко она наклонялась к нему, когда они смеялись. — Я… извини, что ты сказал?

Он улыбнулся.

— Я спросил, впервые ли ты здесь? Да, должен признать, блестящей нашу беседу не назовешь.

Она волей-неволей рассмеялась.

— Извини, это все из-за шума… я просто не расслышала.

Пока она это говорила, высокая девушка вихрем пронеслась по комнате, решительно чмокнула Брайана в щеку и протянула руку Филиппе.

— Привет! Меня зовут Петси Боуэн.

Пожав протянутую руку, Филиппа умышленно повернулась спиной к Хьюго и его собеседнице.

— Филиппа Ван Дамм. Но почти все зовут меня Флип.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Хьюго решил отыскать ее среди гостей. Но когда наконец он сделал это, она рассердилась, увидев, что он идет не один, а ведет за собой рыжеволосую девушку.

— Флип, я хочу познакомить тебя с Сандрой Боуэн, то есть Сэнди. Она — кузина Петси. Мы знаем друг друга… дай-ка вспомнить… вот так штука! Я полагаю, с трех лет. Это был не ребенок, а чистое наказание. Этот маленький дьяволенок изводил меня своими бесконечными выдумками. — Он широко улыбнулся.

Сэнди протянула маленькую веснушчатую руку. Филиппа заставила себя признать, что она была чрезвычайно хорошенькой. Слово «чрезвычайно», всплывшее у нее в памяти, было для нее мучительным. Ее огромные глаза, опушенные темными ресницами, несмотря на огненно-рыжие волосы, были прелестного зелено-голубого оттенка, а улыбка — теплой и открытой.

— Как приятно увидеть новое лицо. Я уже сказала Хьюго, мы непременно должны организовать что-нибудь для тебя — какое-нибудь короткое путешествие или пикник… Мы не должны позволить ему держать тебя только при себе.

Филиппа уклончиво улыбнулась.

— Можно собраться всей компанией и подняться к кратеру, или заночевать на ферме. Это было бы здорово! Мы не были там целую вечность.

Все одобрительно загудели.

— А вершина? Мы должны забраться на вершину. Конечно, это требует значительных усилий… Зато какой чудесный вид открывается оттуда!

Вокруг них собралась большая группа. Кто-то из молодых людей мелодраматически простонал:

— Ничего из этого не выйдет, Сэнди. Мы ведь еще не приспособились карабкаться по склонам так же свободно, как черные козлы, и ты это знаешь.

Рассмеявшись, она вскинула рыжеволосую голову. Петси доверительно наклонилась к Филиппе:

— Не обращай внимания на Брайана. Его взгляды так обманчивы. Под суровой мужественной внешностью скрывается непорочное сердце. Он чист душой и телом…

Раздался общий смех, и Филиппа тоже улыбнулась этой дружеской шутке. Несмотря на приветливость окружающих, она чувствовала себя не в своей тарелке. Совершенно одинокой. Эти молодые люди и девушки выросли вместе, они знали друг друга всю жизнь. Это бьию заметно с первого взгляда. Они жили в своем небольшом сплоченном и совершенно недоступном мире, закрытом для других. Ее воображение тут же нарисовало ей обнесенную колючей проволокой территорию, проникнуть на которую у нее не было ни малейшего шанса. Уже сейчас она растерялась в калейдоскопе лиц и родственных отношениях. Филиппа поняла, что находится в обществе людей, которые были братьями, сестрами, кузенами, кузинами, родственниками со стороны мужа или жены. Они непринужденно общались между собой, понимая друг друга с полуслова, упоминая о давних и известных лишь им одним событиях. Они подшучивали друг над другом, но без какой-либо тени злорадства. И как бы тепло они ни встречали постороннего человека, суть происходящего находилась за пределами его понимания.

И Хьюго был один из них.

Некоторое время Филиппа находилась в самом центре толпы, но в то же время была очень далеко отсюда и не слышала ни одного слова. Опустив голову, она смотрела в свой бокал, крепко сжимая его в руке, и размышляла над тем, как бы выбраться из этого шумного круга. Тишина и покой уютной спальни на втором этаже дома манили ее к себе — разве кто-нибудь заметит ее отсутствие?

— Всех приглашаем к столу. Сегодня обедаем в столовой. Вечер еще недостаточно теплый, чтобы расположиться в саду.

Филиппа потянулась вместе со всеми в длинную, отделанную панелями столовую, стены которой украшали живописные виды острова. Некоторые из них она сразу узнала — отчасти благодаря тому, что уже видела их собственными глазами, отчасти потому, что они напоминали пейзажи, висевшие в галерее Брекон Холла. С болью в сердце она неожиданно ощутила прилив ностальгии. Но потом заметила сэра Джеймса, с печальным видом стоявшего перед одной из картин. Фиона, устремив на него полный сочувствия взгляд, поддерживала его под руку, и лишь тогда Филиппа вспомнила, что картины были выполнены погибшим сыном сэра Джеймса. Как ни странно, но это воспоминание явилось своего рода противоядием той волне жалости к самой себе, которая совсем было захлестнула ее и сопротивляться которой она до сих пор даже не пыталась.

— Ты здесь, Флип… — голос Салли звучал в ее душе так отчетливо, как если бы она стояла рядом с дочерью, — так воспользуйся же этим. Взбодрись. Ты ничуть не хуже их. И даже лучше большинства из них.

Как бы ей хотелось в это поверить.

За обедом она сидела между Хьюго и Брайаном. Место Сэнди было напротив, между двумя молодыми людьми, которые шутливо пререкались друг с другом поверх ее головы и обращались с ней с искренней симпатией, отчего в душе Филиппы шевельнулась постыдная ревность. До сих пор ее никогда не огорчало то, что она была единственным ребенком в семье. Пока была жива Салли, Филиппа принимала как само собой разумеющееся тот факт, что лучших отношений, чем те, которые сложились у нее с матерью, просто не могло существовать. У нее были школьные друзья. Наконец, Тоби и Рейчел, хотя они оба были намного старше ее. Но сегодня ей впервые довелось наблюдать такой доброжелательный обмен шутками и колкостями между ровесниками. Кроме того она с беспокойством обнаружила, что в ней всякий раз поднимается негодование, когда озорные зелено-голубые глаза останавливались на Хьюго, и всякий раз, когда он принимал сторону Сэнди, если на их конце стола возникала вдруг бурная и веселая перепалка. Сама Филиппа не могла принимать в этом участие. Она отвечала, когда ее спрашивали, смеялась в подходящих ситуациях, но главным образом смотрела и слушала, что говорят вокруг.

Было решено отправиться к кратеру. Брайан рассказал ей историю деревни Куррал-дес-Фрейрас — «убежище монахини» — крошечного поселения, основанного в шестнадцатом веке монахинями, которые по труднопроходимым горным тропам спаслись бегством от пиратского налета на Фуншал. Невероятно крутые, почти недоступные горные склоны, покрытые толстым слоем богатой вулканической породы, были разбиты террасами и возделаны. Закрытая со всех сторон высокими горами долина отличалась удивительным климатом. Дядя Сэнди — отец Петси — владел почти заброшенным фермерским домом неподалеку от этой деревни. И молодежь часто использовала его во время своих вылазок.

— А как мы туда доберемся?

Брайан засмеялся.

— О, это последняя безумная идея Сэнди — отправиться туда верхом на ослах. Но не беспокойся — брат Петси довезет нас на грузовике. Не самый удачный вид транспорта, но куда лучше, чем шлепать пешком. Или верхом на ослах!

— А вершина? — нетерпеливо спросила Сэнди через стол. — Как насчет того, чтобы подняться на вершину? Конечно, подобное дело по плечу только смельчакам, но оттуда такой захватывающий вид! Что вы скажете? На следующей неделе? В среду — всех устраивает?

Филиппа поймала на себе подбадривающий взгляд Фионы и жизнерадостно улыбнулась ей.

— Да-да, разумеется, — сказала она в ответ на вопрос Хьюго. — Мне бы очень хотелось.

И в тот же момент пожалела о безрассудной поспешности, с которой были произнесены эти слова.

Почти весь следующий день Хьюго провел в Фуншале за деловыми встречами. Филиппа тем временем гуляла по саду, заглядывая в каждый укромный уголок, восхищаясь видами и наслаждаясь ароматами. Мимоза, опустившая ветви точно плакучая ива, желтоватые лилии, ковер ярких весенних цветов, распростершийся под деревьями — все привлекало ее внимание. После ленча она поиграла в теннис с Фионой, а затем забралась на вершину утеса и уселась на скамейке, где они сидели с Хьюго пару дней назад. Она долго вдыхала пьянящий воздух острова, опоясанного морями. Наконец она направилась к видневшемуся за деревьями дому с разбросанными вокруг него строениями. Подойдя ближе, так, что стали различимы крашеные ставни и высокие желобчатые трубы, Филиппа ощутила, что в ее душе воцарился покой — по крайней мере, так ей показалось. Глупенькая романтичная девочка — тут, конечно, не обошлось без морского путешествия и чудес этого острова-сада, — она заблуждалась в своих чувствах к Хьюго. И не стоило этому удивляться. Она не сделала ничего такого, за что ей могло бы быть стыдно. Но теперь здравый смысл должен возобладать. В конце концов, ничего не случилось. Абсолютно ничего. Да, она позволила своему воображению зайти слишком далеко. Что ж, она будет дружелюбна, любезна, разумна, и через три недели и два дня сядет на пароход, чтобы с чистой совестью вернуться в Англию, в свой колледж.

Филиппа устроилась на террасе, лениво развалившись в шезлонге. Ее решимость оставалась твердой и непоколебимой целых сорок минут — до того самого момента, когда, подняв голову от открытой на коленях книги, в которую так и не удосужилась заглянуть, она увидела высокую угловатую фигуру, вприпрыжку пересекавшую лужайку и направлявшуюся к ней. Галстук Хьюго был развязан, пиджак, висевший на пальце, как на крючке, был перекинут через плечо, прямые соломенные волосы сбились на лоб.

Волна чувств, охватившая Филиппу при его виде, была ужасающей по своей силе:

Он взбежал по пологим ступеням и плюхнулся в первое попавшее кресло, потянувшись к кувшину с апельсиновым соком.

— О Боже, как хорошо!

— Как твои дела? — Филиппа сама поразилась спокойствию, с каким прозвучал ее голос.

— Прекрасно. Пару дней могу быть свободным. Послушай, я бы хотел спросить у тебя кое-что…

— Да?

— Я имею в виду прогулку, которую вчера вечером придумала Сэнди — на вершину горы. Ты уверена, что на высоте у тебя не закружится голова?

Филиппа колебалась.

— Видишь ли, тропа несколько… — он улыбнулся, стараясь смягчить то, что собирался сказать, — я бы сказал, просто головокружительная. Я бы не хотел, чтобы ты чувствовала себя неважно во время подъема.

Филиппа открыла было рот, благодарная ему за то, что он облек в слова все ее подозрения и страхи, которые она испытывала со времени вчерашнего разговора.

Хьюго вновь потянулся к кувшину.

— Сэнди никогда не принимает в расчет то, что не каждый обладает железными нервами. Она сама порхает по этой тропе точно по Оксфорд-стрит. Далеко не каждый может справиться с этим.

Филиппа резко захлопнула книгу и спустила ноги на пол.

— Со мной все будет в порядке. — Она весело и беззаботно улыбнулась.

Хьюго потянулся.

— Пусть тебя не мучает совесть, если тебе это дело не по душе.

— Я уверена, что справлюсь.

Хьюго залпом выпил апельсиновый сок.

— Ну, а теперь настало время сыграть пару сетов перед обедом…

Глава двенадцатая

Спор, возникший между супругами, не раз готов был перерасти в ссору. Но Дафни Смит оставалась невозмутимой. Сложив руки на коленях, она посмотрела на мужа и в очередной раз отрицательно покачала головой.

— Нет, Тоби. Извини, но нет. Я не доверяю этому человеку и его проекту. Не стоит рисковать добрым именем Андерскоров ради авантюры такого… — она колебалась, подыскивая слова, — …сомнительного происхождения.

Амос Тобайес Смит уютно устроился рядом с ней в своей колыбельке, драпированной шелками. Крошечные кулачки судорожно подергивались; он засыпал.

— Дафни, ради Бога, ты не понимаешь, о чем говоришь! — Тоби был далек от того, чтобы помнить сейчас о такте и хороших манерах, встретившись со стальной решимостью Дафни. Он и представить себе не мог, что, начав этот разговор, обнаружит совершенно непреодолимое препятствие. И то, что он столкнулся с твердым, непоколебимым и, по его представлению, неоправданным упрямством, приводило его в ярость, которая не знала границ. — Проект вполне достоин уважения. Да, в этом есть риск — но возможно ли получить значительную выгоду, если ты не готова обдумать…

— Должно быть, многие американцы до недавнего времени думали точно так же, — сухо заметила Дафни.

Он проигнорировал ее замечание.

— Чарльз и Гринхэм абсолютно уверены, что они могут…

На сей раз она прервала его, слегка повысив обычно спокойный, приятный голос.

— Тоби, не стоит об этом говорить. Ты можешь спорить до бесконечности. Я много раз принимала сторону твою, а не отца, и ты об этом знаешь. Но не теперь. Я никогда не любила Чарльза Феллафилда. Мистер Гринхэм мне тоже не нравится, и я не доверяю ему.

— На каком основании, позволь спросить? — Тоби поджал губы, его лицо раскраснелось от гнева.

Она промолчала.

Тоби повернулся и зашагал к камину. Остановился, нетерпеливо барабаня пальцами по каминной полке.

— Женская интуиция, о существовании которой предполагают некоторые? — Интонация, с которой он произнес эти слова, была опасно близка к презрительной насмешке.

Дафни вскинула голову.

— Называй, как хочешь. Просто я абсолютно уверена, что это не тот человек, которому можно доверять…

Тоби резко повернулся, готовый взорваться гневом.

— У тебя нет никаких оснований верить во всякую чушь!

Дафни упрямо поджала губы и промолчала.

Тоби наклонился над ней, опершись руками о подлокотники кресла. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от нее. Голубые глаза сверкали злобой.

— Ты встаешь на сторону отца? В чем дело? Боишься огорчить старика? Или боишься, что он перестанет безумно любить нашего ребенка? Ты намерена уступать каждому…

— Тоби, прекрати! — Она отстранилась от него; в ее голосе звучало искреннее страдание.

В наступившей тишине было слышно его тяжелое дыхание, Он распрямился и вернулся к камину, явно старясь взять себя в руки.

После долгого и тяжелого молчания первой заговорила Дафни. К ее чести, она полностью овладела собой.

— Тоби, послушай меня. Ты прекрасно понимаешь, как несправедлив ко мне сейчас. Я достаточно часто голосовала за тебя против отца, когда верила в то, что ты хотел сделать. Но сейчас я знаю — я чувствую, — что это неверный шаг. Несмотря на кризис, дела в магазинах идут хорошо — возможно, не так хорошо, как мы надеялись, но при сложившихся экономических обстоятельствах это вряд ли удивительно. Невзирая ни на что наш бизнес растет. И вкладывать деньги в этот рискованный проект, по моему мнению, было бы несерьезно, если не сказать безумно. Я не могу передумать только потому, что этого хочешь ты. Я бы многое отдала, чтобы доставить тебе удовольствие, ты знаешь это. Но момент слишком важный. Называй это женской интуицией, если тебе угодно. Называй, как хочешь — но мне этот человек не нравится, и я не доверяю ему. Насколько я могу понять, весь его план заключается в том, чтобы получить разрешение на строительство домов, используя, как говорится, сомнительные средства. Что касается Чарльза Феллафилда, то он, как мне кажется, просто глупец, и при этом скряга.

Тоби резко повернулся на носках, чтобы взглянуть на жену.

— Ты намекаешь?..

— Я ни на что не намекаю! — оборвала она его. В кроватке зашевелился ребенок, как бы протестуя против их ссоры. — Тоби, ты имеешь хоть малейшее представление о том, как мой отец работал всю жизнь, чтобы создать компанию Андерскоров? Сейчас слишком опасный момент — я не рискну ни одним пенни из денег Андерскоров на этот сумасшедший проект независимо от того, какой доход он мне обещает. Тебе придется принять это как данность. Нет никакого смысла вкладываться в проект, который может потерпеть фиаско. Ради Бога, дорогой, — она умоляюще протянула ему руку, — разве мы не достаточно с тобой имеем?

— Нет, — сухо ответил Тоби. — Недостаточно. У меня есть хороший бизнес, но он медленно растет. Слишком медленно. Если бы мы сорвали большой куш с помощью проекта Гринхэма, мы могли бы вложить вырученную сумму в дело Андерскоров и…

— Нет. — Это был ее окончательный ответ.

Он стоял, слегка покачиваясь с пяток на носки, сцепив перед собой пальцы рук. Дафни смотрела на него. Тоби Смит уже не был очаровательным молодым человеком. Его лицо приобрело квадратную форму и возмужало, а сам он был стройным и сильным. Зрелость и отцовство сделали его привлекательным, более привлекательным, чем когда-либо. Она понимала вне всяких сомнений, что была не единственной, кто так считал. Она спокойно относилась к его интересам и делам, которые не касались их супружеских отношений, подавляя в себе чувство обиды или ревности. Он был всегда безупречно осмотрительным. Она давно приучила себя к мысли о том, что этого должно быть достаточно, учитывая те обстоятельства, с которых начиналась их совместная жизнь. Они сумели заложить твердую основу, которая была крепче, чем та, которая строилась только на любви. И рождение их малыша служило тому доказательством. Тоби совершенно искренне обожал мальчика. С его появлением они стали ближе друг другу, чем когда бы то ни было. Но было еще нечто, что сблизило их еще до рождения маленького Амоса. Они вместе ухаживали за Рейчел, и лишь одни они были посвящены в ее тайну. Все шло хорошо.

До сегодняшнего разговора.

Среди прочих вещей, которые ненавидел Тоби, было нечто, что вызывало его особое отвращение — натолкнуться на сильное сопротивление. Но именно сейчас, бесстрастно и с непоколебимой твердостью, она вынуждена была противостоять ему. Она не могла не вспомнить, что однажды и Салли Смит поступила с ним точно так же.

Молчание на сей раз тянулось слишком долго. Ребенок вновь зашевелился, стараясь выпутаться из кружевных покрывал. Его голубые глазки неожиданно открылись и настороженно взглянули на мир. Она склонилась над ним и протянула ему палец, чувствуя на себе холодный взгляд мужа, от которого ей стало неуютно, словно от ледяного ветра. Маленькое личико искривилось, потом сморщилось. Крошечный ротик открылся в требовательном голодном крике. Она вынула его из колыбели и прижала к себе, укладывая на коленях и одновременно расстегивая пуговицы на блузке. Это было еще одним проявлением ее упрямства — она категорически возражала, чтобы ребенка кормила няня из бутылочки. Амос Тобайес Смит будет вскормлен своей матерью, и никем другим. Ей доставил удовольствие тот факт, что о ней злословили все домашние, не говоря уже о большом круге друзей и знакомых. А Тоби поддержал ее. Он взял себе в привычку приходить в комнату и сидеть, пока Амос жадно сосал грудь, а мать восхищенно прижимала его к себе.

После нескольких первых визитов, которые приводили ее в замешательство, она преодолела парализующую ее застенчивость и стала находить удовольствие в его присутствии. В жизни ее мужа вполне могли быть другие женщины, но наверняка только с ней он мог разделить радость этого волнующего момента. Однако сейчас, в напряженной тишине, атмосфере, полной язвительности и негодования, к ней вновь вернулась робость, делающая ее неловкой, и она слегка отвернулась от Тоби, обнажая грудь.

Маленький теплый рот ткнулся в грудь и, найдя сосок, крепко схватил его. После первой, острой как игла, боли, волна тепла разлилась по ее телу. Умиротворенная и разнеженная, она смотрела на крохотное личико. И чуть было не вздрогнула, когда Тоби вновь заговорил.

— Итак, это твое последнее слово?

Она кивнула.

— Да.

— В таком случае, я вложу в проект Гринхэма свои личные деньги.

— Разумеется. Здесь ты сам можешь принять решение. — Они оба знали, что единственная сумма, которой обладал Тоби, была связана с акциями Андерскоров. Чтобы получить деньги, ему придется продать часть акций или всю долю. Поскольку он, как и все члены семьи, был обязан сначала предложить их Амосу Андерскору, он таким образом лишался возможности влиять на компанию. Это был серьезный шаг, и крайне нежелательный, какой бы соблазнительной не являлась мысль о быстрой и легкой выгоде.

Дафни по-прежнему сидела, склонив голову к ребенку.

Тоби устроился на подлокотнике кресла напротив, поставив локти на колени, и смотрел на порозовевшее личико сына. Выражение его лица все еще оставалось угрюмым.

— Тоби? — Дафни, не поднимая на него глаз, скорее почувствовала, чем увидела его вопросительный взгляд. — Мне очень жаль. Мне действительно очень жаль. Но я думаю, ты не прав. Ты ведь должен понимать, что слишком много поставлено на карту?

Он пожал плечами, выражение его лица не смягчилось. В тишине было слышно, как посапывает ребенок, не отрываясь от груди. Тоби протянул длинный палец и очень нежно коснулся мягкой, покрытой пушком головки.

Дафни взглянула на него.

— Я хотела с тобой поговорить еще кое о чем.

— Да? — Он не пошевелился и ничем не выдал своего любопытства, даже если оно и возникло. Его лицо оставалось бесстрастным.

— Это касается Рейчел, — сказала Дафни почти наугад. Все, что угодно — лишь бы сменить тему, облегчить напряженность, стереть с его лица это выражение глубокой задумчивости, погружения в самого себя. — Я действительно очень беспокоюсь о ней. Она ведет себя ужасно странно. То исчезает на несколько дней — один Бог только знает, где она бывает, — то вдруг возвращается, запирается в своей квартире и не отвечает на телефонные звонки. Стала худой как щепка. Выглядит ужасно; я уверена, она плохо питается.

Тоби поднялся, не сводя взгляда с маленького Амоса.

— Не вижу, чем я тут могу помочь.

— Поговори с ней. Она послушает тебя.

У двери он обернулся и невесело улыбнулся.

— Рейчел? Она никогда никого не слушала за всю свою жизнь. Маловероятно, что станет это делать сейчас.

— Ты не хочешь попытаться? В самом деле, она по-моему совсем одичала с тех пор… — она запнулась, подбирая слова, — с того жуткого случая. Она еще слаба. Боюсь, она еще больше навредит себе. Может быть, ты, по крайней мере, поговоришь с ней?

Он приподнял одно плечо.

— Попробую.

— Спасибо. — Она чувствовала себя так, будто ступала по зыбкой почве.

Он собрался было выйти из комнаты, но остановился в нерешительности и оглянулся.

— Не жди меня сегодня вечером. Возможно, я задержусь. Может быть, загляну в клуб.

Она открыла рот, потом кивнула:

— Хорошо.

Дверь очень тихо закрылась за ним.

Дафни спокойно смотрела на бесконечно дорогое личико своего малыша. Однако, несмотря на все ее усилия, нежные черты стали расплываться под нахлынувшими слезами.

Не обращая внимания на плохо скрываемые далеко не дружелюбные взгляды, которые, как она чувствовала, бросали на нее со всех сторон, Рейчел приблизила лицо к грязному запотевшему окну и пальцем провела по нему мокрую дорожку. За окном утреннее небо было все еще темным, очертания ближайших зданий выглядели мрачными и непроницаемыми. На запачканной и потертой клеенке, которой был накрыт стол, перед ней стояла чашка нетронутого чая, густого и крепкого, как патока.

Она чувствовала себя отвратительно. Отражение худощавого лица безрадостно смотрело на нее с мутного стекла. Бросающаяся в глаза яркая красота, которую Рейчел долгое время принимала как само собой разумеющуюся, давно пропала. Впалые щеки и тяжелый взгляд окруженных темными кругами глаз делали ее похожей на пациентов своего отца.

Ради всего святого, что она делала с собой? И почему она это делала?

Перед глазами ожили воспоминания прошедшей ночи — искаженные образы ночных кошмаров.

До нее доносились обрывки разговоров. Хриплые, резкие, жизнерадостные голоса и беспорядочный шум. А в ее голове царили покой, тишина и безрадостная пустота.

— Это место занято, голубка? Эй? — Молчание. В глазах спрашивающего мелькнула улыбка. — Эй, как вас там! Это место занято?

— Простите? — Она вздрогнула, очнувшись от забытья.

Невысокого роста человечек неопределенных лет, аккуратный и щеголеватый, в шейном платке и полотняной кепке, стоял перед ней, добродушно улыбаясь и сверкая зубами, которые были чрезмерно ровными для естественных. На смуглом лице выделялись пронзительно голубые глаза.

— Э-э-э… нет. Нет, не занято.

Он ловко скользнул за стол. Чашка чая и огромная тарелка с сосисками и картофельным пюре, обильно политым соусом, опасно балансировали в его руке. Его улыбка была дружелюбной. Яркие проницательные глаза светились любопытством, когда он рассматривал меховое пальто, мелькнувший под ним шелк, позвякивающие браслеты и длинные изящные серьги.

Рейчел, избегая его заинтересованного взгляда, хмуро смотрела на неаппетитный чай в несвежей чашке. Покинув стоящее в доке торговое судно, в каюте которого она оставила ворох пустых бутылок и трех молодых офицеров в различной степени пьяного оцепенения, а также в различной степени наготы, она вышла, невзирая на опасность, на узкие, грязные улицы, примыкающие к доку, и бродила по ним до тех пор, пока неожиданно для себя не оказалась в предрассветной воскресной суете Петтикоут-Лейн-Маркет. Страдая от холода и испытывая мерзкие ощущения от ночных излишеств и отвращения к самой себе, она точно загнанный зверь нашла прибежище в первом подходящем уголке, который попался на ее пути.

Кафе заполнили рыночные торговцы — мужчины и женщины, хотя между ними практически не было различия благодаря истрепанным брюкам, фартукам из дерюги, поношенным курткам и плоским кепкам, ставшими как бы униформой. Не слишком вежливые, грубовато-дружелюбные, они не стремились вступать в разговор с незваными гостями. Но ей было наплевать. Что они могли сделать с ней такого, чего еще не сделали другие? Она опустила голову на руки.

— Вы хорошо себя чувствуете, голубка? — В голосе звучала искренняя озабоченность. Она устало подняла голову. Острый пронизывающий взгляд остановился на ней. Обветренное лицо выражало тревогу.

— Да, — сказала она, — я прекрасно себя чувствую.

Он улыбнулся; белоснежные, слишком ровные зубы вновь сверкнули на его лице.

— Не могу сказать, что у вас соответствующий вид. Наверное, после какой-нибудь попойки?

Рейчел улыбнулась, но промолчала. Ее улыбка получилась слабой и горькой.

— Пейте чай. Он помогает.

Она сделала один глоток. Чай был крепкий, горячий и очень сладкий. Маленький человечек принялся за сосиску. Она отвернулась, не в силах наблюдать эту картину.

— В одиночестве? — поинтересовался он.

— Да.

Она взглянула на него, удивленная проблеском понимания и одновременно хитроватого любопытства в его глазах.

— Да, — повторила она.

— А разве все мы не одиноки? — с благожелательной шутливостью заметил он. Потом положил вилку, вытер руку о рукав неопрятного пиджака и протянул ее через весь стол. — Джимми Беннет. Известный всем как Кучерявый.

Рейчел пожала руку. Она была теплой, мозолистой и удивительно сильной.

— Рейчел Пэттен.

— А скажите мне, Рейчел Пэттен, — он вновь энергично набросился на сосиску и картофельное пюре, — что привело вас сюда, в кафе Барни, в такой час воскресного утра, в одиночестве? Вряд ли вы торгуете на рынке, это я могу сказать с уверенностью.

Она засмеялась. Волей-неволей этот человечек притягивал ее своим открытым и заинтересованным дружелюбием.

— Нет, не торгую. — Она опустила локти на стол, согревая пальцы о теплую чашку, и смотрела на него. — Я… — начала она, но замолчала, пожав плечами.

На мгновение он перестал жевать, остановив на ее лице взгляд пронзительных голубых глаз и внимательно всматриваясь. Потом сказал:

— Поешьте немного, — и указал на тарелку, которая стояла перед ним. — У вас такой вид, что капля еды вам совсем не повредит.

Она покачала головой.

— Сосисок с картофельным пюре вкуснее, чем у Барни, вы нигде не найдете, скажу я вам.

— Не сомневаюсь. — Она отпила немного чая.

— Он бросил вас, да? — спросил он без обиняков после минутной паузы.

— Что? О нет. — Она покачала головой.

— Значит, — он вновь откусил большой кусок сосиски, — в таком случае, вы бросили его.

Ее губы изогнулись в насмешливой улыбке.

— Можно сказать и так.

Он вскинул голову и пристально посмотрел на нее.

— Ваш вид не говорит о том, что вы очень счастливы по этому поводу.

Рейчел поставила чашку и сложила руки на столе. Немного согревшись, она расслабилась и почувствовала, как в ней нарастает усталость.

— Собственно говоря, Джимми Беннет, — утомленно сказала она, — не могу назвать ни одной вещи, которая сделала бы меня счастливой.

Выражение его смуглого лица едва заметно изменилось, в глазах неожиданно появился холодок.

— О? — Хлебом он собрал с тарелки остатки пюре с соусом. — Но ведь это, должно быть, очень стыдно, а? — В его голосе прозвучала легкая язвительная насмешка. Он внимательно рассматривал ее. Неожиданно она остро осознала, что на ней расточительно дорогая шуба и золото, тускло поблескивающее в ее ушах и на запястьях. — Сейчас у нас пара миллионов безработных, — продолжал он, — вероятно, у них найдется, что сказать по этому поводу. — Он ждал, глядя на нее. Она молчала. — Бедняжка, — тихо сказал он. — Вы пришли в эти трущобы с благотворительной целью?

Она слегка покраснела.

— Нет.

Он изумленно приподнял брови.

— Я… — Неожиданные и унизительные слезы хлынули из ее глаз. Она зажала рот рукой и резко отвернулась.

Спустя некоторое время через стол протянулась его рука и крепко сжала ее запястье.

— Извините, голубка. Я не хотел огорчить вас. Честное слово, не хотел. Ну, а теперь успокойтесь. — Чувствуя угрызения совести и оттого ощущая некоторую неловкость, пытаясь не думать о том, сколько необходимых вещей он мог бы купить для своей жены и детей на те деньги, которые стоила ее шуба, он похлопал ее по руке. — Не вешайте нос, взбодритесь. Пейте чай, пока он не остыл. В жизни еще не такое случается, как бывало говаривала моя старенькая мама.

Она нерешительно улыбнулась. Слезы переполняли ее глаза и струились по щекам. Шмыгнув носом, она покачала головой.

— Хуже уже не бывает. — Знакомое чувство отвращения и жалости к себе снова грозило овладеть ею.

— Подождите. Не уходите. — Джимми Беннет выскользнул из-за стола и куда-то исчез. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, не обращая внимания на любопытные взгляды, которые бросали на нее посетители кафе. Спустя несколько минут, когда самообладание несколько вернулось к ней, маленький человечек появился с двумя чашками свежего чая. — А вот и я. Ничто так не помогает почувствовать себя хорошо, как чашка вкусного чая. Ну, — он опустился на стул, — пейте. Потом расскажете все дядюшке Джимми, а? Почему бы вам не рассказать? Кто знает — может быть, это поможет.

Она сидела и пила обжигающий чай. Ей казалось, что прошло очень много времени. Соблазн облегчить свою душу этому странно назойливому, с приземленными интересами незнакомцу был огромным. Она предположила, что он не станет ни осуждать ее, ни заниматься догматическими разглагольствованиями. А потребность выговориться, чему она так долго и так упорно противилась, была почти непреодолимой.

— Я потеряла ребенка, — сказала она. — Это был… аборт. — Она заметила, как он метнул взгляд на безымянный палец, на котором не было обручального кольца. Выражение его лица оставалось прежним. — Но я, кажется, не могу об этом забыть, вот и все. Какая глупость! — Она покачала головой. — Иногда я мечтаю о том, что… — Она замолчала, прикусив губу. Он сидел неподвижно, не сводя с нее глаз. Рейчел в упор посмотрела на него. — Я очень дурно себя веду последнее время, — спокойно сказала она. Облегчение, которое она почувствовала от этого признания, было неописуемым. — В самом деле, очень дурно. Я все понимаю, но не могу остановиться. Прошлой ночью… — она пожала плечами, слегка вздрогнув, — …впрочем, это не имеет значения. Вряд ли вам интересно выслушивать такие подробности. — Некоторое время она вертела чайную ложку в длинных худых пальцах с ярко накрашенными ногтями. — Я отвратительна сама себе, — сказала она наконец очень тихо. — Я уже ни на что не гожусь.

Он слегка откинулся назад.

— Я бы так не сказал, голубка. Каждый на что-то годится.

Она покачала головой.

Он снова наклонился вперед, поставив локти на стол.

— Вы ведь не виноваты в том, что потеряли его?

Она смотрела на него долго и спокойно. Жребий брошен.

— Виновата.

— А-а, — кивнул он, ничуть не удивившись.

— Теперь вы понимаете?

По непонятной причине ей вдруг стало очень важно, чтобы эта чужая, но дружелюбная душа поняла ее и выразила сочувствие, в котором она так упорно отказывала другим.

— Нет. — Он поднял поразительно длинный, грязный палец, когда она открыла было рот, чтобы возразить ему. — Одну минуту, голубка. Позвольте мне пояснить. Вы чувствуете себя плохо из-за того, что так поступили — хотя, должно быть, у вас были на то основания. Видит Бог, такое случается нередко. — Кто-то окликнул его, он оглянулся, рассеянно улыбнулся и поднял руку в знак приветствия, на секунду оторвав взгляд от лица Рейчел. — Доброе утро, Гарри. А теперь вы загоняете себя в могилу — для чего? Чтобы попытаться забыть то, что произошло? Наказать себя?

— Не знаю.

— В любом случае это совершенно бессмысленно.

Она молчала.

— Посмотрите на себя. — Добродушное лицо излучало обезоруживающую улыбку. — Вы самая красивая женщина из тех, что мне приходилось видеть. У вас есть свой стиль и есть деньги…

Она состроила гримасу и засмеялась вместе с ним.

— Немного.

— Больше, чем имеет основная масса людей, голубка, больше. Держу пари на свой последний фартинг, что вы в своей жизни не ударили и палец о палец?

Это было сказано беспечно и совершенно безобидно, тем не менее, она покраснела.

— Поймите правильно — меня это не касается. Просто мне кажется, у вас было бы меньше времени думать о себе, если бы пришлось зарабатывать себе на жизнь, как делает большинство людей.

— Я вам говорила, — на ее губах мелькнула привычная вызывающая улыбка, — я ни на что не гожусь.

— А я говорил вам, что каждый на что-то годится.

— Например, на что?

— Ну, для начала, — сказал он с коварной проворностью, столь характерной, как ей предстояло понять, для прирожденных торговцев, — вы могли бы мне помочь в моем деле.

— Что?

Он обаятельно улыбнулся, глядя в ее встревоженное лицо.

— Я говорю, вы могли бы помочь мне. На рынке. Сегодня утром. Я торгую тканями.

Скептически рассмеявшись, она покачала головой.

Он некоторое время смотрел на нее, склонив голову набок, прищурив глаза, покусывая нижнюю губу и явно размышляя о чем-то. Потом коротко кивнул.

— Да, вы правы. Вам не справиться. Забудьте о том, что я говорил.

— Подождите минуту…

— Кучерявый! Привет, старина — как жизнь?

Джимми повернулся и поздоровался за руку с дородным седовласым человеком, который остановился у стола.

— Как Нелли — поправилась и опять помогает тебе?

Джимми покачал головой.

— Бедняга проваляется, по крайней мере, еще пару недель.

— Держу пари, тебе ее не хватает?

— Это верно.

— Кто такая Нелли? — спросила Рейчел, когда мужчина ушел.

— Моя старшая дочь. — У него был простодушный вид. — Она помогает мне на рынке.

— Что с ней случилось?

— Сломала ногу несколько недель назад.

— Так вам действительно нужна помощь?

— Точно. Моя жена помогает мне, когда может, но двое младшеньких, которые еще не ходят в школу, требуют много времени…

Рейчел захотелось побольше узнать о нем.

— Сколько у вас детей?

Он улыбнулся.

— Одиннадцать.

— О Боже!

Он покачал головой.

— Вам этого не понять. — Он отодвинул стул от стола. — Ну, мне, пожалуй, пора.

— Подождите. — Поддавшись внутреннему порыву, она тоже поднялась. Маленький человечек едва доставал ей до плеча. — Послушайте, Кучерявый… — Она неожиданно улыбнулась — настолько не подходило ему это прозвище. — Я могу вам помочь, если хотите. По крайней мере, сегодня. — При одной мысли об увлекательной перспективе нового приключения ее усталость как рукой сняло.

Он решительно покачал головой.

— Я уже сказал вам, голубка. Это слишком трудное дело для таких, как вы. Вам ни за что не справиться. — Его ясные глаза были озорными.

— Позвольте мне попробовать, и я докажу вам.

Он потеребил пальцами нижнюю губу, выражая сомнение.

— Пожалуйста, я хочу попробовать.

Хитроватая улыбка осветила его смуглое лицо.

— Hу, если вам действительно хочется…

— Да.

— В таком случае, договорились. А почему бы и нет? — спросил он с великодушным видом, как будто делал ей величайшее одолжение.

Сочувствие и природная доброта привели Джимми Беннета к одинокой, несчастной молодой женщине, и не было такого закона, который запрещал бы ему воспользоваться ее искренним и щедрым порывом.

— Вы умеете считать?

— Что-то вроде этого.

— Вы умеете пользоваться деревянным метром?

— Я могу научиться. Что мы будем продавать?

— Ткани, голубка. И отделку. Отрезы на платье, отрезы на юбку, шторы, кисточки для украшения, пуговицы, тесьму, блестки на платье — всем этим и торгует Кучерявый. Так вы идете?

— Минутку.

— Что такое?

— Сколько вы платите?

— Шесть пенсов в час, — лукаво сказал он.

— Шиллинг.

Он ухмыльнулся.

— Шиллинг в час, Герцогиня? Вы хотите разорить меня или как? Девять пенсов — это мое последнее слово.

— Договорились.

Он сунул ей грубую мозолистую руку.

— Пожмите ее, Герцогиня. И допейте, в конце концов, свой чай. Теперь вы работаете на Кучерявого. Поспешим. Нам надо еще подготовить прилавок к работе…

Незаметно пролетела счастливая неделя. В располагающей к лени обстановке дома на Квинта-до-Соль Филиппе удалось на время забыть о своем неосмотрительном обещании отправиться с Хьюго и его друзьями на вершину горы Пика-до-Ариэйро, а также на Пико Риво — самую высокую точку острова, куда можно было подняться только пешком. К тому времени, когда около дюжины веселых и оживленных молодых людей собрались возле дома, уже готовые к путешествию, было, разумеется, поздно признаваться Хьюго или кому-нибудь другому в том, что она боится высоты. Вместе со всеми Филиппа забралась в старенький грузовик, что стоял во дворе, покрытом гравием. Брат Петси Майкл и его автомобиль находились в распоряжении путешественников. Громыхая и пыхтя, грузовик поднимался по узким, пыльным горным дорогам. Под грубо сколоченными сиденьями стояли корзины, доверху наполненные едой. Компания отправились в путь с рассветом. Их план заключался в том, чтобы начать восхождение на меньшую вершину примерно в десять часов утра. По расчетам Хьюго, они должны были вернуться к Микодо-Ариэйро к двум часам, как раз к ленчу. Те, кто решил не подниматься на другую вершину, будут ждать у грузовика. Из всей компании только двое решительно и без тени смущения отказались сделать попытку.

— Вторая ступенька этой стремянки слишком высока для меня, — сказал спокойно Брайан Стюарт. — Я остаюсь здесь. Насколько я знаю Кристину, она останется со мной.

Кристина, пухленькая темноволосая девушка с глазами своих португальских предков, хихикнула в ответ:

— Меня вы на эту тропу не заманите. Я просто решила с вами прокатиться.

Двое-трое других участников сошлись на том, что посмотрят, как будут себя чувствовать после первого подъема.

Филиппа промолчала. У нее сосало под ложечкой, но она заверила себя, что это оттого, что она неблагоразумно отказалась съесть завтрак, который с улыбкой подала им всем Терезина, повар.

Когда они добрались до вершины и стояли, глядя на суровый горный пейзаж, который Филиппе еще никогда не приходилось видеть, ее худшие опасения начали сбываться. Здесь не было ничего похожего на сад с его пышной и буйной зеленью. Были горы, скалы, на которых покоился остров. Внизу под ними вились клубы тумана, заполняя расщелины и долины, наплывая друг на друга, прерываясь, приоткрывая порой то здесь, то там великолепные виды, и в то же время напоминая, какой головокружительной была высота. Тропа от вершины к вершине извивалась точно змея вдоль горной цепи, и была во многих местах шириной не более двух-трех футов. Даже издалека было видно, что обрыв с одной стороны узкой, осыпающейся тропы был почти отвесным. С той выгодной точки, на которой они сейчас находились, можно было проследить невооруженным глазом большую часть ее длины; тропа вилась вокруг зазубренных скал, то поднимаясь вверх, то спускаясь вниз по опасным, с каменистой осыпью, склонам, то появляясь, то исчезая в тумане. Холодный воздух пробирал до костей, несмотря на то, что, выбравшись из грузовика, они натянули шерстяные пуловеры и сменили легкие сандалии на тяжелые ботинки с шерстяными носками.

Девушка, имени которой Филиппа не знала, покачала головой.

— Нет, с меня достаточно. Один раз я посмотрела и думаю, больше мне не захочется. Я останусь с Брайаном и Кристиной. Увидимся позже.

— И я тоже. — Молодой человек, который сопровождал ее, видимо почувствовал огромное облегчение. — Отсюда тоже прекрасный вид. — И как бы в подтверждение его слов из-за облаков выплыло солнце, и суровый пейзаж ожил великолепием света и красок. Вдалеке заманчиво заблестел океан. Море и небо сливались на ослепительном горизонте.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — Хьюго оказался рядом с Филиппой. — Пожалуйста, не ходи, если не хочешь. — У него был озабоченный вид. — Не стоит забывать, что подъем будет очень тяжелым. И местами весьма крутым.

— Я вернусь, если не справлюсь, — спокойно сказала ему Филиппа.

— Эй, люди! — В изумрудно-зеленой вязаной шапочке, совершенно не сочетающейся с поношенным фиолетовым джемпером, под которой были спрятаны огненно-рыжие волосы, Сэнди была похожа на завзятого альпиниста. — Если мы не отправимся прямо сейчас, то никогда не вернемся!

В конце концов они двинулись в путь всемером, жизнерадостно помахав на прощанье тем, кто уютно расположился у грузовика с книгами и игральными картами. Солнце начинало припекать все сильнее. Они вытянулись гуськом вдоль тропы. Каждый шел привычным ему шагом. Ярко-зеленая шапочка Сэнди маячила впереди.

Сначала все шло довольно гладко. Сначала тропа, довольно широкая и хорошо утоптанная, вела вниз по крутому, каменистому, местами осыпающемуся склону, преодолеть который не составило особых трудов. Затем она взмывала вверх, обвиваясь вокруг массивной скалы, довольно далеко от обрыва, с относительно пологими спусками и подъемами. Хьюго держался поближе к Филиппе, ждал ее, когда она отставала, протягивал руку, когда подъем становился круче. Было совершенно очевидно, что он знал тропу, также не вызывало сомнений, что она не пугает его. Должно быть, он бывал здесь много раз. Может быть, с Сэнди, которая вела группу вперед с уверенностью и легкостью горной козы.

Почувствовав себя немного увереннее, Филиппа сказала:

— Хьюго, честное слово, со мной все в порядке. Я не хочу, чтобы ты задерживался из-за меня. Иди, пожалуйста.

Он покачал головой, но когда они добрались до довольно широкого плоского хребта, он слегка ускорил шаг. Она с облегчением отметила, что он шагает где-то впереди. Ей было легче справляться со своими страхами наедине.

Она остановилась, оглядываясь вокруг и стараясь отдышаться. Перед ней открывались потрясающей красоты виды, будто она стояла на вершине мира. Здесь, наверху, на сияющем небе ярко светило солнце, в то время как долины под ними были окутаны клубами тумана. Сердце билось уже не так сильно, и она расслабилась. Впереди нее Хьюго и его спутник, преодолев очередной подъем, стояли в ожидании ее; их силуэты вырисовывались на фоне неба.

Она поплелась дальше, собираясь нагнать их. И застыла в жутком оцепенении.

Тропа, которая только что была широкой и довольно ровной, напоминая сельскую тропинку, неожиданно превращалась в ленту. В блестящую гладкую ленту, которая спиралью заворачивалась вокруг скал, потом стелилась по узкому, открытому со всех сторон горному хребту; здесь ширина ее была не более нескольких футов, с отвесными склонами по обеим сторонам. Сэнди и молодой человек в ярком желтом пуловере уже миновали опасный участок пути и взбирались вверх по другую сторону скалы. Их фигурки показались на непрочном с виду мосту. Они делали по нему первые осторожные шаги.

От страха Филиппа онемела.

Она не сразу услышала, что говорит Хьюго.

— …Самые захватывающие виды по ту сторону. Однажды я поднимался сюда зимой, когда вершины были покрыты снегом… Флип, ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

Филиппа кивнула. Она с такой силой сжала зубы, что у нее заломило челюсти. Те двое уже пересекли мост и стояли на хребте, размахивая руками и показывая, где лучше пройти. По-видимому, никого не приводили в смятение огромные пространства, что расстилались далеко внизу. Она тоже все преодолеет. Обязательно преодолеет.

Спутник Хьюго уже приближался к мосту и готовился ступить на него.

Хьюго повернулся, чтобы протянуть руку Филиппе. Она отвела свою руку в сторону.

— Нет! — сказала она сквозь плотно сжатые губы. — Нет! Честное слово, Хьюго, все хорошо, мне не нужна помощь.

Как объяснить ему, что ее сковывал страх, когда он прикасался к ней. Ужас сжимал ее словно тисками, когда она представляла себе, что, оступившись, он падает вниз и тянет ее за собой. От одной только мысли об этом она ощущала физическую слабость и дрожь в коленях, которая мешала ей сделать следующий шаг. В такие моменты она проклинала себя за свою глупость и неосмотрительность. Ей опасно идти дальше. Опасно для себя самой и для других. Она должна вернуться. Не сводя глаз с затылка Хьюго, она ступила на тропу. Ничего более худшего ей еще не приходилось испытывать. Как будто пасть гигантского зверя разверзлась под ней, притягивая и маня к себе. Казалось, время тянулось бесконечно долго, пока она, дрожа всем телом, шла за уверенно шагающим Хьюго, робко ступая, едва осмеливаясь дышать и остро ощущая малейшее движение камешка, особенно гладкого, под ноющими от боли ступнями. В то же время какой-то уголок ее сознания оставался странно спокойным, даже отстраненным, позволяя ей отметить, какой резкой была линия челюсти у Хьюго, какой тонкой была его шея и каким подкупающе смешным выглядел он в своей шерстяной шапочке, из-под которой торчали светлые прямые волосы, чем-то напоминая ей огородное чучело. Облегчение от того, что она преодолела этот отрезок пути, было столь огромным, что дрожь в теле, вместо того, чтобы ослабнуть, усилилась до такой степени, что она поняла — некоторое время ей нельзя двигаться. Она прислонилась к скале, сделав вид, будто любуется красотой пейзажа. Она прижималась к благословенной твердыне, словно желая впитать в себя ее силу. Взгляд ее был устремлен на горизонт. И не было сил заставить себя посмотреть вниз, в головокружительную бездну, на дне которой лежала долина.

И вновь тропа кружила между скалами. Филиппа увидела, как впереди мелькнула красная вязаная шапочка. А потом осталась одна. Она постояла несколько минут, глубоко дыша и пытаясь унять дрожь, которая, казалось, пульсировала в подложечной ямке, расходясь по конечностям и проникая до мозга костей. Наконец она оттолкнулась от скалы. По крайней мере, это не стоило больших усилий. Ей пришлось подавить в себе мысль о том, что на обратном пути ей неизбежно предстоит вновь пройти по этому страшному мосту. Если она преодолела себя один раз, то сделает это и в другой.

Она двинулась вперед в том же направлении, в котором исчез Хьюго. И через несколько мгновений поняла, что не в силах сделать ни шага.

Тропа круто уходила в сторону — прямиком над пропастью. Расстояние не слишком большое, футов пятнадцать-двадцать — но здесь скала круто обрывалась, так что тропа ужасающе висела над пустым пространством. А над самой тропой тоже нависал скальный выступ. Филиппа замерла — последняя капля мужества покинула ее. Она не могла — совсем не могла — не думать о том, что под ней жуткая пропасть. Слезы застилали глаза. Хьюго уже почти достиг противоположной стороны, рискованно балансируя, согнувшись почти вдвое под нависшими скалами. Филиппа открыла было рот, чтобы окликнуть его, но вновь потеряла дар речи, не в состоянии произнести ни звука. Потом он исчез по ту сторону выступа. Чувствуя головокружение, она отвернулась, зажмурив глаза и сжав кулаки. А вокруг нее тянулись вверх суровые вершины, чарующие и равнодушно холодные. И пропасти, пропасти окружали ее со всех сторон, бездонные, грозные пустые пространства. Впившись зубами в нижнюю губу, она обнаружила, что пробирается по тому пути, которым пришла сюда. На гладком участке она поскользнулась и упала, разбив колено и поцарапав локоть. От боли и страха у нее перехватило горло, по щекам побежали слезы. К тому времени, когда Филиппа оказалась у моста, она рыдала как перепуганный ребенок. Все, о чем она сейчас могла думать, это поскорее добраться до безопасного места. Гордость, ревность — даже сам Хьюго — были забыты. Первобытный страх, побудивший ее спасаться бегством, взял верх.

Она стояла дрожа, прильнув к скале и поглядывая на мост. И только теперь увидела то, что прежде не было столь явным. Узкая тропа была к тому же еще и наклонной. Ей необходимо было преодолеть двадцать-тридцать футов опасного отрезка, чтобы добраться до твердого, безопасного горного склона. Но она едва держалась на дрожащих ногах.

Филиппа сжала зубы, чтобы сдержать слезы, опустилась на четвереньки и поползла.

Она никогда не смогла забыть это жуткое путешествие в одиночестве, когда ее поцарапанные руки и колени горели огнем, а мускулы настолько свело от ужаса, что, едва проделав половину пути, она почувствовала, как они заныли от боли. Иногда, спустя годы, все это снилось ей в страшных, кошмарных снах. Обдумывая случившееся, ей приходило в голову, что, наверное, на преодоление этого участка тропы у нее ушло всего несколько минут. Нo тогда ей казалось, что прошли долгие часы, пока ока ползла дюйм за дюймом по залитой ярким солнцем тропе.

Перебравшись на другую сторону, она рухнула без сил, припав к скале подальше от края пропасти, и закрыла голову руками. Все еще слегка дрожа, смертельно усталая, она собралась с силами, поднялась на ноги и отправилась в обратный путь к грузовику. Пережив ужас последних минут, теперь она мучилась из-за другого. В нее вселилось беспокойство. Она должна была окликнуть Хьюго, предупредить его о том, что возвращается назад. Но в тот момент, охваченная паникой, она была способна мыслить логически или рассуждать здраво не более, чем летать по воздуху. Хьюго наверняка догадается, что она вернулась обратно.

Когда Филиппа появилась у грузовика, оказалось, что прошло до смешного мало времени. Запыхавшись от последнего крутого и скользкого спуска, она вынырнула из-за скалы. Ее встретили подбадривающими и сочувствующими улыбками.

— Ты уже вернулась? — невинно спросил Брайан.

Но ей было не до обид или претензий. Она только удрученно покачала головой.

— Не могу сказать, что эта вершина является предметом моей мечты. — Она поразилась тому, что ее голос был совершенно спокоен. С облегчением развалившись на траве рядом с Брайаном и Кристиной, она взяла бутылку апельсинового сока, которую ей с улыбкой протянул Брайан.

— Мы играем в карты, — сказала Кристина. — Хочешь присоединиться к нам? Ставки не слишком высокие.

Филиппа была в изнеможении. Она покачала головой. Солнце стояло высоко, было очень жарко, хотя на этой высоте дул прохладный ветерок.

— Нет, спасибо. Пожалуй, найду себе укромное местечко и посплю после всех волнений. — Она поднялась, помахала рукой тем, кто сидел у небольшого костра и пил чай, обошла грузовик и направилась к углублению в скале. Она растянулась на спине, положив руки под голову. Теплое и ласковое солнце пригревало лицо и ноющее тело. Взглянув наверх, она увидела бумажного змея, который взмыл высоко в небо, и подумала, что еще никогда в жизни не чувствовала себя так уютно. Через минуту она уже крепко спала.

Пробудилась она от шума голосов. Один был явно взбешенный, другой — успокаивающий и дружелюбный.

— Проклятая девчонка — я убью ее! — Филиппа к своему ужасу узнала голос Хьюго. — Слабоумный ребенок! Сотворить такую глупость! Я думал — мы думали, ее уже нет в живых! Куда, к черту, она подевалась?

— Тс-с, Хьюго, успокойся. Она спит.

— Спит! — Оскорбленный голос Хьюго изменился до неузнаваемости. — Она спит, пока мы, рискуя жизнью, карабкались по этим чертовым горам, чтобы отыскать ее? Что она о себе воображает? Что это за детские игры?

— Она просто не справилась. Я думаю, она испугалась.

— Тогда почему она не сказала мне об этом? — Филиппа вздрогнула — столько неистовой силы было вложено в эти слова. — Ради Бога, что случилось с этим ребенком? Ей не надо было идти — ее никто не заставлял. Ты и другие остались здесь — она должна была понять, что это не прогулка по Гайд-Парку! — Филиппа застыла в своем укрытии, не в силах пошевелиться. — О Боже, я бы свернул ее тощую шею! Я думал… я боялся… Бог ты мой, представь себе, что бы я сказал леди Фи, вернувшись обратно? Что ее любимица осталась лежать в ущелье?

— Хьюго, заткнись, слышишь? Она здесь, цела и невредима. Не трогай ее пока. Пусть поспит. И, пожалуйста, успокойся! Пойдем — выпей немного.

Голоса стихли.

Филиппа села, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лбом, чтобы спрятаться от ослепительно яркого солнца. Она долго сидела так с несчастным видом. Все ее мечты, которые она лелеяла последние несколько дней, рассыпались в прах. Проклятый ребенок. Слабоумное дитя. Нежеланное, безответственное протеже леди Фи — за все свои семнадцать лет она еще никогда не испытывала подобного унижения. Ей пришлось приложить огромное усилие воли и в конце концов подняться, стряхнуть пыль с джемпера и брюк и выбраться из своего укрытия. Она должна найти в себе силы посмотреть в глаза тем, кто вернулся из-за нее раньше времени.

Хьюго уже немного успокоился.

— Куда ты, к черту, подевалась?

Сознавая, что ее исподтишка разглядывают, Филиппа подняла голову.

— Мне очень жаль. Я пыталась позвать тебя. Я… не могла. Прошу прощения, если я причинила вам беспокойство.

Угрюмое выражение на его лице ничуть не смягчилось.

— Беспокойство? Да у меня чуть сердце не разорвалось.

— Оставь, Хьюго, ну, — кто-то сказал спокойно. — Все хорошо, что хорошо кончается. — Иди сюда, Флип, помоги нам. Надо разобрать корзины с едой.

Той ночью, оказавшись наконец в постели, Филиппа сказала себе, что этот день был самым несчастным в ее жизни. Ничто не могло избавить ее от страданий, а Хьюго даже не пытался сделать это. Они почти не обращали внимания друг на друга весь оставшийся день. Придя в себя после первого прилива угрызений совести, Филиппа не могла забыть слова, которые невольно подслушала, а также их скрытый смысл. Она явно была помехой. Ребенок, которого надо развлекать. Хуже того, безответственный ребенок, обуза. «Проклятый ребенок». Она покажет мистеру Хьюго Феллафилду, кто она такая! Она покажет ему, что ей наплевать на его мнение. Он ей не нужен. Брайан Стюарт был сегодня чрезвычайно любезен с ней — сидел рядом во время пикника, занял ей место рядом с собой в грузовике, когда они возвращались домой, поедая консервированные бананы и распевая песни, чтобы скоротать время. Она не нуждается в Хьюго Феллафилде. О, нет.

Она решительно прижала кулаки к глазам, вытирая слезы, беспокойно повернулась в постели и спрятала голову под подушкой, желая поскорее забыться.

Глава тринадцатая

В течение двух последующих дней Филиппа почти не встречалась с Хьюго, кроме как за столом. И была очень рада этому обстоятельству. Большую часть следующего дня она провела в своей комнате, непритворно жалуясь на головную боль. Хьюго, насколько она знала, не упоминал об этом инциденте ни ей, ни кому-либо другому. По крайней мере за это она была ему благодарна. Она лежала в затемненной комнате, вслушиваясь в звуки обычного, счастливого дня, и безуспешно пыталась не задумываться над своим унижением и страданиями. В этот вечер за обедом она узнала, что днем заходила Сэнди Боуэн, чтобы условиться о теннисном турнире, который был запланирован на следующую неделю.

Филиппа вспомнила, что слышала голос Хьюго и смех девушки в саду, когда лежала в своей комнате.

Назавтра Хьюго вместе с сэром Джеймсом должен был отправиться на Фуншал на деловую встречу с предполагаемыми покупателями. Филиппа провела день, спокойно гуляя по саду, глядя на сверкающие под солнцем воды залива и стараясь избегать чьей-либо компании.

Вечером за обедом Фиона смотрела на Филиппу проницательным взглядом, когда та неохотно ела, говорила мало и только вежливо улыбалась, когда к ней обращались.

— Хьюго, — сказала Фиона, когда они встали из-за стола и пошли в гостиную пить кофе, — ты еще не приглашал Филиппу покататься на санках с Монте?

— Я… нет, — ответил Хьюго, угощая всех фруктами. — Нет, не приглашал. Хотя, конечно, должен это сделать. Не может ведь Филиппа побывать на Мадейре и не покататься на санках.

Маргарет нежно улыбнулась ему.

— Можешь пригласить ее завтра. А потом погулять и выпить чаю. — Она деликатно замолчала.

— Нет, — сказала Филиппа слишком громко, отчего сразу смутилась. — То есть, если говорить правду, мне что-то нездоровится последние два дня. Может быть, лучше отложить это. По крайней мере, на некоторое время.

У Хьюго сделалось обиженное выражение лица. Филиппа подумала, что вряд ли ему приятны гримасы непокорного ребенка.

— Как хочешь. — Его голос звучал холодно.

Маргарет озабоченно нахмурилась.

— Ты нехорошо себя чувствуешь, дорогая?

Филиппа покраснела.

— Нет. Просто… — она пожала плечами, — устала немного, наверное. Вчера у меня болела голова, и сегодня немного не по себе, вот и все.

— В таком случае, — быстро сказала Фиона, внимательно глядя на нее, — тебе лучше немного отдохнуть. Как ты думаешь? Чтобы поехать в деревню, тебе надо быть в хорошей форме.

Филиппа беспомощно посмотрела на нее. Меньше всего ей хотелось сейчас вновь отправляться куда-нибудь вместе с Хьюго и его друзьями. То, что казалось мечтой несколько дней назад, теперь превратилось в кошмар.

Фиона ласково улыбнулась.

— Пара дней отдыха — и ты будешь в полном порядке. Куррал-дас-Фрейрас доставит тебе удовольствие. Это все равно, что вернуться на несколько веков назад. И расположена эта ферма в совершенно очаровательном месте. Мы были там год назад. Джеймс, я всегда забываю, с какими английскими семьями на острове мы поддерживаем деловые отношения? Скажите мне, покупают ли Пейдже — ты и Феллафилды что-нибудь у Боуэнов?

Разговор перешел на деловые рельсы. Филиппа подошла к окну и стояла глядя на россыпи звезд на ночном небе. Ей придется принять приглашение. Не было причин, по которым она могла бы отказаться от этой несчастной поездки, не показавшись либо грубой, либо по-детски капризной. В конце концов, все уже более или менее организовано благодаря хорошенькой, энергичной и, без сомнения, доброжелательной Сэнди, которая хотела показать Филиппе деревню.

— Филиппа?

Она вздрогнула от неожиданности, услышав рядом с собой его голос. Неулыбчивый Хьюго стоял возле нее. Кровь прилила к ее щекам, когда она взглянула на него. В ней просыпался гнев. По крайней мере, у него должно было хватить здравого смысла, чтобы оставить ее в покое.

— Да?

— Что-нибудь случилось?

Она покачала головой и вновь повернулась к окну.

— Я уже говорила. Немного устала, вот и все.

— Ты уверена, что хочешь поехать в пятницу? Еще не поздно отказаться.

Филиппа покачала головой.

Он пристально смотрел на нее.

В раздражении она повернулась к нему, слегка, отодвинувшись.

— Не беспокойся. На этот раз я не позволю себе никаких глупостей, если именно это тебя тревожит. — Филиппа тут же пожалела, что не прикусила язык в тот момент, когда эти слова срывались с ее губ. Она знала, что ее тон был непростительно грубым.

Хьюго обиженно поджал губы. Не сказав ни слова, он оставил ее.

Глаза начало щипать от подступивших слез. Филиппа отвернулась к окну.

Фиона и Маргарет переглянулись. У Фионы вытянулось лицо, она вопросительно приподняла брови. Маргарет едва заметно покачала головой и подняла глаза к потолку, давая понять, что удивлена не меньше Фионы.

Филиппа упорно не желала повернуться к ним лицом.

Кроме Хьюго и Филиппы в их компании оказалось еще шесть человек, когда рано утром в пятницу они отправились на ферму в грузовике Боуэнов, который с грохотом подпрыгивал на ухабах горной дороги. Небо было серым от низко нависших облаков, моросил мелкий дождь. Мечты Филиппы не осуществились — она так и не увидела город с высоты птичьего полета, хотя много раз слышала о его необыкновенных красотах. Однако минут через двадцать, когда дорога поднялась выше облаков, они увидели ясное небо и яркое солнце.

— Такое часто случается, — заметил Брайан Филиппе, когда у той вырвалось восклицание при этой неожиданной перемене. — Если облака висят над побережьем, то высоко в горах, как правило, великолепная погода. Хотя, разумеется, бывает и наоборот.

Чтобы долететь до деревни, в которую они направлялись, птице пришлось бы преодолеть менее десяти миль. Но в такой местности прямой путь был невозможен. Как только Фуншал остался позади, дорога начала круто петлять в горах. Сначала они миновали банановые плантации, затем, поднимаясь все выше и выше, проехали через эвкалиптовые и лавровые рощи, окаймлявшие ущелье Соккоридос.

Грузовик с трудом полз по дороге ничуть не быстрее пешехода. Но за рулем сидел толковый водитель — брат Петси Майкл, молодой человек, сведущий во многих вопросах. Было совершенно очевидно, что он не впервые ведет машину по этим дорогам, которые были порой настолько крутыми, что повороты просматривались лишь на несколько метров вперед. Путешествие на таком драндулете было довольно утомительным, но всякий раз очередной захватывающий вид за новым поворотом служил им наградой. Когда наконец они доползли до перевала Эйра-до-Серрадо, водитель остановил грузовик, и они выбрались из кузова, с трудом разминая затекшие ноги. Перед ними открылась удивительная панорама. Внизу Филиппа увидела глубокую долину, окруженную со всех сторон вулканическими вершинами. На дне ее в лучах теплого солнца краснели выложенные черепицей крыши небольшой деревушки, которую, как и саму долину, все называли «кратером». Ухоженные зеленые террасы с плодородной землей взбирались вверх по горным склонам. В оросительных каналах, пересекающих местность в разных направлениях, отливала серебром вода.

— Вообще-то говоря, это не настоящий вулканический кратер. — Хьюго остановился рядом с Филиппой. — Хотя очень похоже на него. А ферма, куда мы направляемся, рядом с деревней, — он всмотрелся вдаль, щуря глаза от солнца, — вон там, — он показал немного в сторону. — Примерно в миле от деревни. Довольно примитивная; ее не коснулась цивилизация. Надеюсь, тебя это не пугает?

— Ничего не имею против. — Филиппа все еще не могла преодолеть отчуждение, возникшее между ними.

— Давай поспешим. Пока все идет хорошо. Продвигаясь с такой скоростью, мы будем там к ленчу.

К полудню они въехали во двор фермы. Путешествие в долину оказалось ничуть не легче, чем вылазка в горы. Они вздохнули с облегчением и спрыгнули на землю, потягиваясь после долгой дороги. Две высокие, красивые женщины, похожие друг на друга как две капли воды, широко улыбаясь, стояли на пороге в ожидании их. Обе были одеты абсолютно одинаково — в длинные черные юбки и поношенные джемперы. Удивительно яркие шарфы покрывали их широкие плечи.

— Роза! Мерайя! — Майкл и Петси вприпрыжку бросились к ним, обнимая растерявшихся женщин. — Как всегда, абсолютно одинаковые! — Майкл улыбнулся. — До сих пор не могу отличить, кто есть кто.

— Я полненькая, мистер Майкл, — сказала одна из них, и обе затряслись от смеха. Очевидно, это была старая шутка.

Дом был небольшой и довольно неказистый, всего с тремя комнатами. Крошечная кухня находилась в пристрое. Как объяснила Петси, пищу в основном готовили на улице, на открытом огне. Воду приносили из оросительного канала. О ванной комнате приходилось только мечтать, а дурно пахнущая хибарка из листового железа, расположенная на значительном расстоянии от дома, была единственным туалетом.

— Приношу свои извинения, — жизнерадостно сказала Петси. Как успела заметить Филиппа, это была ее любимая фраза, которая всегда вызывала смех присутствующих. — Ну, ребята, ленч будет подан на веранду через десять минут. Комната для девочек — направо, для мальчиков — налево. Роза и Мерайя с мужьями займут комнату в середине. И никаких шуры-муры! — Она очаровательно улыбнулась. — Во всяком случае, в стенах дома. От вас только и жди подвоха. Приношу свои извинения.

Они со смехом разошлись по комнатам. В грузовике лежали походные кровати и спальные мешки, которые они прихватили с собой. Петси настояла, чтобы они тянули жребий на единственную узкую кровать, стоявшую в комнате, где они должны были спать. И когда жребий вытянула Филиппа, раздался взрыв хохота.

— Бедняжка Флип, это самая неудобная кровать в мире. Приношу свои извинения.

На ленч они с удовольствием ели хлеб с колбасой, запивая «Мадерой». Сидя на скрипучем тростниковом стуле и вслушиваясь в ничего не значащий, беззаботный обмен репликами, Филиппа чувствовала, как ее мрачное настроение постепенно становится более приподнятым. Она искоса посмотрела на Хьюго. Поймав ее взгляд, он улыбнулся. Филиппа опустила глаза, не ответив ему улыбкой, но на душе у нее посветлело, словно маленький лучик солнца промелькнул в темной комнате. Она вновь посмотрела в сторону Хьюго, который по-прежнему не сводил с нее глаз. На этот раз она улыбнулась.

— Ленч окончен! Все дружно надевают ботинки! Поскорее на чудесный свежий воздух! — Петси вскочила из-за стола. — Разумеется, это не значит, что мы отправляемся обратно в Фуншал пешком — хотя, может быть, найдутся такие смельчаки? Но сначала, по крайней мере, следует осмотреть долину!

Филиппа сидела на деревянных ступенях, завязывая длинные шнурки ботинок, которые ей одолжила Маргарет Феллафилд. Ее настроение поднималось с каждой минутой, чему не могла не способствовать окружающая атмосфера дружелюбия и покоя. Вокруг долины, напоминающей кратер, почти отвесно поднимались скалы; их острые вершины уходили высоко в небо. Но сама долина, окаймленная этими грозными скальными стенами, представляла собой настоящий райский утолок, в котором буйствовала зелень. Гигантскими ступенями раскинулись ухоженные террасы с плодородным грунтом. Пышная растительность радовала глаз. Зима еще только-только кончилась, а листва садовых деревьев уже готова была распуститься. Воздух был теплым. Яркие весенние цветы покрывали живые изгороди и края оросительного канала.

Они отправились к деревне, которая приютилась в низине, минуя небольшие фермы, разбросанные тут и там вдоль относительно ровной дороги — шагать по ней было довольно легко. Филиппа тут же вспомнила свое неудачное восхождение на Пика Риво, и у нее защемило сердце.

— Как дела? — послышался рядом голос Хьюго.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Прекрасно, — торопливо повторила она. — Я так рада, что приехала сюда. Здесь очень красиво.

Довольный, он кивнул головой. Они немного отстали от остальных. Сейчас или никогда. Прежде чем не пропала ее решимость, Филиппа твердо сказала:

— Хьюго…

— М-м? — Он смотрел наверх, в небо, которое, казалось, покоилось на горных вершинах.

— В тот день… Ну, ты понимаешь… В горах… Мне очень жаль. Прости, что заставила тебя так переживать. Я знаю, что должна была позвать тебя, сказать, что возвращаюсь, но я не могла… я была ужасно испугана. В самом деле, испугана до смерти. Я не могла думать ни о чем. Мне хотелось только одного поскорее выбраться оттуда.

Светлые широко расставленные глаза остановились на ее лице.

— Все в порядке. Не беспокойся.

— Но…

Он прервал ее.

— Флип, все в порядке! Самое лучшее — просто забыть об этом.

Он остановился и пристально посмотрел на нее. Краска смущения залила его лицо.

— О Боже! — произнес он наконец. — Ты тогда слышала! Бог ты мой, Флип… — Он провел рукой по прямым светлым волосам, и они упали на лоб. — Флип, ты не должна обращать на это внимание, просто я ужасно рассердился, вот и все.

Они долго стояли, глядя друг на друга. Кто из них засмеялся первым, они потом не могли вспомнить. Через несколько минут они хохотали до упаду, держась за руки.

— Почему «тощую»? — давилась от смеха Филиппа. — Почему ты хотел свернуть мою тощую шею?

Но вопрос вызвал лишь новый приступ смеха.

— Послушайте, — безмятежно улыбающаяся Петси вернулась к ним, остальные наблюдали издали с веселыми лицами, — это шутка для двоих, или мы все можем посмеяться?

Они постепенно пришли в себя. Хьюго взял Филиппу за руку жестом собственника.

— Для двоих, — ответил он. — Только для двоих.

Петси улыбнулась.

— О'кей. Прошу прощения. Тогда догоняйте нас. Мы почти у цели. Идите прямо к бару в конце улицы. — Она подняла руку и зашагала вперед — к стоящим в ожидании приятелям.

Все еще не переставая смеяться, когда их взгляды встречались, Хьюго и Филиппа не спеша последовали за ними.

В тот вечер Хьюго поцеловал ее. Он мягко привлек девушку к себе и нежно коснулся ее губ. Так нежно, как ей того хотелось. Она надеялась — она знала — все будет именно так. Ласковая ночь с темным усыпанным звездами небом поглотила их. Они отошли от костра, яркое пламя которого освещало лица сидящих вокруг, и остановились в небольшой рощице. Прильнув к нему, Филиппа снова подняла лицо, и снова губы Хьюго коснулись ее. Он крепко прижал ее к себе. Она чувствовала, как напряглось его тело. Инстинктивным движением она подняла руки и провела ладонями по его лицу, ощутив, что ее тело тоже напряглось в ответном порыве, а груди вдруг стали почти до болезненного чувствительными.

— Боже мой, Флип! — Он отстранил ее от себя и отвернулся.

— Что? — Она была ошеломлена. Сердце тревожносладко заколотилось в груди, заставив трепетать все тело в неизведанном доселе волнении. — Что случилось?

— Я боюсь… — он замолчал, потом продолжил, — Флип, я боюсь сделать что-либо, что могло бы причинить тебе боль.

— О чем ты?

Хьюго повернулся к ней. Они долго стояли молча. Потом он шагнул вперед и вновь с нежностью привлек к себе.

— Флип, тебе семнадцать лет — всего лишь семнадцать.

— Какое это имеет значение? — В ее голосе промелькнули искорки раздражения.

— Самое непосредственное. Мне двадцать семь…

— И ты светский человек? — Она тихонько засмеялась и подняла голову, чтобы поцеловать его подбородок. — Мне это кажется скорее преимуществом, чем недостатком!

— Ты не понимаешь…

— О нет. — Неожиданно она стала серьезной. — Я понимаю. И даже очень хорошо. Я понимаю, что люблю тебя.

После этих ее слов на некоторое время наступила тишина. Филиппа смущенно опустила голову.

— Извини. Наверное, я не должна была говорить этого.

Но его руки обхватили ее и сжали до боли. Хьюго опять поцеловал ее. Но на этот раз поцелуй был долгим. Разговор у костра позади них то делался громче, то затихал. Шумно кричали цикады.

— Что тебе необходимо, — сказал Хьюго, целуя ее в волосы, — так это чтобы кто-то находится рядом с тобой; человек, который мог бы уберечь тебя от беды. То ты до смерти пугаешь всех во время похода в горы, то признаешься в любви почти незнакомым молодым людям — что же будет дальше?

Она прижалась к нему, боясь пошевелиться.

— Кто-то немного старше меня, ты хочешь сказать? Кто-то более опытный, знающий, как опасен этот мир?

— Определенно. — Он поцеловал ее в нос. — Несомненно. Но, Флип… — Он замолчал и вновь посерьезнел.

Она приложила палец к его губам.

— Не надо. Ничего не говори, не сейчас. Я сказала, что люблю тебя. Я знаю, это так. Ты можешь не верить мне, можешь не отвечать взаимностью. Я все понимаю. Всякое бывает. По крайней мере, — с болью в голосе добавила она, — я знаю, такое иногда случается. Обещаю тебе, что не буду ждать твоей любви только потому, что люблю тебя. — Смелые слова. Она слегка вздрогнула и заставила свой голос звучать более непринужденно. — Но это не означает, что я могу перестать любить тебя, не так ли? — Она засмеялась, но как-то очень неуверенно. — И, пожалуйста, не пугай меня своей взрослостью. Не говори мне, что я слишком мала. Джульетте было всего пятнадцать. Помнишь?

— Помню, — сказал он серьезно и снова поцеловал ее в нос.

На некоторое время наступило молчание.

— Но подумай о том, что с ней случилось?

— Эй, вы, там! Жратва готова, — окликнула их Петси от костра.

— Если, конечно, вы в силах оторваться от прекрасного вида, — лукаво добавил чей-то голос.

Не обращая внимания на смех, Хьюго повернул к себе лицо Филиппы и всмотрелся в него при тусклом сиянии звезд.

— Флип, — его голос стал необычайно серьезным, — послушай меня. Не отдавай так легко своего сердца. Особенно мне… Подожди, — он резко остановил ее попытку что-то сказать. — Ты не знаешь меня. Может быть, в этом повинно время… место… — Он махнул рукой, будто стараясь охватить одним жестом теплую ночь, потрескивание пламени костра, звуки смеха. — Просто будь осторожнее. Вот и все.

В этот момент у нее мурашки побежали по телу от необычной серьезности его голоса, и Филиппа почувствовала себя неуютно.

— Нет, — просто сказала она, вскинув голову. — Не буду. Осторожность в любви только помеха. И я не позволю тебе так легко отделаться от меня. — Слова прозвучали беспечнее, чем ей бы того хотелось. — Пойдем, поедим. Я умираю с голоду.

Хьюго задержался, глядя ей вслед, пока она бежала к костру. В голове вновь зазвучал голос Мориса Плейла, который всегда преследовал его, как бы он ни пытался от него избавиться. Легкий, напористый, неожиданно ставший еще более угрожающим, чем прежде. И никаким усилием невозможно было притупить боль, возникшую в сердце.

Улыбаясь, он подошел к костру, сел рядом с Филиппой, весело поцеловал ее под дружеские аплодисменты и взял сэндвич с колбасой, который она, смеясь, предложила ему.

Путешествие на ферму Боуэнов и дни, последовавшие за ним, были полны для Филиппы необыкновенного счастья. Она была совершенно уверена в том, что чувство, которое она испытывала к Хьюго Феллафилду, было любовью. Ничего другого ей не было нужно. По крайней мере, на данный момент. Достаточно того, что он рядом, что она может поймать на себе его взгляд, взять его руку, пока они гуляют по саду или поднимаются к вершине утеса, смеяться вместе с ним, шутливо ссориться из-за пустяков, обмениваться тайными поцелуями и ласками. Все это было сегодня. О завтрашнем дне она не будет думать. Она решительно отмела в сторону все опасения но поводу того странного, волнующего момента, когда он предупреждал ее. Она прекрасно сознавала, что он еще ни разу не говорил ей о своей любви, но упрямо твердила себе, что момент, когда он сделает это, непременно наступит.

День за днем летело время. Они катались на санках с Монте вниз по узким, мощеным булыжником улочкам, истерически хохоча, когда неуклюжие санки с головокружительной скоростью неслись вниз по крутому склону холма, искусно управляемые двумя молодыми людьми в пестрых костюмах. Они пили чай с медовым тортом «У Рейда» среди изящного звона тончайшего фарфора и серебра, где со всех сторон доносилась английская речь, будто они обедали в «Савойе» в Лондоне. Он со всеми подробностями рассказал ей о том, как делаются вина «Мадера». Уникальный метод, родившийся при таких невероятных обстоятельствах, очаровал ее. Она смотрела на него и слушала с серьезным видом — к таким вещам на Мадейре никто не относился легкомысленно — и наградой ей была его улыбка. Были еще пикники, вечеринки и танцы у Боуэнов. Постепенно становилось ясно одно — отношение их сверстников к ним едва уловимо изменилось. В глазах узкого круга друзей, родственников и приятелей Хьюго и Филиппа стали парой. К облегчению Филиппы, представители старшего поколения на вечеринке в Квинта-до-Соль, казалось, так же были готовы принять это, как и все остальные. Маргарет относилась к ней с обожанием и любовно ворчала на Хьюго, если они возвращались домой слишком поздно; сама предлагала им экскурсии и развлечения, от которых они получали огромное наслаждение.

Но Хьюго, тем не менее, все еще не сказал ей о своей любви. День бежал за днем, дата их отъезда в Англию неизбежно приближалась. Она начала сомневаться, услышит ли когда-нибудь его признание. Днем, когда они бывали вместе, она чувствовала себя счастливой как никогда. Но частенько, лежа на рассвете без сна, она слышала трезвый голос разума, и неважно, что она изо всех сил старалась заглушить его. Случалось ли с Хьюго такое прежде? Может быть, именно об этом он хотел предупредить ее? Была ли она для него романтическим развлечением, о котором можно забыть, когда они вернутся в реальный мир? Не потому ли мать Хьюго выглядела очень довольной, увидев их вместе? Знала ли она из своего опыта, что подобные вещи всегда кончались ничем, не выдерживая проверки жизнью? Возможно, она, Филиппа — о, ужасная мысль! — ставила себя в глупое положение? Она неистово твердила себе — даже если это так, ей все равно. Она любила Хьюго, и этого достаточно. Она не может, не будет требовать от него ответного чувства. Она обещала ему, и сдержит свое обещание.

К концу их пребывания на острове погода ухудшилась. Налетели холодные ветры с дождями. Температура резко понизилась, и большую часть времени они проводили дома. Хьюго и Филиппа коротали время за игрой в вист или кункен в уютной библиотеке. Иногда они заводили старый патефон и танцевали. Потом небо слегка расчистилось от облаков, дождь прекратился. Они оделись потеплее и вышли погулять в сад. В эту туманную погоду, пропитанный влагой, он был столь же прелестным, как и в лучах солнца.

— Что это? Филиппа показала на крышу, видневшуюся среди деревьев. — Я никогда не замечала ее прежде. Кажется, это довольно большое строение?

— О, это старый дом. Он уже стоял на этом месте, когда мой прадедушка купил участок. Семья жила в нем некоторое время, пока строился большой дом.

— А что в нем теперь?

— Насколько мне известно, он пустует.

— Он очень старый?

— Да, ему много лет. Хочешь взглянуть?

Они направились по заросшей тропе сквозь лавровую рощу и небольшой лесок к поляне, на которой стояло длинное и низкое строение с красными стенами и черепичной крышей. Стены дома были увиты цветущим плющом. Маленькие квадратики окон смотрели на поляну. Он совсем обветшал.

— Какой милый, — просто сказала Филиппа.

Хьюго посмотрел на нее несколько удивленно.

— Ты так считаешь?

— А ты со мной не согласен? Взгляни — какой прекрасный цвет — будто кто-то нарисовал его сто лет назад и оставил под дождем и солнцем.

— Возможно, так оно и было, — ответил Хьюго.

— О, как жаль, что там никто не живет! Можно войти внутрь?

— Разумеется. — Хьюго повернул ручку входной двери. Она со скрипом поддалась. Воздух был прохладным. В доме стоял запах запустения и заброшенности. Однако в нем было сухо, пол и стены были крепкими, хотя штукатурка местами осыпалась. Кое-где стояла грубо сколоченная мебель, давно никому не нужная. На одной из стен висело сильно покосившееся потертое деревянное распятие. Комнаты были с низкими потолками, но вполне уютные. Они окружали центральный холл со старым, почерневшим от сажи камином. Филиппа бегала из комнаты в комнату с возгласами удивления и восторга.

— Вид из этого окна совершенно потрясающий! Хьюго, ты посмотри, какой подоконник! Стены, должно быть, несколько футов толщиной! А какой огромный камин! На такой камин в наши дни надо только молиться! Представь себе, в нем лежат поленья, горит огонь, а вокруг целая куча прелестных старинных кресел и канапе — а вдоль стен огромные книжные шкафы. И книги, книги. На полу — ковры. Доски еще совсем крепкие, словно камень. Они прекрасно бы выглядели, если их отмьгть. Можно подняться наверх?

Верхний этаж не отличался оригинальностью. Длинный ряд комнат, двери которых выходили в широкий коридор. Окна в спальнях были еще меньше, чем внизу. В конце коридора поднималась вверх узкая лестница.

— Давай поднимемся в мансарду… — Филиппа уже наполовину одолела лестницу. Улыбаясь, Хьюго последовал за ней. Комнаты в мансарде, открывающиеся одна в другую, были пыльными и абсолютно пустыми. Вид из слухового окна, выходившего на крытую черепицей крышу, был ошеломляющим. — Хьюго, иди сюда, посмотри — солнце пробивается из-за облаков! Какая красота!

Хьюго подошел к ней сзади, положил руки на талию и опустил подбородок ей на голову.

— Какой восхитительный, восхитительный дом! — мечтательно произнесла она. — Ты так не находишь?

— Да. — Его голос был очень тихим. — Да. Забавно. Я знаю его с детства, но никогда не замечал, что он такой красивый.

— Но как ты можешь?.. — Филиппа, смеясь, повернулась в его объятиях и вдруг затихла, широко открыв глаза.

Наступило долгое молчание. Потом он наклонил голову и поцеловал ее. Пылинки танцевали вокруг них в лучах солнечного света. Было очень тихо. Она почувствовала его руки на своем теле, но не сделала попытки остановить их. Ее руки скользнули под его джемпер, и она ощутила тело Хьюго сквозь рубашку. Только звук их дыхания нарушал тишину. Медленно-медленно он опустился на колени, увлекая ее за собой, но давая ей возможность избежать этого, если бы она этого хотела. Но она подчинилась ему. Она позволила опустить себя на пыльный пол и закрыла глаза, когда он начал расстегивать ее блузку.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал он почти спокойным голосом. — Обещаю. О Флиппи, любимая…

Она открыла глаза.

— …люблю тебя, люблю тебя. О Боже, ты просто не знаешь… клянусь, я никогда не испытывал ничего подобного. Но я так боюсь, что… — Его голос и руки замерли.

— Чего? Чего ты боишься? — Прозвучал в тишине ее хрипловатый голос. — Хьюго, пожалуйста, чего ты боишься?

Он беспомощно покачал головой. Она протянула к нему руки, и он уткнулся лицом в ее маленькие обнаженные груди. Она задрожала, когда он коснулся их губами. Они долго лежали, тесно прижавшись друг к другу.

— Хью? — наконец прошептала она. — Что такое? Что случилось?

Он лежал не шевелясь. Сейчас. Сейчас наступил момент. Рассказать ей. Рассказать ей сейчас, что он предатель. И впридачу трус. Что он не стоит ее любви.

Он покачал головой.

— Ничего.

— Ты уверен?

Он нежно поцеловал ее грудь и пробежал губами по соску.

— Уверен.

— Ты сказал… — начала она и замерла.

— Я сказал, что люблю тебя. Люблю. Я еще никогда ни в чем не был так уверен, как в этом. — Его голос был совершенно твердым.

Она извивалась под ним, прижимаясь все теснее и неистово целуя его. На мгновение он, как безумный, набросился на нее, навалился всем телом, придавив к полу. Затем так же неожиданно скатился с нее, сел на полу, пробежал руками по волосам и опустил голову на руки, усилием воли заставляя себя успокоиться.

Она лежала не двигаясь, глядя на него широко открытыми глазами.

— Нет, — сказал он тихо, но решительно. — Не здесь. Не сейчас. Еще не время. Прежде я хочу быть уверенным.

Она колебалась только секунду.

— Я уверена в себе.

Он повернулся, слегка улыбнувшись и покачав головой.

— О Флип… — Он вновь покачал головой, не находя слов.

— Ты не хочешь меня? — Голос был спокойным, но в глазах затаилась неуверенность.

Он наклонился к ней, привлек к себе, ласково целуя ее волосы, глаза и губы.

— О, разумеется, хочу! Больше всего на свете! Но не здесь. Не так. Я не буду рисковать. Я не хочу оскорблять тебя и причинять тебе боль.

Она прижалась к нему, успокоенная.

— В таком случае, где и когда?

Он погладил ее по голове, прильнув щекой к ее волосам.

— Кто знает, может быть, однажды мы вернемся сюда. У нас будет и пища, и вино, и чудесная удобная кровать, а в камине будет полыхать огонь. Вот тогда ты и спросишь, хочу ли я тебя.

Она обвила его шею руками, наклонила к себе его лицо и ласково поцеловала.

— Я не уверена, что смогу ждать так долго.

Он решительно отстранил ее от себя.

— Еще немного — еще одно твое слово — и тебе уже не придется ждать долго. К чему тогда все мои галантные ухаживания? — И он начал со знанием дела, как она успела заметить, застегивать ее блузку.

Она наблюдала за ним сияющими глазами.

— Хью…

— М-м?

— Ты всегда такой… обходительный? — Она не смогла выдержать его удивленного взгляда и опустила глаза, но потом быстро подняла их вновь — темные, огромные, вопрошающие и блестящие, как свежеочищенные каштаны.

Он серьезно посмотрел на нее и решил ответить честно.

— Нет.

— Я так и думала. — В тишине она смущенно заправила блузку в юбку и пригладила волосы. Потом подняла голову движением, в котором таился намек на сомнение. — Почему?

Он поднялся на ноги, протянул руку и одним сильным движением вновь привлек ее к себе, чтобы поцеловать еще раз.

— Потому что, моя Филиппа, — сказал он наконец, когда она слегка отстранилась от него, — я люблю тебя. И я хочу большего для тебя — для нас — чем это.

Она молчала и долго не сводила с него глаз. Затем почти робко взяла его руки в свои.

— Для «нас»? Ты хочешь сказать, что имеешь в виду нас с тобой? — спросила она, и в ее голосе прозвучало то, что переполняло ее последние дни — счастье наряду с сомнением и неуверенностью.

Он с печальным видом кивнул головой.

— О да. Я пытался этому сопротивляться и сражался доблестно, но проиграл. И теперь говорю не о себе, а о нас.

Он привлек ее. Она прильнула к нему, закрыв глаза. Улыбка, полная счастья, блуждала на ее юном лице.

Хьюго прижался щекой к теплым волосам, печальная складка пролегла по его лбу.

Они возвращались к дому по мокрой траве. Что касается Филиппы, то она даже не почувствовала, что у нее промокли ноги, а низ юбки стал влажным. Когда они оказались на краю поляны, она обернулась, чтобы бросить на дом прощальный взгляд.

— Мы вернемся сюда? — спросила она взволнованно.

Его рука скользнула по ее талии.

— Можно сказать об этом с уверенностью. — Он колебался некоторое время. — Чтобы провести здесь медовый месяц, — твердо добавил он.

Она вскинула голову и внимательно посмотрела на него. Затем улыбнулась счастливой улыбкой.

— Не принимаете ли вы это как само собой разумеющееся, мистер Феллафилд?

Он сделал вид, что его озадачил вопрос.

Нет. Я так не считаю.

— Упрямец! — Она приподнялась на носочках и взъерошила его мокрые волосы. — Пока я еще не видела тебя стоящим на одном колене. Разве ты не попросишь моей руки и сердца, прежде чем начнется наш медовый месяц?

— Только тогда, когда буду к этому готов, но не раньше.

— Каков нахал! — Она схватила его за руку и начала пританцовывать рядом с ним как ребенок.

Внезапно он остановился. Лицо его стало серьезным.

— Флип?

— Что? — Она запрокинула голову, глядя на облака над вершинами деревьев. Снова пошел дождь.

— Послушай меня. Пожалуйста, послушай. Это будет не так просто, ты понимаешь. Вполне могут возникнуть… проблемы. — Он помедлил в нерешительности, прежде чем произнести последнее слово.

Она замерла. Вздохнула.

— Твой отец, — сказала она удрученно.

Он пожал плечами, избегая ее взгляда.

— Отчасти да. И не забывай о своем отчиме. Возможно, он будет не слишком доволен. Ты еще очень молода.

— А ты уже очень старый, — подтрунивала она, но его нелегко было отвлечь от тяжелых мыслей.

— Не такой уж я завидный жених.

Она радостно засмеялась.

— Вот и хорошо. Тогда никто не будет говорить, что я поймала тебя в свои сети, и у нас не будет никаких неприятностей.

— Филиппа.

Она повернулась. Ее рука по-прежнему лежала в его руке. Восторженный взгляд остановился на его лице.

— К чему эти разговоры, Хьюго? Ты не запугаешь меня. Не сможешь запугать. Я знаю, это будет непросто, но мне все равно. Ты мне нужен, а я нужна тебе. Ты сам сказал мне об этом. На том и порешили. Если случится самое худшее, тогда нам придется подождать, пока мне не исполнится двадцать один год, и тогда никто не сможет помешать нам. Если они оставят нас без гроша, — она отбежала от него, смеясь — тогда я поеду в Вулвортс и буду там работать. А по вечерам буду мыть полы. А ты станешь контролером. Будешь проверять билеты.

Против ее веселья, против той любви, которая светилась в ее глазах, невозможно было устоять. Он рассмеялся вместе с ней.

— Любовь все преодолеет.

— Несомненно, — согласилась она с жизнерадостным видом.

— Но кое в чем я должен тебе возразить.

— Что такое?

— Не думаю, что мне хотелось бы быть контролером.

Она задумалась.

— Да? Какая жалость. Я подумала, что в униформе у тебя был бы сногсшибательный вид. А как насчет того, чтобы стать кондуктором в автобусе?

— Если уж ты помешана на форме, то, может быть, мне следует вступить в гвардию?

Она фыркнула, выразив свое возмущение с недостойной истинной леди несдержанностью.

— О, только не это! Тогда все девушки влюбятся в тебя, и с чем тогда останусь я?

Все еще смеясь и держась за руки, они шагали к дому по мокрой лужайке.

Фиона отвернулась от окна, потирая руки таким жестом, словно была довольна проделанной работой.

— В какой-то момент мне показалось, что они не сумеют поладить, но теперь, кажется, все в порядке.

Они с Маргарет отдыхали в библиотеке. Маргарет слегка улыбнулась, но ее глаза оставались серьезными.

— Будем надеяться, все так и останется.

Фиона приподняла рыжую бровь.

— А ты сомневаешься?

Губы Маргарет дрогнули в слабой улыбке.

— Я очень привыкла к Филиппе за последние несколько недель, — сказала она, потянувшись к колокольчику. — Несмотря на молодость, она обладает мужеством и способностью любить. Любая мать была бы счастлива увидеть рядом с сыном такую девушку. Я только надеюсь, что Спенсер тоже сумел это разглядеть. — Ее голос стал тихим.

Фиона продолжала внимательно смотреть на нее.

Маргарет подошла к окну и посмотрела на смеющихся молодых людей, которые бежали под дождем к входной двери.

— Хьюго не из тех, кто может постоять за себя перед отцом, — тихо добавила она.

Глава четырнадцатая

— Ты ни за что не догадаешься, чем занимается Рейчел! — Спустя несколько лихорадочных недель после возвращения в Англию Хьюго и Филиппа приехали в Лондон. Это была давно запланированная поездка, от которой они многого ожидали. Филиппа и Хьюго шли по лужайке парка, взявшись за руки.

Хьюго, которого до сих пор приводило в замешательство упоминание имени Рейчел, взглянул на нее.

— Не догадаюсь?

Филиппа захохотала.

— Она работает за прилавком на рынке в Неттикоут-Лейн. Ты слышал когда-либо что-нибудь подобное?

Остановившись, Хьюго уставился на нее.

— Что она делает?

— Работает за прилавком в Петтикоут-Лейк. Каждое воскресенье. Рейчел подружилась с забавным маленьким человечком, которого она называет Кучерявый — он уморительно забавный. Она занимается этим уже пару месяцев.

— Рейчел? Работает за прилавком на рынке?

— Вот именно. И ей это нравится. Я видела ее вчера. Кажется, она взяла дело в свои руки — все ее экстравагантные друзья приходят в Лейн покупать ткани. Кучерявый говорит, она заработает ему целое состояние. — Филиппа хихикнула. — Ему это очень кстати; если хочешь знать — у него одиннадцать детей. Одиннадцать! — Она потянулась, чтобы поцеловать его в щеку. — А сколько детей будет у нас? Я не уверена, что смогу справиться с одиннадцатью!

Хьюго в изумлении качал головой.

— Вот уж не думал…

— Двое? Трое? Нет, не трое. Пусть будет четное количество. Четверо. А ты как считаешь?

— Что?

— Я говорю про детей, глупенький. Сколько их у нас будет? Четверых достаточно?

Он положил ей руку на плечо и привлек к себе.

— Четырех будет многовато.

— Два мальчика и две девочки. И все похожи на тебя.

— Не думаю, что это можно сделать по заказу. — Он улыбнулся ей. — Возможно, у нас будет четверо ужасных мальчишек, и все они будут похожи на своего дядю Чарльза.

Она скорчила противную гримасу:

— Выбрось это из головы!

В отдалении блеснули на солнце воды реки. Стояла поздняя весна, хотя колючий ветер гулял по парку, волной пробегая по траве и раскачивая верхушки деревьев. Под могучими ветвями волшебной красоты вяза виднелась пустая скамья. Не сговариваясь, они направились к ней. Хьюго обнял Филиппу за плечи. Она прижалась к нему, укрываясь от ветра, и подняла лицо в ожидании поцелуя. Это был долгий и нежный поцелуй. Когда наконец он поднял голову, она вздохнула со счастливым видом и еще теснее прильнула к нему, ощущая его уютное тепло. Они долго молчали.

— Флип.

— М-м?

— Нам надо поговорить.

— Нет, не надо.

— Надо.

Она промолчала.

— Ты говорила с Эдди еще раз?

Ее молчанке затянулось. Потом она неохотно ответила:

— Да. Говорила.

— Никаких перемен?

Она качнула головой, покоившейся на его груди.

— Нет. — Слово прозвучало вызывающе беспечно. — Но это не имеет никакого значения. Он не может помешать нам.

— В данной ситуации может.

Филиппа распрямилась, сняла руку Хьюго со своего плеча и серьезно посмотрела на него.

— Надеюсь, ты понимаешь — не то, чтобы он категорически возражал. Как твой отец. Просто он очень беспокоится. Вот и все. Он чувствует свою ответственность и все еще считает меня ребенком. Согласись, ему нелегко.

— Наверное, ты права.

— Все могло быть гораздо хуже — он мог запретить встречаться с тобой, но не сделал этого. Ты ему нравишься. Так он сказал. Просто он думает, что я слишком молода и не понимаю, что делаю.

Улыбка Хьюго не получилась такой беззаботной, как ему того хотелось.

— Ты с ним согласна?

— Нет. — В ее голосе прозвучала твердая уверенность. Она провела пальцем по его губам. — А как насчет твоего отца?

Он уныло покачал головой.

— Пару дней назад между нами произошла еще одна ужасная ссора. Теперь он просто отказывается говорить об этом. Он придерживается твердого мнения, что ты юная авантюристка, дерзкая, развязная девчонка сомнительного поведения или еще того хуже. Письмо мамы на него не произвело никакого впечатления. — Он вздохнул. — И Чарльз не лучше его. О Боже! Они загнали меня в угол! Собственно говоря, я подумываю о том, чтобы покинуть Чейн Уолк.

Ее лицо моментально оживилось.

— Великолепная идея!

Хьюго удивленно посмотрел на нее.

— Если бы у нас было какое-нибудь место, где мы могли бы встречаться! Я устала от скамеек в парке! Если бы у тебя где-нибудь была комната, — она замолчала, неожиданно покраснев, — мы могли бы проводить там время вместе.

Он поцеловал ее и погрозил пальцем.

— Именно этого, моя юная леди, и боится твой отчим!

Она пожала плечами.

— Ради Бога, не начинай все сначала! О Хьюго… — Она мечтательно прижалась к нему, коснувшись щекой шероховатой ткани пиджака. — В сентябре я буду учиться здесь в колледже — ты только подумай! Мы сможем встречаться, когда захотим.

— До тех пор, пока ты будешь возвращаться не позже восьми часов.

Она рассмеялась.

— Не думаю, что будут такие строгости. Как бы там ни было, мы будем рядом. Хьюго, я так тебя люблю. — Она уткнулась в его грудь. Голос ее зазвучал приглушенно. — Ты не позволишь им помешать нам? Обещай, что не позволишь.

Он прижался щекой к ее волосам.

— Обещаю.

— Я уверена, мы сможем убедить Эдди. Просто для этого потребуется время, вот и все. Возможно, если мы поженимся, и твой отец изменится к лучшему?

— Даже если этого не случится, меня это не очень волнует. — Обычно мягкая линия его рта приобрела резкие очертания.

— Не говори так, любимый. Он твой отец.

— Он ханжа и педант. Самодовольная тупица.

— Хьюго!

Он покачал головой.

— Ты не знаешь его, Флип. А мама знает. Вот почему она все время живет на Мадейре.

— Мадейра… — Она с благоговением произнесла это слово. Оно стала для нее талисманом. С ним ей были не страшны никакие невзгоды.

— Она избавилась от него. И я смогу. — Он упрямо отказывался от возможности сменить тему разговора. — Я покидаю Чейн Уолк. Сегодня вечером я скажу ему об этом.

Он уже несколько месяцев вынашивал план, который, как он надеялся, решит сразу несколько проблем. Почему он позволил отцу и Чарльзу вновь запугать его? Он не мог ожидать от них помощи и не будет просить ее. В конце концов, он получал жалование. Большинство людей жили на меньшую зарплату. Наряду с иными значительно более благополучными отраслями торговли, их рынок тоже ощущал на себе последствия кризиса, который углублялся день ото дня. Но Пейджетам и Феллафилдам удалось выстоять, и так будет и впредь. Но в одном он был уверен — с каким бы неодобрением отец ни относился к его действиям, теперь старик не уволит его из компании. У них были преданные служащие, которые превосходно знали свое дело и беспокоились о нем так же, как о собственных семьях. Когда заключались сделки и наступал момент отправления груза, клиенты предпочитали вести переговоры с одним из Феллафилдов. И этим Феллафилдом, с которым они привыкли иметь дело за последние годы, был именно Хьюго.

Через несколько лет ему было обещано директорство и место в правлении. К этому времени Хьюго намеревался создать свою собственную компанию. А тот факт, что отец и брат ушли с головой в политику, делал эту цель более достижимой, чем это могло бы быть при других обстоятельствах. Чарльз надеялся на свое выдвижение в качестве кандидата от консервативной партии на следующих выборах. Если ему повезет и если осуществится его план жилищного строительства, он заработает себе состояние. Тогда он будет полностью поглощен своими делами и не станет совать нос в дела Хьюго. С остальными проблемами он справится сам. Теперь у него была Филиппа, и он не хотел терять ее. Он оставит Чейн Уолк и порвет с Морисом Плейлом. Если будет необходимо, он станет ждать Филиппу четыре года, пока ей не исполнится двадцать один. Тогда они поженятся. И как это часто случалось, когда он бывал с ней, волна нежности к юной девушке охватила его. Он почувствовал прилив сил и желание защитить ее.

Сидя рядом с ним на скамейке солнечным, но прохладным апрельским днем, Филиппа прижималась к нему. И когда она с радостным и доверчивым лицом смотрела на него, невозможное казалось возможным.

— Сегодня я все ему выложу, — повторил он.

Разговаривать с отцом Хьюго всегда было нелегко. Не обошлось без осложнений и на сей раз.

Сначала все шло хорошо. Чарльз как обычно был занят — то ли деловая встреча, то ли партийный митинг. Спенсер Феллафилд пребывал в приподнятом настроении. Он предложил младшему сыну с комфортом пообедать в Снаге, в небольшом уютном кабинете на втором этаже высокого городского дома, с высокими стеллажами, полными книг. Проводив Филиппу в небольшой отель, где она останавливались с отчимом, когда тот участвовал в заседании парламента, Хьюго отправился домой, решительно настроившись на серьезный разговор. Он был уже взрослым мужчиной, и ему не пристало просить о чем-либо. Он просто должен рассказать отцу, твердо и корректно, о своих планах.

Блюда были приготовлены великолепно. Повар Спенсера Феллафилда, как и всё в его жизни, был выбран в расчете на совершенство, умение и расторопность. Шел ничего не значащий разговор, не касающийся личных тем. Они говорили о возможном революционном перевороте в воздушном транспорте — особенно значительных успехов в этой области достигло новое поколение дирижаблей типа «Граф Цеппелин»; о предстоящей попытке Эми Джонсона совершить перелет из Великобритании в Австралию; о блестящей подаче Брэдмена, о маловероятности того, что проект строительства туннеля под Ла-Маншем будет утвержден, не говоря уже о том, что будет реализован. Хьюго, который в начале обеда чувствовал себя напряженным словно заведенная пружина, слегка расслабился. Отец был чрезвычайно доволен — очень важные и исключительно секретные переговоры, в которых он принимал участие, проходили успешно. Казалось, он был готов выслушать сына. Сам он занимательно рассказывал в особой, только ему присущей манере о друзьях, коллегах и политиках, с которыми в последнее время находился в контакте.

— Ходят слухи, что наш любимец, аристократический социалист, готов уйти в отставку. — Наполнив два бокала «Мадерой», он передал один Хьюго.

Тот встревоженно посмотрел на него.

— Мосли? В самом деле? Но почему?

— Видимо, реформы, по мнению нашего драгоценного мальчика, движутся недостаточно быстро. Он намерен создать свою собственную партию.

Наступило короткое молчание. Хьюго хорошо знал Освальда Мосли, он много раз обедал с ним в Чейн Уолк, когда тот был еще членом парламента от консервативной партии. Со Спенсером Феллафилдом их объединяло восхищение Гитлером и Муссолини.

— Фашистскую партию? — спросил Хьюго с нескрываемым отвращением в голосе. — Здесь?

— Да. Разумеется, фашистскую партию. — Спенсер Феллафилд, прищурившись, посмотрел на сына. — Ты имеешь что-нибудь против?

— Естественно, будь оно проклято! Извини, папа.

Бровь Спенсера едва заметно приподнялась, и Хьюго рассердился на себя за свою невыдержанность. Но он продолжал с еще большей резкостью, чем ему хотелось бы:

— Мосли — ничтожный человек, папа, и ты должен это знать. А что касается фашистских молодчиков — неужели тебе хочется, чтобы армия бойскаутов-антисемитов маршировала по нашим улицам и отдавала команды — что нам делать и о чем нам думать? И пожалуйста, избавь меня от поучений по поводу Муссолини и его итальянских последователей. В жизни есть более важные вещи!

Между ними возникла стена молчания.

— Хьюго, твой упрощенный, если не сказать, детский, взгляд на вещи иногда бывает занимательным. Но не всегда.

Густая краска залила лицо Хьюго. Он мелкими глотками потягивал вино.

Отец поднес свой бокал к свету, оценивающим взглядом рассматривая рубиново-красный напиток.

— Фашисты вовсе не являются антисемитами. — Он сделал один глоток. — По крайней мере, не в большей степени, чем все остальные.

— Пожалуйста, говори только за себя.

Отец метнул на него взгляд — острый, как лезвие бритвы.

— Я всегда так поступаю.

Хьюго залпом выпил вино, не обращая внимания на хмурый и недовольный вид отца.

— Как ты можешь говорить, что они не антисемиты? Этот Гитлер — буйнопомешанный. Он ненавидит евреев.

— Как и многие другие. Адольф Гитлер, насколько я понимаю, отстаивает свое право провести чистку в национальном масштабе.

Хьюго презрительно фыркнул.

— По моему мнению и по мнению многих других, он также является нашей лучшей защитой против коммунистической заразы, которой я сопротивляюсь, как могу, ты это знаешь. А также против либерального социализма, к которому я питаю еще большее отвращение, о чем ты тоже должен помнить. Нельзя допускать, чтобы Европа — да и весь мир в целом — вновь оказались ввергнутыми в хаос. Если Гитлер сумеет навести порядок в Германии, как это сделал Муссолини в Италии — чего же желать лучшего?

— Неважно, какой ценой?

— Абсолютно верно.

Хьюго подошел к графину и налил себе еще вина.

— Какие гнусные убеждения.

Тишина, воцарившаяся в комнате после этих слов, была красноречивой. Он обернулся. Спенсер Феллафилд изумленно уставился на сына.

— Это твои слова, Хьюго? Или они принадлежат кому-то другому? Кто, хотелось бы мне знать, учит тебя разбираться в тонкостях мировой политики?

Хьюго откашлялся.

— Никто. — Внезапно он почувствовал, как в нем поднимается паника. Как он, черт побери, влип в эту историю? — Папа, правду сказать, я хотел бы поговорить с тобой кое о чем другом.

— О? — От единственного произнесенного звука повеяло ледяным холодом.

— Я… — Хьюго стоял, перекладывая пробку от графина из руки в руку, словно не зная, куда ее положить. — Я намереваюсь уйти из дома.

Молчание. Спенсер Феллафилд пригубил «Мадеру», разглядывая темную жидкость в бокале.

— Вот как?

— Я уже взрослый человек, папа, и хотел бы открыть свое дело.

— Не вижу причины, которая могла бы помешать этому.

Хьюго очень осторожно вставил пробку в графин.

— Мне нужна свобода.

— О? Свобода для чего? — Голос отца звучал обманчиво мягко. — Чем бы ты таким хотел заняться в этом «своем деле», — последние слова он выделил едкой иронией, — чем не можешь заниматься здесь?

Всякий раз, вступая в противоречия с отцом, Хьюго испытывал замешательство. Он терялся, его речь становилась затрудненной. И сейчас он вновь боролся со смущением.

— Я… Не знаю. Я только…

— Буду ли я прав, если приду к выводу, — резко произнес отец, что это неожиданное решение имеет некоторое отношение к юной леди, — он сделал все возможное, чтобы вложить как можно больше оскорбительной интонации в последние слова, — к которой ты так привязан?

— Нет. Это не имеет ничего общего с Филиппой. — Хьюго почувствовал, как под спокойным взглядом отца, выражающим недоверие, краска вновь прилила к его лицу. — Папа, в этом нет ничего необычного, не так ли? Мне двадцать семь лет. Пора уже быть самостоятельным.

— Чарльз не испытывает такой необходимости.

— И не будет испытывать. — Это были слова обиженного ребенка. Спенсер Феллафилд, страдальчески подняв бровь, проигнорировал их.

— Я уже говорил тебе — когда ты остепенишься и найдешь себе подходящую жену, я буду только рад обеспечить тебя постоянным доходом.

— Я не хочу, чтобы ты давал мне что-нибудь! — Слова прозвучали с неистовой силой. — Я только хочу уйти! Я вполне способен отвечать за себя! У меня есть работа, и я зарабатываю себе на жизнь. Об этом могут сказать многие. И я могу тратить свои деньги так, как пожелаю. Я просто говорю тебе — я ухожу. Я бы предпочел это сделать с твоего благословения. Но в любом случае я уйду. Так будет лучше для всех.

Молчание затянулось. Спенсер Феллафилд не спеша допил вино, не сводя глаз с сына, и поставил бокал на стол.

— Понятно. Могу ли я спросить, где ты собираешься жить?

— Пока не знаю. Сниму комнату.

— Один?

— Да, папа, один! — Хьюго подавил в себе поднявшуюся было волну негодования. — Я говорил тебе — Филиппа не имеет к этому никакого отношения. Если бы ты только встретился с ней, то увидел бы…

— Нет. — Ответ был суровым и холодным.

Хьюго потерял последнюю надежду Он стоял не в силах вымолвить ни слова.

Отец поднялся с надменным выражением лица. Он был на голову выше и гораздо массивнее своего худощавого сына.

— Очень хорошо, Хьюго. Уходи, если хочешь, хотя я предупреждаю, что ты не получишь от меня ни пенни. И более того, ~— он поднял руку, выставив ладонь вперед, когда Хьюго попытался было с жаром что-то возразить, — более того, я хочу, чтобы ты четко понял — если ты когда-нибудь осуществишь свой идиотский замысел и женишься на никому не известной особе, этой мисс, которая охотится за богатым женихом, — предупреждаю тебя, ты будешь жалеть об этом до конца своих дней. Выражаясь мелодраматически, я оставлю тебя без пенни в кармане. Без фартинга. И каким бы ценным сотрудником ты ни являлся для нашей фирмы, это будет конец твоей карьеры в бизнесе Пейджетов и Феллафилдов. Подумай об этом. Иди, позабавься с ней. Потом возвращайся ко мне, и мы найдем тебе подходящую пару — умную, хорошенькую, какую только ты пожелаешь, и которую я буду счастлив принять в мой дом как свою сноху, как мать моих внуков. И до того дня — поверь мне, Хьюго, он наступит — нам с тобой больше не о чем говорить, не так ли?

Хьюго била дрожь. Этот человек с ледяными глазами, который стоял напротив, всю жизнь командовал и помыкал им. Гнев, копившийся годами, бурлил в нем, мешая говорить и унижая его.

Осторожный стук в дверь, нарушивший тишину, показался оглушительно громким.

— Войдите.

Слуга просунул голову в дверь.

— Звонят по телефону, сэр. Спрашивают мистера Хьюго.

— Иду, — сказал Хьюго. — Попросите их подождать минуту. Хорошо?

— Да, сэр. — Слуга скрылся за дверью.

Нарочито спокойно Спенсер Феллафилд опять опустился на стул и потянулся за газетой, которая лежала на столе.

— Я ухожу, — сказал Хьюго очень тихо, не в силах унять дрожь в голосе. — Но я не вернусь. Делай, что хочешь, папа, но ты не заставишь меня расстаться с Филиппой.

— Посмотрим. — Отец даже не удосужился взглянуть на него.

Хьюго вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Он быстро сбежал вниз по лестнице и схватил телефонную трубку.

— Да?

На другом конца провода он услышал спокойный приятный голос.

Хьюго замер, машинально обернулся, пригнувшись, слегка прикрыл трубку рукой, стараясь говорить потише, хотя в просторном холле и на широкой лестнице не было никого, кто мог бы его услышать.

— Я просил тебя не звонить сюда!

Голос заговорил снова.

— Я не могу. Плейл, не могу, ты меня слышишь? Я…

Тот прервал его.

Хьюго долго стоял, слушая. Потом сказал:

— Ну, хорошо, хорошо. Сделаю. Но это в последний раз, ты слышишь? Я не…

В трубке щелкнуло, потом стало тихо.

Хьюго долго стоял с трубкой в руке, сжимая ее с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Потом, когда он очень осторожно положил ее на место, ему силой пришлось разжимать пальцы. Он стоял еще некоторое время, глядя на нее; голова опущена, лицо напряжено, челюсти сжаты. Затем, повернувшись, он тяжело потащился наверх в свою комнату.

Работа на рынке стала для Рейчел такой же естественной потребностью, как для утки — плавание в пруду. Как ни странно, но всякий раз, приходя на место, она чувствовала себя так, словно возвращается домой после долгого отсутствия. Все здесь — и хорошее, и плохое — доставляло ей удовольствие. Она ценила дух товарищества, горячую преданность, которая сплачивала торговцев между собой. Ей нравилась суета, смех, как правило, добродушный, часто остроумный и всегда забавный обмен репликами. Она с интересом наблюдала за сомневающимися покупателями, которые с трудом поддавались уговорам. С удовольствием украшала прилавок, проявляя фантазию, привлекающую посетителей, и радовалась, когда зарабатывала лишние полкроны, улещивая покупательницу, которая пришла на рынок в поисках кухонных занавесок а ушла с отрезом на платье. Рейчел изумилась тому, как быстро ее приняли местные обитатели после первой, довольно сдержанной встречи.

В своих вычурных нарядах, побрякушках и браслетах, с прекрасным произношением, которое выдавало в ней принадлежность к аристократической части населения Лондона — над которым, кстати, не уставали добродушно подшучивать, — она была гордостью Джимми Беннета по прозвищу Кучерявый. Несомненно, он был первым, кто заговорил об этом. Зародившаяся между ними дружба в течение нескольких недель стала крепкой. Его приводил в восторг тот факт, что его подопечная необычайно легко привыкла к уличной жизни в Лейне, и так же быстро откликнулась на теплые и нетребовательные дружеские отношения, которые мог ей предложить простой люд.

— В тебе течет кровь торговца, — не уставал твердить Кучерявый. — Помни мои слова — кто-то в твоем роду занимался торговлей.

Вполне возможно, так оно и было. Но Рейчел твердо решила, что это останется ее тайной. Она не позволит так глубоко проникнуть в ее прошлое даже Кучерявому.

По лондонским клубам и всякого рода питейным заведениям поползли слухи о том, что воскресным утром, будь то дождь или солнце, Рейчел Пэттен можно увидеть в Петтикоут Лейн стоящей за прилавком и нахваливающей свой товар. Друзья и знакомые потянулись сюда, одни — чтобы просто поболтать, другие — посмеяться над ней, на что ей было наплевать, но каждый из них уходил от нее с покупкой. Особенно после того, как однажды Рейчел уговорила Кучерявого взять ее на товарный склад. К своему изумлению, она обнаружила там ткани с небольшим дефектом, которые в лондонских магазинах стоили очень дорого и продавались лишь с небольшой скидкой, а здесь их фактически отдавали за бесценок. С энтузиазмом человека, нашедшего для себя новое и увлекательное занятие, она принялась убеждать Кучерявого расширить их обычный ассортимент товаров и приобрести другие ткани, кроме привычных саржи, льна и шерсти. Чтобы доказать успех этой затеи, она даже вложила несколько фунтов собственных денег. Вскоре прилавок Кучерявого расцвел зелеными, золотистыми, голубыми и лиловыми тонами, которые так любила сама Рейчел. Обладая тонким вкусом, она со знанием дела разложила их на прилавке, не забыв об отделке и всевозможных украшениях, включая блестки на платье. В глазах проходящих мимо местных девушек вспыхивал восторг и непреодолимое желание порадовать себя обновкой, особенно если в кошельке были деньги, а в душе — стремление похвастаться перед подружками.

— Похоже, твой прилавок превращается в сногсшибательный магазин, черт тебя побери, — не раз говаривал с язвительной усмешкой Гарри, сосед Кучерявого.

— Скорее, он напоминает турецкий базар, — со счастливым видом отвечал Кучерявый. — Чертовски великолепно, не правда ли? Что скажешь?

Но не только местных жительниц привлекали ткани Рейчел, которые к тому же ценили ее полезные советы. Ее приятели из лондонской богемы, которые когда-то частенько спали у нее на полу, напрашивались на угощение, клянчили деньги и пили ее виски, также устремились к ней. Ну и что с того, если на отрезе из шелка было пятнышко? Надо раскроить ткань или сделать драпировку так, чтобы оно не вылезало наружу. Что с того, если рисунок слегка асимметричен или ткань не полностью прокрашена? Если изделие из этой ткани умело соединить с другими предметами туалета — Рейчел по всеобщему признанию была в этом отношении гением, — кто об этом узнает? Слухи о Рейчел разнеслись повсюду. Пройдись по Лейну воскресным утром — и к пятнице ты уже будешь выглядеть как Грета Гарбо, если сумеешь приобрести себе длинный плащ и соответствующее произношение.

Сама Рейчел была лучшей рекламой Кучерявому. Ее экзотические, по-цыгански яркие наряды, которые всегда так ей шли, теперь обернулись явной выгодой. Когда на ее гибкой, с тонкой талией фигуре в одеяниях соблазнительных цветов останавливался женский взгляд, каждая из них верила — или надеялась — что будет выглядеть не менее обольстительно. Совершенный овал лица, яркие фиалковые глаза, шарфы или платки причудливой расцветки, которые она ухитрялась выкраивать из бросовых обрезков ткани, длинные, свисающие серьги соблазняли их всех — от школьницы до солидной матроны, вызывая желание посоперничать с ней. И как водится на рынке, ей придумали прозвище, полунасмешливое, полувосхищенное, но в целом дружеское.

— Ты притягиваешь покупателей будто волшебная лампа, Герцогиня, а? Нельзя ли погреться возле тебя?

Поначалу ее одолевали рыночные казановы, для которых появление явно неискушенного новичка было весьма соблазнительным. Довольно быстро и легко она освободила их от этих иллюзий. Союз нечестивых — Кучерявого и Гарри — и ее собственный острый язык, никогда не остававшийся в долгу перед обидчиком, а также неразборчивость в выражениях вскоре отбили охоту даже помышлять о преследовании добычи, не говоря уже о планах одержать победу. Наоборот, среди этой части рыночного люда она приобрела не слишком лестную репутацию, против чего, собственно, и не возражала.

Вскоре она вместе с Кучерявым начала завоевывать другие рынки.

Почти все они находились в Ист-Энде или вокруг него — Степни, Антон Парк и даже такой дальний утолок как Рамфорд. Кучерявый был в восторге от своей неслыханной удачи. Он пригласил ее домой и познакомил с женой и детьми в возрасте от двух до семнадцати лет, которые жили в пяти комнатах в Степни. Вспомнив, в каких условиях жили больные, которых когда-то лечил отец, Рейчел отметила про себя, что эти комнаты выглядели еще довольно прилично. Кучерявый зарабатывал на рынке относительно неплохие деньги и, несмотря на то, что частенько прикладывался к кружечке эля, который обожал, не скупился в расходах на семью. Они хорошо питались и были здоровы. Самые младшие — шумливые и непоседливые, старшие — очень живые и задиристые. И хотя Рейчел относилась к Кучерявому с симпатией, ей было не жаль покидать его дом. Бетси, жена Кучерявого, хилая женщина с клочками светлых волос и усталыми глазами, едва перемолвилась с Рейчел парой слов. Те беспокойные два часа, что Рейчел провела в этом доме, она была занята тем, что готовила и подавала чай, бормоча извинения за поведение своих младших отпрысков, громко переругиваясь с тремя старшими девочками или сгоняя с насиженных мест целую стаю кошек, которые, свернувшись клубочком, заняли все теплые углы в комнатах, либо растянулись на первой попавшейся ровной поверхности.

Жизнерадостный Кучерявый, провожая Рейчел до станции метро, извинялся, пожимая плечами.

— В гостях хорошо — а дома лучше.

Рейчел искоса посмотрела на него и криво улыбнулась.

— Нет ничего вернее этих слов, если иметь в виду твоих домочадцев, — сказала она. — Я смертельно устала! Лучше простоять двенадцать часов на Лейне, чем остаться на один час с такой кучей детворы.

— Ты им понравилась.

Ее взгляд на сей раз выражал откровенное сомнение.

— В самом деле?

— О да. — Он беззаботно пожал плечами, ярко-голубые глаза озорно блеснули. — Из них нельзя было бы и слова вытянуть, если бы это было не так.

Рейчел широко раскрыла глаза, изобразив изумление.

— В следующий раз, когда я окажусь у тебя дома, напомни, чтобы я сделала что-нибудь неприятное.

Кучерявый захохотал и затянулся сигаретой, которую держал в пожелтевших от табака пальцах.

— Кучерявый… — нерешительно сначала Рейчел. — Ты уверен, что Бетси не возражает? Я имею в виду, против того, что я работаю с тобой? И Нелли… разве ты не говорил, что она помогала тебе иногда? Она не думает, что я заняла ее место?

— Разумеется, нет, голубка. Бетси никогда не нравился рынок. Да и Нелли не очень туда стремилась. — «Правду сказать, они обе считают тебя помешанной», подумал он, и улыбнулся Рейчел. — У Нелли есть работа, Она шьет брюки на фабрике. Нельзя сказать, что она была очень довольна работой на рынке — кому хочется вставать по воскресеньям в три часа!

— Ну что ж, если ты в этом уверен…

— Уверен, еще как уверен. — Он вопросительно взглянул на нее. — А ты? Тебе это по-прежнему нравится?

— Безусловно.

Он засмеялся, покачивая головой и не переставая изумляться.

— Кто бы мог подумать? То был счастливый день для Джимми Беннета, когда он зашел в кафе Барни, скажу я тебе.

Она нежно взяла его под руку.

— Не менее счастливый, чем для меня, Кучерявый. Не менее счастливый.

— Ну, и как долго ты намерена этим заниматься? — приятный голос Дафни выражал удивление. Налив чай, она подала чашку Рейчел.

Та пожала плечами.

— До тех пор, пока мне это нравится. Честно говоря, Дафни, я обожаю эту работу! В самом деле. Я не думала, что это может быть так забавно. Более того, у меня это здорово получается!

— А что думает об этом твой отец?

— Он не возражает. Почему бы и нет? Думаю, он доволен, что я нашла для себя относительно творческое занятие. — Она задумчиво помешивала чай. — Если ты помнишь, все, что я делала до этого, никак нельзя назвать творчеством.

Дафни слегка улыбнулась, но промолчала. Что-то во взгляде Рейчел встревожило ее. Она инстинктивно наклонилась вперед и накрыла ее руку ладонью.

— Не думай об этом. Все позади. Ты наслаждаешься жизнью и прекрасно выглядишь. Смотри вперед, не оглядывайся в прошлое.

Рейчел кивнула, но в глазах затаилась печаль.

— Рейчел? У тебя все в порядке?

— Да, конечно… — Но слова были произнесены несколько торопливо.

— Но?.. — с нежностью в голосе спросила Дафни, побуждая Рейчел к продолжению.

Рейчел поставила чашку, поднялась и, словно не находя себе места, постояла, потом подошла к окну и остановилась, глядя на теплый летний дождь.

— Но иногда я задумываюсь над тем…

— Над чем?

— Иногда мне хочется знать, доведется ли мне еще раз испытать подобное чувство? — Слова были сказаны тихо, но ее плечи были напряжены.

— О, Рейчел, ну, разумеется, доведется! — Дафни поспешила к ней и обняла ее тонкую талию. Между ними возникла настоящая дружба за те недели, что им пришлось пережить во время болезни Рейчел. Во многом они были очень разными; тем не менее, каждая из них питала симпатию и доверяла другой.

Рейчел покачала головой.

— Порой я не уверена, хочу ли этого. Может быть, не стоит ничего менять? Пусть остается все, как есть?

— Нет.

Взгляд Рейчел был одновременно грустным и ироническим.

— Ты уверена? — Рейчел подумала, что, возможно, она была единственным человеком — и на это у нее были основания, — который понимал глубину чувств Дафни к ее красивому, но неуступчивому мужу.

Дафни выдержала ее взгляд, слегка покраснев.

— О да, — ответила она. — Уверена.

Рейчел пожала плечами, подошла к столу и взяла чайную чашку.

— А я — нет. Ох уж мне эти мужчины! От них столько неприятностей и горя! Лучше я буду сама по себе.

— Только до поры до времени, — улыбнулась Дафни, и Рейчел ответила ей улыбкой.

— Только до поры до времени… — Ну, и где же твой богатырь? Неужели он будет спать весь день? Тетушка Рейчел принесла ему подарок.

— Я попрошу Паркер прислать сюда няню. — Дафни позвонила в колокольчик, через плечо спросив Рейчел. — Ты давно видела Филиппу?

Рейчел откусывала печенье.

— М-м. Собственно говоря, на днях. Как она изменилась! Неожиданно стала совсем взрослой.

— Паркер, попроси няню принести нам малыша, хорошо? — Дафни обернулась к Рейчел. — Просто поразительно, какие чудеса творит любовь. — Эти слова никак нельзя было назвать шутливыми. — Как ты думаешь, удастся ли им уговорить отца Хьюго?

— Скорее нет, чем да. Спенсер Феллафилд — один из самых надменных и чванливых мужчин, которых я только знаю. Если Хьюго и Филиппа поженятся, это произойдет без его благословения. Он будет делать все, чтобы остановить их.

— А отчим Филиппы?

— Эдди — разумный человек. Я думаю, он просто предложил им подождать, пока Филиппа не достигнет совершеннолетия. Он не имеет ничего против Хьюго. Наоборот. Но он считает, что его дочь слишком молода. Флип это понимает — хотя, как мне кажется, она бы выскочила замуж за этого парня прямо завтра.

— Им лучше подождать. — Дафни, повернувшись, с улыбкой смотрела на молодую девушку в униформе няни, которая вошла в комнату с Амосом на руках. Дафни потянулась к малышу. Рейчел наблюдала за ней с печалью в глазах. Потом взяла свою сумочку, порылась в ней и вынула маленькую серебряную погремушку. Дафни взяла ее с улыбкой на лице и потрясла ею перед личиком ребенка. — Спасибо, какая прелесть! Смотри, Амос, что принесла тебе твоя тетушка Рейчел.

Мальчик заморгал глазками. Его личико оставалось серьезным.

— Хочешь подержать его? — спросила Дафни.

Рейчел отступила назад и в испуге замотала головой.

— О нет, я боюсь. Вряд ли у меня это получится. А вдруг я уроню его?

Дафни устроилась в кресле напротив, посадив малыша на руку и прижав к себе.

— А ты? Что ты думаешь о Филиппе и Хьюго Феллафилде?

— Хьюго — исключительно приятный молодой человек. Несколько легкомысленный, но не более, чем все остальные.

— Ты знала его довольно хорошо одно время, не так ли? — Во взгляде Дафни скользнуло чисто женское любопытство, что заставило их обеих засмеяться.

— Можно сказать и так, — согласилась Рейчел с покаянным видом. — Было время, когда он сильно увлекся мной. Возможно, я со своей стороны делала не все, чтобы воспрепятствовать этому. Но, как видишь, в конечном итоге это ему не помешало. Филиппа подходит ему гораздо больше. Я очень рада, что у него хватило ума влюбиться в нее. Если кто-нибудь сумеет вселить в него мужество, чтобы устоять против Феллафилда-старшего, так это наша Флип. — Она недоброжелательно улыбнулась. — У Спенсера Феллафилда сейчас определенно возникли трудности с обоими сыновьями. Ни с кем другим не случилось бы ничего подобного, как с этим типом.

— Сыновьями? Ты имеешь в виду Чарльза? — Дафни была поражена. — Что такого сделал Чарльз, что могло огорчить его папашу?

— Влип в какую-то историю с жилищным строительством. Проект оказался рискованным. Лопнул как мыльный пузырь, насколько я знаю. Дело явно сомнительное — взятки, коррупция и всякое такое. Теперь этот малый, который был партнером Чарльза — Гринфил или Гринуэй, или как его там — скрылся с деньгами, оставив Чарльза с огромной дырой в кармане.

Дафни сидела неподвижно, рука с погремушкой неожиданно застыла.

— Конечно, все держится в тайне, — продолжила Рейчел, не замечая перемен в Дафни. — Спенсер сделал все возможное, чтобы дело не получило огласку, и никто не будет преследоваться в уголовном порядке. Но говорят, он страшно разгневан на Чарльза.

— Да, разумеется. — Голос Дафни был очень тихим. — Как ты об этом узнала?

— О, я до сих пор время от времени встречаюсь со своими старыми знакомыми. Берти Чадуорт тоже потерял кучу денег. Он сам рассказал мне об этом. Но все это только между нами; больше никто не должен знать. Ты обещаешь?

— Конечно, конечно… — Дафни усадила ребенка на коленях поудобнее. — Ну, молодой человек, я думаю, вам пора покушать. — И начала расстегивать блузку.

Рейчел поднялась.

— В таком случае, я ухожу.

— Но, Рейчел… — Дафни замолчала. Глаза Рейчел, остановившиеся на ребенке, были полны боли. — Разумеется, если тебе пора идти… Но, Рейчел, пожалуйста, приходи почаще. Мне очень приятно видеть тебя, правда.

— Приду. — Рейчел протянула было руку, чтобы погладить малыша по головке, но внезапно отдернула ее.

— Я также очень рада, что ты вновь полна жизни.

— О, можешь не сомневаться во мне, — весело сказала Рейчел. У двери она обернулась. — Ну, пока.

Дафни улыбнулась, кивнув головой. Дверь закрылась. Дафни, притихшая и неподвижная, долго сидела, уставившись в одну точку. Ребенок начал потихоньку капризничать. Медленно и по-прежнему задумчиво она принялась расстегивать блузку.

В тот вечер Тоби вернулся домой поздно. Дафни ждала его в гостиной.

— Ты еще не спишь? — спросил он довольно холодно. За последние несколько недель отношения между ними заметно ухудшились.

— Как видишь, да.

Теперь он все чаще уходил из дома надолго. И в те дни, когда спал дома, он ни разу не подошел к постели жены.

Тоби направился к буфету, где стоял графин и бокалы. Дафни наблюдала за ним, пока он наливал себе немного вина, доставал из кармана портсигар, закуривал и медленно затягивался сигаретой.

— Сегодня у нас была Рейчел, — наконец сказала она.

— О? Как она? Все еще играет в уличного торговца?

— У нее все хорошо. Лучше, чем когда бы то ни было. Да, она по-прежнему работает на рынке. Оказывается, ей это очень нравится.

— Поведение нашей Рейчел всегда было трудно предсказуемым.

В комнате наступила тишина. Тоби потянулся за аккуратно сложенной газетой, лежащей на маленьком столике.

— Она сказала мне… — Дафни замолчала.

Тоби поднял глаза от газеты, однако в них не было ни тени любопытства.

— Что?

— Она сказала мне, что Гринхэм скрылся с деньгами. Она говорила… скандал был замят…

Он отложил газету и внимательно посмотрел на нее. Его лицо напоминало мраморное изваяние — таким оно было неподвижным и холодным.

— Понятно…

— Так это правда? Речь идет о той самой сделке, в которой был замешан и ты?

— Да.

— Почему ты ничего мне не сказал?

— А ты как думаешь?

Она покачала головой.

Тоби снова взял газету. На сей раз его руки едва заметно дрожали.

— Это не имеет к тебе никакого отношения.

— Что? — Она поднялась, сцепив руки перед собой. — Тоби, как ты можешь говорить подобное? Ты мой муж и отец Амоса.

— Не беспокойся. Скандала не будет. Деньги, которые я потерял, не принадлежат Андерскорам.

— Я говорю не об этом.

— Да? Тогда о чем же? «Я тебе говорила»? «Может быть, в следующий раз ты будешь меня слушать?»

— Нет! Тоби, ты ужасно несправедлив ко мне. Я хотела спросить… спросить, не нужна ли тебе какая-нибудь помощь? Возможно, деньги. Тоби, если у тебя неприятности, я хочу…

— Нет. — Ни его голос, ни лицо не дрогнули. — Я не нуждаюсь в помощи. И деньги мне не нужны. Сделка сорвалась. Я не стану утомлять тебя нечистоплотными подробностями. Да, я потерял деньги, которые вложил. Чарльз Феллафилд и еще пара человек потеряли значительно больше. И закончим на этом. — Он залпом выпил остатки вина, погасил сигарету и поднялся. — А теперь, если ты не возражаешь, я хотел бы лечь спать. Завтра у меня тяжелый день.

— Тоби…

Он обернулся.

— Дафни, я в самом деле не намереваюсь обсуждать с тобой этот вопрос. Ты сделала свой выбор. Я принял его. Если ты хочешь, чтобы я сказал об этом — я скажу: ты была права, а я ошибался. И давай оставим это. — Он направился к двери, но остановился. Она видела, что ему стоило усилий задать вопрос, но он все же преодолел себя.

— Ты скажешь отцу?

— Нет. Разумеется, нет.

— Спасибо, по крайней мере, за это.

— Не стоит меня благодарить. Я начала этот разговор только потому, что хотела помочь.

— Я сказал тебе, что не нуждаюсь в помощи.

И все. Ничего более. Расстроенная, с обманутыми надеждами, она тяжело опустилась в глубокое кресло, когда он вышел из комнаты, вздохнула и приложила пальцы к усталым глазам. Она поняла. Она слишком хорошо все поняла. У Тоби Смита не осталось за душой ни гроша. Единственное, что принадлежало ему — это его гордость. И всякого, кто являлся свидетелем его унижения, не ожидало ничего хорошего.

Но как она, его жена, могла не быть свидетелем этого? И разве она могла притворяться, что для нее это не имело значения?

И как, что еще важнее, могла она показать, что если не соглашалась с ним иногда, это не значит, что она его предавала.

Тишина в комнате давила на уши. Дафни стремилась к нему, жаждала вновь ощутить его ласки, его прикосновения. Ее душа и тело истосковались по нему.

Она долго сидела, глядя в камин. Когда в конце концов она вышла из комнаты и поднялась по лестнице в пустую спальню, угли превратились в пепел.

— Доброе утро, Чарли.

— Доброе утро, Герцогиня. День сегодня чудесный.

— Да, в самом деле.

Рейчел свалила на прилавок охапку тканей и принялась сортировать их. Наконец наступило лето. И хотя этим ранним утром воздух был свеж, день обещал быть теплым, Вокруг рынка все прилавки уже были готовы в ожидании удачной торговли. Не было ничего лучше солнца и хорошей погоды, чтобы выманить покупателей на улицу. Но как только они выйдут из дома, их легко можно уговорить потратить деньги. Рейчел забралась на ящик, чтобы украсить прилавок по бокам ярким цветистым шелком.

— Доброе утро, Герцогиня!

— Доброе утро, Берт. Как твоя жена?

— Пошла на поправку, спасибо.

— А дело?

— Процветает, Герцогиня, процветает. — Мужчина улыбнулся. — Между прочим, моя половина велела поблагодарить тебя за отрез, что ты ей послала. Она была вне себя от радости.

Рейчел посмотрела на него через плечо и улыбнулась.

— Я очень рада, что ей понравилось. Несомненно, это… — она неожиданно замерла, подняв голову и прищурив глаза, всматриваясь поверх голов все увеличивающейся толпы, — …был очень хороший цвет, — закончила она рассеянно.

— Что такое? — Берт, огромный, краснолицый мужчина с могучими плечами, повернулся, чтобы посмотреть в ту же сторону, что и она.

— Я… ничего. — Рейчел все еще не сводила взгляда с толпы. — Мне показалось, я увидела человека, которого знаю. Вот и все.

— Смотри, не упади.

— Да. — Она улыбнулась, погруженная в свои мысли.

Лениво шагая, Берт удалился. Рейчел повернулась. Она стояла на квадратном ящике, вцепившись в прилавок, чтобы удержаться. Очень медленно и очень внимательно она осмотрела улицу, разглядывая каждый профиль, каждую тень.

Гидеона Беста нигде не было.

Она ошиблась.

И тем не менее она поставила бы на карту свою жизнь, что это были его темные и печальные глаза, которые встретились с ее глазами, что она видела его неподвижное лицо, затененное широкими полями фетровой шляпы. Он смотрел на нее.

— Доброе утро, Герцогиня. — Рядом с ней, сложив руки на массивной груди, стояла огромная Флора. Ее прилавок с галантерейными товарами находился почти напротив прилавка Кучерявого. — Я полагаю, у тебя есть время до наплыва покупателей. Хочу показать кое-что.

Рейчел бросила взгляд на Кучерявого, который улыбнулся и кивнул головой.

— Иди-иди. Прилавок не развалится на кусочки, если ты отлучишься на полчасика.

Целый день она высматривала его. И целый день мысль о нем занимала ее сознание, как бы она ни сопротивлялась. Стоило ей отвлечься от своих забот — и он тут как тут, вновь появлялся перед ней. Обрывки воспоминаний, острые, точно осколки разбитого зеркала, которые, благодарение Богу, до сих пор не напоминали о себе, теперь болезненно врезались в ее память и в сердце. Зачем она искала его? Со страхом или с надеждой? Она сама не могла понять себя. Судьба распорядилась так, что их жизни соприкоснулись, и это стало губительным для них обоих. Здравый смысл подсказывал ей — поскольку любая дальнейшая связь могла принести за собой лишь беду, Гидеон Бест был человеком, которого следовало избегать. Тогда почему неожиданно для себя самой она вспомнила каждую черточку его лица, крупный неподвижный рот, и тот момент, когда он, одетый в белые брюки, взятые взаймы, с дерзким видом стоял в одиночестве у воротец в тот день, когда состоялся матч в крикет? К своему ужасу она почувствовала, как в ней разгорается физическое желание — впервые после того, как она пережила мучительные страдания после аборта. Она вспомнила ту ночь, когда он стоял под дождем точно изваяние, глядя на нее, обнаженную, когда она появилась из воды…

Боже Всевышний, она должна перестать думать о нем! По крайней мере, сейчас она жила в покое. Было бы безумием отказаться от завоеванного таким трудом состояния равновесия ради того, чтобы хотя бы мельком увидеть лицо, которое вполне могло принадлежать не Гидеону. На рынке было полно цыган. Она и прежде почти подсознательно отмечала в них сходство с Гидеоном — то же выражение глаз, тот же цвет лица, та же угловатая фигура с широкими плечами.

Нет, Гидеон Бест никогда не придет сюда в поисках Рейчел Пэттен.

Честно говоря, вся сложность заключалась в том, что она не могла решить, приносило ли ей осознание этого факта желанное облегчение или он был горькой пилюлей, которую необходимо проглотить. Сомнения приводили ее в ярость. Чем больше она задумывалась над этим, тем более неуверенной становилась.

Итак, она нашла для себя решение проблемы: просто не думать о нем.

Тем не менее, сама того не сознавая, она искала его.

В следующее воскресенье он появился опять. На сей раз ошибки быть не могло.

Стояло позднее утро — то время дня, когда толпы людей становятся особенно густыми, а шум достигает своего апогея. Было очень душно; для Рейчел и Кучерявого это утро выдалось жарким. Тюки ткани в беспорядке лежали на прилавке.

— Ей Богу! — Рейчел демонстративно отерла лоб от пота. — Мы могли, бы продать по крайней мере еще один тюк красного шелка. Крепдешин тоже почти закончился. И цветистая ткань хорошо идет. Кучерявый, я все время думаю… Не хотелось бы наступать Флоре на пятки, но у меня есть неплохая идея… — Она резко умолкла, будто кто-то обрезал ее фразу острым лезвием.

Кучерявый, занятый огромным тюком голубой саржи, раздраженно взглянул на нее.

— Что?

— Ничего, Кучерявый. — Она в смятении провела рукой по волосам. — Я отойду на минуту, хорошо? Там кое-кто, с кем мне хотелось бы поговорить. — Прежде чем он успел ответить, она исчезла, обогнув прилавок и растворившись в толпе.

— Герцогиня! Черт побери, куда тебя понесло? — Кучерявый сдвинул кепку на затылок и пожал плечами. — Чем я могу помочь вам, голубки?

Энергично работая локтями, Рейчел пробивалась сквозь толпу туда, где видела Гидеона. Она знала, что на этот раз не ошиблась. Он был где-то здесь. Но когда наконец она добралась до угла Миддлсекс-стрит, где, как она была уверена, он стоял, его уже и след простыл. Остановившись, она поднялась на цыпочки, глазами обыскивая толпу.

И тут, взглянув в сторону, она увидела его. Он быстро удалялся от нее: пересек широкую оживленную Алгейт-Хай-стрит и, переждав громыхающий трамвай, повернул на юг по направлению к реке.

Рейчел оглянулась. Неподалеку от нее стоял уличный мальчишка. С бледного грязного лица, усыпанного яркими веснушками и увенчанного копной рыжих волос, на нее смотрели хитрые голубые глаза. Он поймал ее взгляд и двинулся к ней, держа наготове протянутую руку.

— Ты знаешь Джимми Беннета? По прозвищу Кучерявый?

— Конечно, знаю.

— Беги к нему и скажи, что Рейчел сегодня не вернется, хорошо? — Она пошарила в карманах и подбросила в воздух шестипенсовую монету, не сводя глаз с быстро удаляющейся фигуры Гидеона. — Передай ему, пусть не беспокоится. Я приду во вторник.

— Хорошо, госпожа. — Мальчик исчез в толпе точно кролик в кустах.

Рейчел благодарила случай за то, что надела брюки и туфли на плоской подошве. Она повернулась и, не стесняясь, бегом помчалась вслед за Гидеоном.

Высокая фигура уже достигла конца квартала и поворачивала за угол дома.

— Гидеон! — Ее голос затерялся в шуме грохочущего омнибуса. — Гидеон, подожди!

Если он и слышал ее, то не подал виду. Она завернула за угол. Он был уже на сотню ярдов впереди нее.

— Гидеон! — Запыхавшись, она устремилась за ним. Теперь она не потеряет его. Ни за что. — Гидеон, остановись!

На сей раз Рейчел была абсолютно уверена, что он услышал ее. Она заметила, что он колеблется.

— Гидеон! — потерявшая надежду догнать его, она пронзительно выкрикнула его имя.

Очень неохотно он замедлил шаг. Потом остановился. Повернулся. Тень от широких полей шляпы падала на его лицо. Белая рубашка без воротника была чистой, поверх нее был одет поношенный, но еще сохранивший цвет жилет. Ярко-красным пятном выделялся шейный платок.

Приближаясь к нему, она тоже замедлила шаг, стараясь перевести дух после стремительного бега. Когда она подошла к нему, он не улыбнулся и не поприветствовал ее.

Несмотря на это Рейчел даже не пришло в голову задуматься о щепетильности ситуации, в которой она оказалась.

— Гидеон, что ты здесь делаешь? Ты… ты искал меня? Кто тебе сказал? Почему, почему ты?.. — Рейчел оставила вопрос повисшим в воздухе. Она понимала, что слово «убегал» не понравится ему, но не могла найти другого.

Он молчал, намеренно затягивая паузу.

— Филиппа приходила навестить меня, — наконец произнес он. — Она всегда приходит, когда мы бываем на Хите. Она рассказала о тебе.

— Поэтому ты все-таки пришел? Чтобы найти меня?

Он пожал плечами.

— Тогда… почему ты убегал? — На сей раз слово выскочило прежде, чем она успела сдержаться.

Он нахмурился.

— Гидеон?

Он повернулся и медленно побрел прочь. Рейчел нагнала его и зашагала с ним в ногу, гладя сбоку на его смуглый профиль.

— Я не надеялся, что у тебя возникнет желание поговорить со мной, — сказал он наконец.

— Тогда зачем ты здесь?

Неожиданно ей захотелось быть безгранично нежной и терпеливой — как если бы ока была наедине с настороженным диким зверем, какого напоминал ей человек, идущий рядом.

Он снова пожал плечами и, прищурившись, посмотрел вдаль.

— Гидеон? Прошу тебя! Ты ничего не хочешь мне сказать? Совсем ничего?

— Я хотел увидеть своими глазами то, о чем мне рассказала Филиппа. Что ты… — он колебался довольно долго, прежде чем продолжить, — чувствуешь себя лучше.

Теперь замолчала она. Впереди замаячил массивный Тауэр.

— Да, мне лучше, — тихо сказала она.

Они вышли на Тауэр Хилл. Огромная крепость, окутанная величественной тишиной, которую по воскресным дням не нарушали крикливые посетители со своими не менее шумными отпрысками, стояла, обманчиво мирная, в лучах ослепительного солнца — молчаливый свидетель насилия и жестокости, царившей здесь веками. Они перешли дорогу и остановились, глядя на старинное сооружение с зубчатыми стенами, снабженными бойницами и амбразурами, и мрачными серыми башнями. Впереди поблескивала на солнце Темза. С деловитым нетерпением завыл гудок буксирного судна. Рейчел и Гидеон стояли, слегка отдалившись друг от друга, засунув руки в карманы и глядя на реку, будто были поглощены движением небольшого суетливого суденышка вверх по реке. Оба молчали.

— Гидеон, — наконец произнесла она, повернувшись, и увидела, что он тоже открыл рот, чтобы спросить ее о чем-то.

— Сначала говори ты, — сказала она.

— Но я ничего не сказал.

— Ты хотел.

— Разве?

Они не спеша побрели дальше. Гидеон, решительно втиснув руки в карманы, уперся взглядом в асфальтовую дорожку, будто ожидая, что она может в любую минуту разверзнуться и поглотить его.

— Почему? — спросила она.

— Что почему?

— Почему ты захотел узнать, как я себя чувствую?

— Не знаю. Просто я должен был это сделать.

— Ты неправильно меня понял.

Он молчал в ожидании.

— В тот последний раз. У меня дома. Ты неправильно меня понял.

Он покачал головой.

Грубые, резко сказанные слова вдруг всплыли в ее сознании: «Я и цыганское отродье в повозке…» Рейчел слегка вздрогнула.

— Я вовсе не это имела в виду, — сказала ока. — Гидеон, я была сама не своя. Я пыталась объяснить тебе, но ты исчез.

Они шли по тихим улицам. Слева от них между деревьями мерцали воды реки. Верфи и доки в воскресный день были безлюдны и погружены в тишину.

— Филиппа говорит, тебе пришлось пережить тяжелые времена, — наконец нарушил он тишину. Ему так и не удалось избавиться от норфолкского выговора.

— Да.

— Мне очень жаль.

— Ты не виноват в этом. — Она искоса взглянула на него и грустно рассмеялась. — Хотя не могу отрицать, что ты имеешь к этому некоторое отношение.

Он улыбнулся в ответ. Однако улыбка едва тронула его губы, а лицо оставалось печальным.

— Я отвратительно себя чувствовала. — Ее глаза, устремленные вдаль, стали серьезными. — Дело вовсе не в боли, хотя она была невыносимой, и не в том, сколько времени я приходила в нормальное состояние — я болела довольно долго. — Она говорила тихо, речь ее была бессвязной. — Понимаешь, я ощущала пустоту. И глубокую печаль. Ничто не могло избавить меня от этих ощущений. — Затаенные, давно сдерживаемые слова бурлили в ней. Ей необходимо было выговориться. Она хотела рассказать ему обо всем. Она жаждала — страстно, отчаянно жаждала, хотя не могла сказать, почему, — чтобы он понял ее.

Она замолчала, прикусив губу.

— Продолжай, — попросил он.

Рейчел заговорила вновь. Она говорила, а он молча слушал ее — именно этого она и хотела от него — но это не было молчание осуждения или безразличия. Когда она запиналась, он побуждал ее продолжать, стремясь узнать о ней как можно больше. И по мере того, как она говорила, боль — ноющая боль, которая не оставляла ее, — наконец успокоилась.

— Мне без конца снится сон — ночь за ночью, ночь за ночью… будто у меня есть ребенок… мальчик, всегда снится мальчик, и я слышу его крик, но не могу его найти — боже, это так страшно! — и так напоминает действительность! Я просыпаюсь раз за разом в слезах… — Она никогда никому не рассказывала о своих снах. И рассказать об этом Гидеону сейчас было для нее все равно что снять груз с души. Она не стала распространяться обо всем, что происходило потом. О депрессии, которая не отпускала ее несколько месяцев и теперь казалась такой далекой и страшной, будто не существовала в реальности, а была лишь плодом ее фантазии. И обо всякого рода излишествах и крайностях, которые она себе позволяла. Они шли, никого не замечая вокруг — сначала по Лоуэр Темз-стрит, потом по Аппер Темз-стрит и в конце концов оказались на набережной Виктории, с ее величественными зданиями и островерхими крышами Вестминстера, видневшимися вдалеке.

А она все не могла остановиться.

— …А потом я встретила Кучерявого, да благословит его Бог. Я действительно была в таком состоянии, когда мне было наплевать, что со мною будет. Я думала — я помню, что думала об этом, — она глубоко вздохнула, — что было бы лучше, если бы я умерла. И тут появился он. Просить меня помочь ему с его стороны было нахальством. Он даже не мечтал, что я возьмусь за это. Но я согласилась — и очень рада этому. Я действительно вернулась к жизни и наслаждаюсь ею. Мне нравится работать на рынке. Мне нравится зарабатывать деньги — а мы их зарабатываем; мне нравится моя свобода и люди которые меня окружают. В конце концов, нравится то, что мне есть чем заняться и о чем думать. — Она слабо улыбнулась. — Я знаю, в свое время многие пытались внушить мне ту же мысль. Включая тебя, если я правильно помню.

Они стояли, прислонившись к парапету набережной и глядя на реку. Чайки перекликались, кружа над их головами, голуби суетливо толклись у их ног. Мимо проплыл прогулочный катер, направляясь к Вестминстеру.

— Кучерявый сказал, что в моих жилах течет кровь торговца. — Она оперлась на локти, глядя на волны, набегающие друг на друга и с шумом разбивающиеся о парапет. — Он даже не мог предположить, насколько близок к истине.

— Ты имеешь в виду своего отца? — Он внимательно смотрел на нее.

Рейчел подняла на него глаза. Казалось, прошла целая вечность с того дня в залитом солнцем лесу, когда она посвятила его в тайну своего рождения.

— Кто знает?..

— А тебе бы хотелось знать?

Она долго всматривалась в его лицо, затем покачала головой:

— Нет. Теперь уже нет.

Линия его рта несколько смягчилась. Еще один прогулочный катер, разрезая волны, устремился вслед первому. Она протянула руку. Гидеон взял ее.

— Ты когда-нибудь был на острове? — спросила она.

Они побежали, все еще держась за руки. Катер отчалил от пристани через несколько секунд после того, как они, запыхавшись, ступили на палубу. На реке дул ветер, но Гидеон не обнял ее, чтобы укрыть от холода. Они сидели рядом и почти все время молчали, пока катер, оставляя позади исторические здания Лондона, плыл вверх по реке. Они заплатили за вход в парк и погуляли по его дорожкам и лужайкам, восхищаясь великолепными деревьями и растениями, посетили оранжерею с экзотическими пальмами, побродили вдоль берега реки будто влюбленная парочка, которая выбралась погреться на лондонском солнышке и насладиться чудесным днем.

Они действительно представляли собой необычную пару. Рейчел забавляло, как много любопытных взглядов они привлекали. Они говорили обо всем и ни о чем: о романе между Филиппой и Хьюго, о жизни Гидеона в цирке Де Вайна, которую он описал в нескольких словах с видом, исключающим какие-либо возражения и вопросы. О жизни, которая, по его собственному заявлению, вполне его устраивала. О неожиданных успехах Рейчел на рынке. Она заставила его улыбнуться, продемонстрировав ему рыночный жаргон. И содрогнулась, услышав его сухой рассказ о жизни на колесах с двумя медведями, тигром и львом, таким старым, что он потерял все зубы и ничего не хотел делать — буквально спал на ходу; о целой куче всякого оборудования для ярмарочной площади, которое им служит со времен восшествия на престол ныне усопшей королевы Виктории. Будто сговорившись, они избегали упоминаний о Тоби и о прошлом в целом. О прошлом, в котором общение между ними было более чем ограниченным. Их разговор тек непринужденно. Гидеон и прежде не высказывался по поводу перемен, произошедших в Рейчел, и ее переоценке ценностей, не сделал он попытки возобновить эту тему сейчас, за что Рейчел была ему глубоко благодарна. Обо всем уже было сказано. Все было испытано на горьком опыте. И теперь об этом можно было забыть.

До Лондона они добрались на автобусе. В воздухе висела густая духота. Грозовое небо полыхало ярким разноцветием. Края пурпурных облаков горели огнем; лучи заходящего солнца окрасили их в кровавые цвета. Вдалеке рокотал гром, приглушаемый шумом уличного движения и перестуком каблучков по тротуарам. Несколько крупных беспорядочных капель дождя упали на разогретую мостовую и почти мгновенно испарились.

— Гидеон?..

— Да?

Они шли по грязной пропыленной улице к дому Рейчел. Рейчел предложила было Гидеону сесть на автобус, чтобы добраться до Хэмпстед Хита — это было в прямо противоположном направлении. Но ее предложение было проигнорировано.

— Почему ты пришел на рынок?

— Я уже говорил. Чтобы найти тебя. И удостовериться, что с тобой все в порядке.

— Но почему? — упрямо допытывалась она.

— Я не уверен. — Его слова были лишены утонченности и нежности. Но они были честными и до боли правдивыми. Опустились сумерки. Кроваво-алое солнце скрылось за линией горизонта, гром все еще погромыхивал, но уже в отдалении. Рейчел казалось, что этот звук таил в себе некое волшебство, но и угрозу тоже.

Столь тщательно оберегаемая ею в течение дня появившаяся было между ними легкость и даже веселость неожиданно исчезла. Возникшая вдруг тишина была напряженной.

— Ну, вот мы и пришли. — Ее голос был деланно беззаботным. Она колебалась, разрываясь между потребностью поскорее проститься с ним и не менее сильным, охватившим ее всю, волнующим желанием удержать его. — Хочешь выпить? — А что еще могла она сказать, спрашивала себя Рейчел, кривя душой.

— Да. — Его твердый ответ не допускал никаких сомнений. Он шел впереди по лестнице, уверенно ступая в полумгле. Его тень быстро передвигалась по стене.

А она остановилась у подножия лестницы, с трудом переводя дыхание от волнения. Немного виски. И легкий, непринужденный разговор. А потом он уйдет.

Оказавшись в квартире, она с нарочито-бодрым видом включила все лампы, раздвинула шторы, распахнула настежь окна, судорожным движением взбив на ходу диванные подушки. Потом включила электрический патефон. Зазвучали медные духовые инструменты. Играли рэгтайм. Энергичный синкопированный ритм — слишком громкий, слишком ненатуральный.

— Что ты хочешь выпить?

— Виски. — Ему пришлось несколько повысить голос, чтобы быть услышанным.

Она метнула на него многозначительный взгляд, слегка лукавый, в котором сверкнули искорки веселья.

— Старое виски?

Его смуглое лицо озарилось улыбкой при напоминании о прошлом. Он кивнул.

Она наполнила бокалы и принесла ему туда, где он стоял, слишком большой и слишком мужественный для этой комнаты в драпированных шелках, комнаты, где обитала женщина. Прогремел финальный аккорд фортепьяно с легким металлическим призвуком. Музыка внезапно смолкла. В комнате воцарилась нежеланная тишина. Рейчел поспешила к патефону и перевернула пластинку. И вновь зазвучала порывистая, навязчивая мелодия.

Он залпом осушил бокал, осторожно поставил его на каминную полку, заваленную всякой всячиной, подошел к патефону и выключил его.

Тишина в комнате стала оглушающей.

Она вновь спросила устало и растерянно, уже не надеясь получить ответ, который, как ей казалось, он сам не мог найти.

— Гидеон, почему ты пришел сюда?

За окном послышались чьи-то торопливые шаги. Не переставая шумел дождь.

— Я уже говорил тебе. Не могу сказать уверенно.

— Ради всего святого! — Безудержная ярость прозвучала в ее голосе, напомнив ту, прежнюю Рейчел, которой уже давно не было. — Если ты не знаешь, то кто знает?

В комнате было душно. Вдалеке по-прежнему сердито ворчал гром. Дождь все усиливался, но не приносил с собой прохладу.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — сказал он.

Она отвернулась от него, опустив плечи, и молчала.

— Рейчел? Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Да! — почти крикнула она. — Нет! Я не знаю. Будь оно все проклято! Ну и парочка из нас с тобой получается!

Он подошел и привлек ее к себе, прижавшись худощавой щекой к ее мокрому от слез лицу. Он поднял ее и начал качать на руках как ребенка. Потом он любил ее, с неудержимой силой, стараясь быть нежным и внимательным к ней. Она вскрикнула и замерла в его объятиях. Затем перевернулась на живот и зарылась лицом в его руки.

— Ты спрашивала меня, зачем я пришел, — наконец послышался в тишине его голос.

— Чтобы сделать это? — Ее голос был приглушенным.

— Отчасти. Но были на то и другие причины. Я должен был прийти. Иначе я не мог.

Она приподняла лицо, все еще мокрое от слез.

— И?..

— У нас две дороги. Одна — твоя, другая — моя. И даже ради тебя я не могу оказаться на твоей дороге.

Она села, обнаженная, прижавшись к нему спиной.

— А тебе хотелось бы?

Он долго молчал, прежде чем ответить. Она не смотрела на него.

— Рейчел Пэттен, — сказал он, — если здесь и есть выбор, то делать его не мне, а тебе.

— Я не могу, — ответила она и покачала головой. — Не могу!

Гром потихоньку затихал. Дождь прекратился. Прохладное дыхание ночи шевелило шторы.

— Я боюсь, — сказала она тихо.

Она почувствовала, как он повел плечами.

— Все мы боимся. Только глупцы не чувствуют страха.

Уголки ее рта опустились вниз в горькой усмешке.

— В моем случае я бы сказала, что глупцы те, кто чувствует его.

— Нет. — Удивительно ласково он погладил ее по густым, блестящим волосам и повернул лицом к себе. — Нет, — повторил он. Его поцелуй был долгим и поразительно нежным. Последним. — Хорошо, что тебе знаком страх. Ты не относишься к глупцам, Рейчел. Не думай об этом. — Он отодвинулся от нее и потянулся за одеждой. Воздух в комнате стал свежим, наполненным влагой дождя. Рейчел слегка задрожала. — Я был совершенно прав с самого начала, — послышался в темноте голос Гидеона. — У нас с тобой разные дороги. Они всегда были слишком далеки друг от друга. Больше я не приду. Извини меня за то, что произошло. Мне очень жаль, что тебе пришлось испытать страдания. К чему лишние переживания? Ты права в том, что их следует избегать.

Она не слышала, как он ушел. Даже не была уверена, в какой именно момент он это сделал. Она долго сидела не двигаясь, устало опустив плечи.

— Я боюсь, — вновь сказала она, но не могла объяснить своих страхов. Какой же глупой была женщина, если она боялась тепла, любви, боялась дарить любовь, а также принимать ее?

«Больше я не приду».

Она понимала — он говорил правду. В этом человеке не было хитрости.

Ну и хорошо. Это многое упрощает.

Закоченев от холода, она встала, доплелась до окна и закрыла его.

«Больше я не приду».

С окаменевшим лицом она вошла в свою крохотную кухню, включила свет и протянула руку к чайнику.

Глава пятнадцатая

Амос Андерскор устал. Смертельно устал. Его одолевали печальные мысли.

Все больше и больше дел по управлению компанией ему приходилось перекладывать на Тоби. Именно это он и намеревался сделать в конечном итоге. Но сейчас ему было мучительно думать о том, что он навязывал ему свои обязанности. Несильная ноющая боль в боку мешала ему сосредоточиться. Его все время клонило в сон. Два дня назад он фактически постоянно клевал носом во время встречи с Беринджером. Тот был чрезвычайно обеспокоен. Он обращался с Амосом как с выжившим из ума стариком.

Он сидел перед камином, который даже в такое теплое лето, казалось, не согревал комнату. Закрыв глаза, он погрузился в раздумья. До него доходили слухи. Слухи, которые требовали тщательной проверки. Слухи, которые связывали имя Тоби Смита с той сомнительной сделкой по недвижимости, стоившей инвесторам больших денег.

Голова опустилась еще ниже на грудь. Ему почудился смех ребенка. Он улыбнулся. Мальчик был просто чудо. Амос видел его так, будто тот находился здесь, в комнате, и сидел у него на руках — плотный и теплый комочек. Широко открытые яркие глаза, пушок вместо волос и улыбка, которой светилось маленькое личико, когда он видел дедушку.

Он вздрогнул и очнулся от дремы. Черт побери, он опять заснул! Неудивительно, что Беринджер суетился вокруг него. Он заерзал в кресле. Куда подевалась эта проклятая девчонка, которая должна поддерживать огонь в камине? В комнате холодно, как в холодильнике!

Ворча, он с трудом приподнялся в кресле и раздраженно дернул за шнурок с колокольчиком.

— Да, сэр?

— Разведи огонь, Мэри. Здесь такой холод, как в Арктике! Уж не считаешь ли ты меня чертовым пингвином?

Мэри скорчила за его спиной гримасу. Ей казалось, что в комнате было душно, как в медвежьей берлоге. Совсем не мешало ее проветрить. А он просит подложить уголь в камин. Нарочито шумно она сделала то, что ей было велено.

— И, Мэри, позаботься о том, чтобы это письмо отнесли Бриттену, Ли и Робинсону на Брэдшоу-стрит, хорошо? Как можно быстрее, пожалуйста.

— Да, сэр. — Девушка стояла и ждала, пока он выводил буквы своим неаккуратным почерком, промокая бумагу, сворачивая ее и кладя в конверт. — Пусть мистеру Ли передадут, что это очень важно. Я хочу видеть его. Здесь, завтра утром.

— Да, сэр.

Когда дверь закрылась за ней, Амос подошел к очагу и встал спиной к огню, потирая тощие ягодицы. От мысли о Тоби он окончательно проснулся. Он поговорит с Фрэнком Ли и послушает, что тот ему посоветует. Так будет лучше всего. А между тем он, пожалуй, заглянет в Бейзуотер, повидается с Дафни и с этим маленьким глупышом — своим внуком. В нем течет кровь Андерскоров. Без сомнения, растет будущий Андерскор. Это видно уже сейчас. Этот маленький чертенок не будет бросать денег на ветер и участвовать во всякого рода махинациях. Дедушка готов поставить на карту свою жизнь, чтобы доказать это.

Амос терпеливо стоял в холле, позволив Мэри втиснуть себя в тяжелое пальто и закутать в теплый шарф. Его мысли блуждали в другом месте.

Что касается молодого Тоби, не будет никакого вреда, если Амос примет меры предосторожности. В конце концов, то, что можно было исправить сейчас, следовало сделать без промедлений. Лучше не рисковать, чем жалеть о содеянном — это был девиз Амоса Андерскора. Лучше не рисковать, чем жалеть о содеянном.

Более чем довольный собой, старик с веселым видом заторопился вниз по ступеням и вышел на улицу.

— Мистер Андерскор, вы забыли свою шляпу! Мистер Андерскор, подождите! — Сердитая Мэри стояла, руки в боки, покачивая головой. Старик совсем рехнулся. «Глухая тетеря». И таким иногда бывает неразумным!

Амос, как был, без шляпы, остановил такси и отправился в Бейзуотер к своему внуку.

Два дня спустя он слег в постель с простудой.

— В самом деле, папа, я ведь говорила на днях, тебе нельзя выходить на улицу без шляпы! — Нагоняй Дафни теперь не имел решительно никакого смысла. Она с нежностью и знанием дела хлопотала вокруг постели, укрывая больного одеялом, а он сердито хмурился в ответ.

— Помолчи, детка, — ворчал он. — Ничего плохого со мной не случилось. Обыкновенный насморк. А эта глупая девчонка не должна была посылать за тобой.

— Мэри хотела сделать как лучше, и не будь таким злюкой! Она очень беспокоилась о тебе. И вовсе она не посылала за мной, как ты говоришь, а позвонила, чтобы сказать, что у тебя нездоровый вид. Я сама решила приехать.

— И не привезла с собой малыша, — огрызнулся он, не желая, чтобы его успокаивали.

— Конечно, не привезла. Мы ведь не хотим, чтобы оба Амоса слегли с насморком? — Дафни улыбнулась, несколько раздраженно, но совсем беззлобно.

Он пожал худыми плечами, торчавшими из-под полосатой хлопчатобумажной ночной рубашки. Но в его поблекших глазах мелькнула тень улыбки.

Взбив подушки, Дафни пригладила его редкие взъерошенные волосы. Странно, но до сего момента она не сознавала, каким хрупким он стал за последние месяцы. Когда-то он отличался крепким телосложением, а теперь совсем высох, хотя в нем горел все тот же дух.

— Тебе надо последить за собой. — Она прибрала на прикроватном столике и протянула руку. — Дай мне грелки. Я сменю в них воду.

— Не суетись, женщина. Мне и так хорошо.

Она тихонько засмеялась и пожала плечами.

— Как желаешь.

Он приподнял голову, наблюдая за ней.

— Как поживает твой муж?

Захваченная врасплох неожиданным и прямым вопросом, она с деланной старательностью принялась поправлять стеганое пуховое одеяло.

— У него все хорошо. Как всегда, усердно работает.

— И с тем же усердием играет в крупные игры? — Старческие глаза открыто и проницательно смотрели на нее, явно не заботясь о тактичности, и это приводило ее в смущение.

Она распрямилась, сложив руки перед собой, и некоторое время смотрела на него. А он, одумавшись и вспомнив о приличии, слегка повел плечом и хитро, и в то же время трогательно улыбнулся.

— Полагаю, что так, — спокойно сказала она.

— Я слышал… — начал было он и осекся.

Она взглянула на него вежливо и терпеливо, явно не проявляя любопытства.

— Нет… Ничего. — Он плотно сжал губы.

— И я так думаю, — мягко добавила она. — А теперь скажи, что ты хочешь к чаю?

— Я не уверен, что вообще хочу чего-нибудь. — Он несколько рассердился, поняв, что она не попалась на его удочку.

Ее улыбка была доброй.

— А я совершенно уверена, что хочешь, — твердо заявила она. — Как насчет оладий? Тостов? Или торта? Я случайно узнала, что повар приготовил твой любимый торт с грецкими орехами. Наверняка ты съешь кусочек?

Он состроил гримасу, выражая недовольство.

— Честно говоря, папа, это уже слишком! — Она неожиданно и искренне засмеялась. — Не могу понять, почему они все так о тебе заботятся? Просто удивительно, как это они не бросят тебя, чтобы ты сам расхлебывал кашу, которую заварил.

Он с достоинством распрямил плечи.

— Потому что я самый справедливый и разумный хозяин. И всегда таким был.

Она усмехнулась.

— Чепуха! Это потому, что они любят тебя, ты, старый грешник! Как и все мы! — Она наклонилась и чмокнула его в щеку, не обращая внимания на его притворную неприязнь к таким типично женским штучкам. — Итак, я полагаю, остановимся на торте. Ты всегда предпочитал его. Пойду принесу. Тебе уютно?

— Конечно, конечно.

— Хорошо. — Ее рука задержалась на его плече. — Я недолго. Позвони в колокольчик, если я тебе понадоблюсь. — Она поднесла небольшой медный колокольчик к прикроватному столику и повернулась, чтобы уйти.

— Моя лапочка?

Услышав ласковое имя, которым он называл ее в детстве, она остановилась, замерев.

— У тебя все в порядке?

Она вернулась к постели, села на краешек и взяла его руку в свою.

— Конечно, все в порядке, папа. Конечно. Какие бы слухи до тебя ни доходили, забудь обо всем, что тебя беспокоит. Если бы я была несчастлива, если бы со мной случилась беда, к кому бы я прибежала?

Секунду, или, может быть, долю секунды это вызывающе-щемящее «лапочка» эхом звучало в ее голове, отчего ее голос стал мягким и теплым. Этого было достаточно, чтобы успокоить его. Она нежно похлопала его по руке и поднялась.

— Вернусь через пять минут.

Он проводил ее взглядом до двери. Почему он так неожиданно и четко вспомнил некрасивую и чрезмерно худенькую маленькую девочку с горящими любопытством глазами и приятным тихим голосом; весьма чувствительного ребенка, стремящегося быть послушным, однако довольно упорного, когда возникала необходимость отстоять собственные позиции? Почему он так внезапно и настоятельно ощутил потребность пожалеть о чем-то… О чем? Он устал. Проклятая простуда. Она была добрым ребенком. И умным. Очень умным. Вся в него, подумал он.

И закрыл глаза.

Тикали часы. В камине потрескивал огонь.

Дафни очень уверенно вошла в комнату, поставила поднос на стол у окна. Повернулась.

— Папа?

Ее голос утонул в тишине, точно камень в воде.

Она приблизилась к постели. Тишина была гнетущей. Даже дыхание не нарушало ее. Его руки, смуглые и узловатые старческие руки, мирно покоились на шелке одеяла.

— Папа!

Ей не надо было прикасаться к вялой, уже остывающей коже, чтобы понять — смерть взяла его к себе. Она села на постель рядом с ним, сложив руки на коленях, глядя на лицо, которое знала всю свою жизнь. Только теперь она увидела, как оно изменилось. До этого момента оно всегда оставалось одинаковым. Многие-многие годы. Лицо, которое с любовью смотрело на нее и на котором была написана уверенность в будущем. Оно всегда было рядом. А теперь его не стало.

Много позже, когда дневной свет за окном начал меркнуть, она поднялась, позвонила в колокольчик и ждала, сдержанная и спокойная, пока дверь не открылась и в комнату не заглянула Мэри.

— Да, мисс? О! Боже всемогущий, мисс!..

— Да. Мне очень жаль, Мэри. Вы не позвоните доктору Листеру? Я полагаю, мы должны известить его.

— Д-да, мисс. О Боже, мисс… о-о-о… — приложив передник к лицу, Мэри бросилась вон из комнаты, чтобы сообщить страшную весть и приступить к последним обрядам, которые живые совершают над мертвыми.

Дафни подошла к окну. Она попрощалась с отцом и теперь стояла, с закрытыми глазами прислонившись к выцветшим, пахнущим затхлостью бархатным шторам, которые помнила столько, сколько помнила себя.

Тоби. Надо позвонить Тоби и сообщить ему.

Память всколыхнула в ее сознании картины, более реальные, чем то состояние опустошения, в котором она сейчас пребывала. Прошлое, словно река, потоком неслось мимо нее.

Она скажет Тоби потом, когда он придет домой. Нет смысла разыскивать его сейчас. Она скажет обо всем, глядя ему в глаза. В этом было некоторое утешение.

Только так она узнает, действительно ли он будет горевать.

Бледнолицый угловатый господин в пыльном пиджаке с высоким старомодным воротником аккуратно положил перед ней на столе документ, который только что прочитал.

— На этом завещательный отказ недвижимости заканчивается, — тихо сказал он. — Надеюсь, здесь все ясно?

Дафни, пребывая в состоянии шока, не осмеливалась взглянуть на мужа.

— Могу я задать вопрос? — Голос Тоби был убийственно спокойным.

— Разумеется.

— Когда Амос — мистер Андерскор — изменил первоначальное завещание?

Мужчина бросил страдальческий взгляд поверх очков в форме полумесяца.

— Мистер Смит, я…

— Когда? — Слово прозвучало резко, как удар хлыста.

Фрэнк Ли пожал плечами.

— За два дня до смерти.

— Понятно. Он как-то объяснил это?

Мужчина сильно колебался. Было совершенно очевидно, что разговор ему неприятен.

— Да, — сказал он. — Но я должен заметить, что конфиденциальный характер…

— Понятно, — прервал его Тоби.

Дафни сидела совершенно неподвижно, опустив голову, глядя невидящими глазами на пальцы рук в черных кружевных перчатках, которые лежали на черной юбке. Она предполагала, что чтение завещания отца будет мучительным, но не влекущим за собой никаких новых событий. Однако она ошибалась. Оно вызвало потрясение, к которому оба они не были готовы. Большей частью имущества отец распорядился так, как и ожидалось. Дом в Айлинггоне и основная часть его обстановки теперь принадлежала Дафни. Некоторое количество денег и акций, а также отдельные вещи получили тетушки из Йоркшира. Маленький Амос стал владельцем значительной суммы денег, вверенных попечению. Но то, как Амос Андерскор распорядился сорока пятью процентами акций, которые, как всегда считалось, будут находиться в руках Тоби, было для последнего как гром среди ясного неба. Лишь девятнадцать процентов из них были завещаны Тоби. Двадцать шесть оставшихся Амос завещал своей дочери, передав, таким образом, под контроль Дафни более половины акций Андерскоров.

Она посмотрела на Тоби. Два красных пятна алели на его щеках. Губы были плотно сжаты.

У нее упало сердце.

— Ну что же. — Испытывая явное облегчение, что этот неловкий момент миновал, Фрэнк Ли положил свои длинные худые руки перед собой на стол жестом, означающим, что дело завершено. — Я полагаю, вопросов больше нет? Могу ли я, миссис Смит, высказать вам свое соболезнование в связи со смертью вашего отца? Он был моим близким другом. Я глубоко любил и уважал его, и восхищался им как личностью. Нам будет не хватать его.

Дафни пробормотала слова благодарности, каждой своей клеточкой ощущая присутствие мужа и то, как напряглось его тело, готовое в любой момент взорваться яростью.

— Если вам понадобится моя помощь, я полагаю, вы свяжетесь со мной без колебаний? — Ли поднялся, обошел вокруг стола и протянул руку.

В ответ она протянула свою.

— Благодарю вас. — Тоби также пожал его руку с холодной вежливостью и проследовал за ней к двери.

Когда они оказались вдвоем в полумраке пустынного коридора, Дафни повернулась к нему:

— Тоби…

— Не здесь, Дафни. — Он решительно взял ее под руку и увлек за собой к входной двери. — И не сейчас. Объяснения — а ты, без сомнения, должна объясниться со мной — могут подождать до дома.

Она отстранилась от него.

— Объяснения? Что ты имеешь в виду? — Весь ее вид говорил о том, что она искренне поражена его словами.

Он поднял руку и остановил такси. Неуклюжий черный автомобиль подкатил как можно ближе к кромке тротуара и остановился рядом с ними. Тоби чуть было не сорвал дверцу с петель, открывая ее для Дафни.

— Тоби…

— Садись, — бросил он сквозь зубы.

Она расположилась на заднем сиденье, забившись в угол как можно дальше от него. Как только до нее дошел весь смысл несправедливых обвинений, волна неподдельной ярости поднялась в ней и неприятно заныло в груди. Она стиснула зубы, чтобы промолчать, чтобы не дать волю своему желанию закричать, и очень громко, в его побледневшее от гнева лицо.

Они остались наедине в гостиной своего дома, когда прислуга, приготовив чай на серебряном подносе и сделав книксен, удалилась. Он занял свое место у пустого камина. Она стояла, внешне спокойная и сдержанная.

— Итак, — тихо начал Тоби, — дело Андерскоров в конце концов оказалось в твоих руках. Должно быть, в сознании твоего отца произошел чрезвычайный поворот, если он изменил завещание.

Пока они ехали в такси, ей пришлось проявить силу воли и усмирить гнев, заставив здравый смысл подавить боль и обиду. Она глубоко вздохнула.

— В наших руках, Тоби. В наших. Компания Андерскоров была и есть наша. Ничего не изменилось. Какое имеет значение, на чье имя зарегистрированы акции?

В ответ он хмыкнул с издевкой.

Слегка дрожа от усилий сохранить хладнокровие, чтобы четко мыслить и не дать возможности новой оглушительной волне ярости охватить ее, она продолжала говорить:

— Если ты подозреваешь меня в том, что я каким-либо образом повлияла на отца, позволь сказать тебе, что ты глубоко заблуждаешься. Мы никогда не касались этого вопроса. Ни при каких обстоятельствах я не упоминала об афере Гринхэма — равно как и о чем-либо другом, если на то пошло. — В ее голосе неожиданно появилась язвительность. Желание досадить ему было непреодолимым. Но стоило ей только произнести эти слова, как она тут же пожалела о них. — Я только еще раз хочу сказать, что не вижу разницы между…

— Разницы? — Он сорвался с места и в один миг оказался перед ней, кипя возмущением. — Не говори чушь и не разыгрывай из себя невинную дурочку, Дафни. Это неубедительно. Я скажу тебе, в чем заключается различие. Можешь не соглашаться со мной, если хочешь. Всем известно, что управление компанией должно было перейти ко мне. Всем. Как, ты считаешь, они посмотрят на это теперь? Каждая пустоголовая продавщица, даже сопляк посыльный будет знать, что произошло! Можно ли ждать от них уважения к человеку, если его распоряжение в любой момент может быть отменено его женой? Сколько раз ты и Беринджер будете сговариваться против меня тайком, за моей спиной?

— Я не стану этого делать!

— Неужели? Задумайся над этим, Дафни. — Его слова были пронизаны горечью. — В самом ли деле не будешь?

Чувствуя, как напряглось ее тело, она сложила руки на груди, пытаясь не позволить обиде и гневу выплеснуться наружу.

. — Я еще раз повторяю — это наша компания. Я не собираюсь вмешиваться в мелкие повседневные дела. Ты это знаешь. Что касается серьезных решений, мы всегда будем принимать их вместе в любом случае.

— Но я не получил то, что мне было обещано.

— Я знаю.

— Тогда почему? Почему твой отец не сдержал своего слова?

Она покачала головой в отчаянии.

— Тоби, я не знаю! Может быть, кто-то рассказал ему о деле Гринхэма.

— О, кто-то, без сомнения, донес ему, — очень тихо произнес Тоби.

Затянувшееся холодное молчание встало между ними стеной.

— И ты по-прежнему думаешь, что это сделала я? — Дафни поразилась ледяному спокойствию своего голоса. Он неприветливо взглянул на нее. Его красивое лицо оставалось непроницаемым.

— При сложившихся обстоятельствах трудно предположить, что все было иначе.

— При каких обстоятельствах? Ты искренне полагаешь, что я намеренно поехала к отцу — узнав, что он заболел, — чтобы убедить его сделать это? — У Дафни от негодования запылали щеки.

Испытывая горечь разочарования, Тоби находился в таком состоянии, что не мог прислушиваться к голосу рассудка, не говоря уже о том, чтобы признать себя неправым. Он намеренно позволил молчанию ответить за него.

— Ты заслуживаешь презрения, — сказала Дафни.

— Возможно.

Атмосфера в комнате накалилась и наполнилась колкостью и язвительностью.

Тоби отвернулся, чтобы выйти из комнаты.

— Я не оказывала влияния на отца, Тоби, — очень тихо сказала Дафни. — Клянусь.

У двери он остановился и оглянулся.

— Но кто-то же, черт побери, сделал это, — ответил он, — и я знаю, кто остался в проигрыше.

В конце концов она вышла из себя.

— В проигрыше? Как ты можешь говорить об этом? Что ты потерял, Тоби Смит? Обещанное управление компанией, которая стала твоей благодаря мне? А я? Я потеряла отца, Тоби! Отца! Ты об этом подумал? — Слезы ярости и горя душили ее. — Ты хоть на минуту задумывался об этом?

Сдержанно и спокойно он закрыл за собой дверь.

Дафни долго стояла, не двигаясь с места. Потом подошла к столу, на котором стоял поднос с чаем. Она налила в чашку молока, вцепившись в ручку кувшина с такой силой, будто намеревалась сломать ее, затем подняла чайник. Его носок позвякивал о край чашки, слегка касаясь его. Она не заметила, как пролила чай на белую накрахмаленную скатерть, и со стуком опустила чайник на стол.

— Будь оно все проклято! О, будь оно все проклято! — с несчастным видом она бросилась в кресло, закрыла лицо руками и зарыдала.

Мокрое пятно достигло края стола. Капли чая одна за другой стекали на узорчатый ковер.

Разлад, возникший в их отношениях, было не так-то легко уладить. Слова, торопливо и необдуманно брошенные с обеих сторон, были чрезмерно резкими, а разочарование Тоби — слишком сильным. Атмосфера в доме стала невыносимой.

Дафни, которая всегда старалась принести в семью покой, в этом случае была настроена не менее решительно, чем Тоби. Ей пришлось признаться самой себе, как несчастлива она была. Ссоры и скандалы претили ее мягкой и доброй по природе натуре. Горькие слова и страшная, внезапно поселившаяся в их доме враждебность, преследовали ее, лишив покоя. В течение недели, последовавшей за их ссорой, она долгие часы проводила в Айлингтонском доме под видом того, что ей необходимо привести в порядок дом отца. Она бродила из комнаты в комнату, вспоминая то, что они говорили друг другу, и все чаще думая о недосказанном. Она почти не встречалась с Тоби, а если этого требовали обстоятельства, они обменивались краткими и неизменно холодными репликами.

Однажды она разбиралась в мансарде Айлинггонского дома. И тут ей пришел в голову до нелепого простой и в то же время неприемлемый ответ на мучившие ее проблемы. С засученными по локоть рукавами, с мокрым от пота лицом, в маленькой душной комнате под самой крышей она наткнулась на свои детские игрушки и крошечную колыбельку, которую кто-то спрятал в дальнем углу дома — зачем?

Ждали появления второго ребенка? Ребенка, которому не суждено было родиться? Она вертела в руках старую потрепанную куклу. Еще один ребенок.

Солнце проникало в комнату сквозь небольшое оконце. В его лучах танцевали пылинки.

Еще один ребенок.

Она была уже немолода. С каждым годом, даже с каждым месяцем сходил на нет шанс зачать и выносить еще одного ребенка.

Тем более что каждую ночь Тоби проводил в клубе — или где он там действительно бывал. А возвращаясь домой, ночевал в спальне, некогда предназначавшейся для гостей, а теперь с общего согласия ставшей его комнатой. Ее надежды угасали навсегда.

Она устало смахнула прядь волос с разгоряченного лица, оставив на щеке след пыли.

Но существовало такое понятие как сделка.

— Нет, — вслух произнесла она. А потом повторила. — Нет! — Она поднялась на ноги, швырнув куклу в угол. — Нет! К черту, будь оно неладно.

— Привет! — раздался внизу знакомый голос. — Дафни? Где ты там?

— Да, я здесь.

Аккуратно причесанная головка Рейчел появилась у ее ног. Она заглядывала в комнату сквозь расшатанные перила.

— О Боже, — мягко улыбнулась она, — эта картина напоминает театральные декорации. Разве твой отец никогда ничего не выбрасывал?

— Очень мало и очень редко, грустно улыбнулась Дафни. — А ты что здесь делаешь?

— Так вот как ты меня встречаешь? — Рейчел уселась на верхнюю ступеньку, не заботясь о том, что может запачкать дорогие на вид кремовые брюки. — Я приехала в Бейзуотер, и мне сказали, что ты здесь. Так я оказалась в этом доме, чтобы посмотреть, чем это ты тут занимаешься.

— Если бы ты могла мне помочь, — вставила Дафни, хитро поглядывая на Рейчел.

Та улыбнулась и пожала плечами.

— Слышала ли ты когда-нибудь, чтобы я кому-то помогала? Но я не возражаю посидеть и посмотреть, как ты работаешь.

Дафни засмеялась, стряхивая пыль с рук.

— Я думаю, на сегодня достаточно. Как насчет чашки чаю?

— Звучит весьма привлекательно. — Рейчел с готовностью вспорхнула со ступеньки и легко побежала вниз по узкой лестнице.

— Боюсь, нам придется приготовить его самим. Дом закрыт. Здесь никого нет.

— Уверена, что мы справимся. — Рейчел шла впереди. Было необычно слышать, как каждый ее шаг эхом разносится по пустынному дому. Комнаты по обе стороны стояли пустыми или почти пустыми, утратив былое тепло и сохранив лишь воспоминания о прошлом. Рейчел задержалась на главной лестнице. — Каким странным кажется дом, когда в нем никто не живет.

— Да, — услышала она короткий ответ.

Рейчел посмотрела на Дафни и промолчала. Ее легкие ноги едва касались ступеней, когда она сбегала вниз.

Устроившись за кухонным столом, в центре которою между ними стоял чайник, она спросила с неожиданной прямотой:

— У тебя все в порядке?

Дафни была застигнута врасплох и не знала, что ее чувства отразились на лице, но очень твердо ответила:

— В порядке? Разумеется. А почему бы и нет?

Рейчел почесала свой носик длинным ногтем с ярким пятном лака.

— Я старая торговка. К тому же во мне течет цыганская кровь. — Забавно изогнув дуги красивых бровей и слегка изменив голос и акцент, что придало ее внешности некоторую вульгарность, Рейчел в одну секунду стала похожа на обычную рыночную торговку.

— Рейчел! — Дафни фыркнула, чуть было не поперхнувшись чаем.

— Я видела Тоби, — сказала Рейчел.

— А-а… — Смех Дафни замер. Она взяла чашку и отхлебнула глоток. — И что же он тебе сказал?

Рейчел закурила сигарету, прищурила глаза от дыма, потом загасила спичку.

— Не очень многое. Но для меня достаточно, чтобы сообразить, что к чему. Ты забываешь, как хорошо я его знаю.

— Лучше, чем я, — мрачно заметила Дафни.

— Вполне возможно, — сказала Рейчел с грубоватой откровенностью. — Помни, я знала его всю жизнь. И никогда не была за ним замужем. — Она пожала плечами. — На мой взгляд, супружество — не лучший способ узнать друг друга.

— Тебе не кажется это странным?

Рейчел покачала головой.

Они долго сидели в молчании.

Рейчел вертела в руках сигарету, глядя на нее невидящими глазами.

— Как забавно, — наконец произнесла она. — А ведь я ненавидела тебя. Ты знала об этом? В самом деле, ненавидела. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что я буду на твоей стороне против Тоби, я бы рассмеялась ему в лицо.

Дафни уставилась на нее, потрясенная.

— Ненавидела меня? Меня? Но почему?

Рейчел повела плечом.

— Потому что хотела, чтобы Тоби стал моим. Я была сильно увлечена им. Просто была без ума от него несколько лет. Когда я узнала, что он собирается жениться на тебе, я готова была перегрызть тебе глотку.

Дафни молча смотрела на нее, едва заметно нахмурив брови.

— Забавно, — повторила Рейчел и сделала быстрый, грациозный жест рукой. — Теперь это все позади, будто было не со мной. — Сначала я видела, как это происходит с другими. Потом пережила сама. — Легкая улыбка тронула ее губы.

Дафни, не привыкшая выслушивать чужие, пусть и добровольные, откровения в той же степени, в какой Рейчел привыкла посвящать в них других, смотрела на нее с легкой настороженностью.

— Так тебе теперь не нужен Тоби?

— О Боже, нет. Можно сказать, я уже отвыкла от него и довольно неожиданно. В прошлом году. — Рейчел затянулась сигаретой, наблюдая за струйкой дыма. — В прошлом году жизнь меня многому научила.

— Рейчел…

Рейчел не обратила внимания на то, что Дафни прервала ее.

— Фи знала об этом. Как всегда, она нащупала больное место. Единственный мужчина, которого я не могла подчинить себе. — Она положила подбородок на руки и стряхнула пепел в блюдце. — Это нетипично для меня. — Она криво усмехнулась. — А теперь? Нет. Теперь мне не нужен Тоби. Вообще-то говоря, мне никто не нужен. По крайней мере… — Она задумалась, видимо, намереваясь сказать что-то, пожала плечами и покачала головой. — Не на дурочку напали. Так что я завещаю его тебе. Вот почему я не собираюсь наблюдать со стороны, как ваша семья разваливается на части, и хочу слегка вмешаться в ваши отношения. Все дело в проклятых акциях, не так ли?

— Да.

— Почему отец изменил решение, ты не знаешь?

— Нет. Мы никогда не говорили об этом, честное слово. Я только могу предположить, что до него дошел слух… кто-то рассказал ему о провале того проекта. Тоби считает, что это сделала я.

— А это не так?

— Разумеется, нет.

Рейчел подняла руки, успокаивая Дафни:

— Извини.

Дафни с несчастным видом скребла кухонный стол сломанным ногтем.

— Для тебя это важно?

— Что?

— Я говорю об акциях — важно ли для тебя, у кого из вас будет контрольный пакет?

Их глаза встретились в полном и тревожном для Дафни понимании. Подобные мысли уже приходили ей в голову, когда она была на мансарде.

— Нет, — сказала она. — Неважно. Не настолько, насколько следовало бы. Но меня волнует то, что он сказал. То, что он думает, будто это сделала я.

— Вернее, он говорит, что думает, будто это сделала ты, — мягко поправила ее Рейчел.

Дафни упрямо покачала головой.

— Из этой ситуации есть выход, — тихо сказала Рейчел. — Должно быть, ты уже думала об этом? Конечно, все зависит от того, насколько ты хочешь положить конец вашей враждебности и уладить дело миром.

Дафни подняла голову и посмотрела на нее прямым и открытым взглядом.

— Отдать ему акции?

— Да. Это единственное, что сможет удовлетворить его.

— Я знаю. Но нет. Категорически нет.

— Разумеется, нет. — Рейчел криво усмехнулась. — Чудесная фея из меня получилась. — Она подняла чашку. — Есть еще чай в чайнике?

Дафни налила ей чай не совсем твердой рукой.

Рейчел взяла чашку и задумчиво отпила глоток.

— Он не будет извиняться, — сказала она, — если ты ждешь именно этого.

— Даже если бы он стал извиняться до самого Рождества, это не имело бы значения, — сухо заметила Дафни. — В любом случае, об этом не может быть и речи. Почему он должен извиняться за что-то, что искренне считает правдой?

Рейчел подняла глаза к потолку.

— Боже мой, Боже мой, — тихо сказала она. — Вот они — радости супружества.

Дафни бросила на нее резкий взгляд и уловила в глазах нечто проказливое. И густо покраснела.

Рейчел опустила голову, чтобы скрыть улыбку, и сделала вид, что помешивает чай.

— Я хочу быть счастливой, но не могу быть счастливой, ля-ля-ля-ля-ля-ля! — Филиппа, сделав несколько легких танцевальных па, остановилась у окна, глядя на крыши Пимлико. — Почему бы нам не сходить на рынок и не повидаться с Рейчел? — крикнула она. Проведя пальцем по подоконнику, она хихикнула: — Хьюго, ты только посмотри на этот подоконник! Он грязный! — Она повернулась и побрела обратно на кухню, где на единственном стуле сидел Хьюго сгорбившись над столом. Поцарапанный старый стол был завален деталями разобранных часов. Подойдя к нему сзади, она обвила его шею руками, прижавшись щекой к мягким прямым волосам. — Тебе нужен кто-то, кто стал бы ухаживать за тобой, мой дружок. Вот что тебе нужно. Так мы пойдем?

— Что? Куда? — Хьюго не поднимал головы, увлеченный своим занятием.

— На Петтикоут Лейн, — терпеливо повторила Филиппа, — поздороваться с Рейчел.

— Мне бы не хотелось.

Тень раздражения мелькнула на лице Филиппы, но она старалась сохранить в голосе веселость.

— Тогда в парк? В парк мы пойдем? Такой чудесный день — настоящее бабье лето. Вряд ли оно простоит долго.

— Нет.

Филиппа выпрямилась, прикусив губу.

— В таком случае, чем бы ты хотел заняться?

Он смахнул волосы с глаз.

— А мы всегда должны хотеть делать что-то?

— Нет, конечно, нет.

Наступила неловкая тишина. Филиппа стояла, сложив руки и поджав губы, решительно настроенная молчать. Глаза ее неожиданно и подозрительно стали влажными.

Хьюго, сосредоточившись на том, чтобы укрепить крошечное маятниковое колесико, не поднимал на нее глаз.

Она повернулась и с угрюмым видом зашагала опять в гостиную. Ее попытка хоть немного развеселиться не удалась. Ока села в кресло, из подлокотника которого щетиной торчала волосяная бортовка, подняла газету, валявшуюся на полу, подогнула под себя ноги и уставилась на расплывающиеся буквы невидящими глазами.

— Флип, извини, Пожалуйста, не огорчайся. — В дверях появился Хьюго. Рубашка без воротника расстегнута у шеи, рукава пуловера обтрепаны, на одном из них дырка, вокруг которой свисали нитки. Прямые волосы упали ему на глаза, и он нетерпеливым движением отбросил их назад. На худощавом лице слишком резко выделялись скулы, большой подвижный рот вытянут в напряженную, неулыбчивую линию, что в последнее время стало случаться с ним все чаще.

— Я не огорчилась. — Она не поднимала головы.

— Мы можем погулять, если хочешь.

— Мне все равно.

— О, ради всего святого!

Она повела плечами. Перевернула страницу.

— Пожалуйста, не дуйся на меня и не будь такой угрюмой.

— Угрюмая? Я? Мне это нравится! — Она швырнула газету и листы разлетелись по полу небольшой комнаты. — Посмотри на себя, Хьюго! Вот уже несколько недель ты ходишь с жалким видом, сам не свой — ничего не хочешь делать, никуда не хочешь идти — не хочешь видеть меня… — Предательские слезы вот-вот готовы были хлынуть из глаз.

— О, не будь такой глупенькой. Конечно, я хочу тебя видеть.

— Тогда почему я этого не чувствую? Хьюго, что случилось с тобой?

— Ничего. Ничего со мной не случилось.

— Ты все время твердишь одно и то же! — Она вскочила с кресла и поймала его за руку, когда он отвернулся от нее. — Хьюго, ради Бога, что происходит?

Он выдернул руку.

— Филиппа! Прошу тебя! Не начинай все сначала! Я не могу переносить твое постоянное нытье.

— Что? — Она сделала шаг назад с побледневшим лицом, потом ее щеки запылали неподдельным гневом. — Нытье? Вот как ты думаешь обо мне? Ты сам ходишь как в воду опущенный. Я не могу добиться от тебя ни слова. Все, что я ни скажу — не так, все, что ни сделаю — тебе не по нраву.

— Флип!

Она кричала на него, уже не в силах сдержать себя.

— Почему ты не хочешь признаться в этом — почему ты просто не скажешь, что больше не любишь меня. — Слезы застилали ей глаза, она пыталась найти свой жакет, который бросила на спинку кресла.

— Флип, прекрати! Пожалуйста! Разумеется, я люблю тебя, разумеется, я хочу видеть тебя… я ведь говорит тебе — у меня проблемы с работой…

— Какое это имеет отношение ко мне? — Она повернулась к нему спиной с мокрым от слез лицом и беспомощно развела руками. — Хьюго, почему ты отыгрываешься на мне?

— Я не делаю этого.

— Делаешь!

— Нет…

— О, ради Бога, не будь такой… — он осекся.

Она неожиданно успокоилась, но в ее спокойствии таилась опасность.

— Инфантильной? — очень тихо сказала она за него. — Ты это собирался сказать?

Он не ответил.

— Понятно. — Она сунула руки в рукава жакета, схватила со стола сумочку. Ее щеки стали пунцово-красными.

— Флип… не уходи так.

Она повернулась и, вздернув подбородок, посмотрела ему в лицо.

— Я надоедливый ребенок, Хьюго, который постоянно ноет. Конечно, тебе совсем не нужно, чтобы этот надоедливый ребенок вмешивался в твои, — она бросила презрительный взгляд на кухонный стол с разбросанными часовыми деталями, — в твои взрослые дела?

— Флип!

Она хлопнула дверью с такой силой, что та опять распахнулась. Хьюго подбежал к окну. Она уже вышла из парадной двери и сбегала по ступеням, не чувствуя под собой ног, затем через дорогу — все дальше от него. Он распахнул окно и высунулся по пояс.

— Филиппа! Флип!

Она не остановилась и не обернулась.

— О, черт! — Он с шумом закрыл окно и стоял, опершись ладонями о широкий подоконник, опустив голову и крепко зажмурив глаза.

Филиппа шла очень быстро, до боли закусив нижнюю губу. Слезы бежали по лицу, но она не обращала на них внимания. Ей придется посмотреть правде в глаза. Он больше не любит ее. Это совершенно очевидно. Не менее очевидно и то, что он не нашел в себе мужества — или наглости? — признаться в этом. Ну что же, в таком случае ей придется действовать за двоих. Убеждение росло и крепло в ней вот уже несколько недель. Теперь она была в этом уверена. В конце концов, все встало на свои места. То было романтическое приключение — солнце, цветы, горы, океан — всего лишь приключение.

Она вошла в ворота маленького парка и тут же опустилась на скамью, не обращая внимания на юную парочку, которая сидела на ней и с любопытством поглядывала на Филиппу.

Она не вернется к нему. Она была уверена, что он не будет искать встречи с ней. За прошедшие несколько недель это она, именно она звонила ему по телефону в офис или оставляла бессмысленные, но полные любви записки, либо неожиданно появлялась у него в квартире с булочками или бутылкой вина, и именно она при каждом расставании взволнованно спрашивала: «Когда я увижу тебя снова?»

Больше этого не будет.

Теперь Филиппа плакала не стесняясь. Она сунула руку в сумочку, нащупывая носовой платок.

— Извините, с вами все в порядке? — Девушка, сидевшая на скамейке, обращалась к ней со смешанным чувством смущения и сочувствия.

Филиппа высморкалась.

— Да. Все хорошо. — Она встала и, распрямив спину, пошла сама не зная куда.

В общежитие она вернулась лишь вечером. Она стерла ноги до водяных пузырей, нос был забит, и она с трудом дышала, глаза были заплаканы, но, по крайней мере, она успокоилась. Но боль осталась с ней, ибо разбитое юное сердце — это мучительные страдания, которые невозможно забыть никогда.

— Это ты, Филиппа? — Невысокая темноволосая девушка выглянула из соседней комнаты, когда Филиппа пыталась вставить ключ в замочную скважину. Филиппа не оглянулась, сделав вид, будто занята замком. — Тут тебя разыскивал этот твой молодой человек. С ним разговаривала Бидди…

— Что? Когда? — Филиппа метнулась к ней.

— Сегодня, после… О Боже, что с тобой?

— Мы… мы поссорились…

— А, так вот в чем дело. Он звонил. К счастью, этой старой кошки не было на месте, — я уверена, она ничего бы не передала, — так что трубку взяла Бидди.

— Что он сказал?

— Ничего.

— Что значит, ничего?

Девушка пожала плечами со значительным видом.

— То и значит. Он просто сказал, кто звонит и спросил тебя. Бидди ответила, что ты еще не вернулась и поинтересовалась, не хочет ли он передать тебе что-нибудь. Он сказал — нет. — Она нахально улыбнулась и подмигнула. — Слишком личное, да? Продолжай в том же духе… эй, ты куда?

— В Пимлико.

— Но, Флип, милая — уже почти семь. Ты не успеешь вернуться к девяти. Она запрет дверь на замок.

— Ну и пусть. — Филиппа понеслась вниз по лестнице. — О черт! — Она резко остановилась на ходу, стремглав помчалась обратно к двери и засуетилась с ключом. — Деньги. Деньги, деньги, деньги. И чистый носовой платок. О, вот это да! Вы только посмотрите на меня! — Краешком глаза она увидела свое взъерошенное отражение в маленьком зеркале над камином. Она наклонилась поближе к нему, состроила гримасу, пробежав пальцами по волосам. — Боже, какое страшилище! — Она схватила копилку с каминной полки и начала трясти ее. Пара шиллингов и шестипенсовик выскользнули из узкой щели и упали на пол.

— Ага, — темноволосая девушка стояла в дверях, наблюдая за тем, как Филиппа мечется по комнате, — так вот где ты хранишь свою добычу? Теперь буду знать.

Филиппа ползала по полу, собирая монеты.

— Немного же тебе достанется. Все, что добудешь — твое. — Она бросила девушке ключи и метнулась обратно к двери. — Будь душкой, закрой за мной… — и исчезла, стуча каблучками по лестнице, с развевающимися волосами и полами пальто.

Автобус полз как черепаха, по почти безлюдным улицам. Филиппа сидела и смотрела в окно, мысленно моля неуклюжую махину поторопиться. На каждой остановке входили и выходили пассажиры. Медленно, очень медленно. Казалось, на каждой остановке «по требованию» стояли пассажиры с вытянутой рукой. Монотонно звонил сигнальный звонок: один раз — остановка, два раза — отправление. Она думала, что сойдет с ума от этого звука.

Кондукторша, пышная и добродушная особа, сидела на своем месте с билетной машинкой на огромном животе. Она весело улыбалась и заговаривала то с одним, то с другим понравившимся ей пассажиром.

— Вот так, моя дорогая, здесь осторожнее, не забудьте про ступеньку.

Наконец она добралась до места. Почти восемь часов. Наверняка он никуда не ушел! О Боже, прошу тебя, не дай ему никуда уйти. Она промчалась, распахнув пальто, от остановки до знакомого угла и машинально подняла глаза к окну на втором этаже маленького ветхого дома где-то в середине квартала.

Оно было темным.

Волей-неволей она замедлила бег до быстрой ходьбы; сердце бешено колотилось, отдаваясь болью в груди. Было еще не очень темно. Возможно, он просто не включил свет.

Она вбежала по ступеням к входной двери, распахнула ее и ступила на узкую темную лестницу. Ключ, который дал ей Хьюго, как только переехал в эту маленькую квартиру, был уже наготове. Крохотная площадка тоже была не освещена. Она нащупала выключатель. В тусклом свете голой электрической лампочки на стенах заплясали тени.

Она вставила ключ в замочную скважину и открыла дверь.

— Хьюго? Хьюго, это я…

Света нигде не было. Ни единого звука не доносилось до нее. В комнате было холодно. Необычный сильный запах ударил ей в нос, но она не могла определить его.

— Хьюго? — С тяжелым сердцем она вошла в неприбранную комнату. Все было так, как она оставила — газета на полу, старое большое кресло, стоящее криво. Она машинально поправила его, направляясь к кухонной двери. — Хьюго? — снова окликнула она, почти ни на что не надеясь. — Это Флип.

Дверь в кухню была распахнута настежь. Она заглянула за дверной косяк. И застыла на месте.

Хьюго сидел, повалившись на стол, его светлая голова уткнулась в разбросанные детали часов. Она сразу заметила пустую бутылку из-под виски, что лежала рядом с ним, маленькие картонные упаковки, которые валялись среди деталей, и перевернутый стакан.

— Хьюго! — Она подлетела к нему, схватила за плечи и начала яростно трясти.

Он был невероятно тяжелым. Его рука свалилась со стола и повисла, точно у сломанной брошенной куклы.

— Хьюго! Проснись! — Она дрожала от ужаса. Схватив одну из картонных упаковок, она увидела, что это аспирин. Несколько упаковок — и все пустые. — О Боже! — Ее желудок не выдержал. У нее начались рвотные позывы; усилием воли она подавила их. Потрогала его лоб. Он был еще теплым. Потом наклонилась к его рту, коснувшись волосами его щеки. Он дышал; дыхание было неглубоким и жестким, но все-таки он дышал. Сомкнутые веки дрожали.

— Хьюго, проснись! Ты должен проснуться! — Она инстинктивно пыталась заставить его распрямиться, но не могла справиться. — Прошу тебя! Хьюго!

Он застонал и повернул голову.

Находясь почти в истерическом состоянии от облегчения и ужаса одновременно, она попробовала перекинуть безжизненную руку через свое плечо, чтобы посадить его прямо.

Он опять закрыл глаза.

— Хьюго, нет! Слушай меня! Открой глаза! Хьюго — пожалуйста… — Она говорила, задыхаясь от рыданий.

Он опять застонал и пошевелился. Его движения были судорожными.

— Доктор! — вспомнила она. — Я должна вызвать доктора! Хьюго, я хочу помочь тебе!

Его рука поднялась, пытаясь ухватиться за ее руку, но вновь безвольно повисла. Глаза закатились под лоб.

Она взяла его за руку.

— Я недолго. Обещаю тебе.

— Не надо… док… — только и сумел вымолвить он.

— Что?

Он сделал сверхчеловеческое усилие.

— Не надо… доктора… — последний слог он произнес с трудом, хватая ртом воздух.

— Хьюго, ты умрешь!

Он неистово замотал головой. Одна из деталей до крови поцарапала его щеку.

Она опустилась радом с ним на колени.

— Хьюго, я должна позвать кого-нибудь на помощь — я не знаю, что делать! Я не могу позволить тебе умереть! Я не дам тебе умереть! Пожалуйста, Хьюго, прошу тебя! Не спи! Телефон-автомат почти у самого дома. Я вернусь через пару минут. Хьюго — не спи! — Она схватила его за плечи и невероятным усилием заставила распрямиться. Он закачался, соскользнул со стула и упал. Голова оказалась на полу, глаза закрылись.

Филиппа оглянулась вокруг. На источенной деревянной сушильной доске стояли грязные чашка и блюдце. Она бросилась к раковине, наполнила чашку холодной водой и плеснула ему в лицо. Он судорожно глотнул воздух и закашлялся. И вновь открыл глаза.

Она повторила это еще раз, потом еще.

— ПРОСНИСЬ!

Он слабо зашевелился.

— Вот так. Постарайся двигаться. Только не засыпай. Ты меня слышишь? Не засыпай! — Она рылась в своей сумочке. — О Боже, должна же у меня где-то быть мелочь — а! — Зажав в кулаке горсть монет, она понеслась к двери, в одно мгновение преодолела лестницу и выскочила на улицу. Слава Богу, телефонная будка была свободна.

Ей достаточно было несколько секунд, чтобы вставить монету и дрожащим голосом попросить соединить ее с единственным человеком, к которому она могла обратиться за помощью с тех пор, как не стало матери.

Глава шестнадцатая

Скрип тормозов на углу улицы и резкий щелчок дверцы возвестил о прибытии Тоби. Спустя несколько мгновений он ворвался в комнату, на ходу сбрасывая с плеч пальто, шелковый шарф и смокинг и развязывая узел черного галстука.

— Флип?

— Я здесь. — Филиппа поднялась с того места, где она ползала вокруг Хьюго, не давая ему заснуть, разговаривая с ним. На ее лице было написано страдание. — О Тоби…

— Не мешай. — Двумя шагами Тоби пересек комнату и быстрым и легким движением сначала поднял Хьюго на ноги, затем перебросил через плечо.

— Что он принял? — Он направился на кухню со своей ношей, плечом распахнув дверь.

— Аспирин. И виски. Мне кажется, целую бутылку.

— Проклятый идиот. Ну, парень, давай, вставай на ноги. Надо избавиться от этой дряни. — Он грубо опустил Хьюго, поддерживая его сильной рукой, и наклонил над раковиной. — Говорят, это нелегкая процедура. Придется потерпеть. Так тебе и надо, черт тебя возьми. — Он силой заставил Хьюго открыть рот и бесцеремонно просунул туда два пальца.

— Тоби! Что ты делаешь?

— Делаю так, чтобы его тошнило. Поставь чайник. Соль. Здесь есть соль?

— В шкафу. — Она все еще дрожала, но уже немного успокоилась.

— Приготовь соленую воду. Крепко соленую и теплую. Быстрее.

Она трясущимися руками зажгла газ, поставила на огонь старенький чайник и потянулась за солью. За ее спиной Хьюго тужился от рвоты и кашля. Она вздрогнула.

— Вот так, дружище, еще, ну, давай.

Хьюго стонал и слабо сопротивлялся, пытаясь избежать грубого вмешательства своего непрошенного спасителя.

— Тоби, ты делаешь ему больно!

Тоби бросил на нее через плечо угрюмый взгляд. Она повернулась к чайнику.

Хьюго опять рвало.

— Поторопись, Флип.

— Иду. Я здесь. — Она насыпала соль в кружку и налила воду. От запаха она ощутила приступ тошноты.

— Хорошо. — Тоби повернул Хьюго и поставил к стене, поддерживая его. Потом поднес кружку ко рту. — Ну, Хьюго, старина, давай, пей.

Голова Хьюго безвольно повисла, глаза закрылись.

— Э-э, нет, это никуда не годится. — Тоби схватил Хьюго за волосы и поднял голову. — Не спать. Выпей это.

Филиппа не могла смотреть на Хьюго.

— Кофе, Флип, — быстро произнес Тоби. Он все еще бился над Хьюго, который делал бесполезные попытки сопротивляться. — Как можно более крепкий.

Она вновь поставила чайник, опустилась на колени и начала рыться в шкафу в поисках кофе.

— Я не могу найти — а! — вот он!

Наконец у Хьюго опять началась рвота.

— Молодец! Браво! — Голос Тоби был решительный и холодный, лишенный всяких эмоций. На крохотной кухне пахло, как от навозной кучи. — Открой окно, Флип. И в комнате тоже. Ему нужен свежий воздух. Ему нельзя сейчас спать.

Хьюго опять тошнило. Он повис над раковиной, поддерживаемый крепкой рукой Тоби, дрожа и стеная, бормоча бессвязные и бессмысленные фразы. Тоби вновь выпрямил его, подпирая одной рукой, в то время как другую протянул за кружкой.

— Последняя капля. Пей.

Хьюго качал головой. У него был жуткий вид: лицо смертельно бледное — лицо мертвеца, а не живого человека, глаза блуждали, не в силах сосредоточиться.

— Нет, — тихо сказал он. — Не могу. Нет.

— Флип, иди открой окно в комнате. — Это был приказ — пусть и спокойный, но все-таки приказ. Филиппа сделала, как ей было велено, и пока возилась с оконной рамой, она услышала резкий звук, которым мог быть только удар, затем судорожное от боли дыхание, затем голос Тоби, успокаивающий и безжалостно твердый. — Вот так-то лучше, дружище. Вот так. Еще немного. Хороший мальчик. — Хьюго что-то возбужденно лопотал. Потом последовал еще один приступ рвоты.

Филиппа остановилась, зажмурив глаза и зажав уши руками. Она стояла так, дрожа, глубоко вдыхая прохладный воздух из окна, борясь с собственным приступом тошноты. Потом опустила руки и подняла голову, когда душераздирающие звуки на кухне смолкли.

Она побежала к двери. Хьюго, все еще без чувств, сидел на стуле, опустив голову на стол. Рядом с ним стоял Тоби, методично вынимая золотые запонки из испачканной рубашки и закатывая рукава до локтей.

— Кофе, — резко сказал он. — И вскипяти еще воды. Нам всем понадобится кофе. — Он распрямился на секунду-другую, тряхнул широкими плечами, подготавливая себя. — Ну, давай, старина. — Он наклонился над Хьюго и просунул свою руку под его. — Давай погуляем, а? О нет, нет…

Хьюго опустил веки, голова свесилась на грудь.

Без излишних церемоний Тоби вновь схватил его за растрепанные волосы и легонько, но так, чтобы вызвать острую боль, ударил по лицу.

— Просыпайся, Хьюго — просыпайся! Ты не должен спать. Ты меня слышишь? Не спи. Или я тресну тебя как следует. Слышишь меня?

— Тоби! — Филиппа протянула руку в желании защитить Хьюго.

— Помолчи, Филиппа. Приготовь кофе. — Тоби с усилием поднял на ноги полубезжизненное тело Хьюго и поддерживал его за локоть. — Проснись, Хьюго. Шагай вместе со мной. Раз. Два. Вот так… — Хьюго сделал пару шагов заплетающимися ногами, споткнулся и чуть было не упал. Тоби заставил его распрямиться. — О’кей. Я держу тебя. А теперь еще раз. Левой, правой. Левой, правой. — Он шагал с Хьюго по неприбранной комнате, дошел до окна и повернулся. Хьюго едва волочил ноги по потертому ковру. — Распрямись, парень. Выше голову. Давай! Левой, правой — вот хороший мальчик. — Голос Тоби, резкий и несмолкаемый, побуждал Хьюго, то устрашая, то уговаривая его. — Какого черта ты это надумал, ты, безмозглый пень? Это уже лучше. Хорошо — так и продолжай — нет, Хьюго, — шагай! Шагай! Ты не должен сдаваться — ты не должен спать! Флип, когда-нибудь будет готов этот проклятый кофе?

— Он готов. — Филиппа не могла унять дрожь в руках и теперь стояла, глядя на отвратительное черное пятно на ковре от разлитого кофе. — Он был слишком горячий. Я добавила холодной воды.

— Умница. Ну-ка, Хьюго, выпей. — Тоби сбросил с себя Хьюго, и тот плюхнулся в кресло, вздохнув с облегчением и вновь свесив голову. Тоби тихонько засмеялся, но в его смехе не было ничего похожего на веселье. Он поднял голову Хьюго и приставил кружку к губам. — Не спи. Пей, — безжалостно сказал он.

Филиппа ходила вокруг. Ужас, который она испытывала все это время, ненадолго уступил место беспокойству.

— Тоби… я… то есть… ты уверен в том, что делаешь?

На его губах появилась улыбка, и тут же исчезла. Тоби не сводил глаз с лица Хьюго.

— Не стой над душой. Я делаю то, что нужно.

— Но откуда ты знаешь? Ты уверен, что не сделаешь больше вреда, чем пользы? Не позвать ли нам доктора?

— Конечно, позвать. — Все еще не спуская глаз с Хьюго, Тоби протянул ей пустую кружку. — Если ты хочешь, чтобы завтра газеты расписали по мелочам то, что здесь происходит и если тебя не волнует возможное преследование Хьюго.

— Но это лучше, чем дать ему умереть.

На сей раз он повернул голову. Он смотрел на нее с достойным одобрения терпением.

— Флип, ты думаешь, я делаю это впервые?

Она удивленно заморгала глазами.

— Попытки самоубийства случались и в окопах, просто об этом не писали. Если твой лучший друг пытается покончить с собой, то тебе ничего не остается, как спасать его. Никто другой не будет этого делать. Нет, Флип, это не в первый раз. И даже не во второй. — Он вновь поднял Хьюго, который не хотел держаться на ногах. — Мне бы чертовски хотелось надеяться, что в последний. Приготовь еще кофе, ладно?

— С ним все будет в порядке?

— Все будет хорошо. — Ответ прозвучал бескомпромиссно. — Он будет чувствовать себя некоторое время неуютно и страдать от мучительного похмелья, но все кончится благополучно. Если только мы не дадим ему уснуть. — Он одарил ее быстрой искренней улыбкой, прежде чем вновь взвалить Хьюго себе на плечи. — Надеюсь, вы никуда не собирались пойти сегодня?

Прошли долгие, изнурительные часы, пока не появились первые признаки улучшения. Часы разговоров, ходьбы, мольбы, увещеваний и еще одного приступа тошноты. Филиппа чувствовала себя как выжатый лимон, только самое решительное усилие воли удерживало ее от того, чтобы не свалиться на пол и не позволить сну овладеть ею. И только Богу было известно, как чувствовал себя несчастный Хьюго.

Яркие голубые глаза Тоби горели возбуждением. Он все время был настороже. По-видимому, он не ощущал ни усталости, ни напряжения.

— Ты не знаешь, что с ним произошло? — спросил он пару часов спустя, когда сумерки за окном сгустились в темную ночь, а они все ходили по комнате, поддерживая с обеих сторон по-прежнему безвольно свисающее тело Хьюго. Его руки лежали на их плечах. Однако уже появились признаки того, что кризис будто бы миновал.

— Я… — слезы, которые все время были так близко, теперь полились из глаз. — Я не знаю… В последнее время он был таким странным. Мы… мы поссорились. Сегодня днем. Тоби, я ушла от него. Я не понимала… я никогда не думала…

Тоби покачал головой.

— Ты думаешь, он пытался покончить с собой из-за этого? Сомневаюсь, Флип. Должно быть, на то есть более важная причина.

Она шмыгала носом с несчастным видом.

— Чем ему можно помочь? Пусть на то есть другая причина — а я уверена в этом, — все равно, Тоби, если он умрет, это будет моя вина! Моя! А я его так люблю! Как это могло случиться? Я не понимаю!

— Я уже сказал тебе, — голос Тоби был резок, — он не умрет. Можешь винить себя за это, если хочешь. Потому что, если бы ты не пришла, он вполне мог бы умереть. Скажи, он не оставил записку?

— Нет. По крайней мере, я ничего не нашла. Тоби — что могло заставить его поступить так?

— Понятия не имею. — Тоби слегка встряхнул Хьюго, заставив его поднять голову. Сомкнутые веки задрожали. — Но ты нам все расскажешь, парень, не так ли? — В его голосе не было и тени сомнения.

С рассветом и пением птиц за окном закончилась наконец самая длинная ночь в жизни Филиппы. Утомившись ничуть не меньше Хьюго, она приложила пальцы к покрасневшим от усталости и бессонницы глазам и потянулась. Позади себя она услышала голос Тоби — спокойный и почти до черствости жизнерадостный.

— Выпей это, Хьюго. Выпей все. Тебе надо много пить.

Хьюго что-то пробормотал.

— Пей, — настаивал Тоби. Затем, слегка повысив голос, обратился к Филиппе: — Ты уверена, что не хочешь чего-нибудь съесть, Флип?

— Нет, спасибо.

От запаха яичницы и тостов Филиппу замутило. Тоби, насвистывая, готовил себе еду, будто только что проснулся после крепкого двенадцатичасового сна. Теперь он сидел напротив хрупкого, изможденного Хьюго и с удовольствием уплетал то, что лежало на тарелке. Взгляд его ярких голубых глаз был пронзительным.

— Филиппа! Если ты не хочешь есть, выпей, по крайней мере, чашку чая. Не хватало только, чтобы мы ухаживали еще и за тобой.

Филиппа отошла от окна и взяла предложенную ей чашку крепкого горячего чая, необычайно успокаивающего и одновременно бодрящего. Она подняла голову. Хьюго смотрел на нее. Его глаза, окруженные глубокими тенями, ввалились. Невыносимая боль затаилась в них.

— Прости, — сказал он.

Она устало покачала головой.

— В этом есть моя вина?

— Нет. Прошу тебя, Филиппа — нет. Поверь мне.

— Тогда в чем дело? — спросила она поразительно спокойным голосом.

Тоби сидел неподвижно, глядя на них и прислушиваясь. На его лице была написана настороженность. Светлые вьющиеся волосы аккуратно причесаны. И никаких следов усталости. Наклон головы, сияние голубых глаз выдавали лишь его неприкрытый интерес.

Хьюго посмотрел на свой остывающий чай.

— Выпей его, Хьюго, — весело сказал Тоби.

Хьюго послушно взял чашку в руки.

— Ты ведь не хотел умирать, не так ли? — Филиппа не отрывала взгляд от чашки, отказываясь смотреть на Хьюго.

— Я…

— Оставь это, — резко и решительно сказал Тоби. — Подожди. Поговорим об этом чуть позже. Хьюго, еще чашку чая. Скоро тебе можно будет поспать. Но не сейчас. Только тогда, когда мы будем уверены, что ты проснешься.

— Я познакомился с человеком по имени Морис Плейл, — начал Хьюго. — В баре. Честно говоря, теперь я понял, что это он познакомился со мной, если вы понимаете, что я имею в виду.

В комнате было тихо. Филиппа, сосредоточенно нахмурившись, сидела напротив него, слегка подавшись вперед. Ее взгляд был настолько напряженным, что поневоле возникало сомнение — слышит ли она то, что он говорит. Тоби стоял у открытого окна спиной к ним.

— Плейл, — тихо произнес он. — Тот самый негодяй? — И обернулся.

— Разумеется, — устало ответил Хьюго, — ты знаешь его.

— Знал, — поправил его Тоби. — Мы учились вместе с ним в Кембридже.

— Да. И с Чарльзом. — В голосе Хьюго прозвучали печальные нотки. — Он упоминал об этом.

— Кто такой Морис Плейл? — поинтересовалась Филиппа.

— Журналист, — ответил Тоби. — Очень умный. Интеллектуал. Проповедует модные сейчас большевистские идеи. — Его проницательные глаза сверлили Хьюго.

— И даже более того, — сказал Хьюго.

Наступило многозначительное молчание. Филиппа, нахмурившись, переводила взгляд с одного на другого.

— Так. — Тоби подошел ближе к ним. — Значит, ты познакомился с Плейлом. Или он с тобой. И что потом?

Вид у Хьюго был ужасный. Черты его лица, и без того худощавого, сейчас обострились до неузнаваемости. Глаза лихорадочно блестели.

— Тоби, так уж ли это важно сейчас? — спросила Филиппа. — Нельзя ли подождать?

— Нет, — ответил Тоби.

Утомленный Хьюго тоже произнес:

— Нет, нельзя. — Он говорил, обращаясь к Тоби, слегка приподняв лицо, сложив сжатые в кулаки руки на коленях. Будто в исповедальне, неожиданно подумалось Филиппе. — Мы выпили вместе. Несколько порций, — смущенно признался он. — Потом разговорились. Я был… в общем, не очень счастлив в то время.

— А дальше что? — тихо спросил Тоби.

— Мы встретились еще раз. Он пригласил меня к себе домой. Познакомиться с его друзьями, как он сказал. — Он бросил быстрый взгляд на Тоби, который сделал резкое движение головой. К его щекам медленно приливала кровь. — Нет. Это было не так. Ты прав, Плейл… — он смущенно колебался, взглянув в сторону Филиппы.

— Гомосексуалист, — Тоби грубо сказал то, что думал.

— Да. Но мы только разговаривали. О… если бы мне это было интересно, — он опять смущенно посмотрел на Филиппу, — тогда, я полагаю, он бы предложил мне что-то. Но когда он понял, что я… — фразы становились все более и более бессвязными, — к этому не склонен, казалось, он был доволен тем, что можно просто поговорить.

— Как это опасно, — спокойно сказал Тоби.

— Почему? — спросила Филиппа.

Мужчины не обратили внимания на ее вопрос.

Тоби стоял над Хьюго, возвышаясь над ним й глядя на него сверху вниз.

— Итак, ты пошел домой к восхитительному Морису. — Он произнес имя на французский манер. — А потом?

Хьюго глубоко вздохнул.

— Я уже сказал. Мы говорили. И пили. Много пили. — Он криво усмехнулся.

— Вы говорили о политике?

— Да.

— Наедине?

— Иногда. Но чаще всего в компании. В компании избранных, как ее называл Плейл.

— И?..

— Поначалу все, казалось, шло хорошо. Мне нравились эти беседы. Плейл иногда мог быть очаровательным парнем. А его друзья… интересные люди… — Хьюго подыскивал слова. — Они преданы своей идее. Им есть что сказать. Это меняет дело.

Тоби кивнул и улыбнулся не слишком весело.

— Я жил с отцом, — сказал Хьюго.

— Да.

— И я ненавижу то, что он делает. То, что он проповедует.

Тоби прервал восклицание Филиппы, не дав ей сказать ни слова.

— Итак?

— Плейл предложил… — Хьюго замолчал.

Тоби отвернулся и подошел к окну.

— Что он тебе предложил, Хьюго? — Впервые за все время в его голосе прозвучали нотки усталости.

— Чтобы я информировал его, — чувствовалось, что ему было все труднее и труднее говорить, — кое о чем из того, чем был занят отец.

— В смысле политическом?

— Да.

— Для его статей?

— Поначалу мне так казалось. — Голос Хьюго стал совсем тихим.

Филиппа перестала делать попытки принять участие в разговоре. Молча, затаив дыхание, она смотрела то на одного, то на другого.

Молчание затянулось. Тоби ничего не предпринимал для того, чтобы разрядить его.

Хьюго устало потер лоб рукой.

— И я пошел на это. Признаться, это было захватывающе. Мне казалось, я делаю что-то значительное. Я был частью их компании, понимаешь? И… — он смолк. Краска смущения залила его лицо.

— Плейл платил тебе, — предположил Тоби.

— Тоби! — сердито воскликнула Филиппа.

— Да.

Филиппа прикусила губу и покачала головой.

— Стоило тебе попасться на крючок, как он потребовал большего?

— Да.

— А потом?

Филиппа вновь посмотрела на Хьюго широко открытыми глазами, покусывая ноготь.

— А потом он стал еще более настойчивым. Ему потребовались копии документов. Фотографии. До меня стало доходить… — Хьюго опустил голову и посмотрел на свои руки.

— Что? — Тоби был явно огорчен, но старался не показывать этого.

— Я встретился с ним, чтобы поговорить обо всем. Он сказал мне, что информация требовалась для его статей. Ее посылали в Москву…

Филиппа ахнула и снова притихла.

— Он засмеялся. Назвал меня наивным человеком. Сказал, что теперь я попался на их удочку, и они ни за что меня не отпустят. Учитывая положение отца и Чарльза в парламенте, а возможно, в конце концов, в правительстве… — Хьюго повесил голову и закрыл глаза.

Филиппа в одно мгновение оказалась радом с ним и прижала его голову к своей груди. Она свирепо посмотрела на Тоби.

Тот отвернулся, опять подошел к окну и стоял, покачиваясь с пяток на носки. Затем неожиданно сказал:

— Хорошо. Давайте вернемся к началу. Все, что ты только можешь вспомнить…

— Тоби! Ради всего святого! Неужели ты не можешь оставить его в покое?

— Нет. Если мы хотим вытащить его из этой истории, нам надо что-то предпринять, и очень быстро.

— Ничего тут не поделаешь, — сказал Хьюго с подавленным видом, — От Плейла невозможно избавиться, не впутывая меня — и в некоторой степени отца. Грязь прилипает. Его сын — шпион? Это означает конец его карьере. Мне наплевать на него и его политику — но я не могу поступить с ним таким образом. Теперь вы понимаете, почему я…

— Вернемся к началу, — спокойно повторил Тоби. — Где? Когда? Люди, с которыми ты встречался и разговаривал — все, что угодно, Хьюго — думай! Вспомни все, что только может помочь тебе.

— Я ничего не знаю!

— Постарайся. Имена, если возможно.

Хьюго глубоко вздохнул и освободился из объятий Филиппы, но до боли крепко зажал ее руку в своей.

— Чаще всего мы встречались на квартире Плейла.

— Где она находится?

— Блумсбери. Саутгэмптон Роу.

— Хорошо. Итак, люди, с которыми ты встречался — кто они? Ты помнишь их имена?

— Возможно, одно или два. Там была одна пара, их фамилия Прествик, но я не помню их имен — представители левой прессы. Памфлеты и всякие такие штучки, эксцентричные интеллектуальные романы. Стивен Минстер, поэт — он бывал там довольно часто.

— Так. Кто-нибудь еще? Ну, Хьюго, думай, черт тебя побери! Назови хоть кого-нибудь еще!

Хьюго покачал головой.

— Больше я никого не помню. В основном, представители левой интеллигенции со своими идеалистическими дебатами. Писатели, художники. Политические деятели. Революционеры, как они себя называли. А, да, однажды, во второй или третий мой визит, там был некто, отличавшийся от них своими взглядами. Он произвел на меня сильнее впечатление, но я видел его всего лишь один раз.

— Кто такой? И почему он тебя так поразил?

Хьюго нахмурил брови.

— Он не был похож на остальных. Очень спокойный. Он был там совсем не к месту. Но я помню, что Плейл — мне так показалось — считался с его мнением. Я подумал, возможно, они были больше, чем добрые друзья. Дело в том, что он очень долго разговаривал со мной. Еще до того, как я начал помогать Плейлу… я… был слегка пьян…и не помню, о чем мы говорили, но одно отложилось в моем сознании — это был другой тип человека, нежели те, кто обычно собирался у Плейла. Но больше я никогда его не видел, поэтому не думаю, что это имеет особое значение.

— Его имя?

— Тогда я его не знал. Обнаружил лишь позже — но не обратил на него внимания, я не считал это важным. Единственное, что я все-таки запомнил, это то, что оно звучало несколько странно. Какое-то забавное имя, но…

— Какое?

Хьюго задумчиво пожал плечами.

— По-моему, что-то, связанное с танцами, — предположил он. — Не спрашивайте меня, почему я это запомнил, просто запомнил. Должно быть, оно удивило меня, или что-то в этом роде.

— Полька? — спросила Филиппа. — Вальс?

— Де Коверли. — Тоби отошел от окна. Казалось, он ушел глубоко в свои мысли, но его голос прозвучал уверенно. — Симон де Коверли.

Хьюго удивленно вскинул голову.

— Да! Точно! Симон де Коверли! Не думаю, что его имя упоминалось в тот раз, когда я встретил его на квартире Плейла — но вскоре после этого я увидел его фотографию в газете. Кажется, он финансист, не так ли? Какая-то величина в Сити? Вот почему мне показалось странным встретить его у Плейла.

— Да. — Голос Тоби был задумчивым. Глубокая складка пролегла между его бровями.

— Ты его знаешь? — спросила Филиппа. — Может ли это как-то помочь нам?

— Знал, — поправил ее Тоби.

— В Кембридже? — догадалась Филиппа.

— Именно там.

— Имеет ли это какое-нибудь значение?

— Пока не имею ни малейшего представления. — Тоби постукивал ногтем по зубам. — Хьюго, ты говоришь, это случилось до того, как ты начал работать на Плейла?

— Да.

— А ты не можешь вспомнить еще что-нибудь? Что-нибудь значительное?

— Нет.

Филиппа вскочила на ноги.

— Тоби? Что нам делать?

Тоби повернулся. Неожиданно на его губах заиграла ангельская улыбка.

— Тебе вовсе ничего не надо делать, малышка. Теперь, когда ты убедилась, что этому молодому человеку не грозит ничего худшего, кроме жестокого похмелья, которое он заслужил, возвращайся в свое общежитие… если тебя там примут.

— Сара и Бидди что-нибудь придумают ради меня, — сказала она с полной уверенностью.

— А ты, Хьюго, оставайся здесь. Никуда не ходи — и на работу тоже. Совсем не выходи из дома. Запри дверь на замок, притаись и выжидай, как братец Кролик. Придумай себе какую-нибудь болезнь — грипп, корь, бубонную чуму. — Он язвительно усмехнулся. — Гладя на тебя, можно поверить во что угодно. Просто притаись. Дай мне пару дней.

— Зачем?

Он пожал плечами. В глазах появился блеск, отчего его лицо стало таким, каким бывало в дни его молодости. Блеск, который подозрительно напомнил Филиппе дерзкое веселье, с которым молодой Тоби пускался на такие шалости, после которых и она сама, и Рейчел оказывались в неприятном положении.

— Тоби, что ты собираешься делать?

Он опустил рукава рубашки, взял смокинг, надел его, сунул в карман галстук и запонки. Потом набросил на шею белый шелковый шарф и, проведя рукой по густым волосам, потянулся за пальто.

— Поохотиться, — ответил он. — Охота может быть удачной, но может быть и нет. Не рассчитывайте на нее. Что бы ни случилось, Хьюго, старина, надо надеяться на лучшее. Самое худшее, что может тебя ожидать, это то, что тебе придется признаться во всем.

Хьюго покачал головой со страдальческим видом.

— Только не это.

Тоби некоторое время смотрел на него.

— Дело может дойти до этого, дружище. Я бы хотел заручиться твоим обещанием.

— Оно у тебя есть, — просто сказал Хьюго, покраснев при этом.

Филиппа подошла к нему и взяла его руку в свою.

— Прости, — сказал Хьюго. — Не знаю, что на меня нашло. Непростительная глупость.

Тоби взял со стола свои ключи.

— Да, ты прав. А теперь запомни, что я сказал. Притаись на пару дней. Я сам тебя найду.

Дверь за ним закрылась.

Не говоря ни слова, Филиппа и Хьюго повернулись друг к другу. Филиппа положила голову ему на грудь.

— О, Хьюго!

— Прости, — сказал он. — Прости. Прости!

В рассветной тишине они услышали, как заурчал мотор машины Тоби, и она тронулась с места.

Они долго стояли не двигаясь.

Наконец Филиппа взяла его за руку.

— Пойдем. — Она повела его через комнату и открыла дверь в спальню. — Раздевайся и ложись в постель. Я приберу на кухне и приготовлю по чашке чая.

Она вернулась через несколько минут. Налила чай и забралась к нему на постель. Он вздохнул и устроился поудобнее, откинувшись на подушки. Его бледное изможденное лицо начало понемногу оживать.

— Нам надо поговорить, — сказала Филиппа. — И не об этой идиотской ситуации, в которой ты оказался по своей вине. Посмотрим, что удастся сделать Тоби. Надо немного подождать. Я хотела бы поговорить о нас.

— Я бы не стал тебя обвинять, если бы ты перестала упоминать слово «нас».

Она спокойно посмотрела на него.

— Ты этого хочешь?

— Разумеется, нет.

— В таком случае, все в порядке. Сейчас мы должны придумать быстрейший и простейший способ заставить их позволить нам пожениться. Как я уже говорила сегодня — вчера утром — Боже, неужели это было вчера? Кажется, прошел целый месяц. Так вот, тебе нужен кто-то, чтобы присматривать за тобой.

Повернув голову на подушке, он посмотрел на нее.

— Ничего на свете я не хотел бы больше, чем этого.

— Отлично. Наша главная проблема — получить согласие Эдди. Ты — взрослый человек, никто не может запретить тебе поступить так, как ты сочтешь нужным.

— Но они могут создать нам трудности?

— Тебя это так волнует?

— Нет.

Она улыбнулась. Впервые за последние двадцать четыре часа ее улыбка была непринужденной.

— Меня тоже. Итак — мы должны убедить Эдди.

— Как это сделать?

— Я забеременею.

Наступила долгая, смущенная тишина.

— Я сказала, что забеременею, — повторила она чуть громче, не глядя на него.

— Я слышал.

Она украдкой взглянула на него.

— И что?..

Он смотрел на нее, полуприкрыв глаза, в которых неожиданно засверкали искорки смеха.

— Надеюсь, не в данную минуту?

— Нет. — Она уютно устроилась радом с ним. — Можно попозже. Завтра. Послезавтра. Я не тороплюсь.

Он нежно взял ее за подбородок и повернул к себе ее лицо.

— Флип, ты понимаешь, что говоришь?

— Да.

— А как же твоя работа?

— Я могу с таким же успехом учить детей на Мадейре. Просто надо выучить португальский.

Хьюго медленно заморгал.

— Мадейра, — произнес он.

— Вот-вот. Именно там мы и будем жить.

— Ты уже все продумала.

— Да.

На мгновение он закрыл глаза, и она почувствовала, как расслабилось его тело под одеялом.

— Как замечательно это было бы.

— Я не шучу. Я говорю вполне серьезно. Нет причины, которая помешала бы нам. Твоя мама поможет.

— Флип, ты забываешь…

— Я ничего не забываю. Я строю планы. Что бы ни случилось — даже самое худшее — рано или поздно мы все равно поженимся. Хьюго, я подожду. Если придется, всю жизнь. Хотя не хотелось бы, — добавила она. — А между тем, нет ничего плохого в том, чтобы строить планы. Хьюго, ты только подумай — мы можем жить в том маленьком доме… Он ждет нас. Он словно предназначен для нас. Все, что нам придется сделать, так это пройти через ужасный… — Она замолчала, услышав его замедленное, ровное дыхание. — Хьюго?

Молчание. Она слегка повернула голову. Он крепко спал.

В ней заговорил страх.

— Хьюго? Хьюго?!

Он открыл глаза.

— Что?

Она с трудом перевела дыхание.

— Ничего. Извини. Спи.

Он вздохнул, придвинулся к ней поближе и закрыл глаза.

Спустя несколько минут, положив голову ему на плечо заснула и Филиппа.

Она вернулась в общежитие ранним вечером. Джессика, темноволосая девушка из соседней комнаты, выбежала на площадку и удивленно воскликнула при ее приближении.

— Флип! Где ты была? — Ее глаза горели дружеским любопытством. — Мы с Бидди уже сломали головы, чтобы придумать что-нибудь в твое оправдание — не знаю, поверил ли нам кто-либо. Что случилось?

Филиппа взяла у нее ключ, подбросила его в воздухе, потом поймала.

— Я была у Хьюго, — беспечно сказала она.

— Что? — Девушка была приятно поражена. — Филиппа, не может быть!

— Очень даже может. — Филиппа открыла дверь и счастливо улыбнулась в лицо девушки, на котором кроме потрясения было написано еще и неверие. — Времена меняются, Джесси, разве ты не знала?

Джесси закатила глаза.

— Но не в такой степени. Во всяком случае, не здесь. Тебе лучше быть осторожнее. Если кто-нибудь узнает, ты в мгновение ока окажешься за дверью. О, между прочим… — уже собираясь уходить, она остановилась, — у тебя была гостья.

— Да?

— Сногсшибательная красотка. Высокая, темноволосая, с изумительными глазами. — Джессика состроила выразительную гримасу. — А фигура… ничего не пожалела бы за такую. Сказала, что ее зовут как-то вроде… Рейчел.

— Рейчел? А что ей было нужно?

— Не знаю. Она хочет, чтобы ты ей позвонила. Она оставила номер телефона под дверью. На случай, если ты его забыла — так она сказала.

— Хорошо. — Филиппа собралась было запереть дверь.

— Флип?

— Да?

Джессика таращила на нее глаза, все еще не веря в услышанное.

Филиппа блаженно улыбнулась, — таинственно, как ей хотелось, — и закрыла дверь.

Тоби оставил машину на улице рядом с домом и поднялся по ступеням к входной двери. Прежде чем он успел вставить ключ, она распахнулась и на пороге возникла высокая редкозубая служанка с ведерком для угля. Она сделала нечто вроде книксена, бесстыдно усмехаясь.

— Доброе утро, сэр. Я увидела, что вы приехали, из окна. — Ее маленькие острые глазки, черные, как уголь, который она несла, мгновенно увидели беспорядок в его вечернем костюме, тени под глазами. Ее улыбка стала шире, прежде чем она подумала о том, что скромное поведение — пусть даже притворно скромное, было бы уместнее.

Тоби слегка улыбнулся.

— Доброе утро, Виолетта.

— Спасибо, сэр. — Она еще раз извинилась, сделав книксен, и пошла впереди него со своей ношей. При этом ее спина и походка были очень выразительны.

Тоби тихонько закрыл за собой дверь и освободил себя от пальто и шарфа. В гостиной наверху Виолетта шумно чистила камин. Весь остальной дом был погружен в тишину.

Он осторожно поднялся по лестнице. Когда он проходил мимо открытой двери в гостиную, служанка подняла голову и вновь понимающе улыбнулась.

Дверь в спальню Дафни на следующей площадке была закрыта, равно как и та, что вела в детскую спальню. Он миновал их, осторожно ступая, и достиг пролета, который вел на следующий этаж, где находилась его спальня, когда звук позади заставил его оглянуться.

Дафни стояла в дверях в ночной сорочке и халате. Ее волосы были аккуратно причесаны, а лицо нельзя было назвать свежим после сна.

— Тоби?

— Как видишь. Извини. Я разбудил тебя?

— Нет. Я ждала тебя. Хотела поговорить с тобой. — В ее голосе и поведении не было ничего, кроме обычного дружелюбия. Она никак не отреагировала на его внешний вид.

Он устало смотрел на нее.

— Ты можешь уделить мне минуту? Я не задержу тебя надолго, обещаю.

— Сейчас?

— Если ты не возражаешь.

— Не могу сказать, что это самое подходящее время.

— Я была бы счастлива поговорить с тобой вечером, — сказала она и подняла на него светлые глаза, — но у меня не было такой возможности. Паркер сказала, что тебе кто-то звонил, и ты уехал раньше, чем намеревался. — Она намеренно сделала паузу, чтобы смысл сказанного приобрел большую весомость. На сей раз едва уловимым движением глаз она дала ему понять, что у него неопрятный вид. — Пожалуйста. Всего лишь минуту. Обещаю тебе.

Он сбросил руку с перил.

— Очень хорошо. Если ты настаиваешь. — И пошел ей навстречу.

— Подожди. — Дафни поднесла палец к губам и шагнула к двери детской спальни. Она очень тихо отворила дверь и поманила его пальцем.

Малыш лежал, розовощекий и прекрасный, слегка повернув голову на бок. Его маленькие ручки разметались по подушке. С нескрываемой нежностью Дафни натянула одеяльце до подбородка. Тоби стоял у подножья кроватки, будто неожиданно окаменев, и смотрел.

Дверь в смежную комнату, где спала няня, была открыта. Девушка пошевелилась и затихла.

Они долго стояли, глядя на спящего ребенка. Потом Дафни повернулась, не глядя на Тоби, и направилась к двери.

Он молча последовал за ней, осторожно прикрыв дверь.

Ни говоря ни слова, она прошла в спальню, подождала Тоби и закрыла дверь.

Тоби стоял в ожидании и молчал.

Дафни не смотрела на него. Постель была почти не измята, лишь одеяло откинуто в сторону. Видимо, она выскользнула из-под него, заслышав его шаги. На прикроватном столике лежала открытая книга. Рядом с ней, прислоненный к лампе, стоял конверт. Дафни взяла его, вернулась к Тоби и без слов протянула ему конверт.

Озадаченный, он взял его.

— Открой, — сказала она.

Он аккуратно открыл конверт ногтем большого пальца и вынул бумагу.

В долгом молчании, которое последовало за этим, где-то в глубине дома Виолетта звенела угольным ведерком, и бормотал чей-то сонный голос.

Тоби поднял на нее недоверчивый взгляд.

Дафни ждала, спокойно глядя на него.

— Я не понимаю.

— Да? А я думала, что здесь все достаточно ясно. И мистер Ли заверяет меня, что все вполне законно и оформлено должным образом.

— Почему?

На какой-то миг Дафни испытала чувство, близкое к ликованию, подумав, что еще никогда не видела его таким растерянным. Однако внешне она никак не проявила этого. Улыбнувшись, она весело сказала:

— О Тоби, если бы я попыталась объяснить тебе, почему так поступаю, то сначала мне пришлось бы объяснять то же самое себе. А я не уверена, что у меня из этого что-нибудь получится.

Сердито нахмурив лоб, он отвернулся, сделал несколько шагов, повернул обратно, постукивая конвертом по ладони.

— Это дает мне контроль над компанией.

— Да. Ты ведь этого хочешь, не так ли?

— Ты знаешь, что хочу.

Она пожала плечами.

— Тогда в чем же дело?

— Но почему? — повторил он свой вопрос.

— Я уже сказала тебе. Я сама точно не знаю… — Она увидела, как в его прищуренных глазах мелькнула нерешительность. — Это не подвох. Не беспокойся. Я доверяю тебе. Полагаю, это и есть доказательство моего доверия. — До тех пор, пока эти слова не были произнесены, она забыла об особых, необычных обстоятельствах их встречи. Как ни странно, покраснела она, а не он.

Казалось, Тоби не заметил ни ее смущения, ни того, что ее слова не вполне соответствовали ситуации. Он поднял голову.

— Спасибо.

Она улыбнулась.

Повернувшись, Тоби увидел в зеркале свое отражение. Замерев, он долго стоял перед ним. Перед его взором предстала довольно-таки растерзанная фигура в мятой и запятнанной рубашке без галстука, манжеты без запонок небрежно завернуты на рукава смокинга. Его волосы, всегда так аккуратно причесанные, теперь торчали в разные стороны, напоминая колючий кустарник. Хотел он того или нет, но круги под глазами выдавали, что он провел бессонную ночь.

Неожиданно Тоби тихо засмеялся. Повернулся к ней. Он стоял, напоминая грязного уличного мальчишку. Однако его лицо выражало радостное веселье.

— Ты доверяешь мне? Посмотри на меня — на кого я похож? — Он взорвался безудержным и заразительным смехом.

Дафни закусила губу, стараясь не рассмеяться в ответ и не дать ему возможность подумать, что она готова простить ему столь позднее возвращение домой в столь непотребном виде, что бы ни являлось причиной этого. Но не выдержала. Веселые искорки забегали в ее глазах. Она испытала ощущение, близкое к счастью. Вот уже долгие месяцы они не смеялись вместе.

Он перестал смеяться так же неожиданно, как и начал.

— Прости, — сказал он и сделал почти мальчишеский жест, в котором выразилась и непокорность, и некое смирение одновременно. — Я не могу рассказать тебе, где я был и почему у меня такой вид.

— Это не похоже на тебя, — весело сказала она.

Они стояли друг против друга в неловком молчании.

Так внезапно оборвавшийся смех, казалось, говорил о том, что появившаяся было надежда на сближение вновь отодвинулась.

Он подошел к двери, оглянулся и, подняв в руке конверт, сказал:

— Еще раз спасибо. — Простые слова, но за ними скрывалось несоизмеримо большее. Они повисли в воздухе между ними и рассеялись как дым.

Дафни кивнула, слегка улыбнувшись, но промолчала.

Еще долго после того, как за ним закрылась дверь, она стояла совершенно неподвижно, глядя перед собой. Потом вышла из комнаты, тихонько проскользнула в детскую спальню и долго любовалась спящим ребенком.

— О, миссис Смит! Это вы! — В словах юной няни Амоса прозвучал упрек. Она стояла в дверях, полусонная, удрученная, растрепанная. — Вы меня так напугали!

— Мне очень жаль. — Приятный голос Дафни был очень сдержанным. — Мне показалось, я услышала, будто он пошевелился. Я просто пришла проверить.

— Я уверена, что сама бы услышала, если бы он…

— Да, разумеется, — успокоила ее Дафни. — Посмотри, с ним все в порядке.

— Да, с нашим дорогим мальчиком все в порядке. — Няня приблизилась к кроватке и склонилась над ней. Каждая черточка ее лица светилась обожанием. — Ну разве он не самый прелестный ребенок? Самый красивый, и такой славный — Она распрямилась.

Бросив на спящего ребенка еще один любящий взгляд, она с облегчением удалилась и нырнула в свою теплую постель.

В соседней комнате Дафни с задумчивым лицом прислонилась к украшенным оборками подушкам, взвешивая все «за» и «против», соразмеряя свои желания с обстоятельствами и — надеясь. Она не считала себя азартным игроком. Но вот поди ж ты — жребий брошен.

Она приложила руку к губам, чтобы скрыть улыбку.

Судя по всему, опасные, рискованные игры доставляют ей наслаждение. Значит, надо поступить мудро и держаться от этого подальше.

И когда сон уже подкрадывался к ней, она вдруг обнаружила, что вспоминает Тоби, настороженного, с обострившимися нервными чертами лица, с ярко горящими глазами. Она инстинктивно чувствовала — где бы он ни провел эту ночь, он был не с женщиной.

Неприятное ощущение тревоги, от которого засосало под ложечкой, не успев зародиться, было подавлено. Игра началась. Поживем — увидим.

В комнате наверху Тоби задумчиво разделся, набросил халат и долго стоял, внимательно изучая документ, который ему вручила Дафни. Затем, пожав плечами, поставил его на каминную полку, подошел к шкафу и вынул из его глубин потертый чемодан, который когда-то фактически являлся его единственной личной собственностью. Он отнес его на постель и бесцеремонно высыпал содержимое на стеганое одеяло. Набор предметов, которые могли бы украсить летнюю ярмарку в Хэмпстеде, кучей лежал на постели — несколько потрепанных книг, авторучка с золотым пером, письма, игрушечный медведь, почти неузнаваемый, небольшой кружевной платок бельгийской работы и пачка фотографий. Тоби взял фотографии, сложив остальное обратно в чемодан, и подошел к окну. Он стоял, перебирая маленькие выцветшие снимки, поднося их к свету. Наконец выбрал с полдюжины фотографий, оставшиеся сунул в пакет и засунул чемодан обратно в шкаф. Он пристально всматривался в снимки — группа юношей в блейзерах для крикета и брюках из шерстяной фланели уверенно улыбалась в объектив. Один высокий, элегантно худощавый, положил руку на плечи другого, плотного и коренастого, со свирепым выражением лица. Тоби, прищурив глаза, разглядывал снимок, роясь в памяти. Затем подошел к каминной полке и прислонил фотографию к часам.

Затем, не позаботившись о том, чтобы задвинуть шторы, и позволив яркому солнцу залить лучами комнату, он сбросил с себя халат и, оставив его на полу, забрался в постель, мгновенно провалившись в сон.

Рейчел Пэттен писала письмо, очень тщательно взвешивая каждое слово. Она уже наделала в своей жизни достаточно ошибок. На этот раз никакой путаницы и неразберихи быть не должно. Она выбирала простые, но важные слова — ведь ситуация, в которой она оказалась, тоже была проще простого, а то, о чем она писала, являлось для нее очень важным. Письмо было бесхитростным. Она не прибегала в нем ни к каким уловкам и не пыталась сохранить собственное достоинство. Она надеялась, что он ее поймет — после всех тех недоразумений, которые возникли между ними. Однако, написав письмо, она не была уверена в точности адреса. Но и здесь не положилась на авось, а выведала его у бесхитростной Филиппы. Потом четко надписала адрес печатными буквами, приклеила марку — и тут мужество покинуло ее. Она поставила письмо на каминную полку, терзаемая сомнениями. В течение двадцати четырех часов письмо ждало своей участи.

Потом появилась решимость, рожденная то ли духом противоречия, то ли надеждой. Она взяла его и, насвистывая какой-то мотивчик, тут же уносимый осенним ветром, опустила в почтовый ящик по пути на рынок.

Глава семнадцатая

Весь вечер Тоби просидел в баре в одиночестве, не спеша потягивая виски.

Из своего привычного тихого уголка Морис Плейл некоторое время задумчиво и незаметно наблюдал за ним. Вечер был приятным — друзья и знакомые приходили и уходили. Разговоры, как всегда, завязывались непринужденно. Многие из них были занимательными, развлекательными, порой волнующими. Плейл поднял бокал тонкими, с изящным маникюром пальцами. Теперь его взгляд открыто остановился на фигуре незнакомца.

Тот стоял у стойки бара, слегка наклонившись, с небрежной грациозностью поставив одну ногу, согнутую в колене, на перекладину табурета. Светлая кожа на его лице все еще сохраняла теплый летний загар, на фоне которого выделялись глаза цвета сапфира. Пряди белокурых волнистых волос, которые он отпустил чуть длиннее, чем это было в моде, свисали ему на лоб. Несомненно, красивый и привлекательный мужчина. Морис Плейл давно не встречал таких. Более того, если он не ошибался, то был его давнишний знакомый, помнить которого он имел все основания.

Тоби Смит. Кембридж. Спортсмен. В свое время был героем. Одним из тех, кто подавал большие надежды. Человек, расположения которого добивались многие и до которого было трудно добраться.

Но, похоже, не сегодня. Возможность показалась заманчивой. Плейл, опершись подбородком на руку, сосредоточенно и внимательно наблюдал за пантомимой, которая разыгрывалась у стойки бара.

Тоби разговаривал с барменом. Тот улыбался, натирая до блеска бокалы, иногда негромко смеялся. Улыбка самого Тоби была очаровывающей.

Плейл поднялся из-за стола. Высокий, стройный, в смокинге безукоризненного покроя, он неторопливо двинулся между столами к бару.

— Смит, если не ошибаюсь? Тоби Смит?

Тоби оглянулся и — возможно, чуть дольше, чем это было необходимо, — задержал взгляд на Плейле.

— Именно так. — Его приятная улыбка была вежливо-вопросительной.

Плейл протянул узкую, ухоженную руку.

— Плейл. Морис Плейл. Мы были…

— Да, конечно! — Сделав вид, что неожиданно вспомнил «незнакомца», Тоби поднялся, взял его руку и тепло пожал ее. — Плейл! Очень рад, старина! Ты стал таким известным с тех пор, как мы встречались в последний раз.

Плейл, улыбаясь, слегка повел плечом.

— Я часто читаю твою колонку. Здорово пишешь!

— Спасибо. — Плейл опустился на стул рядом с Тоби. — Хочешь со мной выпить?

Тоби остановил взгляд на слегка удлиненном, красивом лице.

— Да, — ответил он.

— Отметим встречу? Шампанское?

И снова пауза.

— Почему бы и нет?

Плейл, заказав шампанское, смотрел, как бармен откупоривает бутылку и наливает искрящуюся жидкость в два высоких бокала.

Тоби внимательно наблюдал за ним с обезоруживающей открытостью. Красивые, очень светлые волосы были густыми и прямыми. Судя по прическе, Плейл пользовался дорогими парикмахерскими. Смокинг великолепно сидел на его худощавой фигуре. Когда Плейл, улыбаясь, повернулся, чтобы предложить Тоби бокал, его светлые, умные глаза были чистыми как слеза. Их напряженно-внимательный взгляд приводил в замешательство. Он поднял свой бокал.

— За старых друзей!

В глазах Тоби вдруг мелькнуло беззастенчивое веселье, которое он и не подумал скрывать.

— За старых друзей, — поддержал он тост.

— Итак, — Плейл опустил бокал и поставил локти на стойку бара. — Какие новости? Надеюсь, ты поживаешь неплохо?

Они разговорились, время от времени подливая шампанское в бокалы. Морис Плейл, когда ему того хотелось, был компанейским человеком. Он умело острил и озорно забавлял своих собеседников. В потоке ничего не значащих историй и анекдотов Тоби не мог не чувствовать, как Плейл исподволь выспрашивает его, расставляя ловушки, тут же изобретенные, в которые Тоби с готовностью попадал, надеясь на приглашение, которое, он знал, рано или поздно будет сделано.

Разговор постепенно перешел от настоящего к прошлому. Они вспоминали Кембридж, общих знакомых, счастливое время беззаботной молодости.

— Чудесные были дни, да? — Плейл вновь наполнил бокал Тоби и задумчиво смотрел на него.

Тоби улыбнулся.

— Мы никогда не были знакомы так близко, как могли бы. — Плейл потягивал шампанское и смотрел на Тоби поверх своего бокала. — Не так ли?

Улыбка Тоби стала еще шире.

— Очень жаль.

Тоби оперся на локти и опустил голову. Все та же восхитительная улыбка блуждала на его губах.

— У нас были разные интересы, — осторожно заметил он.

Взгляд Плейла стал острым.

— Политика, — с невинным видом продолжал Тоби, — никогда меня не интересовала, и не интересует до сих пор.

Плейл некоторое время сосредоточенно смотрел на него.

— А я с головой ушел в политику.

— Да. Я помню.

— А ты?

Тоби бросил на собеседника простодушный ясный взгляд.

— Я?

— Чем увлечен ты? — Плейл прищурил глаза. Его взгляд стал пронизывающим.

Тоби смотрел на него открыто и спокойно, все время помня о подводном течении, что бурлило под тихой гладью их беседы. Потом пожал плечами.

— Зарабатыванием денег, — ответил он.

— И делаешь это довольно успешно?

— Можно сказать и так.

Наступило короткое молчание.

— Я думаю… — начал было Плейл, но деликатно замолчал.

— Да?

Плейл пощелкал по бутылке длинным ногтем.

— Ужасный напиток, скажу я тебе. А цены грабительские. Так получилось… — он снова помолчал, — …так получилось, что дома у меня есть пара бутылок настоящего «Мак Коя». Марочного, высшего качества. — Скрестив длинные пальцы, он ждал.

Тоби сидел, изучая свое отражение в тускло светящемся зеркале позади бара.

— Почему бы и нет? — весело спросил он, не слишком уверенно выпрямляясь. И тихонько засмеялся.

Плейл быстро взял его под руку.

Тоби одарил его еще одной восхитительной улыбкой и мягко высвободился.

Они взяли такси и почти всю дорогу молчали. Квартира Плейла в Блумсбери находилась на верхнем этаже высокого современного дома. Бесшумный лифт, сверкающий красным деревом и медью, доставил их на небольшую, покрытую ковром площадку. Плейл направился к одной из двух дверей, вставил ключ в замок, распахнул дверь и отступил, приглашая Тоби первым войти в очаровательную, просторную комнату.

Тоби шел впереди него неторопливой походкой, сунув руки в карманы и с любопытством озираясь по сторонам.

— Оч-ч-чень мило.

— Спасибо. Позволь, я помогу тебе снять пальто.

Тоби бросил пальто и шарф на спинку стула.

— И так сойдет.

Пока Плейл снимал свое пальто и выходил, чтобы повесить его, Тоби прошелся по комнате, разглядывая картины и предметы искусства.

— У тебя прекрасная коллекция.

— Я собирал ее не один год. — Плейл вошел в комнату приглаживая волосы ладонями, и направился к открытой двери в маленькую, хорошо оборудованную кухню. — Будь другом, принеси бокалы, ладно? Они в шкафу у окна.

Тоби нашел бокалы и последовал за Плейлом в кухоньку. Он прислонился к косяку, наблюдая за аккуратными, изящными движениями, столь характерными для хозяина дома, пока тот открывал бутылку шампанского.

— Ты встречаешься с кем-нибудь из тех, кто учился с тобой в Кембридже?

— Что? — Плейл покачал головой. — О нет. Связь давно потеряна.

— Вот как? — Тоби осторожно поставил бокалы на маленький стол. — Я думал… кажется, я припоминаю, ты крепко дружил с некоторыми из них?

Плейл приподнял плечо.

— Людям свойственно вырастать из их привязанностей, — заметил он.

— Да. Видимо, так. — С небрежным любопытством Тоби открыл дверцу шкафа и заглянул в его внутренности. — Как звали того парня, с которым ты везде бывал? Невысокого роста, темноволосый, довольно грозного вида, насколько я помню. Ужасно важный. Какое-то французское имя. Де Кауэрби? — Задумавшись, он склонил голову набок, затем прищелкнул пальцами. — Нет. Де Коверли, не так ли? — Он повернулся, простодушно улыбаясь.

Плейл покачал головой и уверенной рукой налил напиток.

— Мы не были близки в такой степени. И давно потеряли связь друг с другом. Не виделись уже несколько лет. Ну что? Пойдем? — Приглашающе махнув рукой, он взял поднос с бокалами и бутылкой.

Они вернулись в роскошную гостиную. Плейл поставил поднос на стол рядом с глубоким кожаным канапе. Дружески улыбаясь, Тоби устроился в кресле, что стояло под прямым углом к канапе.

Плейл улыбнулся в ответ, явно довольный собой.

— Как насчет музыки?

— Почему бы к нет?

— Бах? Моцарт?

Тоби развел руками.

— Все, что тебе захочется. Не возражаешь, если я закурю?

— Вовсе нет. — Плейл уже был в другом углу комнаты. Изумительные звуки скрипичного концерта Баха наполнили комнату. Плейл засуетился с ручками настройки.

Тоби наблюдал за облаком дыма, поднимающегося к потолку, и ждал.

Плейл поднял бокал и протянул Тоби.

— Тебе нравится Бах?

— Очень.

— Может быть, наши вкусы, в конце концов, не так уж далеки друг от друга?

— Может быть.

Плейл поднял свой бокал.

— За гостя.

— За ваше здоровье, — Тоби ответил на тост по-русски, очень мягко и очень приятно, но без улыбки. Потом пригубил шампанское.

Только очень внимательный наблюдатель мог бы заметить реакцию Плейла. Но в течение доли секунды он стряхнул с себя оцепенение, и вспыхнувший было в его глазах испуг, смешанный с изумлением, исчез. Он спокойно поднял бокал и выпил.

— Я не знаю такого тоста.

Тоби улыбнулся.

— Может быть, это по-русски? — спросил Плейл.

— По-русски, — спокойно ответил Тоби.

Музыка заиграла громче, страстная и прекрасная. Они долго сидели молча, слушая ее.

— Кажется, я припоминаю, — наконец очень тихо произнес Плейл, — летняя ночь у реки. После матча в крикет. И молодой человек — довольно красивый молодой человек, собственно говоря, — готовый на любые проделки.

Тоби загасил сигарету, поднял широко открытые глаза навстречу настороженному взгляду Плейла и долго выдерживал его, прежде чем, откинув голову, неожиданно рассмеялся.

Плейл бросился к нему, наклонившись вперед.

— Так ты помнишь?

— Разумеется, помню.

— И… сегодня, ты знал, кто я такой?

— Разумеется, знал.

— Та ночь. Ночь, которую мы оба помним. Ты заставил меня поверить… — Плейл не стал продолжать.

Глаза Тоби ярко горели. Нечто, похожее на злобу, мелькнуло в них.

— Что наши вкусы не так далеки друг от друга — если вспомнить наш разговор? — предположил он.

— Вот именно, — Плейл, все еще улыбаясь, покачал головой, выражая упрек. — Это жестоко с твоей стороны.

— Так оно и было.

— И намеренно, как я и подозревал.

— Возможно, — согласился Тоби. — Порой, мне кажется, я бываю таким.

Плейл поднялся.

— Но ты действительно помнишь?

— Да.

— И тем не менее, ты здесь.

— Как видишь.

Плейл двинулся к нему и встал, высокий и стройный, возвышаясь над ним. Тоби не пошевелился. Плейл опустился на одно колено рядом с ним и положил свою руку на его.

— Почему? Чтобы опять быть жестоким? — Он был необычайно взволнован. Тоби чувствовал, как дрожала его рука.

Тоби намеренно затянул молчание, потом сказал:

— Да. — Он произнес это слово вполне четко и тоном, за которым скрывалась уверенность в себе. Потом неожиданно резко схватил Плейла за запястье, явно стараясь причинить ему боль. — Боюсь, что это так. И даже более того. Больше, чем ты предполагаешь, Морис, дорогой.

Плейл вскрикнул, дернув головой, потом неуклюже присел, замерев, глядя на Тоби с неуверенностью и непониманием. В его глазах, потемневших от все разрастающегося ощущения дурного предчувствия и боли, зарождалось смятение и страх. Это была рискованная игра, в которую он играл с другими, и получал при этом удовольствие. Он притаился в ожидании.

Тоби все сильнее сжимал запястье, одновременно отгибая его назад. У Плейла перехватило дыхание от боли, а глаза расширились от ужаса.

Зазвучало финальное крещендо, и музыка смолкла.

— Скажу тебе по секрету, Морис, — тихо произнес Тоби в наступившей тишине, — ты не даешь покоя моему молодому другу. Я хочу, чтобы ты прекратил это. — Он освободил руку Плейла так неожиданно, что тот повалился набок.

Потирая ноющее запястье, Плейл медленно поднялся на ноги. То же сделал и Тоби.

— Какого черта ты мелешь? — Лицо Плейла оставалось неподвижным и невыразительным. И лишь его поза и неровное, затрудненное дыхание выдавали страх.

— И никаких штучек, Плейл. Ты знаешь, о чем я говорю. Хьюго Феллафилд. Отстань от него. — В голосе Тоби звучал металл. Взгляд стал твердым.

— Феллафилд? Не знаю я никакого Феллафилда. Говорю тебе, не имею ни малейшего понятия, о ком ты…

Тоби с размаху ударил его. Плейл закачался и рухнул на диван, приложив руку к губам, из которых сочилась кровь.

— Что ты делаешь? Ты с ума сошел?

— Я уже сказал тебе, — Тоби встал над ним, не давая ему возможности подняться. — Никаких штучек. Хьюго все рассказал мне. О вашей… маленькой договоренности.

Плейл не шелохнулся. Кровь яркой струйкой стекала из губы. Он сел, потянулся в нагрудный карман за носовым платком и, сморщившись, слегка прикоснулся им к губам.

— Хьюго пытался покончить с собой, — очень тихо сказал Тоби.

Плейл резко вскинул голову.

— Я сказал, пытался, — повторил Тоби мрачным голосом.

— Проклятый дурак…

— Потому что пытался? Или потому, что попытка оказалась неудачной? — Тоби наклонился и, схватив Плейла за рубашку, поднял его на ноги. Тот вздрогнул. Тоби отпустил его.

— Я, конечно, трус, как ты, вероятно, заметил, — через некоторое время очень тихо произнес Плейл. — Но если ты думаешь, что можешь запугать меня физическим насилием…

— Нет. — Тоби резко прервал его. — Нет, — повторил он. — У меня кое-что другое на уме.

— Ах, так? — Плейл настороженно наблюдал за ним.

— Попался, который кусался. Небольшой обоюдный шантаж. Интригующая возможность воспользоваться любимым оружием твоих хозяев против них самих. Против тебя. Интересно — как, по-твоему, они отнесутся к сведениям о том, что ты завязываешь знакомства в барах со странными молодыми людьми? Осмелюсь предположить, вряд ли им это понравится. Не самый лучший способ избежать неприятностей, Морис, дорогой. На этот счет существуют законы, не так ли? О чем и ты, и те, кто тобой управляет, прекрасно осведомлены. Ты сам часто пользовался грязными уловками. — Тоби, улыбаясь, покачал головой и прищелкнул языком. — Непослушный, непослушный Морис.

— Они тебе не поверят.

— О, еще как поверят. Бармен — ты его помнишь? — очень хорошо знает о том, что происходило. Я удостоверился в этом. — Да, и я не забыл записать номер такси. Из нас получилась изумительная парочка, что ты скажешь? Я полагаюсь на память водителя. Вот только я ни на минуту не сомневаюсь в том, что до этого дело не дойдет. Потому что человек, для которого это имеет значение, наверняка поверит мне. Человек, которого, как ты настаиваешь, ты не встречал много лет. Человек, который был твоим — скажем, постоянным компаньоном в Кембридже. Человек, с которым Хьюго познакомился у тебя менее года назад. Симон де Коверли. Я думаю, он поверит мне. Он хорошо тебя знает. Очень хорошо. Но он не будет доволен, Морис, не так ли?

Плейл побледнел как полотно. Было совершенно очевидно, что в нем происходит борьба. Он пытался сохранить хладнокровие.

— Говорю тебе, — упрямо твердил он, — я не видел Коверли несколько лет.

— Ты лгал. И сейчас лжешь, — ответил Тоби.

— Ну, а теперь послушай, Смит — твои пустые угрозы звучат неубедительно…

— Нет, это ты послушай, Плейл. Ты пойман на месте преступления. Ты надумал шантажировать Хьюго…

— Я могу делать это и сейчас. — Полный язвительности, он забыл о том, что притворялся, будто незнаком с Хьюго. — Ничего не изменилось.

— Нет, изменилось. Кое-что изменилось. Во-первых, появился я, и тебе известно, о чем я знаю, о чем моту догадаться, и что готов предпринять в связи с этим. Во-вторых, Хьюго намерен противостоять тебе. Он прошел через ад и выжил, и теперь готов принять наказание от властей, И именно это он предпочтет, чем продолжать танцевать под твою мерзкую дудку. Он нашел в себе силу воли и твердость характера, Плейл. А как насчет тебя? Ты можешь этим похвастаться? У него есть друзья. А у тебя?

Плейл уставился на него, касаясь кончиком языка разбитой губы.

— Держу пари, в действительности ты слишком мелкая рыба в большом пруду. Ты слишком задрал нос, Морис. Твои хозяева вряд ли будут довольны тобой. — По-прежнему не спуская с него глаз, Тоби направился к двери, прихватив на ходу брошенное на спинку стула пальто и шарф. У двери он остановился, держась за ручку. Глаза Плейяа следили за каждым его движением с убийственной яростью.

Тоби ядовито улыбнулся.

— На твоем месте я вышел бы из игры, пока это возможно.

— У тебя нет доказательств, — сказал Плейл. — Они не поверят тебе.

— А я думаю, поверят, Морис. — Гоби открыл дверь. — Думаю, поверят. Особенно де Коверли. Который знает тебя и твои «интересы» очень хорошо. Тебя вовлекли в опасную игру — эти люди не склонны беспокоить себя доказательствами. Достаточно подозрения. Ты проиграл, Морис. Решайся, пока не поздно. Твои хозяева известны отсутствием терпения и добросердечия.

Он закрыл за собой дверь и быстро сбежал вниз по лестнице. На тротуаре он остановился, натянул на себя пальто и взглянул наверх.

Морис Плейл неподвижно стоял у окна — темный силуэт, обрамленный ярким светом — и смотрел вниз.

Тоби помахал ему на прощание и зашагал прочь. Он сделал все, что было в его силах. Теперь осталось только ждать, чем обернется игра, которую он затеял. Морис Плейл, насколько он его помнил, не относился к стойким мужчинам. Тоби повернул за угол, остановился у почтового ящика и вынул из кармана письмо. Не будет лишним оказать нажим. Если он ошибался, тогда следовало признать, что дело станет явным и Хьюго пострадает, Но если инстинкт подсказывал ему верно, Морис Плейл будет помехой для тех, кто ему платит, и что-то будет предпринято в отношении него.

Секунду, не более, поколебавшись, он опустил письмо в ящик. Если Симон де Коверли не тот, за кого принимал его Тоби, он, как любой невиновный человек, сделает содержание письма достоянием властей. В случае, если Тоби прав, дело примет другой оборот.

И Хьюго, надо надеяться, будет спасен.

— Извини, Хьюго, я понимаю, как это тяжело! Но по-прежнему считаю, что ты должен рассказать ему… — Филиппа стояла на своем. — Нам придется начинать все сначала. Мы не сможем жить, если все это будет висеть над нами. Не сможем!

— Но… рассказать отцу? — Хьюго в отчаянии покачал головой. — Флип, ты просто не знаешь, что говоришь!

— Я уверена в том, что говорю. И знаю, что это будет нелегко.

— Нелегко! — Хьюго раздраженно всплеснул руками. — Это будет кромешный ад. Это все равно, что предложить мне отрезать правую руку. — О, кого там еще несет? — Он замолчал, услышав быстрый, ритмичный стук в дверь.

Филиппа открыла задвижку.

Тоби, улыбаясь, прислонился к косяку. В руке он держал газету, торжествующе размахивая ею. Под мышкой торчала бутылка.

— В этой драке участвуют двое, или можно присоединиться третьему?

Филиппа состроила комичную гримасу и широко распахнула дверь.

Хьюго сконфуженно пробежал рукой по волосам.

— Привет, Тоби.

— Похоже, вы несколько перевозбудились. — Тоби осмотрел их проницательным взглядом.

— Может быть.

Тоби бросил газету на стол.

— Но теперь вам действительно не избежать сильного волнения. Видели?

Филиппа взглянула на заголовок и фотографию, которая занимала большую часть первой страницы.

— Крушение? Да, ужасно, не правда ли? Бедняги! Я думаю, скоро придет конец путешествиям на дирижаблях. Кто же будет на них летать после этого?

— Не крушение. Вот это. — Тоби ткнул пальцем на небольшую заметку, которая была вытеснена в нижний угол страницы сенсационной новостью о крушении дирижабля.

Филиппа наклонилась и забегала глазами по строчкам.

— Морис Плейл, известный журналист и политический обозреватель, исчез два дня назад… поразительный провал… Тоби! Плейл в Москве?

— Похоже на то.

— Но как? Почему?

Тоби с невинным видом приподнял брови.

— Что заставляет тебя думать, будто я должен знать об этом?

Хьюго нетерпеливо схватил газету.

— Здесь ничего не говорят о…

— Ты ищешь слово «шпионаж», я полагаю, — предположил Тоби. — Нет, оно не упоминается. Да и зачем? Вывод таков — известный господин Левый перебрался в другой лагерь, где его взгляды приветствуются, а его идеалы претворяются в жизнь. Тем лучше, скажут многие. Сплавили — и слава Богу! Советы теперь празднуют моральную победу — интеллигентный, разумный человек не может устоять против жестокостей западного капитализма и всякое такое. Удачи им. Я уверен, вместе они будут счастливы. Ну, а теперь, когда вы знаете важную новость, — он поставил на стол бутылку шампанского, — мы могли бы отметить это событие, если найдется какой-нибудь добрый человек и принесет еще один бокал.

— Но, Тоби, как это случилось? Что ты сделал?

Тоби поднял глаза к потолку и улыбнулся.

— Какое это имеет значение? Он исчез. Филиппа, бокалы!

Новость постепенно доходила до их сознания. Неожиданно Филиппа издала радостный крик и обвила Хьюго руками.

— Хьюго! Любимый! Ты спасен!

В ответ Хьюго крепко прижал ее к себе, ошеломленно покачивая головой.

— Неужели?.. — Он посмотрел на Тоби.

Тот кивнул головой.

Успокоившись и придя в себя, Филиппа вернулась к тому, с чего начала.

— И все-таки ты должен рассказать обо всем отцу. Тем более сейчас. — Ее голос был решительным и уверенным.

— В чем дело? — Тоби насторожился.

— Мы как раз спорили об этом, когда ты пришел. Тоби, я думаю — нет, я просто уверена! — что Хьюго следует рассказать отцу о том, что произошло. Случившееся не даст ему покоя, если он не сделает этого, и мне тоже.

— Сделать признание, которое облегчит душу? Совершить честный, благородный поступок и всякое такое? — Голос Тоби смягчился и прозвучал несколько иронично. В нем слышались нотки сомнения.

— Да. Понемногу и того, и другого, если хочешь. — Филиппа продолжала упорствовать. — И даже более того. Мы хотим начать все сначала. И прежде всего, отправиться на Мадейру, оставив пережитое в прошлом. Но это невозможно сделать, если Хьюго не признается отцу. Я знаю. Это будет висеть над нами, как этот проклятый меч, как его там…

— Дамоклов, — подсказал заинтересованный Тоби.

— …до конца наших дней.

— Надеешься, что очаровательный Спенсер вернет ему свое расположение?

— Он не сделает этого. — Уверенность Филиппы несколько поубавилась. Она с сомнением посмотрела на Хьюго. — Как ты думаешь?

Хьюго угрюмо пожал плечами.

— Кто знает? Послушай, Флип, я понимаю, что ты хочешь сказать, но сейчас, в свете последних событий, есть ли в этом необходимость? Если этой истории пришел конец…

— Как ей может прийти конец, если твоему отцу ничего не известно? Не дай Бог, но, предположим, тайное станет явным когда-нибудь в будущем? Такое вполне может случиться, вполне. И что будет с твоим отцом, если он окажется уязвимым? Хьюго, он должен знать обо всем. По крайней мере, для того, чтобы защитить себя, если не для чего-нибудь другого. Ты должен рассказать ему. — Она повернулась к Тоби, который молча слушал их. — Тоби? А ты как считаешь?

— Я считаю, что это не имеет ко мне никакого отношения, — не задумываясь, ответит тот. — Мне бы не хотелось давать вам советы по этому поводу. На месте Хьюго, — он приподнял плечо, — я бы вычеркнул эту историю из своей жизни раз и навсегда. Однако… да, я понимаю, куда ты клонишь. Решение остается за Хьюго. Но хочу попросить вас об одном. — Он слегка наклонил набок светловолосую голову. Взгляд его был спокоен. — Мое имя не должно упоминаться. Хорошо?

Хьюго резко вскинул голову.

— Разумеется!

— В таком случае, вы должны решать сами. — Тоби перевел взгляд с Хьюго на Филиппу. — Мадейра, — произнес он. — Итак, вы уже все обдумали?

— Пока мы сидели здесь взаперти, у нас не было возможности делать что-нибудь другое, — сказала Филиппа, и тут же покраснела; ее лицо стало алым как мак, когда она увидела в глазах Тоби искорки нескрываемого любопытства и сомнения в сочетании с весельем. — Тоби, откуда такие гадкие мысли? Не будь таким противным!

— А Эдди? Вы нашли волшебное слово, чтобы уговорить его не возражать против вашей свадьбы? Или решили сначала совершить путешествие в Гретна Грин[6]?

Щеки Филиппы стали пунцовыми. Наступило неловкое молчание.

— Извините, что я заговорил об этом. — Тоби рассмеялся.

Филиппа покачала головой.

— Тебе я могу сказать. Понимаешь, я было надумала… ну, в общем… забеременеть…

— Что?

— Но потом решила, что не могу так поступить по отношению к Эдди. Я знаю, он желает мне только хорошего, и я рассказала ему. То есть, о своих намерениях — Она взглянула на Хьюго, как бы желая, чтобы он поддержал ее. — А это было не так-то легко, уж поверь мне!

— Представляю! — Тоби расхохотался. — И какова же была его реакция?

— Сначала он будто с цепи сорвался, накричал на меня. Потом неожиданно рассмеялся. Сказал, что своей настойчивостью я похожа на маму, и что пытаться переубедить меня — все равно что пытаться остановить паровой каток голыми руками. А еще сказал, что, поскольку у него нет башни из слоновой кости, где бы он мог меня запереть, пожалуй, будет лучше, если он уступит. Тоби, над чем ты смеешься?

— Нет-нет, ничего. — Тоби перевел взгляд с одного на другого. — Так вы женитесь?

Филиппа кивнула, и ее лицо неожиданно осветилось лучезарной улыбкой.

— Поздравляю! — Тоби похлопал по бутылке. — Еще одно событие, которое надо отметить. Есть, в конце концов, в этом доме бокалы? Так недолго и умереть от жажды!

— Филиппа и Хьюго решили пожениться.

Дафни отодвинула от себя тарелку с тостами и мармеладом, которые остались нетронутыми, и улыбнулась с искренней радостью.

— Неужели? О, Тоби, я так рада за них. Я понимаю, она еще молода, но они очень подходят друг другу.

Тоби аккуратно положил на стол газету, которую читал. Дафни, которая всегда отличалась уравновешенностью, сегодня за завтраком казалась чрезвычайно спокойной и молчаливой. Она смотрела, как он складывает газету и салфетку, готовясь встать из-за стола.

— Тоби?

Он замер, глядя на нее. Она раскраснелась. На лице пролегли знакомые складки, которые появлялись всякий раз в момент, когда она была полна решимости сделать какой-либо серьезный шаг. Наступило короткое неловкое молчание. Он сел и вежливо ждал, что она скажет.

— Как любил говорить мой отец, я отношусь к тем людям, которые могут решать свои проблемы лишь в честном, откровенном разговоре, не прибегая ни к каким уловкам. — Дафни улыбнулась. Улыбка получилась неестественно бодрой, в то время как голос прозвучал непривычно решительно. — Должно быть, ты обратил внимание, что женские хитрости и коварство для меня непостижимы. — Она бросила на него быстрый взгляд и еще больше смутилась, отчего на ее скулах появились алые пятна румянца. Она вздохнула, пытаясь придать голосу оттенок шутливости. — Попытаться открыто соблазнять тебя вряд ли уместно при сложившихся обстоятельствах. Умалчивать о том, что меня волнует, тоже невозможно, поскольку в таком случае не решится важный для меня вопрос.

Он молчал, изумленный и заинтригованный.

— Я хочу еще одного ребенка, — сказала она минуту спустя с необычайным спокойствием. — И как можно быстрее. День ото дня я отнюдь не становлюсь моложе.

— Интересно, а кто молодеет?

В ее голосе появились резкие нотки.

— Тоби, прошу тебя… Ты думаешь, я шучу?

— Ни в коем случае. Наоборот, — Тоби ждал. Снова установилось молчание.

Дафни прикусила губу.

— Я думал… — наконец произнес Тоби очень мягко.

— Что? Что ты думал? — Дафни быстро моргала, глядя на него, свертывая и развертывая салфетку.

Ситуация была щекотливой. Он размышлял о том, как бы ему выразиться поделикатнее, но отказался от этой мысли, решив быть честным и до конца откровенным.

— Я в самом деле думал, что ты счастлива без меня. У тебя… у нас есть Амос.

Она подняла голову, ее щеки пылали.

— Нет, — сказала она.

Он внимательно смотрел на нее.

Она затаила дыхание, не поднимая на него глаз.

— Мой отец, без сомнения, посоветовал бы мне заключить с тобой в свое время некую сделку, договоренность, если хочешь.

Не стоило отрицать, эта мысль приходила ему в голову.

— Я уверен, он посоветовал бы. Почему же ты не сделала этого?

— Не думай, что у меня не мелькала такая мысль. Я была удивлена, обнаружив, что не могу пойти на это. Существует нечто, что не покупается и не продается. По крайней мере, я надеюсь, что существует. — Ее взгляд на мгновение остановился на нем. — Я хочу тебя. — Она боролась со своей гордостью, и преодолела ее. — Я хочу тебя на твоих условиях, а не на моих. Не могу сказать уверенно, почему. Хорошо это или плохо, но мы женаты и, слава Богу, не первый год. И мне кажется естественным, что мы не только должны делить пищу и кров, но и выполнять супружеские обязанности. Впрочем, если у тебя на то есть желание. Если нет, по крайней мере, теперь я буду знать об этом.

После затянувшегося молчания она услышала, как он отодвинул стул и поднялся, и почувствовала движение, когда он обошел вокруг стола и направился к ней. Когда она подняла голову, он наклонился, чтобы поцеловать ее, как делал это всегда, уходя из дома, легко и довольно холодно касаясь ее щеки. Как если бы безупречно исполнял положенное. И только. Его рука лежала на ее плече.

— Сегодня в полдень у меня состоится встреча, — сказал он. — Не знаю, сколько времени она займет. Беринджер опять упрямо стоит на своем; боюсь, нам предстоит еще одна схватка. В самом деле, я должен избавиться от этого человека. На днях — и не позже. Мне придется задержаться, пока я не приведу в порядок дела. Потом я должен встретиться со строителями относительно нового магазина в Кройдоне. — Он распрямился.

Она молча смотрела ему вслед, пока он шел к двери.

Положив руку на шарообразную ручку, он оглянулся.

— Может быть, ты попросишь повариху слегка задержаться с обедом? Скажем, в восемь часов? К этому времени я, несомненно, успею вернуться.

— Разумеется, я скажу ей.

Когда он ушел, Дафни взяла чайную чашку, но увидев, как дрожат руки, быстро поставила ее на блюдце.

Дверь открылась.

— А, Паркер. Да, можешь убрать со стола. О, Паркер, попроси кухарку зайти ко мне, хорошо? Я хочу поговорить с ней о… — она задумалась на мгновение, легкая улыбка неожиданно осветила ее лицо, — …о меню сегодняшнего обеда.

Хьюго встретил шторм, собрав всю силу духа. Злое словесное бичевание, более жестокое, чем любое физическое наказание, которое он когда-либо терпел от отца, все еще продолжалось. Наконец между ними повисло гнетущее молчание, и уже в сотый раз он произнес: «Мне очень жаль», в сотый же раз понимая, насколько его слова не соответствуют ситуации.

Отец смотрел на него с презрением.

— Мне действительно очень жаль.

— Я бы предпочел услышать, что тебе стыдно.

— И это тоже. — Хьюго пытался задержать взгляд на холодном лице отца, но не смог.

— Ты предал меня, свою страну, свою семью и свою честь.

— Да. Я знаю.

— Полагаю, ты понимаешь, что лишаешься права быть членом нашей семьи? Что я не могу больше считать тебя своим сыном?

Пожалуй, это не было для него неожиданностью. Он был готов услышать такие слова. Однако поразился, почувствовав, как глубоко они ранили его. Боль и обида были почти невыносимыми. Он молчал. Ему еще никогда не было так тяжело, как в последний час. Отец выслушал его запинающееся, порой бессвязное признание со все возрастающим неверием в случившееся, затем с яростью. Потом задавал ему вопросы, точно вел допрос, кратко и холодно. И лишь потом наступил черед его безжалостного решения; но кара была справедливой.

— Что… что ты собираешься делать? — осмелился спросить Хьюго.

Худощавое лицо отца выражало горечь, как и тон его голоса.

— Единственное, что можно сделать при таких обстоятельствах. Подвергнуть себя риску, что уже сделал ты со всеми нами. Разумеется, мне придется признаться во всем лорду Бересфорду…

Хьюго был потрясен.

— Но…

— …который, я уверен, согласится со мной, что этому печальному делу при теперешних обстоятельствах не следует давать ход. С этим покончено. Нет смысла предавать его гласности. Но если вдуматься — какой огромный вред ты мог бы принести… Если ты сказал правду.

— Правду, клянусь.

Взгляд, который бросил на него отец, был испепеляющим и заставил ею густо покраснеть.

— Если, как я говорю, ты сказал мне правду, то в руки врага попало мало ценной информации, если она попала вообще. Хотя только одному Богу известно, сколько бед ты натворил бы, если бы все это продолжалось. Что касается лично меня, — его лицо было замкнутым и холодным, на впалой щеке подергивался мускул, — у меня нет желания когда-либо видеть тебя или говорить с тобой. И я прошу тебя уважать это. — Он отвернулся, но прежде в какой-то миг, который вызвал у него потрясение, Хьюго увидел, как сжались его челюсти от горя и боли, как сурово нахмурились брови.

— Папа!

— Уходи, Хьюго!

— Папа, прошу тебя!

Ледяной холодностью веяло от его спины, когда он отвернулся от сына, давая понять, что разговор окончен, все точки над «i» расставлены. Он даже не шевельнулся. Хьюго взял себя в руки, превозмогая боль, которая неожиданно сжала тисками его горло.

— Мы с Филиппой собираемся пожениться. И уезжаем на Мадейру. Я расскажу маме о том, что произошло полагаю, ты не возражаешь?

— Нет.

— И… как быть с компанией Пейджет и Феллафилд? Позволено ли мне остаться в ней?

В комнате воцарилось долгое молчание.

— А чем еще ты можешь заниматься? — строго, но терпеливо спросил Спенсер Феллафилд.

Хьюго покачал головой.

— Не знаю. Мне надо зарабатывать на жизнь. Может быть, мне перейти в другую компанию?

Отец повернулся к нему лицом.

— Неужели ты в самом деле так глуп, Хьюго? Какие разговоры вызовет твой уход? Мы пытаемся избежать сплетен, злых языков, сделать все возможное, чтобы не потворствовать им. В любом случае, хотя на тебя нельзя положиться, разве я могу позволить, чтобы ты был непорядочным по отношению к другим, предать их, как предал меня?

Хьюго на мгновение закрыл глаза; его плечи, в которых ощущалось неимоверное напряжение, обмякли.

— Нет. Ты останешься в компании и можешь быть уверенным — я это гарантирую, — что каждый твой шаг будет контролироваться. Ты обесчестил свое имя, Хьюго. А теперь иди. И не забывай — больше я не могу считать тебя своим сыном. Я сказал — уходи.

Хьюго не сделал попытки возразить отцу и не попрощался с ним.

Октябрьский ветер хлестал ему в лицо, водоворотом кружа пыльные листья вокруг его ног. Со сжатыми зубами и горящими от подступивших слез глазами он поднял воротник пальто и зашагал туда, где его ждала Филиппа.

Она успокаивала его как могла, прижав к себе, когда он наконец дал волю слезам. И сама была готова расплакаться в любую минуту.

— Боже, что я натворил!

Она крепче обвила его руками.

— Все, что он говорил, правда.

— Нет!

Теперь он рыдал, полный страданий, как может рыдать мужчина, которого учили никогда не плакать.

— Хьюго, умоляю тебя, послушай. Все кончилось. Все позади. Ты уже достаточно наказал себя. Ты должен думать о будущем. — Она говорила, прижимая к себе напряженное, вздрагивающее тело, поглаживая его волосы, мокрое лицо, укачивая его, как огорченного ребенка. — Не думай об этом, любимый. Не думай. Все будет хорошо, обещаю тебе. Вспомни Мадейру, солнце, цветы, мамин сад. Ты и я вместе, навсегда. У нас будут дети, Хьюго. Много детей.

День постепенно уступал место вечеру. Сумерки заполнили комнату. Филиппа набросила сверху одеяло.

Наконец они уснули, изможденные, с непросохшими слезами, но несколько успокоенные.

Глава восемнадцатая

Он не пришел. Как говорила себе Рейчел в те редкие минуты, когда позволяла мысли о нем мелькнуть в ее сознании, так и должно было случиться. Прошли дни, потом недели, и она перестала его ждать. В любом случае, заверяла она себя, это был, без сомнения, лучший выход.

Честно говоря, письмо к Гидеону нельзя было назвать разумным поступком.

Холодным полднем в середине ноября она навестила отца, впервые за долгое время. Его радость и восторг при виде ее вызвал у Рейчел муки вины и угрызения совести, которые она как всегда скрыла под маской беззаботности.

— Теперь я работаю, па. Некогда ходить по гостям. Сегодня я на ногах с четырех часов утра. Надеюсь, ты извинишь меня, если я начну клевать носом за чаем.

Но по ее виду нельзя было сказать, что ей хочется вздремнуть. Ее всегда стройная фигура стала гибкой и легкой в движениях, на щеках играл здоровый румянец. Словно рассыпалась старая оболочка, состоящая из недостатков и пороков, и из нее, как бабочка из куколки, наконец появилась истинная Рейчел Пэттен — энергичная, с твердыми убеждениями, несносная и неповторимая. Бен заключил свою блудную дочь в объятия, крепкие, точно медвежья хватка, отчего у нее затрещали косточки. На миг она тесно прижалась к нему.

Он выпустил ее, внимательно разглядывая дочь серьезными, вопрошающими глазами.

— У тебя все в порядке?

Он не стал спрашивать о причине, по которой она отдалилась от него — они не виделись более года. Ему было достаточно того, что она пришла, что она здесь, рядом.

— У меня все прекрасно.

— А эта твоя новая карьера… — улыбка осветила его квадратное скуластое лицо, — …ты по-прежнему довольна ею?

Рейчел плюхнулась в кресло, налила себе чаю и отрезала огромный кусок торта.

— Довольна ли я? Да я просто обожаю свое дело! Я наслаждаюсь каждой минутой. Кто бы мог поверить? То был счастливый для меня день, когда я встретила Кучерявого, да благословит его Бог.

— Я бы сказал, для него он тоже был удачным.

Она пожала плечами, не желая продолжать эту тему.

— Просто я люблю рынки. Забавно, не правда ли? — Она засмеялась. — Ты знаешь, они зовут меня Герцогиней! О черт, какой вкусный торт! Кучерявый и я собираемся стать компаньонами. — Она задорно улыбнулась, глядя на него поверх чашки.

Бен, на умение которого понимать любой намек, даже самый тонкий, всегда можно было положиться, потянулся за своей чашкой.

— Ты подыскиваешь кого-то, кто мог бы вложить деньги?

— Нет, — жизнерадостно ответила она. — Я просто прошу их. Не очень много. Несколько сотен. Может быть, тысячу, если ты не возражаешь. Все честно! Я верну их тебе, вот увидишь. Мы подумали, не купить ли нам еще одну торговую точку? И в театре наши дела идут хорошо. Я делала эскизы для любительских трупп, кабаре и всякое такое. Мы завоевываем себе имя, скажу я тебе. Кто знает — сегодня это Ист Хэм Таун Холл, а завтра, может быть — театр Ее Величества? Ну, это, разумеется, преувеличение, но в самом деле все складывается как нельзя лучше. Мы даже подумали, не приобрести ли нам небольшое собственное помещение — предпочтительно неподалеку от Лейна…

Он смотрел на нее, пока она говорила — веселая, яркая, оживленно жестикулирующая. Странно, как сильно он любил эту девочку, которая не являлась его ребенком. И тем не менее, она была его дочерью — его, и ничьей еще. Ничто — ни обстоятельства ее появления на свет, ни холодное бессердечие ее матери, отказавшейся от нее, ни характер Рейчел, порой озадачивающе упрямый и капризный, не могло ослабить его любовь ни на йоту — единственное и самое любимое существо. Никогда в жизни он не испытывал ничего подобного. Гладя на нее, он улыбнулся.

— Я испачкала нос?

Он покачал головой.

— Тогда над чем ты смеешься?

— Над тобой.

Рейчел улыбнулась.

— По крайней мере, сказано честно и без уверток. Можно, я возьму еще кусочек?

— Можешь съесть хоть весь торт.

— Не соблазняй. Иначе я закончу тем, что стану самой толстой на Петтикоут Лейн. — Она причмокивала, облизывая пальцы. — Не забывай, за этот титул на рынке идет борьба. Между прочим, ты слышал о Филиппе и Хьюго? Кажется, они победили всех драконов. Они собираются пожениться и уехать на Мадейру. Недурно, а?

— Я слышал. — Бен подождал, пока она не подняла на него глаза, и добавил: — Филиппа навещает меня время от времени.

Рейчел скорчила гримасу.

— Ну, папа, не заставляй меня чувствовать себя виноватой перед тобой. Филиппа ко всем ходит в гости. — Ее губы сложились в ироничной улыбке. — Она всегда была таким занудным ребенком. — Тем не менее, Рейчел отвела взгляд. Помолчав, она вновь потянулась за чашкой. Ее лицо стало задумчивым. — Флип… — она помедлила, — …случайно ничего тебе не объяснила?

— Объяснила? А что нужно объяснять?

Рейчел покачала головой.

— О, папа, не будь таким наивным. Все-таки в этом есть что-то странное, тебе не кажется? То они не могут пожениться, потому что все против, то неожиданно — бац! — узел развязан, и они на пути к своему вожделенному острову. Я заинтригована, вот и все.

— Любопытно, — заметил отец.

— И это тоже. А, Бог с ними. Я не думаю, что когда-нибудь мы узнаем правду. Да это не так уж и важно. Главное, чтобы они были счастливы.

— Ты думаешь, они будут счастливы?

— Кто знает? — Веселость исчезла из ее голоса. Во всяком случае, он уже не казался таким беззаботным, как ей хотелось бы. — Да и кто может сказать заранее?

Он покачал головой, огорченный едва заметной переменой в ее настроении.

— Вряд ли я — тот человек, который может ответить на этот вопрос.

Рейчел изобразила на лице преувеличенно жизнерадостную улыбку.

— Я думаю, все это ничто иное как притворство. Мне кажется, Хьюго бросит Филиппу. А она выходит за него замуж ради его денег. И все эти игры в любовь — дешевое шоу. Тоже мне Ромео и Джульетта! Пожалуй, я съем еще один кусочек торта…

Уходя, она поцеловала отца, сжав ладонями его лицо.

— Ты ведь понимаешь, что я приходила к тебе не ради денег, да?

Он улыбнулся, приняв ее игру.

— В самом деле? Почему ты так считаешь?

— Потому что ты умный. Потому, что знаешь меня. И потому, что я люблю тебя.

— Последние слова мне нравятся больше всего.

Она поцеловала его еще раз.

— Скоро я приду к тебе опять. Прости. У меня была черная полоса. Ты не мог мне помочь. Понимаешь?

— Нет. Но это неважно.

Она сбежала вниз по ступеням. Полдень был мрачным и холодным. Но улыбка отца согрела ее своим теплом, когда, подняв руку, она помахала ему на прощание. Он махнул ей рукой в ответ.

По дороге к станции метро она приняла несколько серьезных решений и почувствовала себя лучше.

К тому времени, когда она добралась до дома, почти совсем стемнело. Она заскочила в магазин за продуктами и теперь несла в руках полную сумку. От сильного порыва ветра ее шляпа съехала набок. Она спиной открыла дверь в подъезд, радуясь, что укрылась от непогоды, стянула с себя сползающую шляпу, смахнула со лба волосы, повернулась к лестнице и замерла. Ни разу в жизни ей не приходилось испытывать ничего подобного. В ней замерло все — и дыхание, и сердце, и не было сил пошевелиться.

Гидеон, сидевший на верхней ступеньке темной лестницы, тоже не шелохнулся. По одну сторону от него лежал неряшливый узел. По другую виднелся прижавшийся к ноге светлый комочек с высунутым языком и блестящими испуганными глазами, которые настороженно следили за ней.

— Боже правый! — сказала Рейчел едва слышно и прислонилась к стене, вновь потеряв дар речи.

В темноте она не могла разобрать выражение его лица, но выглядел он неважно. Поношенные ботинки были заляпаны грязью. На вельветовых штанах выделялись заплатки. Поверх рубашки была наброшена куртка, плохо сочетавшаяся с брюками. Все тот же яркий жилет, который она видела на нем в последний раз. Плоская кепка сдвинута на затылок. Он снял шейный платок, и тот свисал с его смуглой ладони, спокойно лежавшей на колене. Другой рукой он потянулся к карману жилета, вынул оттуда надорванный, замусоленный, мятый конверт. И показал ей.

Она стояла, вцепившись руками в сумку, слегка откинув голову, чтобы лучше видеть его. Глаза ее впились в испачканный, неопрятный лист бумаги.

— Ты ждала меня? — спросил он.

В тишине было слышно, как ветер стучал в дверь. В квартире верхнего этажа послышался чей-то голос. Ему ответил другой.

— Да, — ответила она. — Ждала. То есть, жду. Почему ты не приходил так долго? Я почти перестала надеяться. Думала, ты не придешь. — К своему удивлению Рейчел обнаружила, что дрожит. Возможно, от холода, подумала она.

— Я тоже.

Потом оба замолчали. Рейчел показалось, они молчали необычайно долго.

— И ты? — спросила она. — Но ты здесь. Значит, ты тоже думал обо мне? Я написала, чтобы ты не приезжал до тех пор, пока… — Ее голос постепенно затих.

Он засунул письмо обратно в карман, встал, легко перебросил через плечо свой узел, спустился и взял сумку из ее рук.

Внимание собаки отвлеклось от Рейчел. Она следила за каждым движением своего хозяина.

В каком-то оцепенении Рейчел протиснулась мимо него в узком парадном и поднялась по лестнице. Потом порылась в сумочке, нашла ключ, открыла дверь и включила свет.

Он вошел вслед за ней и щелкнул пальцами, дав понять собаке, чтобы она следовала за ним.

— Надо разжечь огонь, — сказала она, как ей показалось, своим обычным, ровным голосом.

Он с глухим стуком опустил сумку на стол, бросил узел на пол и нащупал в кармане жилета коробок. Рейчел услышала чирканье спички и увидела вспышку пламени.

Выпрямившись во весь рост, он повернулся, глядя на нее.

Неожиданно Рейчел почувствовала, как в ней поднимается волна почти истерического смеха. Если мужчина приходит в дом как возлюбленный — а именно такое приглашение предполагало ее незамысловатое письмо, — то Гидеон вряд ли подходил для этой роли. Он еще ни разу не улыбнулся с тех пор, как увидел ее. Его темное, непривычно чужое лицо было замкнутым, будто он пытался отгородиться от нее.

Взволнованная Кили стояла у двери. Она ринулась было к хозяину, но Гидеон, не глядя на нее, сделал резкий жест, и она неохотно подчинилась. Потом легла, положив нос на лапы. Широко открытые глаза не моргая смотрели на него.

— Ты со всеми своими женщинами так обращаешься? — Это был далеко не кокетливый, а прямой, откровенный вопрос; возможно, даже немного резкий — в нем можно было уловить желание обидеть.

Рейчел увидела едва заметную вспышку изумления в его глазах. Он покачал головой.

— Ты сама знаешь.

Что-то в голосе Гидеона привлекло ее внимание. Нерешительность? Смутная неуверенность? Она не могла понять. Замерзнув на холодном ветру, она еще не сняла тяжелое шерстяное пальто. Рейчел сунула руки в карманы и подошла поближе к огню. Поближе к нему. Он потянулся к ней, взял за руку и привлек к себе, повернув ее лицо так, чтобы свет от огня падал на него.

И тут она все поняла. Его глаза рассказали ей о многом. В них скрывались неуверенность, сомнение, страх оказаться оскорбленным, боязнь быть отвергнутым. Гидеон Бест больше не был сверхчеловеком. Он был уязвим, как и любой другой. И только один Бог знал, чего ему стоило прийти к ней. И теперь, когда жребий был брошен, он испытывал страх.

Она обвила его шею руками, прижалась к нему.

— Гидеон, — тихо сказала она, касаясь губами его губ. — Гидеон, Гидеон, Гидеон.

В какой-то миг он как будто был готов оттолкнуть ее. Но потом его руки крепко обняли Рейчел, и он поцеловал ее. Их подхватила волна, яростная, оглушающая. И не было сил сопротивляться ей. Пальто соскользнуло с ее плеч на пол, но они не заметили этого.

В спальне было темно и холодно, как в склепе.

— Включи свет, — сказала она. — Маленькую лампу у кровати. Я хочу видеть тебя.

Свет заиграл на экзотических шелках, создавая иллюзию тепла.

— Я замерзла, — сказала она, неожиданно засмеявшись.

Он любил ее неистово, яростно, забыв о нежности, все еще испытывая страх. Когда страсти улеглись, они лежали обнявшись. Им уже не было холодно. Она пошевелилась, устраиваясь поудобнее. Его руки сомкнулись вокруг нее, и он крепко прижал ее к себе. В камине тихо потрескивал огонь.

Она положила голову ему на плечо и провела пальцем по его губам.

— Что ты говорил? — спросила она. — Только что? Когда мы занимались любовью?

Он молчал.

Теперь палец коснулся складок на его лбу.

— Диковинный язык. Тебе придется научить меня. Я не намерена слушать, как ты будешь разговаривать на языке, который я не понимаю. — Она тихонько засмеялась. — Осмелюсь напомнить, мы вполне могли бы обойтись английским.

Его рука, привыкшая к тяжелой физической работе, мозолистая и сильная, была нежной, как у женщины, когда он ласкал ее, поглаживая по голове.

Они долго лежали молча. Потом она спросила:

— Может быть, мы сошли с ума?

Его бормотание в ответ могло означать все, что угодно.

Она освободилась из его объятий, перевернулась и, опершись на локоть, склонилась над ним.

— Но одному тебе все-таки придется научиться. — Она положила палец ему на губы. — Отвечать мне! Разговаривать со мной! Я не собираюсь провести свою жизнь… — она осеклась, потом засмеялась, чтобы скрыть свой промах, — с человеком, который не желает связать вместе двух слов. Я даже попробую — да поможет всем нам Бог! — настоять на том, чтобы ты научился время от времени называть меня тем именем, которое мне дали при рождении. Ну-ка, давай.

Его глаза, сонные, полуприкрытые, широко открылись, внимательно всматриваясь в ее лицо.

— Рейчел, — тихо произнес он. И повторил. — Рейчел.

Она прикусила губу и затаила дыхание.

Кили, стоя настороже у двери, тяжело вздохнула и сменила позу.

— Так что же? — спросила она; беззаботности в ее голосе как не бывало. — Может быть, мы сошли с ума?

— Возможно.

— Я писала тебе в письме, чтобы ты не приходил, если не готов остаться. — Она помолчала, пробежав пальцем по его щеке. — Ты останешься?

— Да.

— Почему?

Он не ответил.

— Гидеон? Почему?

Он слабо улыбнулся.

— Я скажу тебе, когда сам буду знать.

Она покачала головой.

— Мне не очень нравится твой ответ.

Гидеон неожиданно быстро приподнялся и, увлекая Рейчел за собой, придавил ее к постели.

— Но пока я не скажу тебе ничего другого.

И он опять любил ее, но на сей раз менее настойчиво и с необычной нежностью.

Они долго лежали и молчали, закутавшись в стеганое пуховое одеяло.

— Ты спишь? — наконец спросила она очень тихо.

— Нет.

Рейчел перевернулась, подняла голову и посмотрела ему в лицо. Большие темные глаза были открыты и смотрели прямо на нее. На фоне светлой атласной подушки, обшитой кружевом, его кожа казалась еще смуглее.

— Тебе не идут оборки, — заметила она.

Он улыбнулся, сверкнув зубами.

— Зато идут тебе.

Она перевернулась на спину и потянулась, как кошка.

— Я умираю с голоду. А ты?

Его улыбка стала еще шире.

— Да.

— Что ты хочешь — яйцо с беконом или бекон с яйцом?

Гидеон всерьез обдумывал вопрос.

— Бекон с яйцом.

Она выскользнула из-под теплого одеяла, набросила тонкий шелковый халат и задрожала.

— Боже, как холодно. Где спички? Я зажгу газовый камин.

— О, наконец-то ты о нем вспомнила.

Рейчел наклонилась, чтобы поцеловать его в подбородок.

— Думаю, он нам не пригодится. Очень удобно! Если мы и дальше будем так продолжать, ты только подумай, сколько мы сумеем сэкономить на счетах за газ.

Смеясь, она освободилась из объятий Гидеона, когда он вновь привлек ее к себе, зажгла камин и через гостиную прошла в маленькую кухню, на которой царил беспорядок. По пути она прихватила сумку с продуктами. Жизнерадостно насвистывая, Рейчел включила газовую плиту и потянулась за сумкой, в которой лежал бекон.

Легкий, едва слышный звук заставил ее обернуться.

Кили стояла у открытой двери, глядя на нее темными блестящими глазами, повиливая хвостиком и подняв одну лапу.

Рейчел сочувственно посмотрела на собаку.

— Все ясно. Полагаю, ты тоже проголодалась? — Она потянулась, чтобы отрезать еще пару ломтиков бекона.

Спустя некоторое время она вошла в спальню с подносом, на котором громоздились тарелки с беконом и яйцами и тарелка с бутербродами. Она бесцеремонно опустила поднос на постель.

— Бекона было бы больше, но твое несчастное животное проглотило изрядную его часть. Чья это фраза? Святого Бернарда? Любишь меня — люби и мою собаку.

Он сидел обнаженный, согнув ноги и обхватив их руками. Прямые темные волосы неопрятными прядями спадали на глаза.

Он поднял голову.

— А ты могла бы полюбить мою собаку?

Засмеявшись, она протянула ему тарелку.

— Я скажу тебе, когда сама буду знать.

Каюта была полна цветов. Пустое ведерко для шампанского, в котором уже начал таять лед, стояло на столе.

— Ну, Хьюго, мой мальчик, — сэр Джеймс протянул ему руку, — удачи тебе в твоей новой жизни. Держись, не сдавайся, слышишь?

— Разумеется, сэр. — Хьюго оглянулся вокруг. Маленькая каюта была переполнена провожающими. Филиппы нигде не было видно.

— Передай наилучшие пожелания твоей очаровательной маме. На следующий год мы приедем навестить вас, будь уверен.

— Я передам ей, сэр.

Муж Фионы удалился. Перед Хьюго возникла стройная, изящная, ярко одетая фигура особы, которую он весь день старательно избегал.

— Хьюго… — Рейчел поцеловала его, сверкая озорными глазами. В ушах болтались длинные серьга, поблескивая на свету. — Ну, вот. Давненько я этого не делала.

— Рейчел…

Она улыбнулась ему с напускным смирением.

— Не тревожься. Я постараюсь сдержать свои чувства. Мне не грозит глубокая печаль. Я не стану бросаться с моста вниз головой, пытаться соблазнить тебя или что-нибудь еще в этом роде. — Ее сияющие глаза поддразнивали его. Он почувствовал, как волна воспоминаний всколыхнулась в нем, но быстро подавил их. И вновь оглянулся вокруг.

— Филиппа вышла на палубу подышать свежим воздухом, — сказала Рейчел. — Не беспокойся. Она вернется. — Теперь лицо Рейчел выражало теплую, искреннюю привязанность к нему. Она желала ему и себе безоблачного счастья.

Хьюго смотрел на нее, лишившись дара речи. До него доходили слухи — разного рода слухи. Поговаривали о ее романтической любовной связи с цыганом. Но ему доводилось слышать и резкие суждения на этот счет, и в довольно грубой форме. Он обратил внимание на то, что некоторые из друзей, которые пришли проводить его и Филиппу, отвернулись, когда Рейчел вошла в каюту. Он видел, как вызывающе подняла она голову, заметив это. Ее независимость и гордость всегда вызывали у него восхищение, также как насмешливые огоньки, которые засветились в ее глазах. Презрительная улыбка была предназначена тем из присутствующих, кто отвернулся. Фиона, не в пример другим, направилась прямо к ней с распростертыми объятиями, на ее лице светилась радостная улыбка.

— Рейчел! Мы не виделись целую вечность! — Она обняла ее и, взяв под руку, повела туда, где стоял сэр Джеймс, готовый поприветствовать Рейчел — хотя и с меньшим энтузиазмом, чем его жена, но все-таки довольно тепло. Если слухи были верными — а у Хьюго были все основания полагать, что это так, — Рейчел жила в грехе с человеком, который когда-то служил егерем у сэра Джеймса Пейджета. Но ни сам сэр Пейджет, ни его жена, казалось, не держали на нее зла.

Кстати сказать, Гидеона поблизости не было видно.

— Ты одна? — спросил Хьюго с нежностью в голосе.

Ее взгляд был открытым, когда она посмотрела на него.

— Разумеется. Я не стану причинять боль Гидеону и навлекать на него их гнев и презрение. Они бы разорвали его на кусочки. Конечно, я не имею в виду тебя.

Хьюго, вспомнив устрашающую фигуру Гидеона, хотел было усомниться в том, что сумел бы справиться с такой задачей, но промолчал.

Рейчел, обвив его шею руками, снова поцеловала Хьюго. Искушающий запах ее духов, который он так хорошо помнил, окутал его, воскрешая в памяти давно ушедшие дни. Он сделал попытку отстраниться от нее, и она отпустила его.

— Хьюго, будь счастлив. Береги Флип. Она просто чудо.

— Да. Я знаю. Мне повезло. Я очень счастлив.

— Хьюго, дружище, ты не найдешь для меня минутку? — Отчим Филиппы махал ему через всю каюту. Хьюго повернулся, и Рейчел ускользнула от него.

Как часто это случалось прежде, с печалью подумал он.

Рейчел стояла в узком проходе, подняв руку. Когда он посмотрел на нее, она послала ему воздушный поцелуй и исчезла.

Встреча с Рейчел взбудоражила чувства, которые до сих пор изредка томили его. И взглянув на часы, он ощутил благодарное облегчение. Через полчаса провожающие покинут корабль. А спустя еще некоторое время он поднимет якорь и заскользит по океанским водам.

Он и Филиппа, теперь уже муж и жена, останутся одни на пути к своему новому дому.

— Хьюго?

— Иду.

Дул свежий ветер. Филиппа, поплотнее закутавшись в теплый шарф, прислонилась к поручню, наблюдая за движением на пристани. Толпы людей спускались и поднимались по крутым сходням — офицеры корабля, пассажиры, провожающие и посыльные с подарками и цветами.

За пристанью, на которой перед отправлением парохода царила возбужденная суета, простиралась территория порта, где, как высокие башни, поднимались в небо стрелы кранов, где принимали груз мрачные строения складов, где как будто бы бесцельно передвигались по воде небольшие, видавшие виды грузовые суда, тронутые ржавчиной, покрытые пятнами нефти. Непоседливые буксиры сновали туда и сюда и назойливо гудели.

Эта картина была ей знакома с детства. Она не забыла звуки и запахи грузового порта.

Филиппа вспомнила мать, которая родилась и выросла в портовом районе. То, что сейчас видела перед собой Филиппа, для Салли Смит было бы до боли родным.

— Флип?

Она вздрогнула. Углубившись в свои мысли, она не заметила его приближения.

Тоби улыбнулся.

— С тобой все в порядке? Дафни заметила, как ты ушла. Она послала меня за тобой вот с этим. — Он протянул ей жакет.

Они улыбнулись, поняв друг друга без слов. Это было так похоже на Дафни.

Филиппа позволила ему набросить жакет себе на плечи и опять прислонилась к поручню.

— Я просто думала, вот и все.

Он ждал, глядя на нее.

— Я думала о маме. Эти доки… они напомнили мне… — Она взглянула на него.

Прошлое ее матери, связанное с жизнью близ порта, неразрывно переплелось с его прошлым, когда Салли Смит подобрала его на улице и привела в свой дом. Но он никогда не говорил об этом с Филиппой.

— Да. — Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Доки везде одинаковые, не правда ли? Узкие, мрачные улицы. Грязь, нищета. Нищета прежде всего.

— Ты помнишь свой любимый гимн? — Филиппа напела отрывок мелодии. — Иерусалим. Вот чего их всем хотелось, да? Построить Иерусалим в Англии, на этой чудной, цветущей земле.

— Прекрасная мысль.

Она резко вскинула на него взгляд, уловив нотки сарказма в его голосе.

— Ты не веришь, что им когда-нибудь это удастся?

Тоби пожал плечами.

— А безработица? А кризис? О да, это чудная и цветущая земля, все так. Но только для тех, кто твердо стоит на ней, у кого есть, на что опереться.

— Ты твердо стоишь на ней.

Повернувшись к ней лицом, он отвел с ее глаз прядь волос.

— Да, ты права. Сейчас я твердо стою на ней. И намерен не сдавать своих позиций. А как насчет тебя?

— А что насчет меня?

— К чему эти размышления о прошлом? У тебя нет мысли пойти на попятную? Боюсь, поздновато, если ты что-то надумала. Мне припоминается, что сегодня утром я присутствовал на чьей-то свадебной церемонии, для совершения которой было приложено огромное количество усилий, — нежно подтрунивал над ней Тоби. Ветер разметал его волосы. Глаза излучали любовь и тепло, которые сшревали ее душу.

Крепко обняв Тоби, она прижалась к нему.

— Ну конечно, нет! Не говори глупостей! Просто я испытываю очень необычное чувство, понимаешь? Может быть, на многое смотришь другими глазами, когда приходит пора расставаться?

Он засмеялся.

— О, Флип, дорогая, это слишком сложно для меня.

— Провожающих просим сойти на берег! — Следом за этим объявлением послышался сигнал колокола.

— Нам пора спуститься вниз, — сказал Тоби. — Иначе нас будут искать.

— Да. — Она не отпускала Тоби, прижавшись к его груди. Потом отстранилась и взяла его за руку. — Хорошо, идем. Все прощальные слова уже сказаны.

Они направились в каюту. У двери Филиппа внезапно спросила:

— Что ты думаешь… — она не сразу решилась продолжить, — об увлечении Рейчел?

Она почувствовала, как Тоби весь напрягся.

— Меня это не касается, — сказал он.

— Разумеется, не касается, — ответила Филиппа с присущей ей практичностью. — Это никого не касается. Ты прав. Но должно же у тебя быть свое мнение?

Тоби не ответил. Зачем было рассказывать ей, что однажды он уже выразил свое мнение с помощью силы, и это мнение было проигнорировано.

Она остановилась у входа в каюту, откуда по-прежнему доносились звуки смеха и обрывки разговоров. Волей-неволей он остановился рядом. Она слегка наклонила голову, внимательно вглядываясь в него серьезными глазами.

— Тебе никогда не нравился Гидеон, не так ли?

— Да.

— Почему?

Он раздраженно дернул плечом.

— Ради Бога, Флип, откуда я знаю? Просто не нравится, вот и все. Так бывает.

Филиппа по-прежнему внимательно смотрела на него.

— Возможно, потому, что вы очень похожи, — сказала она. — Если бы не милость Божья… Удивительно, как иногда складывается жизнь. Но, честно говоря, Тоби, я думаю, ты не должен так относиться к Гидеону. — Она повернулась и исчезла за дверью каюты.

Тоби с изумлением смотрел ей вслед.

— Провожающих просим сойти на берег! Провожающих просим сойти на берег! Вы провожающий, сэр? В таком случае, вам лучше поспешить, иначе вы окажетесь в Лиссабоне. — Стюард постучал в открытую дверь каюты. — Все на берег, пожалуйста. На берег!

Хьюго и Филиппа стояли у поручня и смотрели на пристань, где размахивающая носовыми платками и шарфами толпа постепенно редела. Берег все быстрее удалялся, растворяясь в дымке зимнего полдня. Многоцветные длинные узкие ленты, которыми были украшены палубы, затрепетали на попутном ветру, когда судно разворачивалось, выходя из гавани в открытые воды. Филиппа Феллафилд стояла рядом с мужем. Ее рука уютно покоилась в его руке, и обе были засунуты в карман его пальто. Они молчали.

Пароход прогудел на прощание один раз, потом второй. В ответ толпа вновь взмахнула платочками, потом и это движение замерло, когда пространство между путешественниками и провожающими стало непреодолимым.

Никто из семейства Феллафилдов не пришел проводить новобрачных, помахать платком, пожелать доброго пути, а возможно, даже пролить непрошеную слезу.

Филиппа посмотрела на Хьюго. Он почувствовал на себе ее взгляд и повернулся к ней. Оба улыбнулись.

— Давай спустимся вниз, — предложил Хьюго. — Здесь уже больше не на что смотреть. — Он уверенно наклонился и поцеловал ее. — Миссис Феллафилд — младшая, позвольте мне напомнить вам, что впереди у нас море времени, прежде чем мы доберемся до Лиссабона. Скажите мне… — Он опять поцеловал ее. Потом еще раз. — …вы придумали на этот случай какое-нибудь приятное занятие?

Крейн Тереза

Райский уголок

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Светло-голубые — цвета команд из Кембриджа.

2

Боулер — игрок в крикет, подающий мяч.

3

Бугенвиллия — тропическое растение одноименного семейства, с маленькими цветами, стянутыми прицветниками, специально разводится для украшения садов.

4

Игра слов. По-английски «смит» означает «кузнец».

5

Суррей — графство в Англии (прим. перев.).

6

Пограничная деревня в Шотландии, где заключались браки без предоставления соответствующих документов (прим. перев.).

Content

Тереза Крейн
Райский уголок

Часть первая 1928

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая 1929

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть третья 1930

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Крейн Тереза Райский уголок

Примечания