Элиф Шафак

Ученик архитектора

Посвящается всем ученикам на свете. Кто бы мог подумать, что сложнее всего – научиться любить

С первого взгляда тебя полюбила

Я силою тысяч сердец.

И пусть утверждают ханжи и святоши,

Будто любить – это грех.

Мне все равно, ну и пусть,

Я готова сгореть в его адском огне…

Михри-хатун, турецкая поэтесса XV–XVI веков

Я обыскала весь мир, но не нашла ничего,

Что любви моей было б достойно,

И потому прогоняют родные меня —

Я чужая средь них…

Мирабай, индийская поэтесса XVI века

Elif Shafak

The ARCHITECT’S APPRENTICE

Copyright © Elif Shafak, 2014

© Е. Большелапова, перевод, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Элиф Шафак родилась в Страсбурге в семье философа и дипломата в 1971 году. Отроческие годы провела в Мадриде. Она является самым популярным писателем Турции. Шафак на регулярной основе сотрудничает с такими газетами, как «Гардиан», «Нью-Йорк таймс», «Монд», «Уолл-стрит джорнал», «Вашингтон пост», и журналами «Тайм» и «Ньюс уик». Писательница завоевала множество престижных наград в области литературы. Ее романы всегда занимают первые строчки в списках бестселлеров по всему миру. Книги Шафак переведены на многие языки мира. Элиф Шафак замужем. У нее двое детей. Она живет на два дома, деля свое время между Лондоном и Стамбулом. Ее веб-сайт www.elifshafak.com посетили около миллиона читателей.

Прекрасная книга, населенная отчаянными авантюристами, таинственными цыганами и прекрасными наложницами. Чувственная поэма о красотах Востока.

The New York Times Book Review

Захватывающий роман, в котором есть все: и тайны истории, и фольклорные мотивы…

The Pittsburgh Post Gazette

Роман Шафак воскрешает Османскую империю в зените своего могущества… К тому же это великолепная книга, в которой показано, что построение полноценной жизни может быть так же сложно, как и создание шедевров Синана.

The Sunday Times

Шафак создает потрясающий образ города, пропитанного тайнами, интригами и любовью.

The Daily Times

* * *

Из всех людей, сотворенных Богом и увлекаемых на гибельный путь шайтаном, лишь немногие проникают в центр Мироздания – туда, где не существует добра и зла, прошлого и будущего, где утрачивают смысл слова «я» и «ты». Там не бывает войн, ибо для них не имеется причин. Там царит покой, бескрайний и вечный, как море. Тех, кто попадает туда, настолько потрясает открывшаяся им красота, что они утрачивают способность говорить.

Ангелы, сжалившись над этими людьми, предлагают им выбор. Если человек хочет вернуть себе дар речи, он должен забыть то, что видел, и смириться с чувством утраты, которое навсегда завладеет его сердцем. Но если он не в силах отказаться от воспоминаний о красоте, его одурманенный рассудок уже никогда не сможет отличать реальность от миража. Всякий, кто принадлежит к малой горстке избранных, которые сумели попасть в таинственное место, не обозначенное ни на одной карте мира, расплачивается за это либо чувством неизбывной и невыразимой тоски, либо тщетными поисками ответов на целое сонмище вопросов. Те, кто тоскует по утраченному совершенству, обречены служить любви. Те, кто жаждет знаний, обречены служить науке.

Эту притчу учитель Синан часто повторял нам, четверым своим ученикам. При этом он склонял голову набок и смотрел на нас так пристально, словно пытался проникнуть взглядом в наши души. Я сознавал, что одержим тщеславием, которое отнюдь не пристало простолюдину вроде меня. Но всякий раз, когда учитель начинал говорить, мне казалось, что он прежде всего обращается ко мне, а потом уже – ко всем остальным. Его взгляд задерживался на моем лице, словно он чего-то ждал от меня. Я неизменно отводил глаза, боясь разочаровать Синана, опасаясь, что не сумею оправдать его ожиданий, хотя никогда так и не сумел понять, в чем же именно эти ожидания заключались. Хотел бы я знать, что учитель видел в моих глазах. Может, предчувствовал, что, несмотря на стремление к знаниям, в котором я превосходил многих, его ученик все-таки не сумеет избежать несчастной любви и окажется в ее власти?

Я был бы счастлив, если бы, оглядываясь на пройденный путь, имел право сказать, что обрел знания о любви, равные моей любви к знаниям. Но это будет ложь, а тот, кто лжет сегодня, завтра может оказаться в кипящих котлах ада. Теперь, когда я стар, словно засохший дуб, я явственно ощущаю, что завтрашний день уже стоит на моем пороге, и никто не убедит меня в обратном.

Нас было шестеро: учитель, четверо учеников и белый слон. Мы всегда работали вместе. Возводили мечети, мосты, медресе, караван-сараи, приюты для бедных, акведуки… Это было так давно, что моя память сглаживает острые углы, расплавляя воспоминания в жидкую боль. Всякий раз, когда я возвращаюсь в те дни, в сознании моем всплывают призраки, казалось бы навсегда утопленные в пучине памяти. Меня мучает чувство стыда, ибо я не помню их лиц, и я пытаюсь утопить эти призраки вновь. Однако я помню обещания, которые мы давали друг другу, но так и не исполнили. Я помню слова, которые мы произносили при этом, все до единого. Удивительно, что лица, эта плотная и видимая субстанция, растворились в небытии, тогда как слова, эфемерные и неосязаемые, остались.

Все мои прежние спутники, один за другим, уже покинули этот мир. Почему из всех нас лишь я один дожил до столь преклонных лет, известно только Богу. Каждый день я мысленно возвращаюсь в Стамбул. Представляю, как верующие входят во дворы построенных нами мечетей. Эти люди ничего не знают о нас, ровным счетом ничего. Наверное, они считают, что мечети, в которых они молятся, стоят здесь со времен Великого потопа. Но это не так. Их возвели мы: мусульмане и христиане, ремесленники и галерные рабы, люди и животные. Нам потребовалось много дней, чтобы их построить. Но Стамбул – это город с короткой памятью. Город, где воспоминания исчезают так быстро, словно они записаны на прибрежном песке. Лишь созданиям моего учителя уготована иная участь, ведь он творил из камня.

Под одним из камней я похоронил свою тайну. Мое время на исходе, но тайна по-прежнему ждет своего часа. Интересно, будет ли она когда-нибудь раскрыта? А если она станет известна людям, то сумеют ли они понять ее? Сие неведомо никому. Но я знаю наверняка: в основании одного из сотен зданий, возведенных моим учителем, скрывается центр Мироздания.

Агра, Индия, 1632 год

* * *

Стамбул, 22 декабря 1574 года

Уже перевалило за полночь, когда из темноты вдруг донесся яростный рык. Он сразу понял, кто это: проснулась самая большая кошка во дворце султана – каспийский тигр, огромный зверь с янтарными глазами и золотистой шкурой.

«Кто же посмел нарушить покой тигра? – с недоумением подумал он. – В столь поздний час все должны спать: люди, животные, джинны. В этом городе, раскинувшемся на семи холмах, помимо стражников ночного дозора, сейчас бодрствуют только два разряда людей: предающиеся молитве и предающиеся греху».

Впрочем, сам Джахан тоже не спал – он работал.

– Для таких, как мы, труд подобен молитве, – частенько говаривал его учитель. – Работая, мы беседуем с Богом.

– Но почему же Он не отвечает нам? – спросил Джахан как-то раз, когда был еще совсем юным.

– Господь отвечает. Его ответ – новая работа, которую Он посылает нам, – пояснил наставник.

Коли так, рассудил тогда Джахан, ему самому удалось достичь весьма прочной связи с Всевышним: ведь у него было не одно, а целых два занятия (пусть и совершенно не схожих между собой), и, стало быть, работать ему тоже приходилось в два раза больше: он трудился как погонщик слона и как рисовальщик на строительстве. И вообще, ему несказанно повезло, ибо в его жизни был учитель, которому Джахан платил дань уважения и восхищения. Учитель, которого он втайне мечтал превзойти. Звали этого человека Синан, он занимал должность главного придворного строителя и был воистину великим архитектором.

У Синана имелось великое множество помощников и последователей, сотни человек мечтали научиться у него мастерству. Тем не менее лишь четверых на всем белом свете он называл своими учениками. Джахан был горд тем, что принадлежит к их числу, очень горд, но в глубине души порой ощущал нечто вроде смущения. Много лет тому назад учитель сам выбрал его – простого парнишку, занимающего более чем скромное положение погонщика слона. Предпочел его, хотя школу Синана, расположенную при дворце султана, посещало немало одаренных молодых людей. Высокая честь, оказанная учителем, не только льстила самолюбию Джахана, но и наполняла его сердце тревогой. Вот уже который год его преследовал страх разочаровать единственного человека на свете, который в него поверил, и избавиться от этого страха было выше его сил.

Последним заданием, которое получил Джахан, было сделать проект хаммама – турецкой бани. Учитель, по обыкновению, дал ему ясные и четкие указания: огромная мраморная купальня, подогреваемая снизу; дымоходы, скрытые в стенах; высокий купол, опирающийся на мощные колонны; две двери, ведущие на разные улицы, дабы мужчины и женщины не встречались друг с другом. В ту зловещую ночь Джахан работал над чертежами, сидя за грубо сколоченным столом в своей каморке, которая прилегала к придворному зверинцу.

Откинувшись назад и сдвинув брови, Джахан принялся рассматривать свой чертеж. Сделано топорно, без всякой гармонии и изящества, решил он. Как всегда, самым трудным для него оказался купол. Джахану перевалило за сорок – в этом возрасте Мухаммед уже стал пророком, – и он достиг немалого мастерства. Однако был по-прежнему убежден, что вырыть котлован под фундамент голыми руками намного проще, чем рассчитать высоту потолков и толщину перекрытий. О, если бы только можно было обойтись без балок и крыш, если бы люди могли жить в домах, где крышей служит небо, самим смотреть на звезды и позволять звездам смотреть на них!

Расстроенный и недовольный собой, Джахан принялся за новый чертеж – бумагу он украдкой таскал у дворцовых писцов, – когда до него вновь донесся рев тигра. Словно пронзенный этим грозным звуком насквозь, Джахан замер, прислушиваясь. То был предупреждающий рык, от которого кровь стыла в жилах. Зверь давал врагу понять, что приближаться не стоит.

Джахан тихонько приоткрыл дверь и встал на пороге, вглядываясь во тьму. В тишине вновь раздался звериный рык, не такой громкий, как раньше, но по-прежнему угрожающий. Все прочие обитатели зверинца тоже пришли в возбуждение: затрещал попугай, затрубил носорог, сердито заворчал медведь. Рыку льва вторило злобное шипение леопарда. Кролики безостановочно барабанили по земле лапками – верный признак того, что они напуганы. Обезьян в зверинце было всего пять, но можно было подумать, что их целая стая – такую они подняли возню и визг. Лошади ржали и били копытами в своих стойлах. В этой какофонии звуков Джахан различил рев слона: короткий, какой-то вялый, словно гиганту не хотелось участвовать во всеобщей суматохе. Так или иначе, необходимо было выяснить, что встревожило животных. Джахан накинул плащ, взял масляный светильник и вышел во двор.

Свежий прохладный воздух был пронизан пьянящим ароматом зимних цветов и диких трав. Едва сделав пару шагов, Джахан увидел нескольких работников зверинца: сгрудившись под деревом, они испуганно перешептывались. Заметив Джахана, все выжидающе уставились на него. Но тот не мог ничего объяснить своим товарищам, а лишь сам задал вопрос:

– Что происходит?

– Звери чем-то сильно испуганы, – ответил Дара, работник, который ухаживал за жирафом. В голосе его звучало беспокойство.

– Наверное, поблизости бродит волк, – предположил Джахан.

Прежде такое уже случалось. Два года назад зима выдалась настолько холодной, что волки забегали в город и бродили по улицам, не делая различий между еврейскими, мусульманскими и христианскими кварталами. Нескольким волкам неведомо как удалось пробраться за ограду султанского дворца. Оголодавшие хищники набросились на уток, лебедей и павлинов, гулявших по двору, и разорвали в клочья нескольких птиц. Потом слугам еще долго приходилось убирать окровавленные перья, валявшиеся на земле и висевшие на ветках кустов и деревьев. Теперь тоже стояла зима, но спокойная и мягкая – ни снега, ни холодов. И причина исступления, в которое пришли обитатели зверинца, скорее всего, скрывалась во дворце.

– Надо проверить все закоулки, – сказал Олев, укротитель львов, здоровенный детина с огненно-рыжими волосами и усами такого же оттенка.

Решительный и смелый, Олев не боялся брать на себя ответственность и всегда знал, как поступить. Авторитет его среди прочих слуг был непререкаемым. Да что там слуги, сам султан поневоле испытывал восхищение человеком, который умел повелевать львами.

Разойдясь в разные стороны, работники зверинца принялись осматривать загоны, стойла и клетки, проверяя, не убежал ли кто-нибудь из их подопечных. Но все животные были на месте: львы и обезьяны, гиены и рыси, олени и газели, лисы и горностаи, горные козлы и дикие кошки, гигантские черепахи и крокодилы, страусы и гуси, ящерицы и змеи, кролики и дикобразы, а также леопард, зебра, жираф, тигр и слон.

Подойдя к загону, где жил Чота – тридцатипятилетний азиатский слон-самец необычного белого окраса, шести локтей ростом, – Джахан обнаружил, что его питомец беспокойно переминается с ноги на ногу. Огромные уши слона были настороженно наставлены по ветру, словно паруса.

Погонщик улыбнулся гиганту, чьи привычки знал как свои собственные:

– Что случилось, Чота? Ты чуешь опасность?

Джахан успокоительно похлопал слона по боку и протянул ему горсть миндальных орехов, которые всегда носил в сумке.

Чота никогда не отказывался от угощения. И сейчас он, не сводя взгляда с ворот, сгреб орехи хоботом и ловко забросил их в пасть. Проглотил и снова замер, упершись в землю своими чувствительными подошвами и насторожив огромные уши.

– Не волнуйся, все хорошо, – попытался успокоить своего любимца Джахан.

Он сам не верил в то, что говорил. И слон не верил тоже.

Вернувшись назад, погонщик увидел Олева, который убеждал остальных работников зверинца успокоиться и разойтись.

– Мы же всё осмотрели! Никаких причин для беспокойства нет: все звери на месте, клетки целы!

– Но животные волнуются… – возразил кто-то.

Олев указал на Джахана:

– Индус прав. Наверное, поблизости бродил волк. А может, шакал. Так или иначе, сейчас хищник ушел. Волноваться не о чем. Идем спать.

На этот раз никто не стал возражать. Покачивая головой и что-то бормоча, люди разбрелись по своим каморкам, где их ждали соломенные тюфяки. Эти жесткие, колючие ложа, полные блох и вшей, казались работникам зверинца теплыми и уютными, ведь ничего лучшего они не знали. Лишь Джахан замешкался во дворе.

– Эй, погонщик слона, а ты почему не идешь спать? – окликнул его Като, смотревший за крокодилами.

– Погожу маленько, – ответил Джахан, устремив взгляд в сторону внутреннего двора. Он только что уловил странный приглушенный звук, долетевший оттуда.

Вместо того чтобы свернуть налево, к сараю, сложенному из камней и бревен, Джахан двинулся вправо, к высокой стене, разделявшей двор надвое. Он шел медленно и осторожно, словно раздумывая, не стоит ли ему вернуться в каморку, к своим чертежам и рисункам. Дойдя до куста сирени, который рос в дальнем конце двора, он различил какую-то тень. Смутная и колеблющаяся, тень эта настолько напоминала призрак, что Джахан уже готов был броситься наутек. Но тут призрак повернулся к нему лицом, и Джахан увидел, что это Тарас Сибиряк. Тарас, человек, который за свою долгую жизнь, казалось, перенес все мыслимые недуги и несчастья, служил в зверинце дольше всех прочих. На его веку сменилось несколько султанов. Он видел, как вельможи, обладающие силой и властью, низвергаются в пучину унижений. Видел, как головы, увенчанные роскошными тюрбанами, валяются в грязи.

– Лишь две вещи в этой жизни остаются неизменными и постоянными, – шутили работники, – Тарас Сибиряк и несчастная любовь. Все остальное преходяще…

– Это ты, индус? – спросил Тарас. – Животные проснулись, да?

– Да, – откликнулся Джахан. – Ты слышал шум?

Старик издал какое-то бурчание, которое с одинаковым успехом можно было расценить и как утвердительный, и как отрицательный ответ.

– Шум доносился из-за стены, – настаивал Джахан.

Вытянув шею, он пристально смотрел на стену, возвышавшуюся перед ним, сплошную и высокую, цвета оникса. В эту минуту ему почудилось, что в ночном сумраке скрываются духи, испускающие жалобные стоны. Он даже слегка вздрогнул.

Внезапно воздух задрожал от грохота, за которым последовал топот множества ног, словно бежала огромная толпа. Из глубин дворца долетел женский крик, такой пронзительный, что казался нечеловеческим. Оборвавшись, крик сменился рыданиями. А потом, так же внезапно, воцарилась тишина. Повинуясь порыву, Джахан сделал движение в сторону стены.

– Эй, ты куда? – прошептал Тарас. Глаза его поблескивали от страха. – Это же запрещено.

– Я хочу узнать, что происходит, – пояснил Джахан.

– Не высовывайся, – отрезал старик.

Джахан на мгновение замешкался.

– Я погляжу, что там творится, и сразу вернусь, – решил он.

– Любопытство до добра не доводит, – вздохнул старик. – Но ты, как я вижу, глух к доводам разума. По крайней мере, не уходи далеко. Оставайся в саду, у самой стены. Понял?

– Не переживай, Тарас. Я буду осторожен и незаметен, как ночная птица.

– Я тебя подожду. Не стану ложиться, пока ты не вернешься. Расскажешь, что видел.

– Любопытство до добра не доводит. Но ты, как я вижу, глух к доводам разума, – ухмыльнулся Джахан.

Не так давно Джахан вместе с учителем работал над перестройкой дворцовой кухни. Они расширили также покои, занимаемые султанским гаремом. То была насущная необходимость, так как число его обитательниц за последние годы изрядно выросло. Строителям запрещалось пользоваться главными воротами, и они проделали в стене отверстие, через которое попадали во дворец кратчайшим путем. Закончив работы, они заделали лаз необожженными кирпичами, скрепив их глиной.

Подсвечивая себе масляной лампой, Джахан двинулся вдоль стены, постукивая по ней палкой. Некоторое время он слышал лишь ровный глухой звук. Но вот звук этот стал более звонким. Джахан остановился и изо всех сил ударил стену ногой. За первым ударом последовал второй, потом третий. Наконец несколько кирпичей вылетели. Джахан поставил лампу на землю, рассчитывая забрать ее на обратном пути, опустился на четвереньки и протиснулся в отверстие.

Серебристый лунный свет заливал огромный розарий, сейчас, в зимнюю пору, более похожий на кладбище роз. Голые ветви кустов, весной и летом сплошь усыпанные красными, розовыми и желтыми цветами, ныне казались унылыми и жалкими. Сердце у Джахана колотилось так быстро и громко, что он боялся, вдруг кто-нибудь услышит его стук. Он припомнил истории об отравленных евнухах и задушенных наложницах, страшные рассказы об обезглавленных визирях и шевелящихся мешках, сброшенных в Босфорский пролив, и по спине у него пробежал холодок. В этом городе было два кладбища: одно раскинулось на холмах, а другое, куда более обширное, скрывалось в море.

Перед ним возвышалось вечнозеленое дерево, на ветвях которого пестрели бесчисленные ленты, шарфы, цепочки, обрывки тесьмы и кружев, – так называемое Древо желаний. Всякий раз, когда у какой-нибудь наложницы из гарема появлялась тайна, которую она не могла доверить никому, кроме Бога, она просила евнуха прийти к этому дереву и привязать к его ветке какую-нибудь принадлежавшую ей безделицу. Евнух выполнял просьбу, и на дереве появлялось очередное украшение. Дерево было сплошь увешано секретными мечтами и просьбами, между которыми, по всей вероятности, происходили безмолвные споры и склоки – ведь желания одной женщины зачастую противоречат желаниям другой. Но сейчас, когда украшенные ленточками ветви слегка шевелил ветерок, дерево выглядело спокойным и безмятежным. Таким безмятежным, что Джахан не смог воспротивиться порыву подойти к нему, забыв, что обещал Тарасу не отходить от стены.

Всего десятка три шагов отделяли нашего героя от каменного здания, стоявшего в глубине двора. Укрывшись за стволом Древа желаний, Джахан оглядывался по сторонам, готовый в любую минуту броситься наутек.

Около дюжины глухонемых слуг сновало туда-сюда, появляясь то из одной, то из другой двери здания. Некоторые тащили мешки. Факелы, которые они держали в руках, разрезали темноту янтарными всполохами, и всякий раз, когда отсветы двух факелов скрещивались, тени на стене становились длиннее.

По-прежнему недоумевая, Джахан оставил свое укрытие и двинулся к дому, намереваясь обойти его сзади. Он двигался бесшумно и был почти столь же незаметен, как и воздух, которым дышал. Сделав полукруг, он оказался у задней двери. Как ни странно, она никем не охранялась. Не рассуждая, Джахан проскользнул в дом. Он знал: стоит только задуматься о возможных последствиях этого поступка – и страх скует его по рукам и ногам, лишив возможности действовать.

Внутри было холодно и сыро. Передвигаться в темноте приходилось почти ощупью. Джахан не останавливался, хотя по коже у него бегали мурашки, а волосы стояли дыбом. Сожалеть о содеянном было слишком поздно. Путь назад был отрезан, а значит, приходилось идти вперед. Скользя вдоль стен и тяжело дыша, он добрался до слабо освещенной комнаты и осмотрелся по сторонам. Столики с перламутровыми инкрустациями, на которых стоят стеклянные бокалы; диваны, заваленные подушками; зеркала в позолоченных резных рамах; гобелены, закрывающие стены от пола до потолка. А на полу – несколько туго набитых мешков, вроде тех, что таскали глухонемые.

Настороженно оглядываясь, Джахан сделал еще несколько шагов. Вдруг взгляд его выхватил нечто такое, от чего кровь мгновенно застыла в жилах, – человеческую руку, которая безвольно лежала на мраморном полу, словно мертвая птица. И тогда Джахан, увлекаемый какой-то неодолимой силой, принялся развязывать мешки один за другим. При этом он невольно жмурил глаза, словно отказываясь видеть то, что открывалось его взору. Кисти рук, плечи, головы. В каждом мешке было мертвое тело. Труп ребенка.

Их было четверо. Все мальчики. Они лежали рядом, словно выстроившись по росту – от самого высокого к самому маленькому. Старший – уже подросток, младший – еще грудной младенец. Богатые одеяния нигде не порваны и не измяты, дабы сыновья султана и после смерти сохранили свое достоинство. Взгляд Джахана упал на ближайший мешок – труп мальчика с нежной светлой кожей и золотистыми волосами. Он уставился на линии его открытой ладони – четко прочерченные, извилистые, переплетавшиеся друг с другом.

«Наверное, ни один предсказатель судьбы, которых так много в этом городе, не мог предвидеть, что высокородного отпрыска ожидает столь ранняя и печальная смерть», – подумал Джахан.

Казалось, мальчики не мертвы, а просто спят. Кожа их еще испускала свет жизни. Джахан не мог избавиться от ощущения, что они живы. Да, эти дети перестали двигаться, перестали говорить, но они не умерли. Состояние, в котором они пребывают ныне, недоступно человеческому пониманию. Но, должно быть, это приятное состояние, ведь на их губах застыло подобие улыбки.

С ног до головы сотрясаемый мелкой дрожью, Джахан стоял над трупами. Он не мог пошевелиться, и лишь звук приближающихся шагов вывел беднягу из оцепенения. Кое-как затянув мешки, он метнулся к стене и спрятался за портьерами. Несколько мгновений спустя в комнату вошли глухонемые слуги. Они несли еще один мешок, который осторожно положили рядом с остальными.

Тут один из них заметил, что ближайший к нему мешок развязан. Глухонемой растерянно замычал. Слуга не мог понять, сам ли он совершил оплошность или же в комнату тайно проник непрошеный гость. Его товарищи уже собирались уходить, но, остановленные тревожным сигналом, принялись обыскивать комнату.

Джахан сжался в углу ни жив ни мертв. Только тонкая ткань гобелена отделяла его от убийц. От ужаса у него перехватило дыхание. Вот и настал последний миг, пронеслось у него в голове. Сейчас будет оборвана нить его жизни. Жизни, в которой было слишком много лжи и обмана. Неожиданно Джахан вспомнил о лампе, которую оставил у стены. Наверное, огонек этой лампы до сих пор мерцает в темноте. Мысль о двух дорогих существах, с которыми он расставался, – учителе и огромном белом слоне, – заставила его сердце сжаться от боли. Наверняка и тот и другой сейчас безмятежно спят. А потом Джахан подумал о женщине, которую любил. В этот глухой ночной час она тоже крепко спит и не знает, что он по собственной воле устремился навстречу смерти, проникнув туда, где ему не полагалось быть, и увидев то, чего ему не следовало видеть. А виной всему проклятое любопытство, неуемное любопытство, всю жизнь заставлявшее его искать на свою голову неприятности. Джахан выругался, не разжимая губ. Сам виноват. На его могиле следует написать:

Здесь лежит человек, который плохо кончил,

ибо любил совать нос в чужие дела.

Погонщик слонов и ученик архитектора.

Помолитесь о его неприкаянной душе.

Как жаль, что ему некому продиктовать эту эпитафию.

* * *

Той же ночью в одном из домов на другом конце Стамбула кахья[1] не спала, предаваясь молитве. Она перебирала четки, и деревянные бусины глухо постукивали. Щеки ее были морщинистыми, как сухой инжир, спина согнулась, а зрение ослабло от старости. Но когда дело касалось хозяйства, вверенного ее попечению, взор кахьи по-прежнему был острым и наблюдательным. От внимания старой женщины не ускользало ничто: ни рассохшаяся половица, ни скрипучая дверная петля, ни расшатавшийся крючок. Ни один из обитателей этого дома не знал его так хорошо, как знала кахья. Никто из слуг, здесь работавших, не мог сравниться с ней в преданности своему хозяину и повелителю. В этом она даже не сомневалась.

Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь храпом, доносившимся из комнаты слуг. Иногда старухе удавалось различить едва слышное дыхание, долетавшее из-за закрытых дверей библиотеки. Там спал Синан. Минувшим вечером он опять работал допоздна. Как правило, он проводил вечера с семьей, перед ужином удаляясь в гаремлик,[2] где жили его жена и дочери и куда вход ученикам был заказан. Но нередко случалось, что после ужина Синан вновь возвращался к своим чертежам и эскизам и засыпал в библиотеке, посреди книг и свитков. Там, в библиотеке, самой просторной и солнечной комнате в доме, кахья готовила ему постель, расстилая на ковре тюфяк.

Хозяин работал без устали, хотя ему уже исполнилось восемьдесят пять лет. В столь преклонном возрасте человеку следует предаваться отдыху, баловать себя изысканными яствами и проводить время в обществе тех, кто дорог его сердцу, то есть детей и внуков. А тому, чьи ноги еще сохранили силу, следует совершить паломничество в Мекку. Если смерть настигнет старика в пути, это будет величайшим благом для его души. Почему же хозяин не думает о том, чтобы подготовиться к переходу в мир иной? Зачем он по-прежнему пропадает на строительстве, где его дорогую одежду покрывают грязь и пыль? Старая служанка очень сердилась и на своего господина, не желавшего заботиться о себе должным образом, и на султана и его визирей, нагружавших ее хозяина непосильной работой, и на учеников Синана, не способных облегчить груз, лежавший на плечах учителя. Ох, до чего же ленивы все эти юнцы! Хотя юнцами их уже никак не назовешь. Этих четверых кахья знала много лет, еще с тех пор, когда они были робкими, невежественными новичками. Николу, самого старательного и самого застенчивого из всех. Давуда, горевшего желанием учиться, но слишком уж нетерпеливого. Юсуфа, молчаливого и полного тайн, словно глухой, непроходимый лес. И наконец, индуса Джахана, который вечно задавал слишком много вопросов, но не давал себе труда выслушать ответы.

Кахья молилась и предавалась размышлениям; видения, долетавшие из прошлого, скользили перед ее глазами. Но вот ее скрюченные пальцы, перебиравшие янтарные бусины, замедлили движение, шепот «Хвала Аллаху» умолк, голова склонилась на грудь, и из приоткрытого рта вырвалось мерное похрапывание.

Старая служанка не могла сказать, когда – через минуту или через час – она проснулась, потревоженная каким-то отдаленным шумом. Топот копыт, грохот колес по булыжной мостовой. Судя по всему, по улице во весь опор мчалась карета. Дом Синана был единственным в глухом переулке, кончавшемся тупиком. Если карета свернет за угол, значит это точно к ним. Кахья вздрогнула, почувствовав, как по спине у нее пробежали мурашки.

Бормоча молитву, отгоняющую злых духов, старуха поднялась с неожиданным для ее возраста проворством. Осторожно спустилась по лестнице, миновала темный коридор и вышла в сад. Этот чудесный благоуханный сад, разделенный на террасы и украшенный прудом, радовал взоры и души всех гостей Синана. Хозяин сам устроил его. Для того чтобы провести в дом воду, ему потребовалось особое разрешение султана. Синан получил это разрешение, вызвав у своих врагов очередной приступ зависти и злобы. Сейчас водяное колесо мерно кружилось, спокойное бульканье воды навевало умиротворение и безмятежность – чувства, столь редкие в этом мире.

Серебряный серп луны скрылся за тучей, и на несколько мгновений земля и небо слились в непроницаемом сером сумраке. На террасе справа раскинулась небольшая рощица, а внизу – бостан, где росли целебные травы и овощи. Но служанка пошла по другой тропе, ведущей во внутренний двор. Там находился колодец, в котором вода оставалась ледяной даже в самые жаркие летние месяцы. В дальнем углу располагались нужники, в сторону которых старуха бросила опасливый взгляд. По ночам джинны справляют там свои свадьбы, а всякого, кто дерзнет потревожить их покой, ожидают неисчислимые бедствия и несчастья, причем проклятие падет не только на его голову, но и на головы всех его потомков до седьмого колена. Так что после наступления сумерек кахья обходила нужник стороной. Впрочем, пользоваться ночным горшком ей тоже не нравилось, поэтому вечерами бедняжка отказывалась от еды и питья, дабы держать свое тело в узде.

Наконец она подошла к воротам, ведущим на улицу. Старая служанка твердо знала, от кого в этой жизни можно ожидать всяческих неприятностей: от мужчины, продавшего душу шайтану, от женщины, гордящейся своей красотой, от вестника, который прибывает посреди ночи.

Карета остановилась за оградой. Лошадь фыркнула. Раздались тяжелые шаги. Старуха уловила запах пота, не то лошадиного, не то человеческого. Кем бы ни был незваный гость, кахья вовсе не спешила выяснить, какая неотложная надобность привела его в дом хозяина. Прежде она должна была семь раз прочитать суру аль-Фалак (Рассвет): «Прибегаю к защите господа Рассвета, от зла того, что Он сотворил, от зла мрака, когда он наступает, от зла колдуний, дующих на узлы, от зла завистника, когда он завидует».

Все то время, пока кахья читала суру, гонец тихонько стучал в ворота. Вежливый, но настойчивый, отметила про себя старуха. Оставаясь безответным, стук набирал силу и вскоре перерос в оглушительный грохот. Разбуженные слуги, на ходу набрасывая одежду, выбегали в сад со светильниками в руках. Понимая, что медлить более нельзя, кахья пробормотала: «Аллах великодушный и милостивый» – и отодвинула засов.

В это мгновение месяц выскользнул из-за тучи, давая старой служанке возможность разглядеть незнакомца. Низкорослый, широкоплечий, приземистый. Судя по разрезу глаз, татарин. На плече висит кожаная фляга. В осанке чувствуется надменность. Мужчина нахмурился, явно раздраженный тем, что на него уставилось столько глаз.

– Меня прислали из дворца, – произнес он чрезмерно громким голосом.

Слова эти были встречены настороженным враждебным молчанием.

– Я должен поговорить с вашим хозяином, – изрек посланник и, решительно расправив плечи, уже вознамерился было войти во двор.

Но кахья остановила его предостерегающим жестом:

– Ты уверен, что входишь с правой ноги?

– Что?

– Если ты хочешь переступить этот порог, то должен непременно войти с правой ноги.

Гонец в замешательстве уставился на свои ноги, словно опасаясь неповиновения с их стороны, потом осторожно сделал шаг. Оказавшись во дворе, он громогласно сообщил, что послан самим султаном по делу, не терпящему отлагательств. Объяснять сие не было никакой нужды; слуги и так это поняли.

– Мне приказано срочно доставить главного придворного строителя в сераль, – добавил гонец.

Кахья вздрогнула, щеки ее побелели. Слова, которые старая женщина собиралась произнести, застряли у нее в горле. О, как бы ей хотелось сказать, что ее хозяин лишь недавно забылся сном и она никому не позволит тревожить его в краткие часы отдыха! Но это, увы, было невозможно.

– Подожди здесь, – пробормотала старуха, злобно сверкнув глазами. И обратилась к одному из слуг: – Идем со мной, Хасан.

Ее слабые глаза не могли различить в сумраке лицо парня. Но кахья догадалась, что Хасан здесь, по запаху гвоздичных леденцов, которые он вечно сосал.

Они вошли в дом: впереди старуха, сзади юноша с лампой в руках. Половицы заскрипели под их ногами. По губам кахьи скользнула улыбка. Хозяин понастроил в этом городе немало великолепных дворцов и мечетей, а вот починить полы в собственном доме у него руки не доходят.

Стоило слугам войти в библиотеку, как они ощутили особый запах – запах книг, чернил, воска, кедровых четок и полок из орехового дерева.

– Эфенди, проснитесь, – мягким, как шелк, голосом прошептала старая служанка.

Ответа не последовало. Несколько мгновений она стояла, прислушиваясь к сонному дыханию своего господина, потом окликнула его вновь, на этот раз громче. Но он даже не пошевелился.

Тем временем юноша, которому никогда прежде не доводилось видеть хозяина так близко, не сводил глаз со спящего. Большой горбатый нос, высокий лоб, изборожденный морщинами, седая длинная борода, которую придворный строитель беспрестанно теребил в минуты раздумий, шрам над левой бровью – напоминание о том, как в молодости, работая в мастерской своего отца, Синан упал на ткацкий станок. Взгляд Хасана скользнул по рукам зодчего. Сильные, костистые пальцы, загрубевшие, мозолистые ладони. Руки человека, привыкшего к тяжелой работе.

Когда кахья окликнула Синана в третий раз, он наконец открыл глаза и сел в постели. На лицо зодчего набежала тень, когда он увидел перед собой две фигуры. Он знал: для того чтобы слуги осмелились потревожить его в этот час, должно произойти нечто из ряда вон выходящее. Бедствие, сопоставимое с пожаром, уничтожившим город до основания.

– Прибыл гонец от султана, – сообщила кахья. – Вас срочно требуют во дворец.

Синан с усилием поднялся на ноги.

– Может, это и хорошая новость. Иншаллах – если будет на то воля Божья, – бросил он.

Юноша, донельзя гордый тем, что ему доверено такое важное дело, помог хозяину умыться и одеться. Светлая рубаха, халат – не новый и роскошный, а, напротив, старый и неприметный: коричневый, теплый, отороченный мехом.

Все трое спустились по лестнице.

Увидев главного придворного строителя, гонец склонился в поклоне.

– Простите за то, что осмелился нарушить ваш покой, эфенди. Но мне приказано доставить вас во дворец.

– У каждого свои обязанности, – кивнул Синан.

– Может кто-нибудь из слуг сопровождать господина? – вмешалась кахья.

Гонец, не удостоив ее взглядом, вскинул бровь.

– Мне дан приказ доставить во дворец лишь вас, эфенди, и никого больше, – произнес он, глядя только на Синана.

Ком злобы, горькой как желчь, подкатил к горлу старой служанки. Она наверняка затеяла бы с наглецом перепалку, не положи Синан ей на плечо ладонь.

– Все будет хорошо, – успокоительно произнес он.

Старый зодчий и гонец вышли за ворота в ночную тьму. На улице не было ни души, даже бродячие собаки, которых в городе развелось полным-полно, куда-то подевались. Синан уселся в карету, гонец захлопнул дверцу и опустился на сиденье рядом с возницей, который не произнес ни слова. Лошади двинулись, и карета, покачиваясь из стороны в сторону, понеслась по булыжной мостовой.

Пытаясь скрыть тревогу, Синан отодвинул занавеску и уставился в окно. Карета катилась по узким кривым улочкам, мимо домов с темными окнами. Он думал о людях, которые спят сейчас в своих роскошных особняках и жалких хижинах. Путь в сераль пролегал через несколько кварталов: еврейский, армянский, греческий и левантийский. Синан смотрел на христианские церкви, которым в Стамбуле запрещено было иметь колокола, на синагоги, стоявшие в глубине квадратных дворов, на мечети под свинцовыми крышами. К храмам, словно ища у них защиты и покровительства, во множестве лепились глинобитные и деревянные лачуги. Даже состоятельные люди строили себе здесь жилища из плохо обожженных кирпичей. В очередной раз Синан подивился тому, что столь прекрасный и богатый город застроен такими убогими домишками.

Наконец показался дворец. Карета остановилась в первом внутреннем дворе. К ней сразу бросились дворцовые скороходы, двигавшиеся с привычным проворством. Синан и гонец вошли в Средние ворота. Никто, кроме самого султана, не имел права въезжать в эти ворота верхом. В темноте виднелись мраморные фонтаны, испускавшие загадочное сияние, словно существа из иного мира. Дворец и все, что находилось вокруг, было хорошо знакомо Синану: ведь совсем недавно под его руководством были перестроены и расширены султанский гарем и дворцовая кухня. Внезапно он остановился, ощутив на себе взгляд, устремленный из сумрака. На него в упор смотрела пара глаз – больших, блестящих, влажных. То была газель. Вокруг виднелось множество других животных и птиц – павлинов, черепах, страусов, антилоп. Все они, по непонятным причинам, были сильно встревожены.

Холодный свежий воздух был пронизан ароматами мирта, чемерицы и розмарина. Минувшим вечером прошел дождь, и влажная трава поскрипывала под ногами. Старый зодчий и сопровождавший его гонец подошли к массивному каменному зданию цвета грозовых туч. Стражники, стоявшие у дверей, посторонились, пропуская их. Они миновали просторный вестибюль, освещенный сальными свечами, огоньки которых подрагивали на сквозняке. Прошли через две комнаты и остановились в третьей. Гонец куда-то исчез. Синан прищурился, оглядывая помещение, поразившее его своими размерами. Все находившиеся здесь предметы: диваны, подушки, столики, кувшины – отбрасывали на стены причудливые тени, словно пытались скрыть какую-то тайну.

В дальнем углу комнаты на полу лежал наполовину развязавшийся мешок. Синан вздрогнул, увидев внутри труп. Вглядевшись в мертвое лицо, он понял, что перед ним мальчик-подросток, и глаза его увлажнились. Старый архитектор догадался, что здесь произошло. Ему и прежде доводилось слышать, будто бы подобная жестокость не редкость при султанском дворе, но до сих пор он отказывался верить молве. Ошеломленный, Синан прислонился к стене, чтобы не упасть. Когда он смог наконец молиться, губы его едва шевелились, а молитва то и дело прерывалась судорожными вдохами.

Не успел Синан произнести последние слова и вытереть лицо обеими руками, как за спиной у него раздался шорох. Синан уставился на гобелен, висевший на стене. Он был уверен, шум исходил именно оттуда. Охваченный зловещими предчувствиями, он подошел к гобелену, отдернул его в сторону – и тут же отпрянул, увидав знакомое лицо, искаженное гримасой ужаса.

– Джахан!

– Учитель!

– Что ты здесь делаешь?

Джахан мысленно возблагодарил свою счастливую звезду, пославшую сюда единственного человека на свете, который мог его спасти. Упав на колени, он поцеловал руку старого архитектора и прижался к ней лбом:

– Учитель, вы святой. Я давно об этом догадывался. А теперь я в этом уверен. Если выйду отсюда живым, то всем расскажу, что вы святой.

– Ш-ш. Ни к чему говорить подобные глупости, да еще так громко. Как ты здесь оказался?

Но времени для объяснений уже не было. Из коридора донеслись шаги, гулким эхом отдававшиеся под высокими потолками. Джахан заметался, словно надеясь стать невидимым. В следующее мгновение в комнату вошел султан Мурад III, сопровождаемый свитой. Небольшого роста, широкоплечий, плотный. Орлиный нос, длинная, почти белокурая борода, карие глаза пронзительно смотрят из-под изогнутых бровей. Несколько мгновений султан хранил молчание, видимо решая, какой тон следует избрать в данных обстоятельствах: мягкий, отеческий или же властный, устрашающий.

Самообладание быстро вернулось к Синану. Он склонился в благоговейном поклоне и поцеловал край халата своего повелителя. Джахан, едва живой от страха, тоже поклонился и более не поднимал головы, не осмеливаясь взглянуть на того, кто считался тенью всемогущего Бога на земле. Присутствие султана почти парализовало его. Впрочем, султаном Мурад стал совсем недавно. Не далее как вчера его отец Селим, имевший весьма нелестное прозвище Пьяница, разбил голову, поскользнувшись на мраморных плитках хаммама, и скончался на месте. Поговаривали, что султан, несмотря на все свои зароки не прикасаться к вину, был вдрызг пьян. Вечером этого же дня Мурад был объявлен новым падишахом. По традиции ему вручили меч его славного предка Османа, и событие это сопровождалось барабанным боем, ревом труб, россыпями фейерверков, а также вознесением безудержных похвал новому правителю.

Где-то вдали, за стенами дворца, тяжело вздыхало море. Джахан, казалось, окаменел, и только капли пота, выступившие у него на лбу, доказывали, что он еще жив. Спина его по-прежнему была согнута в три погибели, словно воцарившееся в комнате молчание тяжким грузом давило бедняге на плечи. Губы Джахана едва не касались пола, и можно было подумать, что он собирается поцеловать ковер.

– Почему здесь мертвецы? – спросил султан, указывая взглядом на мешок. – Вы что, совсем лишились стыда?

– Простите нашу оплошность, о достославный повелитель, – торопливо ответил один из его приближенных. – Мы думали, вы захотите взглянуть на них. Мы незамедлительно отнесем покойных в ледник и позаботимся о том, чтобы им были оказаны все необходимые почести.

Султан промолчал. Потом повернулся к двум коленопреклоненным фигурам:

– Строитель, это один из твоих учеников?

– Да, всесветлый султан, – ответил Синан. – Это один из четырех моих учеников.

– Но я распорядился, чтобы ты прибыл во дворец один. Неужели гонец неверно передал мой приказ?

– Нет, он передал его совершенно правильно, – произнес Синан. – Это моя оплошность. Простите меня, о светлейший повелитель. Я слишком стар и нуждаюсь в помощи.

Султан вновь погрузился в молчание.

– Как его имя? – наконец спросил он.

– Джахан, мой многомилостивый повелитель. Возможно, вам доводилось его видеть. Он работает в придворном зверинце. Ухаживает за белым слоном.

– Погонщик слона и ученик архитектора? – усмехнулся султан. – Как же, интересно, ему удалось совместить одно с другим?

– Он служил еще вашему славному деду, султану Сулейману, да упокоит Аллах его душу. Когда Джахан был юношей, я заметил, что у него есть способности к нашему делу, взял его под свое покровительство и передал толику своего мастерства.

Султан, не удостоив Джахана взглядом, пробормотал себе под нос:

– Мой дед был великим правителем.

– О, его величие сравнимо лишь с величием Пророка, имя которого он носил.

Дедом Мурада был не кто иной, как Сулейман Великолепный, великий законодатель, повелитель правоверных и защитник святых городов, человек, который правил страной сорок шесть лет, проводя куда больше времени в седле, чем на троне. Даже сейчас, когда останки этого правителя давным-давно сгнили в земле, имя его упоминалось лишь благоговейным шепотом.

– Да пребудет с его душой милость Аллаха, – изрек султан. – Я вспоминал о нем сегодня. «Что бы султан Сулейман сделал, окажись он в моем положении?» – спрашивал я себя. – Голос Мурада неожиданно дрогнул. – И я понял, что мой дед поступил бы точно так же. Увы, выбора не было. – Джахан догадался, что речь идет об убитых мальчиках, и сердце его ушло в пятки. А новый властитель продолжал: – Мои братья сейчас находятся рядом с Создателем всего сущего.

– Да пребудут небеса их обителью, – поспешно подхватил Синан.

В воздухе вновь повисло молчание, которое нарушил Мурад:

– Строитель, насколько мне известно, мой достославный отец, султан Селим, приказал тебе возвести для него гробницу. Это так?

– Именно так, мой великий повелитель. Ваш отец хотел, чтобы его похоронили возле Айя-Софии.

– Что ж, тогда выполняй приказ. Приступай к работе безотлагательно. Я разрешаю тебе сделать гробницу такой, какой ты считаешь нужным.

– Благодарю вас, мой милостивый повелитель.

– Я желаю, чтобы мои братья покоились рядом с отцом. Возведи мавзолей столь величественный, чтобы даже столетия спустя люди приходили туда и молились об их невинных душах. – Султан помолчал и добавил, словно осененный внезапной мыслью: – Но не делай гробницу слишком грандиозной. Она не должна поражать колоссальными размерами.

Краешком глаза Джахан заметил, что щеки учителя покрыла бледность. Он уловил в воздухе странный запах, точнее, смесь запахов – вроде бы можжевельника и березовых прутьев, с острым привкусом жженого вяза. От кого исходил этот запах, от султана или от учителя, Джахан определить не мог. Он почти ничего не видел, ибо так низко согнулся в поклоне, что лоб его касался пола. Джахан слышал, как султан испустил вздох, словно намереваясь сказать что-то еще, однако больше ничего не сказал. Вместо этого Мурад подошел так близко к зодчему и его ученику, что тень султана закрыла свет свечи. Содрогаясь всем телом, Джахан ощутил на себе пронзительный взгляд повелителя. Сердце его едва не выскочило из груди. Неужели султан догадался, что, увлекаемый любопытством, погонщик слона совершил тягчайшее преступление, тайком проникнув во дворец? Бедняге показалось, что это томительное мгновение длилось вечность. Но вот султан повернулся и двинулся к выходу, а его визири и стражники потянулись вслед за ним.

Таким образом, в декабре 1574 года, в начале Рамадана, Синан, исправлявший должность главного придворного строителя, и его ученик Джахан, который предстал перед очами падишаха волей случая, получили приказ возвести поблизости от мечети Айя-София мавзолей, где предстояло покоиться усопшему султану и пятерым его сыновьям. Правитель, отдавший приказ, настаивал на том, что мавзолей должен быть достаточно роскошным и величественным, дабы никто не мог усомниться, что он чтит память отца и братьев. И в то же время гробнице не следовало быть чересчур уж великолепной, дабы никто не мог утверждать, что Мурад пытается искупить вину перед братьями, задушенными по его приказу.

Тогда трудно было предвидеть, что всего несколько лет спустя, сразу после смерти султана Мурада, в столь же тревожную ночь, когда животные в придворном зверинце опять придут в возбуждение и их тревожные крики станут вторить зловещим завываниям ветра, будут убиты его собственные сыновья, девятнадцать мальчиков и юношей. Их задушат шелковыми шнурками, чтобы не пролить ни капли благородной крови, и, по странной прихоти судьбы, похоронят в мавзолее, возведенном архитектором Синаном и его учеником.

До встречи с учителем

* * *

У пророка Иакова было двенадцать сыновей, у пророка Иисуса – двенадцать апостолов. В двенадцатой суре Корана рассказывается история пророка Юсуфа (христиане называют его Иосифом), который был любимым сыном своего отца. Двенадцать караваев хлеба иудеи ставили на праздничный стол, двенадцать золотых львов охраняли трон царя Соломона. На этот трон вело шесть ступеней, но по ним можно было не только подниматься, но и спускаться. Шесть ступеней вверх, шесть ступеней вниз – в совокупности вновь получается двенадцать. На двенадцати основополагающих убеждениях строится индуизм. Шииты утверждают, что за пророком Мухаммедом следовали двенадцать имамов. Двенадцать звезд украшают венец Пресвятой Девы Марии. А мальчик по имени Джахан в возрасте двенадцати лет впервые увидел Стамбул.

Тощий, дочерна загорелый, непоседливый, как мелкая рыбешка, он был для своих лет явно маловат ростом. Словно пытаясь искупить сей недостаток, его темные волосы стояли на голове копной. Копна эта была так густа и непослушна, что казалась живым существом, не имеющим отношения к своему обладателю. Глядя на мальчика, люди в первую очередь обращали внимание на его шевелюру, а потом – на его оттопыренные уши, каждое размером с лопух. И все же мать мальчика утверждала: настанет пора, когда он будет пленять девушек своей лучезарной улыбкой и ямочкой на левой щеке. Против этой ямочки, похожей на отпечаток пальца стряпухи, который остался на лепешке, никто не сможет устоять, говорила мама Джахана, а он привык верить ее словам.

«Губы алые и свежие, как розовый бутон, волосы блестящие, как шелк, талия тонкая и гибкая, словно ивовый прут. Грациозна, как газель, но при этом вынослива, словно вол, а голос – ну чисто как у соловья. Этим сладким и нежным голосом, непригодным для пустой болтовни и брани, она станет петь колыбельные своим детям. И этот голос она ни разу не возвысит, разговаривая с мужем, которому будет неизменно покорна» – такую невесту обещала Джахану мать, пока была жива.

А потом она умерла. От черной меланхолии, как сказал деревенский лекарь. Но Джахан знал: бедняжка скончалась от побоев, которыми ее каждый день награждал грубый и жестокий муж, приходившийся мальчику одновременно и отчимом, и родным дядей. На похоронах отчим горько рыдал, словно не сознавая, что он сам и стал причиной смерти жены. С тех пор Джахан возненавидел этого человека лютой ненавистью. Поднимаясь на борт корабля, отплывающего в дальние края, он жалел только об одном: что покидает дом, так и не отомстив отчиму-дяде. Он твердо знал: проживи они с отчимом под одной крышей еще немного, и один из них непременно убьет другого. А если учесть, что Джахан был еще мальчишкой и отчим изрядно превосходил его в силе, то нетрудно догадаться, кому бы, скорее всего, пришлось покинуть этот мир. Пускаясь в бега, Джахан был твердо уверен, что обязательно вернется, когда настанет срок. Вернется и отомстит. А еще Джахан знал, что придет время и он встретит прекрасную девушку, которую полюбит всем сердцем. Их свадьба будет длиться сорок дней и сорок ночей, и все это время молодожены будет изнемогать от смеха и объедаться сладостями. А старшую дочь они назовут в честь его покойной матери. Таковы были мечты Джахана, которые он держал от всех в тайне.

По мере того как четырехмачтовая каракка приближалась к порту, птиц, круживших за кормой, становилось все больше. Кого здесь только не было: чайки, песочники, кроншнепы, воробьи, сойки и сороки. Некоторые птицы – самые отважные, а может, самые глупые – садились на мачты или летали над палубой, прямо над головами людей. Ветер приносил незнакомые запахи, странные, щекочущие ноздри.

После нескольких недель, проведенных в открытом море, Джахан наконец-то увидел берег. Когда вдали открылась панорама города, фантазия мальчика сыграла с ним удивительную шутку. Он глядел на берег во все глаза, но никак не мог понять, приближается Стамбул или же, наоборот, удаляется. Возможно, виной тому была туманная дымка, но суша казалась юному путешественнику продолжением моря. Город словно покачивался на волнах – ненадежный, призрачный, бесконечно изменчивый. Таким было первое впечатление Джахана от Стамбула. Тогда он и предположить не мог, что подобное впечатление столица великой империи будет производить на него и многие годы спустя.

Мальчик медленно прошелся по палубе. Поскольку матросы были заняты, никто не ворчал, что он путается под ногами. Джахан пробрался на нос корабля, чего никогда прежде ему сделать не удавалось. Ветер ударил ему в лицо, но он не обращал на это внимания. Мальчик смотрел вперед, пытаясь лучше разглядеть очертания города, расплывавшиеся в тумане. Но вот дымка рассеялась, как будто чья-то невидимая рука отдернула занавес. Теперь город, сверкающий под лучами солнца, был виден как на ладони. Стамбул раскинулся на холмах, на склонах которых тут и там зеленели кипарисовые рощи. Чутье сразу подсказало Джахану, что этот город таит в себе поразительные противоречия. Стамбул умел изменять самому себе и предавать тех, кто ему доверился. Он мог мгновенно менять настроение, в совершенстве владел искусством быть одновременно и милостивым, и бессердечным. Этот город обладал способностью щедро дарить и тут же отбирать свои дары обратно. Одержимый неуемным стремлением расти и тянущийся к небесам, он изнемогал от желаний, которые никогда не исполнялись. И мальчик, маленький чужестранец, впервые приближавшийся к берегам Стамбула, уже ощущал его неодолимое очарование.

Джахан поспешно спустился в трюм. Там в клетке томился слон, вялый и апатичный, вконец измотанный дальней дорогой.

– Чота, берег уже совсем близко! – воскликнул Джахан. – Скоро тебя отсюда выпустят!

Тут голос его слегка дрогнул, ибо он толком не представлял, что ожидает на новом месте его самого и его гигантского подопечного. Впрочем, это не имело особого значения. Какие бы неприятности ни встретили их обоих на суше, они наверняка не могли сравниться с тяготами изнурительного морского путешествия.

Чота, бессильно лежавший на соломе, никак не отреагировал на обращенные к нему слова. Глядя на неподвижного гиганта, мальчик даже испугался: а вдруг слон умер? Но потом увидел, что бока у того слегка вздымаются, и вздохнул с облегчением. Тем не менее слон был измучен донельзя: глаза его потухли, а кожа стала дряблой. Со вчерашнего дня бедняга ничего не ел и толком не спал. На нижней челюсти у него вздулась огромная опухоль, хобот распух. Пытаясь облегчить страдания своего питомца, Джахан без конца поливал ему голову водой. Но поскольку иной воды, кроме морской, в его распоряжении не было, то кожа несчастного животного воспалилась от соли и покрылась пятнами.

– Когда мы окажемся во дворце, я с ног до головы вымою тебя чистой водой, – пообещал мальчик.

Джахан бережно приложил к опухоли куркуму. За недели, проведенные в море, слон страшно исхудал. Последние дни путешествия были для него особенно мучительными.

– Вот увидишь, как славно мы заживем, – утешал его мальчик. – Султан тебя полюбит, даже не сомневайся. И все его наложницы тоже будут тебя баловать и приносить гостинцы. – Потом, решив, что следует предусмотреть все возможности, Джахан добавил: – А если вдруг они станут плохо к тебе относиться, мы убежим, только и всего. Не бойся, Чота, мы с тобой не пропадем!

Джахан мог бы еще долго разговаривать со своим питомцем, но тут на лестнице раздались торопливые шаги, и в трюм ворвался матрос.

– Живо иди к капитану! – скомандовал матрос. – Он хочет с тобой поговорить!

Несколько минут спустя мальчик уже стоял перед дверью капитанской каюты, из-за которой доносился сухой кашель, перемежавшийся сплевыванием. Джахан ужасно боялся этого человека, хотя и старался не показывать вида. Капитан Гарет был известен всем и вся под двумя прозвищами: Гяур (то есть Неверный) Гарет и Делибаш Рейс – Безумный Капитан (так его окрестили за неистовый нрав). Гарет мог вполне добродушно шутить и смеяться с кем-нибудь из матросов, а мгновение спустя выхватить из ножен саблю и изрубить бедолагу на куски. Джахан видел это собственными глазами.

Никто на свете не знал, по какой причине этот старый морской волк, уроженец приморского английского города, большего всего на свете любивший свиные отбивные с кровью и крепкий эль, предал свою страну и перешел на службу Османской империи. Эту тайну Гарет хранил в своем сердце и собирался унести с собой в могилу. Благодаря редкому бесстрашию, капитан стал известен и почитаем в серале. Султан был потрясен, узнав, что в сражениях с английской флотилией ни один из оттоманских капитанов не мог сравниться с Гаретом в отваге и ярости. Тем не менее Сулейман не доверял гяуру, хотя и обещал тому покровительство и защиту. Он знал: нельзя полагаться на верность человека, способного вонзить нож в чужую спину. Пес, некогда укусивший кормившую его руку, может сколько угодно выражать преданность своему нынешнему хозяину, однако рано или поздно настанет час, когда он вонзит зубы и в его плоть тоже.

Набравшись храбрости, Джахан вошел в каюту. Капитан сидел за столом. Сегодня он показался мальчику не таким грозным, как обычно. Его темная всклоченная борода была тщательно вымыта, расчесана, смазана маслом и приобрела более светлый, рыжевато-коричневый оттенок. Даже огромный шрам, который пересекал левую щеку капитана и тянулся от уха до рта, выглядел не таким зловещим. К тому же в честь прибытия в Стамбул Гарет переоделся: темно-коричневую свободную рубаху сменила белая, ослепительно-чистая сорочка, а потертые кожаные штаны – шаровары из тонкой шерсти. На шее у него красовалось ожерелье из бирюзы – камня, предохраняющего от дурного глаза. Свеча, стоявшая на столе, почти догорела; рядом с ней лежала растрепанная книга, в которой капитан вел учет ценностям, награбленным во время плавания. Увидев мальчика, он поспешно закрыл книгу, хотя в этом не было ни малейшей нужды. Джахан не умел читать. Он не любил буквы, предпочитая им рисунки. А еще ему очень нравилось самому изображать различные фигуры и силуэты. Джахан рисовал всегда и везде, где только было можно, рисовал на любой поверхности – на земле, на песке, на телячьих и козлиных кожах. За время путешествия он создал множество портретов матросов и изображений корабля.

– Видишь, парень, я сдержал свое слово. Доставил тебя в Стамбул в целости и сохранности, – произнес капитан и яростно сплюнул, ловко попав в стоявшую поодаль плошку.

– Слон болен, – не глядя на капитана, сказал мальчик. – Вы не позволили мне выпускать его из клетки, вот он и заболел.

– Он поправится, как только окажется на суше, – снисходительно бросил капитан. – Да и в любом случае, тебе-то что за печаль? Разве это твой слон?

– Нет, этот слон принадлежит султану.

– Правильно, малец. И если ты сделаешь, как я скажу, мы все останемся в выигрыше.

Джахан уперся взглядом в пол. Ранее капитан уже упоминал о своих намерениях, но мальчик надеялся, что Гарет от них откажется. Как выяснилось, надеялся напрасно.

– Султанский дворец до отказа набит золотом и драгоценными камнями. Настоящий рай для воров, – изрек Гарет. – Когда ты туда попадешь, то без труда сумеешь стащить уйму всевозможных ценностей. Только не бери сразу слишком много. Если турки тебя поймают, мигом отрубят руки, можешь не сомневаться. Брать надо осторожно, понемногу.

– Да ведь там наверняка повсюду стражники…

Капитан вихрем налетел на мальчика:

– Ты что, отказываешься? Или, может, ты забыл, что случилось с тем несчастным погонщиком?

– Не забыл, – одними губами прошептал Джахан.

– Помни, тебя ожидал такой же конец! Да без моей помощи жалкому мальчишке вроде тебя нипочем бы не выжить.

– Я очень вам благодарен, – выдавил из себя мальчик.

– Так докажи свою благодарность не только словами, но и делом.

Капитан закашлялся, брызгая слюной, снова сплюнул и прошипел, притянув собеседника к себе:

– Если бы не я, ребята изрубили бы твоего слона на куски и скормили акулам. А что касается тебя… они бы славно с тобой позабавились, все по очереди. А потом продали бы в бордель. Но я за вас заступился, за тебя и за эту скотину. Так что, малец, ты мой должник по гроб жизни. И ты сделаешь все, что я скажу. Назовешься погонщиком слона и проникнешь в сераль.

– Но там же сразу поймут, что я не умею обращаться со слонами, – попытался возразить Джахан.

– Никто ничего не поймет, если ты будешь вести себя по-умному, – усмехнулся капитан и схватил мальчика за плечо, обдав его кислым запахом виски. – А ты будешь вести себя по-умному. Потому что ты смышленый парень. Я подожду, пока ты там освоишься, оглядишься по сторонам. А после сам тебя отыщу. И ты сделаешь все, что я скажу. А если вздумаешь мне перечить, пеняй на себя! Богом клянусь, я выпотрошу тебя живьем! А может, и не стану о тебя руки марать. Просто расскажу, что ты самозванец. Знаешь, какая участь ждет того, кто дерзнул обмануть султана? Беднягу подвешивают на железном крюке, и он болтается так, пока не умрет. Дня два, не меньше, а то и целых три. Только вообрази себе, малец, эти веселые денечки. Да ты будешь умолять о смерти как о великой милости.

Тут Джахан, изловчившись, вырвался из железной хватки капитана, выскочил из каюты и стрелой помчался по палубе. Прыгая через ступеньки, он спустился в трюм и калачиком свернулся на полу рядом со слоном. Увы, его единственный друг был лишен дара речи и не мог сказать ему ни слова утешения и поддержки. Поглаживая Чоту по хоботу, Джахан разрыдался, как маленький. Впрочем, он и был еще совсем ребенком.

Наконец корабль бросил якорь у пристани, и началась разгрузка. Мальчик прислушивался к шуму, доносившемуся сверху. Высунуться из трюма он не решался, хотя умирал с голоду и отчаянно хотел вдохнуть свежего воздуха.

«Любопытно, куда подевались крысы? – думал Джахан. – Неужели они, как положено благовоспитанным пассажирам, сошли на берег, едва корабль оказался в гавани?» Он представил, как хвостатые грызуны гуськом спускаются по трапу, а потом стремительно разбегаются по улицам и закоулкам Стамбула.

Наконец терпение Джахана иссякло, и он поднялся на палубу. К великому его облегчению, она была пуста. Скользнув глазами по пристани, мальчик увидел, что капитан беседует с каким-то человеком в богатом одеянии и высоком тюрбане. Вне всякого сомнения, то было какое-то высокопоставленное лицо. Капитан заметил мальчика и сделал ему знак подойти. Джахан повиновался, сбежал по шаткому трапу и приблизился к ним.

– Капитан сказал, что ты погонщик слона, – изрек незнакомец.

На долю мгновения Джахан заколебался, но потом счел, что опровергать эту ложь не в его интересах.

– Да, эфенди, – кивнул он. – Я прибыл из Индии вместе со слоном.

– Вот как? – На лице чиновника отразилось подозрение. – Когда же ты научился говорить на нашем языке?

Джахан ожидал этого вопроса.

– При дворе шаха, эфенди. А еще на корабле. Мне очень помог капитан Гарет.

– Тем лучше, – бросил чиновник. – Мы заберем слона завтра утром. Прежде надо закончить разгрузку судна.

Неожиданно для самого себя Джахан упал на колени и взмолился:

– Прошу вас, эфенди, не надо медлить. Слон серьезно болен. Он умрет, если останется в трюме еще на одну ночь.

На этот раз на лице чиновника мелькнуло удивление.

– Вижу, ты действительно привязан к этому животному, – заметил он.

– О, Джахан – очень славный мальчик. Такой заботливый, – подхватил капитан и растянул губы в улыбке, плохо сочетавшейся с его ледяным взглядом.

* * *

Вывести слона из трюма поручили пятерым матросам. Бросая на животное взгляды, исполненные отвращения, и проклиная его на чем свет стоит, они обвязали слона веревками и принялись тянуть изо всех сил. Чота не шелохнулся. Мальчик наблюдал за багровыми от натуги матросами, и тревога его росла с каждым мгновением. Убедившись, что их усилия бесплодны, моряки решили поднять слона наверх вместе с клеткой. Для этого пришлось разобрать часть палубы и с четырех сторон привязать к прутьям клетки тросы, обмотанные вокруг кольев из старого дуба. Когда все было готово, матросы взялись за колья и попытались сдвинуть клетку с места. Они пыхтели от напряжения, пот катился с них градом, а мускулы вздувались горой. Постепенно клетка начала подниматься, но вдруг замерла в воздухе. Люди, стоявшие на пристани, изумленно глазели на слона, которого было хорошо видно сквозь прутья клетки. Гигантское животное парило в воздухе, словно даббат аль-ард – диковинное создание, полузверь-полуптица, которое, как утверждают имамы, явится на землю в день Страшного суда. Толпа становилась все более густой. Кто-то пришел на помощь матросам, и вскоре уже все люди, собравшиеся в порту, или смотрели на слона, или содействовали его выгрузке. Джахан в волнении носился туда-сюда. Он тоже хотел помочь, однако не знал как.

Но вот клетка с оглушительным грохотом опустилась на причал. Несчастный зверь ударился головой о потолок. Матросы, опасаясь, что слон их затопчет, не хотели выпускать его из клетки. Мальчику пришлось долго убеждать их, что Чота никому не причинит вреда.

Когда слона наконец вывели наружу, ему отказали ноги, и он рухнул на пристань, словно марионетка, лишившаяся кукловода. Донельзя измученный, слон отказывался двигаться. Веки его были опущены, словно он не желал видеть людей, суетившихся вокруг. А они толкали его, пинали, стегали и осыпали проклятиями, пытаясь заставить подняться. Наконец им удалось загнать слона на огромную подводу, запряженную дюжиной лошадей. Джахан как раз собирался присоединиться к своему питомцу, когда на плечо ему легла чья-то тяжелая рука.

Это был капитан Гарет.

– Прощай, сынок, – сказал он так громко, чтобы его слышали все, кто стоял вокруг, и добавил шепотом: – Удачи, мой маленький мошенник. Помни, я жду бриллиантов и рубинов. А если вдруг не дождусь, придется отрезать тебе яйца.

– Я все сделаю, – пробормотал Джахан, но слова эти, едва они сорвались с его губ, унес ветер.

Хватка капитана ослабла, и мальчик запрыгнул на подводу.

Подвода двинулась по городским улицам. Люди, пораженные диковинным зрелищем, в страхе жались к стенам домов. Женщины прижимали к себе детей, нищие прятали чашки для сбора милостыни, старики крепче сжимали свои палки, словно намереваясь защищаться. Христиане осеняли себя крестом, мусульмане читали суры, отгоняющие шайтана, евреи просили у Бога защиты. Европейцы провожали подводу взглядами, в которых недоумение смешивалось с благоговением. Здоровенный казак побледнел, будто увидел призрак. Его испуг был таким наивным и откровенным, что Джахан невольно рассмеялся. Только дети ничуть не боялись белого гиганта, напротив, глаза их сияли от восторга и удивления.

Взгляд Джахана скользил по зарешеченным окнам домов – в некоторых виднелись женские лица, наполовину скрытые покрывалами, – по ярко раскрашенным птичьим домикам на стенах, по куполам и крышам, на которых горели последние отсветы закатного солнца, по деревьям – каштанам, липам, айвам – их в этом городе было не перечесть. А еще здесь на каждом шагу встречалось множество чаек и кошек: как видно, тем и другим в Стамбуле была предоставлена полная свобода. Чайки, дерзкие и наглые, кругами носились над улицами, время от времени снижаясь, чтобы выхватить рыбу из корзины рыбака, стащить кусок жареной печени с подноса уличного торговца или пирог, который хозяйка оставила остужаться на подоконнике. Судя по всему, здесь это было в порядке вещей. Если кто-то и отгонял птиц, то делал это лениво, без всякого раздражения.

Провожатый, оказавшийся весьма словоохотливым, рассказал Джахану, что в городе очень много ворот, и даже сообщил их точное число – двадцать четыре. Еще он объяснил, что этот громадный город на самом деле состоит из трех, и называются они Стамбул, Галата и Скутари. Мальчик заметил, что люди здесь носят одежду разных цветов, но не мог понять, какому правилу они при этом следуют. Водоносы тащили изящные фарфоровые кувшины, уличные торговцы предлагали всякую всячину, от мускуса до сушеной макрели. Повсюду стояли крохотные деревянные домики, в которых торговали каким-то напитком в глиняных чашках.

– Шербет, – пояснил чиновник и облизнулся.

Мальчик понял, что речь идет о каком-то лакомстве, но понятия не имел, на что этот шербет похож.

Его попутчик меж тем продолжал свой рассказ:

– Вон тот парень – грузин, а этот – армянин. Тощий оборванец, что стоит на углу, – дервиш, а рядом с ним – драгоман, переводчик. Видишь того толстяка в зеленом халате? Это имам. Только служители Аллаха имеют право носить зеленый цвет, излюбленный Пророком. Там, за углом, будет пекарня, ее владелец – грек. Надо признать, что эти неверные умеют печь вкусный хлеб. Только не вздумай покупать его у них, они осеняют крестом каждую буханку. Стоит проглотить хотя бы кусочек, и ты тоже станешь неверным. А вон в той лавке торгует еврей. Он продает цыплят, но сам не может убивать птиц и нанимает для этого работника. А этот малый в овечьей шкуре на плечах и с кольцами в ушах – торлак. Святая душа, как считают некоторые. А по мне, так просто бездельник и ничего больше. Посмотри-ка, а вон там янычары. Их очень легко узнать, ведь им запрещено отращивать бороды, так что у них только усы.

Головы мусульман венчали тюрбаны, евреи носили красные шапки, а христиане – черные. Арабы, курды, казаки, татары, албанцы, болгары, греки, абхазы, армяне, грузины, черкесы… Их тени на мостовых пересекались и сливались, но каждый из них ходил своим путем.

– В этом городе живет семьдесят два народа, точнее – семьдесят два с половиной, – пояснил чиновник. – У каждого свой квартал, и пока все соблюдают границы, в Стамбуле царит мир.

– Вы сказали: семьдесят два с половиной. А как это – половина народа? – полюбопытствовал Джахан.

– Да я имел в виду цыган. Это бродячее племя, которому нельзя доверять. Им запрещено ездить на лошадях, так что они передвигаются исключительно на ослах. Жениться цыганам тоже запрещено, но они все равно плодятся как кролики. У этого сброда нет ни стыда ни совести. Если увидишь где-нибудь свору этих вонючих оборванцев, беги от них со всех ног.

Джахан кивнул, твердо решив держаться подальше от представителей этого ужасного племени. День меж тем догорел, последние лучи заката погасли, стали сгущаться сумерки. Улицы опустели, дома на них встречались все реже.

– Прежде чем показывать султану слона, надо привести его в порядок, – сказал мальчик. – Подарок великого индийского падишаха Хумаюна должен иметь надлежащий вид.

Чиновник удивленно вскинул бровь:

– Ты что, парень, не знаешь? Твой падишах теперь уже не падишах.

– Что вы имеете в виду, эфенди?

– Да то, что, пока ты болтался в море, твоего Хумаюна сбросили с трона. Теперь он больше не правит Индией. По слухам, все, что у него осталось, – жена да пара верных слуг.

Джахан прикусил губу. Какая участь ожидает слона теперь, когда правитель, пославший его в дар, стал никем? Если султан Сулейман решит отослать его обратно, несчастное животное умрет на корабле.

– Чота не переживет еще одного морского путешествия, – прошептал мальчик, едва сдерживая слезы.

– Да не расстраивайся ты понапрасну. Никто не собирается отправлять эту скотину обратно, – успокоил ребенка чиновник. – В придворном зверинце полным-полно всякого зверья, но слона, да еще белого, у султана никогда не было.

– Как вы думаете, султан его полюбит?

– Полюбит? Да он наверняка позабудет о слоне, едва взглянув. У правителя есть дела и поважнее. А вот султанша… – Тут чиновник осекся, не договорив, и вперился глазами вдаль.

Проследив за его взглядом, Джахан увидел впереди, на высоком холме, скопище громадных зданий. Факелы, горевшие на их стенах, мерцали в сумерках, многочисленные ворота были плотно закрыты, словно уста, хранившие секреты.

– Это и есть дворец? – благоговейно выдохнул Джахан.

– Да, это дворец, – ответил чиновник так гордо, словно дворец принадлежал его отцу. – Перед тобой сераль, обиталище владыки Востока и Запада. Смотри, какая красота.

Но мальчик и так смотрел во все глаза.

«Наверное, все покои там обиты шелком и парчой, – подумал он. – А потолки такие высокие, что эхо многократно повторяет людские голоса. Султанша так красива, что на нее больно смотреть, и с ног до головы увешана огромными бриллиантами, каждый из которых имеет собственное имя, звучное и нежное».

Подвода проехала мимо Имперских ворот. Суровые лица стражников, стоявших у ворот в карауле, остались непроницаемыми, словно они видели белых слонов каждый день. У Средних ворот, с обеих сторон украшенных остроконечными башнями, подвода остановилась. Джахан и его спутник спрыгнули на землю. В нос мальчику ударил резкий запах гниения. Оглядевшись по сторонам, он увидел у стены виселицы и похолодел. Виселиц было три, и на каждой была водружена отрубленная голова – разлагающаяся, распухшая, с вывалившимся языком. Мальчик уловил едва заметное шевеление и содрогнулся, представив сотни червей, пожирающих человеческую плоть.

– Предатели, – процедил чиновник и презрительно сплюнул.

– Но какие злодейства совершили эти люди? – дрожащим голосом спросил Джахан.

– Я же сказал, их покарали за предательство. А может, и за что-нибудь другое. Например, за воровство. Так или иначе, парень, будь уверен: ни один проступок не остается здесь безнаказанным.

Голова у Джахана шла кругом, когда он на дрожащих ногах вошел в ворота. Впереди виднелись колонны здания столь колоссального, что мальчик рядом с ним чувствовал себя жалким и ничтожным. Язык у бедняги от страха прилип к гортани, щеки побелели. Больше всего ему хотелось немедленно удрать, со всех ног убежать отсюда. Но поскольку он не мог бросить слона, оставалось лишь положиться на милость судьбы. И, словно осужденный, поднимающийся на виселицу, Джахан вошел во дворец султана Сулеймана.

* * *

В тот вечер, как и во множество последующих дней и вечеров, проведенных в серале, мальчик видел лишь массивные стены и тяжелые кованые двери. Стены окружали внутренний двор, такой просторный, что, казалось, он может вместить целый мир. Что скрывается там, за стенами, оставалось тайной. Джахан догадался, что можно прожить во дворце всю жизнь, даже краешком глаза не взглянув на его роскошь и великолепие.

Их с Чотой отвели в просторный сарай с земляным полом, тростниковой крышей и высоченным потолком – новое жилище слона. Там их встретил угрюмый жилистый человек неопределенного возраста. Звали его Тарас Сибиряк, и он обладал удивительными пальцами, способными исцелять животных. Правда, на людские недуги его дар не распространялся. Лошадей было не видать, но мальчик слышал, как они ржут и бьют копытами где-то поблизости, обеспокоенные соседством слона.

– Кони ненавидят слонов, так уж повелось с незапамятных времен, – пояснил Тарас. – Причем ненависть эта совершенно безосновательна, ведь слоны никогда не причиняют лошадям вреда. По крайней мере, я об этом ни разу не слышал, – добавил он.

Тарас тщательно осмотрел слона – глаза, рот, хобот, исследовал его помет. Бросил сердитый взгляд на Джахана, явно считая его главным виновником того плачевного состояния, в котором находилось животное. Мальчик чуть не сгорел от стыда заживо. Они оба совершили долгое путешествие на корабле, но Чота пребывал на грани жизни и смерти, а он сам был здоров и свеж, как молодой месяц.

Не говоря ни слова, Тарас осторожно смазал опухоль под челюстью слона какой-то невероятно вонючей мазью, а потом засунул его хобот в мешок, наполненный измельченными листьями и ароматной смолой: позднее Джахан узнал, что она называется мирра. Желая быть полезным, мальчик принес ведро свежей воды, которое поставил рядом с горами приготовленной для слона пищи: зеленых веток, яблок, капусты и зерна. После ужасной еды, которой беднягу кормили на корабле, то было настоящее пиршество. Но Чота даже не взглянул на угощение.

В сердце мальчика закралась ревность. С одной стороны, он отчаянно желал, чтобы Тарас вылечил животное, но с другой – боялся, что исцеленный слон полюбит своего спасителя сильнее, чем старого друга. Конечно, Чота был прислан в дар султану Сулейману, но в глубине души Джахан ощущал, что слон принадлежит ему.

Когда, раздираемый противоречивыми чувствами, Джахан вышел во двор, какой-то человек приветствовал его белозубой улыбкой. То был индус по имени Санграм. Обрадованный тем, что рядом будет жить его соотечественник, с которым он сможет поговорить на родном языке, Санграм бросился к мальчику, как иззябшая кошка к печке.

– Khush Amdeed, yeh ab aapka rahaaish gah hai! Добро пожаловать, теперь это твой дом! – приветствовал индус Джахана.

Мальчик недоуменно уставился на него.

– Ты что, не понимаешь меня? – спросил Санграм по-турецки.

– В наших краях говорят на другом наречии, – нашелся Джахан.

Он рассказал индусу, что деревня, где он родился, расположена высоко в горах, выше облаков, так что дома там касаются крышами небесного свода. Голос его слегка дрожал, когда он повествовал о своих сестрах и покойной матери.

Санграм смотрел на него с удивлением. Казалось, он хочет перебить мальчика и сказать что-то важное. Но потом, оставив свое намерение, индус снова расплылся в приветливой улыбке:

– Что ж, теперь идем со мной. Познакомлю тебя с остальными.

Они двинулись по тропе, петлявшей между садовыми павильонами, мимо пруда, в котором, по словам Санграма, водилась самая разнообразная рыба. По пути индус рассказывал о местных нравах и обычаях. Мальчика куда больше интересовала жизнь обитателей дворца, но всякий раз, когда он осмеливался задать волнующий его вопрос, ответом было предостерегающее «ш-ш-ш». Тем не менее Джахан кое-что уяснил. Так, например, он узнал, что в дворцовом зверинце содержатся львы, пантеры, леопарды, обезьяны, жирафы, гиены, олени, лисы, горностаи, рыси, дикие собаки и кошки. Правда, пока он никого из них не видел и даже не слышал, но новый знакомый заверил Джахана, что очень скоро у него будет возможность вдоволь насмотреться на животных. А также познакомиться со слугами, в обязанности которых входит кормить, поить, холить и лелеять обитателей зверинца.

Санграм сообщил мальчику, что здесь содержатся только те звери, которые отличаются свирепым нравом, диковинным видом или же поразительной красотой. Недавно в зверинец прибыл носорог из Абиссинии, но, к сожалению, этот редкий зверь вскоре умер. Животных, которых тут слишком много, отсылают в другие города, вместе со слугами, которые за ними смотрят. Такая же участь постигает и зверей, которые надоедают султану или же попросту не нравятся ему. Самые крупные экземпляры содержатся в старом дворце Порфирогенита. Этот императорский дворец, некогда служивший обиталищем отпрысков знатнейших византийских родов, ныне превращен в зверинец. Все прочие животные помещаются в бывшей христианской церкви поблизости от Айя-Софии. Именно там, скорее всего, со временем поселят и слона. Но пока его решили держать в серале: ведь, несмотря на свои размеры, Чота смирен и безобиден, как малый ребенок, да к тому же обладает удивительным белым окрасом.

Индус пояснил, что некоторые служители зверинца родом из дальних уголков империи, а другие – с крохотных островков, которых не отыщешь ни на одной карте. С рассвета до заката те звери и птицы, что не представляют опасности: газели, павлины, косули и страусы, – свободно бродят по саду, выходя из своих вольеров когда им вздумается. В общем-то, придворный зверинец – это настоящий маленький мир. И хотя этот мирок населен дикими животными, нравы там куда менее кровожадные, чем в городе, который раскинулся за его стенами.

Особой близости между работниками зверинца нет. Как леопард не станет дружить с газелью, так и люди, которые за ними ухаживают, не водят друг с другом компанию. Те, на чьем попечении находятся особо опасные хищники, как правило, держатся особняком. Правда, платят им ничуть не больше, чем прочим, да и кормят их тоже ничуть не лучше. Но среди сотен слуг, которые трудятся во дворце, люди, способные повелевать грозными хищниками, пользуются наибольшим уважением.

Джахана поселили в кирпичной пристройке, притулившейся к одной из стен. Кроме него, там было еще девять жильцов. Олев, здоровенный детина с огненно-рыжими волосами и такими же усами, смотрел за львами. Египтянина с раскосыми глазами, который ухаживал за жирафом, все называли Дара. С ног до головы покрытый шрамами африканец, ухаживавший за крокодилами, откликался на имя Като. Два китайца, братья-близнецы, присматривали за обезьянами и, как вскоре выяснил Джахан, питали пристрастие к гашишу. Человек, который ухаживал за медведем, носил имя Мирка и, благодаря широким плечам и тяжелым ногам, немного походил на своего питомца. На попечении двух черкесов находились породистые лошади. Тут же проживал и Тарас, звериный лекарь, с которым мальчик уже познакомился. Новые соседи встретили Джахана неприветливым молчанием. Судя по всему, они никак не ожидали, что погонщик слона окажется мальчишкой. Смысл многозначительных взглядов, которыми они обменялись, остался Джахану непонятен.

Санграм принес мальчику миску султача – риса, сваренного в сладком молоке.

– Поешь, это блюдо напоминает о доме, – сказал он и добавил шепотом: – Еда здесь далеко не такая вкусная, как у нас в Индии. Но ничего не поделаешь, придется тебе привыкать.

Джахан жадно набросился на угощение. Все остальные по-прежнему взирали на него с молчаливым любопытством. Мальчик не утолил терзавший его голод, но больше никакой еды ему не предложили. Зато выдали одежду, которую отныне следовало носить: светлую рубаху с широкими рукавами, шерстяной жилет, шаровары и мягкие кожаные башмаки. После того как Джахан переоделся, они с Санграмом вышли прогуляться. Оказавшись во дворе, новый товарищ Джахана сунул себе в рот кусок чего-то, внешне очень напоминавшего воск, и принялся жевать. Тогда Джахан еще не знал, что в состав этой пасты входят различные специи и опиум. Через некоторое время Санграм повеселел, морщины на его лбу разгладились, а язык развязался. Он поведал Джахану о кодексе молчания, установленном султаном Сулейманом в серале. Конечно, с особой неукоснительностью этот кодекс соблюдается в ближайших к покоям повелителя внутренних дворах – третьем и четвертом. Но даже тем, кто живет во втором и первом дворах, следует соблюдать тишину. Громкие разговоры и смех здесь строго-настрого запрещены.

– А петь можно? – спросил Джахан. – Чота любит, чтобы перед сном ему пели колыбельные.

– Петь… – задумчиво повторил Санграм, как если бы значение этого слова было не вполне ему понятно. – Ну, если только совсем тихонечко.

Они дошли до высокой стены и остановились. Темные ели стояли вдоль нее, точно стражники, их ветви образовывали подобие навеса.

– Никогда не заходи за эту стену, – сказал Санграм, и голос его прозвучал жестко и непререкаемо.

– Почему?

– Здесь не нужно спрашивать. Здесь нужно слушать старших.

Внутри у мальчика что-то болезненно сжалось. Должно быть, Санграм заметил его растерянность, потому что сказал:

– Твое лицо тебя подводит.

– Что?

– Когда ты рад, это сразу видно. Когда испуган – тоже. – Санграм покачал головой. – Женщины не умеют скрывать своих чувств, потому что слишком слабы. Им повезло, что они прячут лицо под покрывалом. А мужчина должен уметь управлять своим лицом.

– Но как этому научиться?

– Запечатай свое сердце, и тогда твое лицо станет непроницаемым, – последовал ответ. – А если ты этого не сделаешь, то вскоре и твое лицо, и твое сердце станут добычей червей.

* * *

Примерно час спустя Джахан, лежа на жестком соломенном тюфяке, прислушивался к ночным звукам, доносившимся снаружи. То была его первая ночь в Стамбуле, и сон никак не шел к мальчику. Где-то ухнула сова, вдалеке залаяла собака. В сарае тоже хватало всякого рода звуков. Его обитатели громко храпели, ворочались, выпускали газы и скрипели зубами. Кто-то разговаривал во сне на незнакомом мальчику языке. Джахан тоже внес свою лепту в общий хор – его голодный желудок громко урчал. Он попытался нарисовать в воображении какое-нибудь сытное блюдо, например мясо с пряностями. Но за мыслью о вкусной еде всегда следовала мысль о матери, а вспоминать о ней было слишком мучительно. Решив, что лучше вообще ни о чем не думать, Джахан повернулся к окну, где виднелся кусок темного неба, столь не похожий на безбрежный свод, который он видел над своей головой в течение нескольких недель, что плыл на корабле. А сон все не шел. Джахан даже подумал, что вообще разучился спать, но тут усталость взяла свое и веки его сомкнулись.

Проснулся он внезапно, вырвавшись из власти смутных, тревожных видений. Кто-то тяжело дышал ему в шею и терся о его бедра. Мальчик не успел и слова сказать, как грубая рука зажала ему рот, а другая скользнула в шаровары. Джахан попытался вырваться, но человек, лежавший рядом, был намного сильнее. Он прижал бедного мальчика к тюфяку так, что тот не мог шевельнуться, и надавил ему на грудь. Джахан отчаянно хватал ртом воздух. Насильник, догадавшись, что едва не задушил его, слегка ослабил хватку. Тут Джахан изловчился и впился злоумышленнику зубами в большой палец. Тот злобно заворчал и отдернул руку. Джахан, сотрясаемый мелкой дрожью, вскочил на ноги. В слабом свете свечи он разглядел массивную фигуру работника, ухаживавшего за медведем.

– Иди ко мне, – прошипел Мирка.

Судя по всему, он вовсе не хотел, чтобы о его ночных делах узнали остальные. Джахан моментально сообразил, как надо действовать, и, пренебрегая дворцовым кодексом молчания, заорал во всю глотку. О том, какая участь его ожидает, если на крик сбегутся стражники, мальчик не думал.

– Если ты еще хоть раз меня тронешь, мой слон тебя затопчет! – кричал он. – Да от тебя мокрого места не останется!

Мирка поспешно натянул шаровары и, не глядя на соседей – все они, разумеется, проснулись, – направился к своему тюфяку.

– Плевать я хотел на твоего слона, – бормотал он себе под нос. – К тому же это даже и не слон еще, а слоненок.

– Чота скоро вырастет. А для того чтобы тебя затоптать, он достаточно велик и сейчас.

Джахан поймал одобрительный взгляд, который бросил в его сторону рыжий Олев, укротитель львов.

– Послушай меня, Мирка! – подал Олев голос из своего угла. – Если ты, ублюдок, тронешь мальчишку хоть пальцем, я оторву тебе яйца и приколочу их к стене. Понял?

– Заткнись! – процедил Мирка.

С бешено бьющимся сердцем мальчик свернулся на своем тюфяке – на этот раз спиной к окну, лицом к соседям, от которых, как выяснилось, можно было ждать всяческих неприятностей. Он понял: во дворце всегда, даже во сне, следует быть начеку. Нет, долго он здесь не останется, решил Джахан. Надо побыстрее выяснить, где султан хранит свои сокровища, набить полные карманы драгоценных камней и дать деру. С горечью он подумал о разлуке с белым слоном. Но Чота был собственностью султана, а он, Джахан, нет.

Мальчик не знал, что его питомец тоже не спит сейчас в своем сарае: прислушивается к незнакомым звукам и тревожно переступает с ноги на ногу. В непроглядной черноте ночи, такой густой, что она поглощала все прочие цвета, слон уловил запах единственного животного, внушавшего ему страх, – тигра.

* * *

Никому не было в точности известно, сколько человек обитает за дворцовыми стенами. Тарас Сибиряк, живший здесь дольше прочих, говорил, что людей во дворце так же много, как звезд на небе, как волос в бороде пилигрима, как тайн, которые разносит по земле морской ветер. Те, кто любил более точные цифры, утверждали, что население сераля составляет около четырех тысяч человек. Джахан частенько смотрел на гигантские ворота, отделяющие их внутренний двор от следующего, и пытался представить себе, что же там происходит.

Таинственная жизнь обитателей дворцовых покоев возбуждала любопытство не у одного только Джахана. Это было излюбленной темой разговоров среди работников зверинца. Они постоянно обсуждали вполголоса, вкусную ли халву готовит новый повар, справляется ли со своими обязанностями церемониймейстер и велика ли опасность, которой ежедневно подвергается раб, пробующий все блюда, что подаются на стол султана. Каждую дворцовую сплетню, любой долетавший до них слух работники зверинца обсасывали, словно кусочек жженого сахара. Но конечно, наиболее жгучий интерес у них вызывали наложницы правителя. Одалиски, эти пленительные создания, на которых никому, за исключением самого султана и его евнухов, не дозволялось взглянуть даже краешком глаза, разжигали воображение и воспламеняли фантазию. Пытаясь их представить, товарищи Джахана мысленно рисовали образы, соблазнительность которых граничила с непристойностью. Делиться друг с другом своими фантазиями они не отваживались, ведь любые разговоры о фаворитках султана, даже те, что велись едва слышным шепотом, находились под строжайшим запретом. Впрочем, когда дело касалось султанши, запрет этот постоянно нарушался: слуги ненавидели эту женщину так сильно, что не могли отказать себе в удовольствии приписывать ей все мыслимые пороки.

Об обычаях и нравах гарема ходило множество слухов: иногда правдивых, иногда весьма далеких от действительности. Говорили, что ворота гарема охраняют чернокожие евнухи, лишенные мужского естества столь жестоким способом, что мочиться они могут лишь с помощью особой трубки, которую всегда носят при себе. Как известно, ислам запрещает кастрацию не только людей, но и животных, так что эта операция обычно выполнялась руками специально нанятых христиан и иудеев. Их отправляли на кораблях к берегам Африки, где они ловили подростков и кастрировали их. Некоторые мальчики умирали; тех же, кто выживал, отсылали в Стамбул. Не всем удавалось выдержать долгое изнурительное путешествие, и морские пучины принимали множествоизувеченных детских тел. Лишь немногих, самых сильных и самых удачливых, ожидала высокая честь стать султанскими евнухами. Считалось, что потеря мужского естества – ничтожная плата за столь головокружительную карьеру. Впрочем, так думали не все. Санграм, например, часто повторял, что несчастным детям не только отрезают яйца, но и разбивают сердца. Став жертвами жестокости, они стремятся потом отплатить всему миру жестокостью еще большей и не знают ни снисхождения, ни пощады. Если какая-нибудь наложница попытается сбежать из гарема, евнухи расправятся с нею без всякой жалости, чтобы другим неповадно было последовать ее примеру.

Гарем, самая сокровенная часть дворца, был исполнен скрытого могущества. Его называли даруссааде – обитель счастья. Все покои гарема были связаны потайными коридорами с опочивальней валиде-султан – такой титул носила мать султана. В течение многих лет она каждый день следила за тем, чту сотни женщин едят и пьют, какую одежду носят, какими делами заняты. Ни одна чашка кофе в гареме не была сварена без ее разрешения, ни одна песня не была пропета без ее одобрения. И уж конечно, она, и только она, решала, какой из наложниц следует предстать пред ясные очи повелителя. Главный черный евнух был ее глазами и ушами. Но ныне валиде-султан оставила этот мир. Вся власть, принадлежавшая прежде матери Сулеймана, перешла в руки его супруги, которая, не довольствуясь этим, возжелала большего.

Имя этой женщины было Хюррем (Смешливая), но за глаза многие называли ее зхади – ведьма. У Хюррем имелось немало приверженцев, но еще больше у нее было недоброжелателей и врагов. Последние утверждали, что она якобы приворожила султана, добавив приворотное зелье в вишневый шербет, обрызгав этим зельем его подушку и в ночь полнолуния завязав его одежду узлом. Нарушив традицию, хранимую три сотни лет, султан, сочетаясь с Хюррем браком, устроил церемонию столь пышную, что подробности ее до сих пор обсуждали во всех городских тавернах, публичных домах и притонах курильщиков опиума. Джахан, конечно, не бывал ни в тавернах, ни в борделях, ни в притонах, но Санграм регулярно посещал все эти заведения и приносил оттуда лакомые кусочки сплетен.

Разумеется, никто не знал наверняка, была султанша ведьмой или нет. Но всем было прекрасно известно, что Хюррем обожала всякого рода диковинки и ради удовлетворения этой страсти не останавливалась ни перед чем. Самая крошечная карлица в империи, музыкальная шкатулка с двойным дном, крестьянская девушка, покрытая змеиной кожей, или же кукольный домик из драгоценных камней – все эти редкости она жаждала получить с одинаковым пылом. Султанша любила птиц и часто посещала их вольеры. Один из попугаев – красно-зеленый ара – пользовался ее особым расположением, и Хюррем научила его десятку слов. Эти слова попугай выкрикивал своим пронзительным голосом всякий раз, завидев султана Сулеймана, что вызывало на лице правителя подобие улыбки. Султанша любила кормить с рук газелей и жеребят, а вот к клеткам с дикими животными приближалась крайне редко. Оно и к лучшему, думал Джахан, до дрожи ее боявшийся. Да и как не трепетать перед женщиной, способной читать чужие мысли и похищать чужие души?

В первые недели в зверинце не случилось никаких особых событий. Чота поправлялся, к нему постепенно возвращались аппетит и хорошее настроение. Слон набрал вес, кожа его вновь стала упругой и блестящей. Ему выдали две попоны: одну повседневную, из синего бархата, расшитого серебряной нитью, а вторую – праздничную, из блестящей тяжелой парчи. Джахану нравилось трогать эти попоны, ощущая пальцами переплетения затейливых узоров. Он больше не сожалел о предметах роскошного убранства, которыми снабдил слона шах Хумаюн и которые бесстыдно присвоили головорезы капитана Гарета.

По ночам, стоило мальчику закрыть глаза, из сумрака выступало ненавистное лицо отчима. О, как Джахану хотелось вернуться в родную деревню и убить мерзавца, из-за которого умерла его мама! Ведь этот негодяй пинал бедную женщину ногами в живот, хотя она была беременна и он прекрасно об этом знал. Сердце Джахана полыхало жаждой мести, но разум твердил, что время еще не пришло. Он непременно поквитается с отчимом, но не сейчас. Сперва надо похитить драгоценности султана, чтобы отвязаться от капитана Гарета. А если уж Джахан решится на столь отчаянный шаг, то, конечно, и себя не обидит. До крайности глупо будет отдать все сокровища капитану, ничего не оставив себе. Разумеется, он кое-что припрячет и вернется домой богатым и могущественным. Сестры с ума сойдут от радости, когда Джахан появится на пороге. Они ведь наверняка думают, что им больше не суждено увидеть брата, что тот погиб или пропал без вести. Увидев его живым и здоровым, они в первые минуты глазам своим не поверят. А он сначала покроет руки сестренок поцелуями, а затем бросит к их ногам свою добычу – бриллианты, изумруды, рубины.

А потом настанет день, когда Джахан встретит юную девушку, прекрасную, как полная луна. Девушку, чьи зубы подобны жемчугу, а груди – спелым персикам. Она пройдет мимо, скромно потупив голову, однако прежде одарит его робкой, но многообещающей улыбкой. Он непременно спасет ее от какой-нибудь жуткой опасности (вытащит, например, из воды, когда та будет тонуть, или отобьет от шайки разбойников, или вырвет из когтей свирепого дикого зверя – тут Джахан всякий раз придумывал новые истории). После этого красавица наградит его поцелуем, и губы ее будут свежими, как капли росы, а объятия сладкими, как сваренные в меду фрукты. Любовь соединит их обоих нерасторжимыми узами, и Джахан станет упиваться ее ласками, словно прохладной родниковой водой. Блаженство влюбленных будет столь беспредельным, что и многие годы спустя, после того как они умрут от старости, сжимая друг друга в объятиях, люди будут вспоминать о них как о самой счастливой паре, когда-либо жившей под этим небом.

Освоиться на новом месте Джахану было бы намного труднее, если бы Олев, укротитель львов, не взял его под свое покровительство. Мальчика поражало, что этот повелитель грозных хищников, восхищавший его неизменной отвагой, трепетно заботился о своих усах: по пять раз на дню расчесывал их, смазывал воском и благовонными маслами. Как и Джахан, Олев рано лишился семьи: ему было всего десять лет, когда работорговцы схватили его и отправили в Стамбул. Огненно-рыжие волосы Олева, его могучее сложение и, конечно же, редкое бесстрашие определили дальнейшую судьбу. Он оказался в султанском зверинце, который не покидал вот уже много лет. А где-то в далекой северной стране родные, возможно, до сих пор ждут его возвращения.

Каждое утро работники зверинца просыпались на рассвете и умывались в мраморном фонтане, где вода была такой холодной, что от нее краснели руки. Около полудня они обедали овощной похлебкой и хлебом, вечером ужинали рисом, заправленным курдючным жиром. А когда сгущалась темнота, все укладывались на свои жесткие тюфяки, которые служили приютом бесчисленным ордам вшей и блох. Эти неугомонные паразиты постоянно перескакивали с животных на людей и обратно. Места их укусов невыносимо зудели, распухали и воспалялись. Время от времени смотрители вычесывали всех своих подопечных от мала до велика и обрабатывали их шкуры смесью камфары, кардамона и лимонного сорго. Но парочка блох непременно выживала, и вскоре паразиты возобновляли свои атаки.

Дважды в неделю главный белый евнух, известный всем и каждому под именем Гвоздика Камиль-ага, посещал зверинец, дабы удостовериться, что животные содержатся надлежащим образом. Этот человек никогда не бранился и не повышал голоса. Тем не менее его имя внушало всем трепет, а косой взгляд разил наповал не хуже, чем стальной клинок. Под глазами у него неизменно темнели круги, ибо, по слухам, ночью Гвоздика Камиль-ага спал не более совы и проводил ночные часы, расхаживая по дворцовым коридорам. Зная, какими печальными последствиями чреват безмолвный гнев главного белого евнуха, смотрители зверинца в преддверии его визита без устали скребли и чистили клетки. Нигде не оставалось ни лужицы мочи, ни катышка помета, а кормушки и поилки буквально сверкали. Джахану казалось, что их подопечным вся эта чистота не слишком по нутру. Лишенные привычных запахов – своих собственных и запахов соседей – животные начинали тревожиться, поскольку опасались посягательств на свою территорию. Все прочие работники зверинца также понимали причину их беспокойства, но ни у кого не хватало смелости сообщить об этом евнуху. Надо признать, смотрители действительно прилагали все силы, чтобы заботиться о своих питомцах наилучшим образом. Ведь их собственное благополучие зависело от благоденствия животных. Если зверей осыпали милостями, частица этих милостей доставалась и людям, которые за ними ухаживали. Ну а если звери лишались расположения султана, то и люди неизбежно разделяли их участь.

* * *

Как-то раз в середине апреля произошел странный случай. Джахан выгулял слона и уже собирался заводить того в сарай, как вдруг из-за кустов до него донесся шорох – тихий, но такой отчетливый, что мальчик вздрогнул. Он устремил на кусты пристальный взгляд и вскоре увидел маленькую шелковую туфельку, которая высунулась из зарослей подобно молодой неосторожной змее.

Джахан догадался, что за кустами скрывается девушка. Но тщетно он ломал себе голову, пытаясь понять, кто она такая. Среди работников зверинца женщин не было. Наложницам было строжайше запрещено покидать гарем, тем более без сопровождения евнухов. Не желая спугнуть незнакомку, Джахан сделал вид, что ничего не замечает. Наверное, та хочет посмотреть на слона, только и всего, решил он. Если так, пусть себе смотрит, он ничего не имеет против. После этого незнакомка приходила еще несколько раз: Джахан слышал треск прутьев под ее ногами и шелест ее одежды, но даже не поворачивал головы, продолжая заниматься своими обычными делами. К концу месяца он привык к визитам невидимой посетительницы. Она не имела ни малейшего намерения открывать свое присутствие, а мальчик не собирался ее разоблачать. Эта игра могла бы продолжаться долго, если бы не случай, избравший своим орудием осу.

В то утро Джахан чистил слону хвост, к которому пристали комья земли, когда тишину вдруг взорвал пронзительный визг. Из-за кустов вылетела совсем юная девушка с длинными развевающимися волосами. Размахивая руками и выкрикивая что-то нечленораздельное, она пронеслась мимо застывших от удивления Чоты и Джахана, ворвалась в сарай и с размаху захлопнула дверь, которая немедленно снова распахнулась настежь.

– А ну кыш! Пошла прочь! – заорал Джахан и, схватив валявшуюся на земле ветку, замахнулся на здоровенную осу, которая преследовала незнакомку.

Яростно жужжа, оса покружила около него, но, решив, что связываться с мальчиком не стоит, устремилась к зарослям розовых кустов.

– Не бойся, она улетела! – крикнул Джахан.

– Я сейчас выйду, – донеслось из сарая. – Склони голову, раб.

И девушка появилась в дверях сарая: высокая, стройная и гибкая, как тростинка. Гордо задрав нос, она изрекла:

– Да простит мне Аллах эти дерзкие слова, но я не понимаю, зачем Он создал таких мерзких тварей, как осы.

Незнакомка подошла к слону, явно потрясенная тем, что видит гиганта так близко. Джахан украдкой пожирал ее взглядом, от которого не ускользнули самые мельчайшие детали, вплоть до крохотных веснушек на щеках, золотистых и нежных, как цветы бархатцев. Светло-зеленое платье девушки в лучах солнца казалось почти белым, а из-под небрежно накинутого покрывала выбивались темные волны волос.

– Мой досточтимый отец, светлейший султан, уже видел это животное? – осведомилась она.

Осознав, кто перед ним, Джахан судорожно сглотнул, склонился в поклоне чуть не до земли и пробормотал:

– О досточтимая госпожа Михримах Султан.

Девушка равнодушно кивнула, словно не придавала своему титулу ни малейшего значения. Взгляд ее янтарных глаз снова устремился на белого гиганта.

– Быть может, милостивая госпожа соизволит погладить слона? – предложил Джахан.

– А он не кусается?

Мальчик улыбнулся:

– Поверьте, милостивая госпожа, Чота – самое добродушное создание на земле.

Дочь султана шагнула вперед и опасливо коснулась морщинистой кожи слона. Джахан воспользовался моментом, чтобы вновь бросить на нее жадный взгляд. На шее у Михримах переливалось драгоценное ожерелье, украшенное семью жемчужинами, каждая размером с воробьиное яйцо. Руки девушки – тонкие, нежные и изящные – особенно поразили Джахана. Как зачарованный, он смотрел на эти руки, которые то взлетали к груди, подобно двум птицам, то опускались обратно. Вот она соединила ладони, переплетя пальцы, и этот жест многое рассказал погонщику: он догадался, что под блистательной яркой оболочкой скрывается душа столь же уязвимая, как и его собственная. Это открытие придало мальчику смелости, и он сказал:

– Люди боятся животных, но сами они куда более кровожадны, чем дикие звери. Даже самые свирепые львы и крокодилы не могут сравниться с людьми в жестокости.

– Вот глупости! – воскликнула Михримах, насмешливо вскинув бровь. – Звери очень опасны, поэтому их и держат в клетках. Иначе они попросту сожрали бы нас.

– Милостивая госпожа, с тех пор как я здесь, я ни разу не слышал, чтобы зверь на кого-нибудь напал. Животные делают это, только если голодны. Если их хорошо кормить и не обижать, они никого не тронут. У людей же все иначе. Голоден человек или сыт, он всегда готов причинить зло другому. Рядом с сытым львом вы можете спать спокойно, а вот с незнакомым человеком следует быть настороже, даже если он наелся до отвала.

Девушка стрельнула в него взглядом:

– Ты странный мальчик. Сколько тебе лет?

– Двенадцать.

– Я старше тебя. И лучше разбираюсь в жизни.

Джахан согнулся в почтительном поклоне, но не смог сдержать улыбки.

Михримах Султан гордилась тем, что старше его годами, словно у нее не было других оснований для превосходства. Как будто между нею, дочерью султана, и простым слугой не лежала пропасть. Словно они были равны или же могли стать равными в будущем. Прежде чем уйти, гостья снова бросила на погонщика пронзительный взгляд и спросила:

– Как тебя зовут?

Внезапно Джаханом овладело смущение, будто, назвав свое имя, он переступал какую-то запретную черту и делал их отношения более близкими.

– Слона зовут Чота, досточтимая госпожа, – пробормотал он. – А меня – Джахан. Но моя мать… – Он запнулся.

– Так что же?

Джахан никогда никому этого не говорил и не мог объяснить, какая сила сейчас вдруг потянула его за язык.

– Моя мать называла меня Гиацинт.

Михримах расхохоталась:

– Ничего не скажешь, подходящее имя для мальчишки! – Догадавшись, что ему обидно это слышать, она перестала смеяться и поинтересовалась: – А почему мать так тебя называла?

– Когда я родился, глаза мои цветом напоминали гиацинт. Мама говорила, это потому, что она ела цветки гиацинта, когда была в тягости.

– Глаза цвета гиацинта… – повторила девушка. – А где она сейчас, твоя мать?

– Она покинула этот мир, милостивая госпожа.

– Так ты сирота, – задумчиво протянула Михримах. – Знаешь, иногда я тоже чувствую себя сиротой.

– Но ваши высокородные родители живы, да продлит Аллах их дни.

В этот момент раздался женский голос:

– Я повсюду вас ищу, свет очей моих. Вам не следует приходить сюда одной.

Голос принадлежал полной женщине с багровыми щеками, пронзительным взглядом и укоризненно поджатыми губами. Нижняя ее челюсть была чуть выдвинута вперед, что придавало лицу суровое выражение. Она не удостоила взглядом ни слона, ни погонщика. Казалось, эта дама вообще не замечает ничего вокруг – ни сада, ни цветов, ни клеток с животными, – ибо ее всецело поглощает одна-единственная цель: найти дочь султана и уберечь ее от всех возможных опасностей.

– Это Хесна-хатун, моя дада – няня, – не без гордости сообщила девушка. – Вечно она обо мне беспокоится.

– Как же мне не беспокоиться, о луч яркого солнца в царстве тьмы? – подала голос няня. – Моему попечению вверено несравненное сокровище, и я обязана его беречь.

– Дада терпеть не может животных, – с шаловливой улыбкой заметила Михримах. – За одним-единственным исключением. Я имею в виду ее любимую кошку по имени Корица.

Взгляд дочери султана встретился с взглядом Джахана, и что-то неуловимое проскользнуло между ними. Внезапно на лицо девушки набежала тень тревоги. И она поинтересовалась у няни:

– Моя досточтимая мать спрашивала обо мне?

– О да, жемчужина моего сердца. Я сказала, что вы купаетесь в хаммаме.

– Ты моя спасительница! – расплылась в улыбке Михримах. – Что бы я без тебя делала, дада! – Она помахала рукой. – До свидания, Чота. Может быть, я скоро опять приду с тобой повидаться.

И, попрощавшись со слоном, но не сказав ни слова погонщику, дочь султана, сопровождаемая няней, двинулась прочь по садовой дорожке. Джахан долго смотрел ей вслед, позабыв обо всем на свете. В мыслях его царил сумбур, ноздри все еще ощущали запах изысканных духов, а в сердце словно бы засела заноза – во всяком случае, прежде он никогда не испытывал ничего похожего.

* * *

Джахан был уверен, что больше Михримах Султан к ним никогда не придет. Но она пришла. Одарив обоих своей обворожительной улыбкой, она также принесла слону гостинцы – и не какие-нибудь там яблоки или груши, а поистине царские лакомства: фиги, покрытые сладким кремом, шербет, марципан с вареньем из лепестков роз, сваренные в меду орехи. Джахан знал: чашка таких орехов стоит на базаре четыре аспры, никак не меньше. Вскоре у дочери султана вошло в обыкновение приходить в гости к белому слону всякий раз, когда царившие в серале порядки особенно досаждали ей. На Чоту она взирала с неизменным удивлением, словно не веря, что такой гигант может быть столь смирным и добродушным. Слона с полным правом можно было назвать султаном зверинца, но нравом он ничуть не походил на отца Михримах.

Предугадать, когда дочь правителя вновь появится в зверинце, было невозможно. Иногда она не показывалась неделями, и Джахану оставалось лишь гадать, чем она занята: жизнь во дворце оставалась для мальчика тайной за семью печатями. А бывало, что Михримах приходила повидать слона чуть не каждый день. Ее неизменно сопровождала Хесна-хатун, которая терпеливо ждала в сторонке, пока принцесса вдоволь налюбуется белым великаном. По недовольно поджатым губам няни можно было догадаться: ей не по душе увлечение Михримах. Но она не говорила ни слова, по всей видимости надеясь, что ее воспитанница вскоре сама поймет: дочери султана не пристало интересоваться каким-то слоном.

Прошел год. Вновь настало знойное лето. Джахан бережно хранил те немногие ценные вещи, что ему удалось стащить: серебряные четки, которые он украл у главного садовника, шелковый, расшитый золотом носовой платок, который обронил новый евнух, фарфоровый расписной кувшин из дворцового буфета, золотое кольцо – его потерял посетивший зверинец чужеземный посланник. Джахан знал: всех этих жалких пустяков отнюдь не достаточно, чтобы удовлетворить алчность капитана Гарета. Но о том, где хранятся драгоценности султана, он по-прежнему не имел понятия и, честно говоря, с течением времени думал об этом все меньше и меньше. С того дня как они расстались на пристани, Гарет не давал о себе знать. Правда, он постоянно преследовал мальчика в страшных снах, подобно грозной тени, наползающей из прошлого. Джахан терялся в догадках, почему капитан не появляется наяву и не требует исполнения уговора. Единственное объяснение, которое приходило ему в голову: старый морской волк погиб во время очередного плавания.

Чота чувствовал себя превосходно, за год заметно вырос и прибавил в весе. Все разговоры, которые вели между собой дочь султана и погонщик, вертелись исключительно вокруг слона. Тем сильнее был изумлен Джахан, когда однажды Михримах начала расспрашивать его о жизни в Индии и о том, каким образом он оказался здесь. На следующий день мальчик поведал ей целую историю. Михримах слушала, сидя под кустом сирени, а он стоял перед нею на коленях. Девушка пристально его разглядывала, но сам Джахан не решался поднять на нее глаза. Она была так близко, что он ощущал аромат ее волос, но между ними лежала пропасть, и он не мог забыть об этом ни на мгновение.

История, рассказанная погонщиком слона дочери султана

В огромной и богатой стране, называемой Индия, жил-был бедный мальчик по имени Джахан. Домом ему служила жалкая хижина, стоявшая неподалеку от дороги, по которой часто проходили отряды воинов. То были стражники, охранявшие дворец шаха Хумаюна. Под одной крышей с Джаханом жили пять его сестер, а также мать и отчим, который одновременно приходился ему родным дядей, поскольку был старшим братом отца. Джахан с ранних лет отличался любопытством. А еще он любил рисовать, лепить и мастерить всякие поделки, причем материалом для них служило все, что попадалось мальчику под руку: глина, дерево, камни, прутики. Как-то раз он построил на заднем дворе большую печь, чем несказанно обрадовал мать: в отличие от прежней, новая печь совершенно не чадила.

Конечно, прежде у Джахана был родной отец, но он исчез из его жизни, когда мальчику не исполнилось и шести лет. Всякий раз, когда Джахан пытался расспросить мать, куда подевался папа, та отвечала: «Он уплыл от нас по морю». И Джахан воображал, как его отец поднялся на борт корабля, совершил долгое плавание и достиг берегов некоей чудесной страны, где под ногами валяются драгоценные камни.

Другой мальчик, возможно, быстро догадался бы о том, что мать обманывает его, но Джахан предпочитал утешаться выдумками. Лишь несколько лет спустя он понял, что мать сплела вокруг него затейливую паутину лжи, предохранявшую сына от горькой правды. И даже когда мама вторично вышла замуж, за старшего брата своего первого супруга – человека, который стал глумиться над нею с первых же дней совместной жизни, – мальчик продолжал верить, что его родной отец когда-нибудь вернется. В бессильной ярости он наблюдал, как отчим сидит на отцовской циновке, спит на отцовской постели, жует листья бетеля, заготовленные еще отцом. Мать всячески старалась угодить супругу, и отчим воспринимал это как должное. Он не только ни разу не поблагодарил ее, но, напротив, без конца осыпал жену бранью. Придиркам не было конца. Огонь, который она разводила, горел недостаточно ярко, молоко у нее слишком быстро прокисало, а если жена жарила пури, отчим заявлял, что лепешки по вкусу напоминают овечий помет. Самая же главная вина бедняжки состояла в том, что она не могла родить ему сына.

Впрочем, несмотря на скверный характер, бездельником отчим отнюдь не был. Он занимался тем, что воспитывал боевых слонов, обучая этих миролюбивых животных идти в атаку и убивать. Сестры Джахана помогали отчиму в этом деле, но он сам – никогда. Ненависть, которую мальчик испытывал к старшему брату своего отца, была столь велика, что он предпочитал держаться подальше и от этого человека, и от его животных. Исключение Джахан делал лишь для слонихи по имени Пакиза.

Прежде чем произвести на свет слоненка, Пакиза тысячу дней пребывала в тягости. Миновало три осени и три зимы, а она все носила под сердцем детеныша. Снова наступила весна. Деревья, росшие вдоль дороги, покрылись золотистыми цветками, склоны гор благодаря обилию цветов превратились в разноцветные ковры, змеи пробудились от зимней спячки и выползли из своих нор. А слониха все никак не могла разродиться, бока ее так раздулись, что она с трудом передвигалась. Вялая, безучастная ко всему, бедняжка тяжело переступала с ноги на ногу, и глаза ее были наполовину прикрыты веками.

Каждое утро, еще до рассвета, Джахан приносил Пакизе свежую воду и охапку зеленой травы. Он прижимался щекой к ее морщинистой коже и шептал:

– Может, великое событие произойдет сегодня, а?

Пакиза слегка качала головой, чтобы показать: она слышит мальчика и, несмотря на всю свою усталость, разделяет его надежды. Но день сменялся ночью, не принося никаких перемен. То были последние недели перед началом сезона дождей. Воздух, насквозь пропитанный влагой, казалось, давил невыносимой тяжестью. Джахан уже начал беспокоиться, что слоненок погиб в материнской утробе. А может, никакого слоненка и не было, думал он, и живот Пакизы раздул неведомый недуг, не имеющий ничего общего с беременностью. Однако, прижимаясь ухом к ее ходившим ходуном бокам, мальчик с облегчением слышал биение сердечка, слабое, но ровное. Малыш был жив, но по непонятным причинам не хотел пока появляться на свет, словно бы чего-то выжидая.

За время беременности вкусы слонихи изменились самым странным образом. Она с наслаждением пила из грязных луж, пожирала коровьи лепешки, облизывалась при виде сухой глины. При любой возможности Пакиза отправляла себе в рот куски известки, отвалившиеся от беленых стен амбара. Отчим Джахана, заметив это, всякий раз безжалостно стегал ее плетью.

Слоны, родичи Пакизы, каждый день приходили к сараю, чтобы узнать, как у нее обстоят дела. Выйдя из лесу, они тянулись друг за другом по пыльной дороге. Головы их были опущены, огромные ноги вздымали столбы пыли. Подойдя поближе, самцы замирали в молчании, а самки начинали трубить, взывая к Пакизе на языке, ведомом лишь им одним. Стоило Пакизе их услышать, как она моментально настораживала уши. Иногда издавала ответный рев – наверное, просила соплеменников не волноваться за нее. Но чаще всего слониха молчала. Джахану было неведомо, что в эти минуты творилось у нее на душе. Возможно, горло у нее перехватывало от любви к будущему детенышу, но не исключено также, что она тосковала по утраченной свободе.

Люди со всей округи приходили поглазеть на великое чудо – беременную слониху. Индуисты и мусульмане, приверженцы сикхизма и христиане толпами бродили вокруг жилища Джахана. Они приносили цветочные гирлянды, возжигали благовония и пели песни. На новорожденном слоненке будет пребывать особое благоволение небес, утверждали они, ведь пуповина связывает его с невидимым миром. Люди завязывали шарфы и ленты на ветвях смоковницы, росшей поблизости от загона, и верили, что теперь их молитвы будут услышаны. А те, кому посчастливилось дотронуться до Пакизы, не сомневались: самые заветные их желания непременно исполнятся, надо только не мыть руки до той поры, когда это произойдет. Самые рьяные пытались вырвать волосок-другой из хвоста слонихи, но Джахан отгонял их прочь.

Часто у их ворот появлялись и лекари, пользовавшие животных: одних влекло желание помочь, других – обычное любопытство. Одного из этих лекарей звали Шри Зизхан. Этот сухой жилистый человек с кустистыми бровями имел странную привычку постоянно обнимать деревья и камни. Он утверждал, что это помогает ему ощутить пульсирующие в них жизненные токи. Год назад Шри Зизхан, стоя на скале, попытался заключить в свои объятия закат, но потерял равновесие и рухнул вниз. Сорок дней он пролежал в постели, не двигаясь и не говоря ни слова; лишь глаза его подергивались под опущенными веками, словно и во сне бедняга продолжал падать. Жена уже начала оплакивать его как покойника, и вдруг, после сорокадневного забытья, Шри Зизхан поднялся на ноги – худой как щепка, но здоровый. Правда, вскоре выяснилось, что рассудок его стал шатким и ненадежным, словно мостик над горным потоком. Мудрецы утверждали, что такое нередко бывает с людьми, пережившими несчастные случаи. Возможно, говорили они, во время падения ему открылись картины иной реальности, сокрытой для простых смертных. Так или иначе, хотя речи этого человека зачастую граничили с безумием, к его суждениям теперь прислушивались очень многие.

В один прекрасный день лекарь появился в загоне, где стояла Пакиза. Подошел к слонихе, приложил ухо к ее животу, свисавшему чуть не до земли, и закрыл глаза. И вдруг заговорил низким глухим голосом, словно бы идущим из глубины ущелья, в которое он некогда упал.

– Слоненок слушает нас, – изрек Шри Зизхан.

– Ты хочешь сказать, он слышит все, что мы говорим? – уточнил Джахан, взиравший на гостя с благоговейным трепетом.

– Именно так. И если ты будешь кричать и ругаться, малыш никогда не выйдет из материнской утробы.

Джахан вздрогнул. Сам он никогда не кричал и не ругался, но отчим делал это постоянно. По всей вероятности, слоненок, до которого долетала грубая брань, решил, что ему нечего делать в этом жестоком мире.

Лекарь воздел вверх изогнутый палец:

– Послушай меня, сынок. Это не обычный слоненок.

– Что ты имеешь в виду?

– Он слишком… робкий. Боится войти в этот мир. Постарайся его успокоить, объяснить ему, что здесь не так уж плохо. Если слоненок тебе поверит, то вылетит из материнской утробы, словно стрела из лука. И если ты его полюбишь, он ответит тебе тем же, и вы никогда не расстанетесь.

Сказав это, лекарь подмигнул Джахану, словно они были заговорщиками, знавшими какую-то важную тайну.

Весь вечер, пока сгущались сумерки, мальчик ломал себе голову над неразрешимой задачей. Как успокоить слоненка, какими словами убедить его прийти в этот мир? Нет, подобное ему не по силам. Во-первых, как известно, слоны говорят на своем языке – они ревут, трубят, урчат. Но беда не только в том, что Джахан не в состоянии овладеть этим языком. Мальчик попросту не знает, что сказать, не найдет нужных слов, ибо и сам толком не представляет, каков он, мир, раскинувшийся за пределами загона, за стенами их хижины.

Взглянув на небо, Джахан увидел вспышку молнии и понял, что сейчас грянет гром. И вот, в те несколько мгновений, пока он ожидал раската, его осенила идея. Конечно, он ничего не знает о жизни, но зато прекрасно представляет себе, что такое страх. Когда он был малышом и что-то сильно пугало его, он прятался под волосами матери, густыми и длинными, как покрывало.

Джахан со всех ног бросился в дом. Отчим сидел в деревянном корыте, а мать терла ему спину. Мыться отчим ненавидел и залезал в корыто лишь тогда, когда его окончательно заедали блохи. После мытья тело этого человека становилось чистым, но отмыть его грязную душу было невозможно. Дождавшись момента, когда отчим закрыл глаза и растянулся в воде, благоухающей камфарным маслом, Джахан сделал маме знак выйти во двор. Потом, тоже знаками, позвал во двор сестер. Все пять дочерей унаследовали от матери роскошные волосы, хотя ни одна из девочек и не могла сравниться с ней красотой. Непререкаемым тоном – прежде он и не подозревал, что способен так разговаривать, – Джахан приказал женщинам встать рядом со слонихой. К его удивлению, они молча повиновались, словно в подобной просьбе не было ровным счетом ничего странного. Следуя его распоряжениям, мама и сестры встали так, что волосы их, раздуваемые ветром, почти касались огромного живота слонихи, паря над ним, подобно сказочному ковру-самолету. Тут до Джахана донесся сердитый крик отчима, звавшего жену. Мать, разумеется, тоже слышала голос мужа, однако не двинулась с места. Шесть женщин с развевающимися на ветру волосами представляли собой невероятно прекрасное зрелище. Они словно бы создали над слоненком священный покров, ограждавший его от всех бед и напастей, – так сказал бы Джахан, если бы умел выражаться пышными фразами. Но мальчик лишь прошептал, обращаясь к детенышу в материнской утробе:

– Вот видишь, здесь не так уж и страшно. Выходи, не бойся.

Когда они вернулись в дом, отчим, взбешенный непокорностью жены, набросился на нее с кулаками. Джахан попытался защитить мать и получил свою долю побоев. В ту ночь он спал в сарае, рядом со слонихой, и проснулся в непривычной тишине.

– Мама! – крикнул он.

Ответа не последовало.

Взглянув на Пакизу, Джахан не заметил в ней никаких перемен. Но вдруг бока ее содрогнулись: раз, потом другой, и сзади начало что-то вспухать. Мальчик принялся во весь голос звать мать и сестер, но вскоре понял, что дом пуст. Пакиза начала оглушительно трубить, огромное ее тело сводила судорога. Джахану не раз случалось видеть, как рожают лошади и козы, но при родах слонихи он присутствовал впервые.

«Ничего страшного, – успокаивал он себя, – у Пакизы это уже шестой слоненок, так что она знает, что делать». И все же какой-то тревожный голос нашептывал мальчику, что не стоит всецело доверять природе и что слониха нуждается в помощи. Но вот о том, в какой именно момент и каким образом следует оказать эту помощь, внутренний голос, увы, умалчивал.

И вдруг из складок напряженной плоти появился бесформенный мешок, мокрый и блестящий, как речной камень. Он упал на землю, испустив потоки жидкости. Слоненок, с ног до головы запятнанный кровью и каким-то густым, почти прозрачным веществом, появился на свет поразительно быстро. Это самец, понял Джахан. Слоненок дрожал мелкой дрожью, и вид у него был такой измученный, словно ему пришлось проделать длинный путь. Пакиза обнюхала сына, легонько подталкивая его кончиком хобота. Потом отправила себе в рот оболочку, в которой детеныш вышел из утробы, и принялась ее жевать. Слоненок меж тем неуверенно поднялся на ноги. Глаза его были закрыты, на теле тут и там виднелись пучки светлой шерсти. Его размеры и цвет поразили Джахана. Перед ним был самый крошечный на свете слон. Белый, как вареный рис.

Сын Пакизы был почти вдвое меньше, чем обычный новорожденный слоненок. У всех слонят хоботы такие коротенькие, что в первые дни они сосут материнское молоко ртом. Но голова этого малыша не доставала до колен матери, и дотянуться до соска он никак не мог. Почти целый час Джахан наблюдал, как Пакиза подталкивает новорожденного хоботом, побуждая его взяться за сосок. Движения ее, сначала мягкие, вскоре стали нетерпеливыми, но по-прежнему не приносили никакого результата.

Понимая, что этим двоим необходима помощь, Джахан направился в дальний угол сарая, где хранилась всякая всячина, и среди прочего – грубо сколоченная бочка с остатками корма, который они давали слонам зимой. Когда мальчик попытался сдвинуть бочку с места, по ногам его пробежала крыса, которую он потревожил. Но сейчас Джахану некогда было обращать внимание на подобные пустяки. Он опустошил бочку и подкатил ее к слонам. Потом сбегал в дом и принес горшок, в котором варили похлебку. Вернувшись, подвинул бочку как можно ближе к Пакизе и вскарабкался на нее.

Увидев распухшие соски слонихи, он содрогнулся, но все же, пересиливая страх, осторожно сжал один из них двумя пальцами и потянул. Джахану не раз приходилось доить коз, и он надеялся, что со слонихой надо действовать сходным образом. Но в горшок не упало ни капли молока. Тогда он с силой сжал сосок всей ладонью. Пакиза пошевелилась, едва не столкнув его с бочки. Мальчик решил применить иной способ. Задержав дыхание, он схватил сосок губами и принялся сосать. Но как только первые капли коснулись его языка, Джахана вырвало. То, что молоко слонихи окажется таким отвратительным на вкус, стало для него полной неожиданностью. Вторая и третья попытка оказались столь же неудачными, как и первая. Ему никак не удавалось преодолеть себя. Никогда прежде он не пробовал ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего по вкусу молоко слонихи – невероятно густое и жирное, сладкое и кислое одновременно. Джахан взмок от пота, голова у него шла кругом. Он попробовал повторить попытку, зажав нос платком, и это помогло. Дело пошло на лад. Он сосал и сплевывал молоко в горшок, сосал и сплевывал. Когда горшок наполнился примерно на треть, мальчик спрыгнул с бочки и, довольный собой, понес угощение детенышу.

В тот день ему пришлось доить слониху еще множество раз. Молоко, добытое с великим трудом, слоненок поглощал одним жадным глотком. Проделав этот трюк раз десять, Джахан решил, что заслужил отдых. Сидя на земле и потирая усталые челюсти, он наблюдал за новорожденным. Тот тоже посматривал на мальчика, и рот его изгибался так, что со стороны казалось: детеныш приветливо улыбается. Мальчик улыбнулся в ответ. Вот у него и появился молочный брат, подумал он.

– Я назову тебя Чота – Малыш, – сказал он. – Но имей в виду: ты все равно должен вырасти большим и сильным. Договорились?

Слоненок издал забавное короткое урчание, как видно в знак согласия. И мальчик понял: даже если этому слону предстоит долгая жизнь и другие люди пожелают переименовать его на свой вкус, он уже никогда не признает иного имени. До конца своих дней будет откликаться лишь на имя Чота, данное ему Джаханом.

В последующие три недели слоненок так вырос, что мог сосать мать самостоятельно. Вскоре он уже бегал по двору, гоняясь за курами, распугивая птиц и с упоением познавая окружающий мир. Все женщины, живущие в доме, холили и лелеяли малыша, умиляясь его проказам. Вскоре стало ясно, что это отважный слон, который не боится ни ударов хлыста, ни раскатов грома. Лишь одно на свете вселяло в Чоту ужас: раскатистый рык, который иногда доносился из глубин леса; рык, подобный шуму каменистого горного потока. То был голос тигра.

* * *

Джахан завершил свой рассказ, по-прежнему стоя на коленях. Умолкнув, он не отваживался поднять глаза на свою слушательницу и смущенно рвал травинки, росшие вокруг. Взгляни мальчик сейчас на дочь султана, он увидел бы, что на губах ее играет улыбка, легкая, как утренний туман.

– Ну а что же случилось после? – спросила Михримах.

Однако, прежде чем Джахан успел открыть рот, вмешалась няня:

– Уже поздно, свет очей моих. Ваша мать может вернуться в любой момент.

– Ты права, дада, – вздохнула девушка. – Нам пора идти.

Она поднялась на ноги, одернула платье и легкой, танцующей походкой двинулась по дорожке. Хесна-хатун некоторое время молча смотрела ей вслед. А когда Михримах отошла так далеко, что уже не могла разобрать ее слов, она заговорила. Голос няни был тих, почти нежен, и грозный смысл сказанного дошел до Джахана лишь после того, как верная спутница Михримах скрылась из виду.

– Глаза цвета гиацинта. Молочный брат слона. Ты странный парень, индус. А может, ты просто искусный лжец? Если это так, если ты обманываешь мою добрую, доверчивую девочку, можешь не сомневаться – тебе придется об этом горько пожалеть.

* * *

Когда на следующий вечер дочь султана вновь пришла проведать слона, няня, по обыкновению, сопровождала ее, но была молчалива, как камень. Что касается Михримах, то в свете угасающего дня она показалась Джахану еще более прекрасной, чем обычно. На одном из пальцев девушки сверкал бриллиант размером с грецкий орех, цвета голубиной крови. «Завладей я таким камнем, – пронеслось в голове у Джахана, – этого богатства мне хватило бы до конца жизни». И тут же поморщился: сама мысль о том, чтобы обворовать эту девушку, показалась ему отвратительной.

Угостив Чоту черносливом, дочь султана опустилась на траву под кустом сирени. От волос ее исходил восхитительный легкий аромат – не то цветов, не то диких трав.

– Я хочу знать, что случилось с мальчиком и слоном дальше.

По спине Джахана пробежал холодок, но голос его был невозмутим и спокоен:

– Ваше желание – закон, милостивая госпожа.

История, рассказанная погонщиком слона дочери султана

Примерно через год после того, как Чота появился на свет, индийский шах Хумаюн принимал во дворце редкого гостя – флотоводца Оттоманской империи, который потерял все свои корабли и половину людей во время сильного шторма. Выслушав рассказ о страшных бедствиях и испытаниях, выпавших на долю гостя, шах пообещал подарить ему новую каравеллу, дабы тот смог вернуться к родным берегам.

– Я вывел свои корабли в море, намереваясь сражаться с язычниками, – поведал флотоводец. – Но волею судьбы и ветра я оказался здесь. Теперь я понимаю, почему так произошло. Аллах хочет, чтобы я, испытав на себе, как велика щедрость великого шаха, поведал о ней своему султану.

Польщенный шах осыпал флотоводца роскошными подарками: богатыми тканями и драгоценными камнями. А некоторое время спустя, когда Хумаюн, удалившись в свои покои, принимал ванну из лепестков роз, на него вдруг снизошло озарение. Жизнь шаха являла собой череду горестных событий, его окружали бесчисленные враги, причем многие из этих врагов приходились ему кровными родственниками. Покойный отец дал сыну совет: никогда не причиняй вреда своим братьям, даже если они заслуживают этого. Однако Хумаюн не представлял, как возможно сражаться с родными братьями, не причиняя им вреда. Но с другой стороны, как сохранить власть, отказавшись от сражений? Лежа в ванне, обнаженный, как в час рождения, окутанный облаками пара, шах предавался горестным размышлениям. Внезапно взгляд его упал на лепесток розы. Будто увлекаемый невидимой силой, лепесток этот подплыл к его груди и прилип к влажной коже.

Впечатлительный по натуре, склонный к мистике, Хумаюн счел это знамением. Несомненно, решил он, лепесток розы указал на самое уязвимое его место: сердце. Он часто идет на поводу у своих чувств, тем самым подставляя себя под удар. А что, если этот неудачливый флотоводец, которого прибило к берегам его страны, послан ему с той же целью, что и лепесток розы, подумал шах. Ну конечно, так и есть: это тоже знамение. Аллах хочет сказать Хумаюну, что, обратившись за помощью к Оттоманской империи, тот сумеет одержать верх над своими врагами. Мокрый и довольный, правитель вышел из ванной.

А надо вам сказать, что в ту пору между двумя мусульманскими государствами, Индией и Оттоманской империей, шел непрерывный обмен людьми: купцы, посланники, бродячие проповедники, мастеровые и пилигримы постоянно путешествовали туда-сюда. Разумеется, правители посылали друг другу всевозможные подарки: шелка, драгоценные украшения, ковры, пряности, перламутровые ларцы, музыкальные инструменты, львов, гепардов, кобр, наложниц и евнухов. Гонцы, доставлявшие эти дары, постоянно курсировали между двумя столицами. Воистину, то было вечное движение, ибо правитель, получивший подобный знак внимания, обязан был ответить дарителю не менее щедрым подношением.

Сулейман Великолепный, властелин мира, великий законодатель, предводитель правоверных и защитник святых городов, давно возбуждал любопытство Хумаюна, Великого Миротворца, Тени Бога на Земле. От своих соглядатаев шах знал, что каждую ночь, перед тем как лечь спать, султан надевает на палец перстень с изображением соломоновой печати, который дает своему владельцу власть над животными, людьми и даже джиннами. Власть, которой обладал Сулейман, была велика и неоспорима. Но у него имелись свои слабые струны, тщательно скрываемые под роскошными шелковыми халатами. Говорили, что султан никогда не надевает один и тот же халат дважды.

До шаха Хумаюна доходило немало слухов и о Хюррем – самом пышном цветке султанского гарема. Недавно она приобрела в Египте тысячу почтовых голубей, умеющих доставлять письма, которые прикрепляли к их лапкам. Птиц привезли в Стамбул на корабле и там выпустили. Когда голуби взвились в небо, посреди дня вдруг наступила непроглядная тьма, и люди бросились в мечети, думая, что пришел Судный день.

Хумаюн решил завоевать расположение оттоманской султанши, преподнеся ей подарок, подобного которому она никогда не получала. Подарок, который будет приятен султану и в то же время напомнит ему, что на свете есть страны, не менее богатые диковинками, чем его собственная. Завернувшись в халат, шах приказал позвать великого визиря Джохара, на чью мудрость он всегда полагался.

– Скажи мне, какой подарок послать человеку, у которого есть все? – спросил шах.

– Тут не подойдут ни шелка, ни драгоценные камни, ни золото, ни серебро, – ответил визирь. – Я бы посоветовал послать ему какое-нибудь редкостное животное. Ведь у каждого зверя свой нрав, и ни один из них не походит на другого.

– Но это должен быть могучий зверь, при взгляде на которого султан поймет, насколько велика и сильна наша империя, – добавил шах.

– Ты прав, как и всегда, мой повелитель. Пошли ему слона. Это самый большой зверь на свете.

Шах призадумался.

– Но как султан истолкует подобный подарок? – с сомнением спросил он. – Не удивит ли его, что могущественная империя, на бескрайних просторах которой водятся подобные гиганты, просит его о помощи.

– Тогда, о мой мудрый повелитель, пошли ему маленького слоненка. Этот подарок подскажет султану, что сейчас мы еще не готовы к битве и нуждаемся в помощи и поддержке. Но вскоре мы обретем непревзойденную мощь. И тогда, вступив в бой, мы одержим победу над любым врагом.

* * *

В то утро, когда великий визирь в сопровождении отряда воинов вошел во двор дома, где жил Джахан, мальчик кормил слоненка. Чота уже весил почти восемь кантаров, но по-прежнему оставался белым, как сахар.

Отчим Джахана, польщенный визитом столь важного гостя, склонился в поклоне до земли и угодливо пропел:

– Чем я могу служить благородному слуге великого шаха?

– Я слышал, у тебя есть белый слоненок, – последовал ответ. – Ты должен отдать его нам. Великий шах намерен послать его в дар султану Оттоманской империи.

– О, я сочту это за честь, – ответил отчим.

– Ты ведь не отдашь им Чоту, правда? – раздался за спинами говоривших чей-то дрожащий голос.

Обернувшись, они увидели Джахана.

Отчим упал на землю ниц:

– Простите глупого мальчишку, о мой милостивый господин. Его мать скончалась совсем недавно от какого-то внезапно постигшего ее недуга. Только что была здорова и вдруг умерла. Она была в тягости, бедняжка. Мальчик просто обезумел от горя. Он сам не знает, что говорит.

– Мама умерла, потому что ты ее бил. Бил каждый день, даже когда она…

Отчим не дал Джахану договорить, закатив ему сокрушительную оплеуху, сбившую мальчика с ног.

– Не смей бить сына! – возмутился великий визирь.

– Я не его сын! – крикнул Джахан, еще не успевший подняться.

Джохар улыбнулся:

– Я вижу, ты храбрый мальчик. Подойди поближе. Я хочу как следует на тебя посмотреть.

Под полыхающим злобой взглядом отчима Джахан исполнил просьбу великого визиря.

– Почему ты не хочешь, чтобы слона отправили в дар оттоманскому султану? – поинтересовался гость.

– Чота не обычный слон. Он особенный. И должен остаться дома.

– Ты очень привязан к слону. Это хорошо, – заметил Джохар. – Но не волнуйся за Чоту, у него все будет прекрасно. Во дворце Сулеймана за ним будут ухаживать, как за отпрыском знатного рода. Да и твоя семья внакладе не останется.

И великий визирь сделал знак слуге, который извлек из-под полы своего одеяния туго набитый кошелек.

Глаза отчима сверкнули жадным блеском.

– Не обращайте внимания на этого сопляка, мой щедрый господин, – прошипел он. – Мальчишка несет всякие глупости. Слоненок принадлежит великому шаху. Пусть делает с ним все, что считает нужным.

* * *

Участь Чоты была решена, и Джахану оставалось лишь смириться с разлукой и подготовить своего любимца к длительному путешествию. Он давал слоненку целебные травы, которые улучшают пищеварение, без конца мыл Чоту, смазывал ему кожу маслами и благовониями, чистил чувствительные подошвы слона и подстригал ему когти. И при этом всякий раз, стоило Джахану подумать, что час расставания уже близок, сердце его сжималось от боли. Мальчик знал: сопровождать слона будет другой погонщик. Тот был на пять лет старше его самого и имел немалый опыт обращения со слонами. Джахан уже видел этого самоуверенного коренастого юнца с выступающим вперед подбородком и близко посаженными глазами. Звали его Гураб – имя это прочно засело в памяти Джахана. Имена врагов никогда не забываются.

Из дворца прислали громадную клетку, украшенную золотой и серебряной резьбой, перевитую цветами и кистями. Когда Джахан увидел клетку, глаза у него защипало от слез. Чоту, это добродушное, жизнерадостное создание, закуют в цепи и будут держать за решеткой, словно опасного преступника. Мысль эта казалась Джахану невыносимой, хотя он пытался убедить себя, что без клетки слону просто невозможно совершить морское путешествие. От тоски мальчик лишился сна и аппетита. Сестры смотрели на него с беспокойством, даже отчим счел за благо на время оставить пасынка в покое.

Гураб постоянно заглядывал к ним, чтобы проверить, как идет подготовка, и, как он сам выражался, поближе познакомиться со своим подопечным. Джахан ревниво наблюдал за соперником, и на сердце у него становилось гораздо легче, когда он замечал, что слон не желает слушаться нового погонщика.

– Возьми это! – приказывал Гураб, протягивая слону палку.

Но тот даже не удостаивал его взглядом.

– Чота, возьми у него палку! – кричал Джахан с дальнего конца двора, и слон послушно исполнял приказание.

Разумеется, Гураб обижался, и несколько раз дело едва не доходило до драки. Но, так или иначе, вскоре всем стало ясно: Чота подчиняется только Джахану, и никому больше. Было решено, что Джахан будет сопровождать своего питомца до порта Гоа. А после того как слона погрузят на борт корабля, направляющегося в Стамбул, мальчик вернется домой, в Агру.

В день, когда им предстояло тронуться в путь, старшая сестра Джахана отвела его в сторону.

– Ты уезжаешь, – сказала она так тихо, словно у нее не хватало дыхания произнести слова, само звучание которых было ей тягостно.

– Я только провожу Чоту и вернусь обратно вместе с отчимом, – ответил Джахан, укладывая в сумку хлеб, испеченный сестрой. – Через несколько дней я снова буду дома.

– Никому из нас не дано знать, какой путь ему предстоит – короткий или длинный. Сегодня утром я подумала: будь мама жива, что она сказала бы тебе на прощание? Я стала молиться и просить Бога, чтобы он вразумил меня и подсказал, какой совет дать тебе. Но я не получила ответа на свою молитву.

Джахан молча склонил голову. Он тоже хотел бы услышать материнское напутствие. Мальчик выпрямился, огляделся по сторонам и увидел слона, принаряженного в дорогу. Хобот ему расписали разноцветными узорами, а спину покрыли попоной, расшитой блестками. С губ мальчика сами собой сорвались слова:

– Всегда будь добр с животными и с теми, кто слабее тебя, – вот какой совет дала бы мне мама.

В глазах сестры, печальных и темных, вспыхнули огоньки.

– Ты прав. Она сказала бы так: при любом повороте судьбы старайся никому не причинять вреда и не позволяй причинять вред себе самому. Не разбивай чужих сердец и береги свое собственное.

* * *

По низкому серому небу над портом Гоа проносились тучи. Корабль, в течение нескольких дней ожидавший попутного ветра, мог наконец выйти в море. Паруса были уже подняты. По давнему морскому обычаю в воду бросили старые рваные штаны – верный способ привлечь удачу и отогнать прочь все несчастья. Гураб, щеголявший в вышитой куртке цвета осенних листьев, готовился подняться на борт вместе со слоном. Рядом с одетым в лохмотья Джаханом он выглядел настоящим махараджей. Искоса взглянув на соперника, Гураб бросил:

– Можешь уходить. Нам ты больше не нужен.

– Никуда я не пойду, пока корабль не снимется с якоря.

– Ну и болван, – пожал плечами Гураб.

Джахан в ответ толкнул обидчика. Тот, не готовый к нападению, упал и запачкал куртку.

– Я убью тебя, – прошипел он, поднимаясь.

Завязалась драка. Джахан был куда меньше и слабее противника, но он ловко уклонялся от ударов – мальчик прошел хорошую школу, защищаясь от побоев отчима. Между прочим, тот сейчас с удовольствием наблюдал за дракой, стоя поодаль. Казалось бы, сильный и рослый Гураб должен был без труда одержать верх над тщедушным Джаханом, но ему никак не удавалось это сделать. Джахан сражался отчаянно, глаза его полыхали яростным огнем. Для него Чота был не просто слоном. Он был его лучшим другом и молочным братом.

– Так и быть, живи. Неохота марать о тебя руки, – процедил Гураб и отступил, решив, что с этим безумцем лучше не связываться.

Дрожа всем телом, Джахан подошел к слону. Стоило мальчику коснуться рукой морщинистой кожи Чоты, как печаль, терзавшая его сердце, стала невыносимой.

– Прощай, братишка, – сказал он.

Слон, уже закованный в цепи, грустно махнул хоботом.

– У тебя все будет замечательно. Султан наверняка примет тебя как дорогого гостя. А его жена сразу тебя полюбит, вот увидишь.

С этими словами мальчик, заливаясь слезами, пошел прочь. Но далеко он не ушел. Подчинившись внезапному наитию, Джахан притаился в укромном уголке и стал ждать. Вскоре к клетке подошел Гураб, успевший отчистить свою куртку.

Уверенный в том, что его никто не слышит, он пнул слона ногой и заявил:

– Ну, белая образина, теперь ты полностью в моей власти. Имей в виду: если не будешь слушаться, я уморю тебя голодом.

Поднять слона на борт оказалось задачей не из легких. Чота и глядеть не хотел на клетку. В ответ на все попытки Гураба заставить его сдвинуться с места слон и ухом не повел. Напрасно погонщик лупил упрямца тростью. Чота словно бы и не замечал ударов. Гураб принялся колотить его как бешеный. У Джахана все поплыло перед глазами. Мальчик понял: если он доверит этому извергу своего молочного брата, слон вряд ли доберется живым до турецких берегов.

К этому времени матросы уже закончили погрузку. Оставалось погрузить лишь слона и его клетку. По просьбе Гураба четверо моряков обвязали животное веревками. Чоте это совершенно не понравилось, и он принялся недовольно трубить. Матросы тянули за веревки, пытаясь сдвинуть слона с места, но тот стоял как скала. Чоте еще не исполнилось и года, но силой он уже превосходил четверых взрослых мужчин. На помощь пришли еще шестеро матросов. Совместными усилиями им удалось наконец-то затащить зверя в клетку. Железная дверь захлопнулась, лязгнул засов. Чота огляделся по сторонам, взгляд его был исполнен недоумения и боли. Только теперь слон осознал, что оказался в ловушке. Клетку, обмотанную цепями, подцепили крюком и стали поднимать на борт с помощью сложной системы блоков. Оказавшись в воздухе, Чота устремил печальный взор вдаль, в сторону диких лесов и бескрайних долин, где бродили стада слонов, свободных и счастливых.

Джахан наблюдал за всем этим, едва сдерживая рыдания. Случайно взгляд его упал на деревянный ящик, стоявший на земле. Несколько досок в стенках ящика отлетело, и сквозь отверстия можно было различить, что внутри лежат свертки какой-то материи. Несомненно, этот груз тоже должны были поднять на борт. Мальчик переводил глаза с клетки со слоном на ящик и обратно. Наконец он принял решение и, удостоверившись, что никто его не видит, юркнул в полупустой ящик. Губы его расплылись в довольной улыбке, когда он представил, как отчим будет искать его повсюду. Теперь оставалось только затаиться и ждать. Джахану показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он ощутил мощный толчок. Грузчики обращались с ящиком вовсе не так осторожно, как хотелось бы мальчику. Несколько минут его швыряло из стороны в сторону, потом ящик с глухим стуком коснулся деревянной поверхности, а Джахан с размаху ударился головой о доски. Из глаз у него посыпались искры, но это было сущей ерундой по сравнению с тем, что он все-таки оказался на борту.

Корабль, на который Джахану удалось пробраться, назывался «Солнечный свет». То была четырехмачтовая каррака, на главной мачте которой, помимо так называемого вороньего гнезда, где обычно сидел загорелый дочерна матрос, имелись дополнительные паруса – их поднимали при попутном ветре. Команда насчитывала семьдесят восемь человек. К тому же на корабле находились несколько миссионеров, пилигримов, посланников, купцов и просто путешественников, желающих посмотреть чужие края.

Джахан понимал, что до наступления темноты ему лучше не покидать свое укрытие. Но как только солнечные лучи, проникавшие в щели между досками, погасли, он выбрался из ящика и отправился на поиски слона. Много времени для этого не понадобилось – слон тоже находился в трюме, в сырости и темноте. Погонщика рядом не было. Увидев Джахана, Чота издал ликующий трубный звук. Мальчик устроился рядом со своим другом и пообещал, что проводит того до Стамбула и, лишь убедившись, что слон добрался до нового места жительства живой и здоровый, вернется домой, к сестрам.

На следующее утро Джахан, желудок которого был пуст, как пересохший колодец, отважился подняться на палубу. Какой-то матрос, которому было ровным счетом наплевать, откуда на корабле взялся мальчик, дал ему воды и немного хлеба. Подкрепившись, Джахан поспешил к слону. Чота снова пребывал в одиночестве. Гураб явно не имел намерения проводить много времени в трюме. Обрадованный его отсутствием, Джахан решил, что ему нечего опасаться быть пойманным – и ошибся.

– А ты здесь откуда? – раздался знакомый голос у него за спиной.

Джахан повернулся и увидел изумленного донельзя Гураба.

– Шайтан тебя задери! – взревел тот. – Что ты здесь делаешь, недоумок?

– А ты что здесь делаешь? Гуляешь по палубе и дышишь свежим воздухом? Когда ни придешь, Чота все время один!

– Тоже мне, указчик нашелся! Тебе какое дело? Эта скотина принадлежит не тебе, а султану!

Оба осыпали друг друга упреками и ругательствами, однако завязывать драку ни одному из них не хотелось. Наконец на шум сбежались матросы и отвели обоих к капитану – смуглому человеку, питавшему пристрастие к опиуму. Капитан носил сапоги на высоких каблуках, которые громко цокали, когда он расхаживал по палубе.

– Слон один, а погонщиков двое, – изрек капитан, глядя на насупившихся мальчишек. – Получается перебор. Один из вас явно лишний.

– Погонщиком назначили меня, – заявил Гураб. – А этот сопляк пробрался на корабль тайком.

– Я ухаживаю за слоном, а он ничего не делает! – подал голос Джахан.

– Заткнитесь оба! – рявкнул капитан. – Я сам решу, кого из вас оставить.

Но он не спешил принимать решение. Гураб и Джахан, ожидая, пока определится их участь, держались друг от друга подальше и по очереди ухаживали за слоном. На корабле с мальчиками обращались хорошо, а питались они вместе с матросами, разделяя нехитрую трапезу, состоявшую из соленого мяса, сухарей и бобов. Что касается слона, то пища, которую тот получал, была ему явно не по вкусу, а может, просто душная атмосфера трюма пагубно воздействовала на его аппетит. Так или иначе, Чота почти ничего не ел и с каждым днем терял в весе.

Матросы на «Солнечном луче», как и все моряки на свете, были чрезвычайно суеверны. Некоторых слов матросы никогда не произносили, полагая, что они притягивают несчастье. Под строжайшим запретом были, например, такие слова как «тонуть», «крушение» и «скалы». Не следовало также говорить «ураган», даже если он бушевал вокруг, швыряя корабль из стороны в сторону, словно щепку. Дурными приметами считались, кроме того: перевернутые кверху дном ведра, спутанные веревки, погнутые гвозди и беременные женщины. Тот, кому довелось услышать пение русалок, должен был немедленно перебросить через левое плечо щепотку соли, ибо пение это – зов дьявола. К тому же на судне действовало множество других неписаных правил: услышав что-нибудь неприятное, следовало сплюнуть и растереть плевок ногой; ни в коем случае нельзя было свистеть по ночам.

Джахан был поражен, узнав, что матросы с симпатией относятся к крысам. Считалось, что крысы покидают корабль перед крушением, поэтому присутствие серых грызунов на судне действовало на всех успокаивающе. А вот если на мачту садилась ворона, ее с проклятиями прогоняли прочь. Один из моряков признался Джахану, что перед отплытием сходил к колдуну и приобрел у того три попутных ветра. Конечно, он купил бы и больше, со вздохом сообщил собеседник, но у него была всего лишь одна серебряная монета, а колдун попался жадный.

Так или иначе, настал день, когда крысы исчезли. Небо, совсем недавно еще безоблачно-голубое, внезапно потемнело. Вскоре разыгралась стихия, название которой на корабле запрещалось произносить. Дождь хлестал как из ведра; порывы ветра едва не сбивали людей с ног; волны, которые с каждой минутой становились все выше, захлестывали палубу. Сломанный штурвал унесло волнами.

«Похоже, всем нам настал конец», – с содроганием думал Джахан. Но ему и в голову не приходило, что они со слоном должны стать первыми жертвами.

На третий день шторма в трюм спустились несколько матросов. Едва мальчик увидел их мрачные лица, сердце у него ушло в пятки.

– От этой скотины пора избавиться, – не разжимая губ, процедил один из моряков.

– Не надо было вообще брать его на борт! – подхватил другой. – Белый слон – это дурной знак. Он принес нам несчастье.

– Вы что, спятили? – возмутился Джахан. – Неужели вы и правда думаете, что все это устроил слон?

Но голос мальчика потонул в злобном ропоте моряков. Никто не желал его слушать. В отчаянии Джахан повернулся к Гурабу:

– Что ты молчишь, как бревно?! Они же убьют слона!

– А что я могу сделать? – пожал плечами Гураб. – Пойдем к капитану.

Джахан бросился вверх по лестнице. На палубе творилось настоящее светопреставление. Вокруг, куда ни глянь, вздымались грозные темные волны. Море забавлялось с кораблем, подобно злобному великану. В мгновение ока Джахан промок до нитки, голова у него закружилась от качки, и он судорожно вцепился в перила, опасаясь, что его смоет волной или унесет ветром. Найти капитана оказалось нетрудно. Его громовой голос, отдающий приказы, разносился по всему судну. Джахан подбежал к нему, схватил за локоть и принялся умолять спуститься вниз и убедить своих людей пощадить слона.

– Матросы испуганы, – ответил капитан. – Они не хотят, чтобы белый слон оставался на корабле. И их можно понять.

– Неужели вы позволите им выбросить Чоту за борт? И меня вместе с ним?

Капитан удивленно воззрился на мальчика.

– Ты-то здесь при чем? – бросил он. – Ты останешься на корабле. А от слона мы избавимся. Но убивать его никто не намерен.

– Выбросить Чоту за борт – это и есть убийство.

– Слоны умеют плавать.

– Но не в такую же погоду!

Джахан едва сдерживал слезы. Неожиданно в голову ему пришла новая мысль, и он ощутил проблеск надежды.

– Как вы думаете, султан Сулейман похвалит вас, узнав, как вы поступили с подарком, который послал ему шах? – спросил мальчик.

– Разгневанный султан не так страшен, как разгневанное море, – отрезал старый моряк.

– Вы говорите, что белый слон на борту приносит несчастье! – не сдавался Джахан. – Но убить его – значит навлечь на корабль несчастье еще более страшное.

– Я же сказал, никто не собирается убивать твоего слона, – пожал плечами капитан. – Если хочешь, я погружу его в лодку. И тебя вместе с ним. Тут поблизости есть остров, до которого, если повезет, вы сумеете добраться.

Он указал на одну из шлюпок. Джахан и подоспевший к тому времени на палубу Гураб ошеломленно переглянулись.

– Прыгайте оба! – распорядился капитан.

– Я не собираюсь обрекать себя на гибель из-за этого проклятого слона, – пробормотал Гураб. – Плевать я на него хотел.

– Ясно… – Капитан повернулся к Джахану. – А ты?

Мальчик понимал, что времени на размышления у него нет, тем более что от испуга он лишился способности соображать. Решение пришло само собой. Не говоря ни слова, он прыгнул в шлюпку.

– Это похоже на одну из притч о мудром царе Соломоне, – изрек капитан. – Как-то раз к нему пришли две женщины и привели ребенка, причем каждая из них утверждала, что именно она и есть его родная мать. Царь велел обеим взять малыша за руки и тянуть в разные стороны. Но одна из женщин наотрез отказалась делать это, не желая причинить ребенку вред. И тогда Соломон отдал мальчика ей, поняв, что она и есть настоящая мать. Вот и мы сейчас увидели, кто из вас настоящий погонщик, а кто самозванец, – заключил старый морской волк.

Чоту вывели на палубу. Слон обезумел от страха, ноги его разъезжались на мокрых досках пола. После нескольких попыток матросам удалось загнать животное в лодку, и через несколько мгновений ее спустили на воду. Слон издал душераздирающий вопль. Разъяренное море разинуло свою темную пасть и поглотило лодку, словно то была жалкая скорлупка.

* * *

Джахан смолк и поднял глаза на Михримах Султан, которая слушала, приоткрыв рот от ужаса.

– Как же вам удалось спастись? – выдохнула девушка.

– Нашу лодку прибило к маленькому острову. А потом нас подобрал другой корабль. Он назывался «Бегемот».

Губы принцессы тронула улыбка.

– И на этом корабле команда хорошо относилась к слону?

– Нет, ваше высочество. Там беднягу ждали новые беды. Многие моряки во время плавания заболели цингой. И, представьте, кто-то сказал, что мясо слона – лучшее средство от этого тяжелого недуга. Матросы уже готовы были убить Чоту, но их остановил капитан Гарет. Так что ему мы оба обязаны жизнью. Все остальное вам известно. Мы благополучно прибыли в Стамбул и ныне пребываем здесь.

– Жаль, что твоя история так быстро закончилась, – посетовала Михримах. – Мне кажется, если бы ты рассказывал тысячу дней, мне не наскучило бы слушать.

Джахану оставалось лишь сожалеть о своей опрометчивости. Он слишком быстро завершил рассказ, который можно было растянуть еще на несколько дней. А вдруг его высокородная слушательница теперь больше никогда не придет? Мальчик тщетно ломал себе голову, пытаясь придумать, каким образом вновь возбудить любопытство Михримах, и тут вдруг услышал хрип и судорожный кашель. Хесна-хатун, сидевшая поодаль, согнулась пополам, лицо ее стало багровым, дыхание – тяжелым и прерывистым. Дочь султана и погонщик слона бросились к ней на помощь. Михримах привычным движением развязала мешочек, висевший на поясе няньки, достала шепотку какого-то порошка и засунула той в нос. В воздухе моментально разнесся резкий запах. Джахан догадался, что странный аромат, который он иногда ощущал в присутствии Михримах, исходил из мешочка с сухими травами, что носила с собой ее провожатая. Хесна-хатун перестала хватать ртом воздух, дыхание ее стало более глубоким и ровным.

Девушка пояснила, что с ее няней случился приступ удушья: старуха давно уже страдала болезнью с мудреным названием «астма».

– Идем, дада, – сказала Михримах. – Тебе нужно отдохнуть.

– Да, мое ненаглядное сокровище, – ответила Хесна-хатун, поправляя на голове сбившееся покрывало.

Михримах повернулась к слону.

– До свидания, Чота! – ласково сказала она. – На твою долю выпало так много испытаний, бедняжка. В следующий раз я принесу тебе самые вкусные лакомства, какие только есть во дворце. – Она искоса бросила взгляд на Джахана и добавила: – Ты молодец, что не оставил слона в беде, мальчик-гиацинт. Похоже, у тебя доброе сердце.

– Милостивая госпожа, я… – начал было Джахан, но не успел закончить.

Ибо дочь султана сделала то, чего он от нее никак не ожидал. Она коснулась его: протянула руку, дотронулась до его щеки и легонько провела по ней пальцами, словно ища ямочку, ныне скрытую румянцем смущения.

– Да, погонщик слона, у тебя доброе сердце, – повторила девушка. – Жаль, что мы не можем проводить больше времени вместе.

Потрясенный до глубины души, Джахан застыл неподвижно, словно превратился в соляной столп. Дыхание застревало у него в горле, не говоря уже о словах благодарности или обещаниях порадовать дочь султана новыми историями. Все, что ему оставалось, – смотреть ей вслед, страстно желая, чтобы она вернулась.

* * *

– Эй, погонщик, ты куда запропастился?

Джахан вышел из сарая и увидел главного белого евнуха, который укоризненно взирал на него, уперев руки в бока.

– Чем это ты занимаешься?

– Я подметал в сарае…

– Вычисти слона как следует и наведи на него красоту. Он нужен верховному муфтию.

– Но… для чего?

Гвоздика Камиль-ага сделал шаг вперед и залепил мальчику оплеуху:

– Как ты смеешь спрашивать? Делай, что приказано.

С помощью других работников зверинца Джахан укрепил на спине слона хаудах – специальное седло-шатер. Когда Чота был готов, евнух смерил его взглядом, в котором проскальзывало презрение:

– Ладно, сойдет. Санграм покажет тебе, куда идти. Надеюсь, проклятый еретик не избежит возмездия.

– Да, эфенди, – кивнул Джахан, которого слова евнуха привели в полное недоумение.

Была пятница. Утро выдалось пасмурное, моросил мелкий дождь. Слон неспешно двигался по запруженным людьми улицам Стамбула, Джахан и Санграм покачивались в шатре. От индуса Джахан узнал то, что не счел нужным сообщить ему главный белый евнух. Им предстояло забрать верховного муфтия и доставить того на площадь, где должен был состояться суд над бродячим проповедником – суфием, которого обвиняли в нечестивых суждениях. Предоставляя своего слона верховному муфтию, султан выражал глубокое уважение к улемам.[3] Правда, сам Сулейман отклонил предложение муфтия присутствовать на суде – в знак того, что не желает вмешиваться в богословские дебаты.

Проходя мимо старинного кладбища, откуда открывался вид на бухту Золотой Рог, слон внезапно остановился. Джахан легонько ударил его тростью, но Чота словно прирос к земле.

– Про слонов рассказывают удивительные истории, – заметил Санграм. – Говорят, они сами выбирают место, где им хотелось бы умереть. Похоже, этот слон такое место уже выбрал.

– Что за глупости! – возмутился Джахан, которому эти слова пришлись совсем не по душе. – Чота еще молодой. Ему рано думать о смерти.

Санграм пожал плечами. К счастью, Чота наконец двинулся дальше, и неприятный разговор был исчерпан.

Незадолго до полудня они прибыли к дому верховного муфтия. То был роскошный особняк с голубятней из резного известняка, изящной беседкой под резным балдахином и эркером, откуда открывался вид на пролив Босфор. Джахан смотрел на особняк во все глаза. Он заметил, что в доме много витражных окон, но в большинстве своем – досадный просчет архитектора – они выходят на север.

«Как жаль, – вздохнул про себя мальчик, – ведь каждому известно, что северная сторона дома вечно пребывает в тени».

Он ясно представил, как изменчивые солнечные лучи, проникая сквозь цветные стекла витражей, подчеркнули бы их красоту. В душе Джахан пожалел, что у него нет с собой даже клочка бумаги. Ему бы так хотелось нарисовать этот прекрасный дом, внеся в его облик исправления, которые мальчику представлялись необходимыми.

Тем временем появился верховный муфтий. Его многочисленные жены и дети, никогда прежде не видевшие слона, глазели на белого гиганта из всех окон и дверей. Джахан и Санграм приветствовали хозяина дома низкими поклонами. С помощью лестницы и дюжины слуг верховный муфтий, человек весьма преклонных лет, вскарабкался на спину слона и устроился в шатре. Джахан, как всегда, уселся на шее слона. Санграму пришлось идти пешком.

– Случалось ли кому-нибудь падать с этой громадины? – осведомился муфтий, когда слон зашагал по улице.

– Нет, челеби,[4] уверяю вас, что подобного никогда не случалось, – успокоил его погонщик.

– Иншаллах, надеюсь, я не буду первым.

К удивлению Джахана, старик неплохо перенес поездку. Они двигались по широким многолюдным улицам, избегая узких переулков, слишком тесных для слона. К тому же мальчик догадался: муфтий явно не прочь, чтобы как можно больше людей увидели его восседающим на спине гигантского животного. Желание вполне понятное, ведь не всякий день человеку выдается возможность прокатиться на слоне самого султана Сулеймана.

Наконец они добрались до площади, где прибытия верховного муфтия уже ожидала толпа народа. Увидев его на слоне, люди разразились радостными возгласами и принялись размахивать руками. Трудно было сказать, кого они приветствуют более горячо и радостно – муфтия или Чоту. А ведь все и без того были возбуждены в преддверии из ряда вон выходящего события. После того как верховного муфтия бережно сняли со спины слона, он приступил к обряду большого пятничного богослужения. Все улемы и сотни горожан повторяли слова молитвы вслед за ним. Джахан и Санграм, притулившиеся у ног слона, тихонько перешептывались и время от времени бросали любопытные взгляды на обвиняемого, который стоял в окружении четырех дюжих янычар. Он тоже молился, то опускаясь на колени, то поднимаясь на ноги. Это был высокий худощавый человек с тонкими чертами лица и впалыми щеками, поросшими темной щетиной.

Имя его было Лейли, хотя все называли его Меджнун-Шейх. Он был самым молодым богословом-суфием из всех, кто собрался на площади в эту пятницу. Серые глаза Лейли, влажные и невеселые, напоминали осенний дождь, щеки были испещрены веснушками, подобными каплям краски, а светлые волосы отличались удивительной густотой. То был человек, в котором соединялось несоединимое: детская любознательность, влекущая его к постижению внутреннего устройства мира, и невозмутимая мудрость старца. Смелость Лейли порой граничила с безрассудством, но иногда он бывал застенчив и робок. От него веяло бодростью и энергией, но при этом его неизменно окружала аура печали. Меджнун-Шейх был наделен даром красноречия, сведущ в области марифы,[5] и проповеди его привлекали огромное количество слушателей, среди которых были не только верующие, но и сомневающиеся. Его голос, негромкий, мягкий, в минуты особого воодушевления приобретал глубину и звучность. Его суждения сбивали улемов с толку, приводя их в растерянность и смятение. Да и сам он тоже не питал к улемам особой приязни. Дня не проходило, чтобы Меджнун-Шейх не высмеял в своих проповедях представителей религиозной верхушки. Тому, кто достиг высшей ступени познания, утверждал он, следует постигать сущность веры, а не размышлять о грехах и пороках. Суфии стоят на самой высшей ступени, поэтому для них не обязательны все правила и постулаты, на соблюдении которых настаивают улемы. Эти законы незыблемы лишь для тех, кто не желает думать самостоятельно и предпочитает, чтобы за него думали другие.

Меджнун-Шейх много говорил о любви: о любви к Богу и ближнему, о любви ко всему мирозданию в целом и к каждой мельчайшей его частице. Молитва – это выражение нашей любви, заявлял он. Любовь избавляет нас от всех страхов и разочарований. Человеку не следует бояться кипящих котлов ада или мечтать о райских кущах, населенных прекрасными девственницами-гуриями, ибо рай и ад, страдание и блаженство мы познаём уже здесь, на этой земле. «Доколе каждый из нас будет стремиться прочь от Бога, вместо того чтобы любить Его»? – вопрошал проповедник. Почитатели Меджнун-Шейха – разношерстное сборище мастеровых, крестьян и солдат – внимали его речам как завороженные. Его призывы находили отклик в сердцах не только бедных, но и богатых. Самые невежественные одалиски и озлобленные евнухи не оставались равнодушными, слушая его. Даже иудеи, христиане и зороастрийцы, коим принадлежит Авеста – некая таинственная книга откровений, порой оказывались во власти этого человека.

Большое пятничное богослужение подошло к концу. Ученые расселись по своим местам. Меджнун-Шейх потер глаза, словно ребенок, которому отчаянно хочется спать, и принялся поочередно рассматривать тех, кому предстояло его допрашивать.

– Тебе известно, в чем тебя обвиняют? – вопросил верховный муфтий.

– Да, в том, что вы называете ересью, – последовал ответ. – Но обвинение сие совершенно необоснованно.

– Это мы сейчас и выясним. Правда ли, что ты называл себя Богом и утверждал, будто Богом является всякий человек?

– Я утверждал лишь, что Создатель присутствует в каждом своем создании. И кузнец, и падишах вышли из одного жизненного источника.

– Как это возможно?

– Мы все сотворены не только по образу и подобию Божьему, но и несем в себе частицу Божественной сущности.

– Ты заявлял, что не испытываешь страха перед Богом. Это правда?

– Разве ты боишься тех, кого любишь? Почему я должен бояться Того, кого люблю всей душой?

По толпе прошел ропот. Кто-то крикнул:

– Тише!

– Значит, ты признаешь, что считаешь себя подобным Богу?

– Судя по всему, ты полагаешь, что Бог подобен тебе. Ты уверен, что Он так же зол, упрям и мстителен. А я считаю иначе: вместо того чтобы приписывать Богу худшие людские черты, предпочитаю верить, что частицу божественного можно найти в каждом человеке.

Один из ученых мужей, Эбуссууд-эфенди, попросил разрешения вмешаться в спор и поинтересовался:

– Ты хоть понимаешь, несчастный, что пятнаешь свои уста богохульством?

– Это почему же? – спросил Меджнун-Шейх и устремил на ученого вопросительный взгляд.

– Вместо того чтобы раскаяться в содеянном, ты смеешься над высоким судом, – процедил Эбуссууд. – Рассудок твой замутнен ересью, это ясно всякому.

– Я и не думал смеяться. К тому же между мною и тобой гораздо больше сходства, чем различий. И во мне ты ненавидишь то, что есть в тебе самом.

– Вздор! Невозможно представить двух более непохожих людей, чем я и ты! – возмутился Эбуссууд. – И твой так называемый Бог – вовсе не тот Бог, в которого верую я.

– А разве это не богохульство – рассуждать о моем и твоем Боге, словно Создатель не един?

По толпе прокатилась волна возбужденного шепота.

Верховный муфтий откашлялся и подал голос:

– Расскажи нам, каким ты представляешь Бога.

Меджнун-Шейх ответил, что Аллах отнюдь не похож на падишаха или раджу, восседающего на небесном престоле и взирающего на людей с высоты своего величия. И неправда, будто он записывает каждый наш грех на тайную скрижаль, чтобы воздать за него в Судный день.

– Бог не писец и не купец, чтобы вести учет, – заявил обвиняемый.

Не удовольствовавшись подобным ответом, ученые мужи продолжили допрос. Но с какой стороны они ни пытались подступиться к обвиняемому, тот твердо стоял на своем. В конце концов он заявил:

– Вы начертили линию и заявили, что никто не имеет права заходить за нее. Но эта линия – лишь начало моего пути. То, что вы называете харам – грязным, представляется мне халал – чистым. Вы повелеваете мне закрыть рот. Но как я могу молчать, если моими устами говорит сам Бог?

День клонился к вечеру, багровые отблески заката догорали в небе над холмами. Вдалеке, в море, виднелись огни, зажженные на рыбачьих лодках. Чайки пронзительно кричали, сражаясь из-за куска тухлого мяса. Возбуждение, царившее на площади в первые часы, улеглось, зрители утомились и начали скучать. У всех собравшихся имелись дела, которые нужно было сделать, животы, которые нужно было чем-то набить, жены, которых следовало ублажить. Толпа на глазах начала таять. На площади оставались лишь приверженцы еретика, не сводившие с него восхищенных взглядов.

– Мы предоставляем тебе последнюю возможность признать свою вину, – изрек верховный муфтий. – Если ты подтвердишь, что говорил о Боге кощунственно, и поклянешься никогда более не делать этого, тебе будет даровано прощение. А теперь я спрашиваю в последний раз: ты раскаиваешься?

– Мне не в чем раскаиваться, – ответил Меджнун-Шейх. Он вскинул голову и распрямил плечи, словно приняв решение. – Я люблю Бога, и Бог любит меня. Разве можно раскаиваться в любви? Есть множество вещей, достойных раскаяния. Алчность. Жестокость. Ложь. Но о любви сожалеть нельзя.

Джахан так заслушался, что не заметил, как слишком туго натянул поводья. Чота издал недовольный звук, который привлек всеобщее внимание.

– Какое удивительное создание… – произнес Меджнун-Шейх, с восхищением рассматривая слона. – Разве это животное не является свидетельством неисчерпаемого богатства и разнообразия нашего мира? Кому-то кажется, что это всего лишь огромный зверь, но ведь он вбирает в себя все сущее. Когда мы умираем, наша душа оставляет тело и входит в другое. Поэтому смерти не существует. Нам нечего мечтать о рае и бояться ада. Мне ни к чему молиться пять раз в день и соблюдать пост во время Рамадана. Тому, кто так высоко воспарил, не нужны правила, установленные для обычных людей.

Над площадью повисло напряженное молчание, которое, казалось, длилось целую вечность. Тишину разбил голос верховного муфтия:

– Все вы были свидетелями того, как обвиняемый отверг предоставленную ему возможность и отказался признать собственные ошибки. Еретик сам предрешил свой конец. Он будет предан смерти, прежде чем истекут три дня. Все его приверженцы будут арестованы. Те из них, кто раскается в своих грехах, получат свободу. Прочие разделят участь наставника.

Джахан опустил глаза, опасаясь встретиться взглядом с человеком, обреченным на смерть. Упоминание о слоне, долетевшее до его ушей, заставило мальчика вздрогнуть.

– Если позволит верховный муфтий, я хотел бы поделиться одним соображением, пришедшим мне в голову, – произнес Эбуссууд-эфенди. – Как известно, жители Стамбула любят белого слона, принадлежащего нашему великому султану. Почему бы этому диковинному зверю не стать для вероотступника орудием смерти? Пусть слон затопчет его ногами. Это будет воистину незабываемое зрелище.

Верховный муфтий выглядел озадаченным: никогда прежде в их городе не случалось ничего подобного.

– О почтенное собрание, мне доподлинно известно, что такие казни приняты в Индии. Воры, убийцы и насильники часто встречают свою смерть под ногами этих животных. Если слон затопчет еретика, это будет достойным уроком для тех, кого пленяют нечестивые воззрения, – настаивал Эбуссууд-эфенди.

После недолгого раздумья верховный муфтий произнес:

– Что ж, это предложение представляется мне не лишенным смысла. Я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы его осуществить.

Все взгляды устремились на слона и погонщика. Мальчик открыл рот, но от ужаса не мог вымолвить ни слова. Сердце пойманной птицей колотилось у него в груди. Наконец он обрел дар речи и пролепетал:

– Умоляю вас, досточтимые мужи, откажитесь от этого намерения. Чота никогда не делал ничего подобного. Он не сумеет убить человека.

– Разве ты и этот слон прибыли не из Индии? – спросил Эбуссууд, и в голосе его прозвучало подозрение.

– Мы прибыли именно оттуда, эфенди, – кивнул белый как мел Джахан.

Верховный муфтий провозгласил окончательное решение:

– Если слон не умеет убивать людей, научи его. У тебя есть на это три дня.

* * *

Через трое суток после суда Джахан, дрожа как лист, сидел на спине слона и глядел вниз, на толпу возбужденных зевак, казавшуюся ему настоящим людским морем. На человека, который лежал на земле совсем рядом с ним, мальчик старался не смотреть. Меджнун-Шейх был связан по рукам и ногам, глаза его тоже закрывала повязка. Он молился, но так тихо, что голос его тонул в рокоте толпы.

– Вперед, Чота! – закричал Джахан, не слишком, впрочем, уверенно. Слон не двинулся с места. – Давай двигай ногами, скотина!

И погонщик несколько раз ударил слона: сначала хлыстом, потом дубинкой. Он то осыпал животное упреками и проклятиями, то обещал ему орехи и яблоки. Но ничего не помогало. Наконец Чота пришел в движение. Однако, вместо того чтобы затоптать осужденного, он отступил назад и снова замер, беспокойно поводя ушами.

Судьи, заметив, что публика утомилась от ожидания, сочли за благо изменить способ казни.

– Согласно традиции, еретик и его последователи будут преданы смерти через повешение, – заявили они.

В конце концов Меджнун-Шейх и девять его приверженцев были повешены, а тела их брошены в Босфор. Один из учеников, избежавший общей участи, ибо в день суда был в отъезде, остался ждать на берегу, на косе, уходящей далеко в море. Он знал, волны Босфора непременно вынесут тела на сушу. Одно за другим он вылавливал их, очищал от тины, осыпал поцелуями и предавал земле. В отличие от прочих захоронений, могилы этих людей не были украшены надгробными плитами.

* * *

С того самого дня, как они с Чотой прибыли в зверинец, Джахан ждал, когда же султан Сулейман пожелает увидеть слона. Но прошли недели, потом месяцы, а повелитель не вспоминал о присланном ему из Индии подарке. Султан или командовал армией на полях сражения, или следовал к месту очередной битвы. В те редкие дни, когда властитель пребывал во дворце, он был поглощен государственными делами или же искал отдохновения в гареме. Джахан продолжал ждать. Султан так и не пожаловал, однако настал день, когда зверинец соизволила посетить его супруга Хюррем.

Быстрая, как ветер, бесшумная, словно кошка, она появилась неожиданно, застав всех врасплох. Только что сад был пуст, и вдруг султанша, сопровождаемая свитой, возникла точно из воздуха. На ней были пурпурное платье, отделанное мехом горностая, и головной убор с кистями, доходившими до ее острого подбородка. На среднем пальце правой руки сверкало кольцо с изумрудом размером с куриное яйцо.

За матерью, в отдалении от свиты, почтительно державшейся на расстоянии семи шагов, следовала Михримах Султан. Лицо ее было наполовину прикрыто прозрачным шарфом, а в глазах, поблескивающих, словно камешки на дне прозрачного ручья, плясали веселые искорки. Встретив восхищенный взгляд Джахана, девушка слегка улыбнулась, обнажив щербинку между передними зубами, придающую ее улыбке особое обаяние и шаловливость.

Джахан несколько раз открыл и закрыл рот, борясь с желанием заговорить с дочерью султана. Он невольно сделал шаг в ее направлении, но тут евнух отвесил ему затрещину и прошипел:

– На колени! Что ты себе позволяешь, олух!

Испуганный погонщик исполнил приказ так поспешно, что колени его громко стукнули о камни, которыми был вымощен двор. Кое-кто из присутствующих засмеялся, и бедняга покраснел до ушей.

Хюррем, не удостоив Джахана взглядом, прошла мимо. Подол ее платья едва не коснулся склоненной головы мальчика.

– Кто ухаживает за этим зверем? – спросила она.

– Я, всесветлая госпожа, – ответил Джахан.

– Как его зовут?

– Чота, всесветлая госпожа.

– Что он умеет?

Вопрос привел Джахана в замешательство, и после секундного размышления мальчик ответил несколько невпопад:

– Слон – благородное животное.

Он хотел объяснить султанше, что слоны отличаются не только гигантскими размерами, но и великодушием. В отличие от всех прочих зверей, они понимают, что такое смерть. У слонов есть особые ритуалы, с помощью которых они приветствуют появление на свет новорожденных и оплакивают ушедших. Львы свирепы, тигры величественны, обезьяны сообразительны, павлины красивы, но лишь слон сочетает в себе все упомянутые качества.

Однако у погонщика не было ни времени, ни возможности выразить все это словами.

– Покажи нам какие-нибудь трюки! – приказала султанша.

– Трюки? – растерянно переспросил Джахан. – Но Чота не обучен никаким трюкам.

Поднять голову он не осмеливался, так что выражения лица Хюррем видеть не мог. Все, что мальчик видел, – ее ноги в шелковых туфлях. Ноги эти сделали несколько шагов. Султанша подошла к слону и велела служанкам принести прут. Приказ был незамедлительно исполнен. Джахан боялся, что гостья ударит Чоту, но она лишь взмахнула прутом в воздухе и спросила:

– Может слон поймать это?

Прежде чем мальчик успел ответить, Хюррем бросила прут, который, описав в воздухе полукруг, упал у задних ног слона. Тот взмахнул хоботом, словно отгоняя невидимую муху, и снова замер, не понимая, чего от него хотят.

Султанша презрительно рассмеялась. В этот момент Джахан увидел слона ее глазами. Неуклюжая громадина, которая слишком много ест, слишком много пьет и ровным счетом ничего не умеет.

– Неужели этот зверь ни на что не способен?

Слова Хюррем прозвучали скорее как утверждение, а не как вопрос.

– Всесветлая госпожа, это боевой слон. И все его предки тоже были боевыми слонами. Чота еще совсем молод, но уже доказал свою храбрость на поле битвы.

Султанша с удивлением посмотрела на мальчишку, совершенно не сведущего в дворцовых обычаях.

– Говоришь, это слон-воин?

– Да… именно так, всесветлая госпожа, Чота – слон-воин.

Едва только слова эти сорвались с губ Джахана, как он уже пожалел о своей лжи.

– О, значит, тебе крупно повезло, – усмехнулась султанша. – Вскоре начнется война.

Супруга Сулеймана повернулась к главному белому евнуху:

– Этот слон будет сражаться вместе с нашей доблестной армией. Проследи за тем, чтобы про него не забыли.

И, сказав это, она повернулась и двинулась прочь, а вся свита послушно потянулась следом. Гвоздика Камиль-ага, смерив ледяным взглядом сначала слона, потом погонщика, тоже ушел. Но не все спутники султанши покинули зверинец. Две женщины, стоявшие поодаль, не сводили глаз с Джахана: Михримах и ее няня.

– Ты огорчил мою досточтимую мать, – заметила Михримах. – Никому не дозволяется огорчать супругу султана.

– Я не хотел, – ответил Джахан, едва сдерживая слезы.

– А почему ты сам так расстроился?

– На самом деле этот слон и понятия не имеет, что значит сражаться, милостивая госпожа.

– Значит, ты обманул мою досточтимую мать? – спросила девушка с притворным ужасом. – Посмотри на меня, погонщик.

Джахан на мгновение вскинул голову, взглянул в лицо Михримах – нежное овальное личико, которое она унаследовала от матери, – и вновь смущенно опустил взгляд. Но в то мгновение, когда глаза его встретились с глазами дочери султана, он успел разглядеть в них шаловливые искорки.

– Ты глупее, чем я думала, – изрекла Михримах. – Скажи, погонщик, ты бывал когда-нибудь на войне?

Джахан покачал головой. С дерева донеслось карканье вороны – пронзительный, резкий крик, который прозвучал как предостережение.

– Я тоже ни разу не была, – призналась Михримах. – Но я очень много путешествовала, честное слово. Больше, чем моя досточтимая матушка. Даже больше, чем мои благородные братья. Мой милостивый отец так меня любит, что берет с собой в дальние страны. Только одну меня из всех своих детей. Правда, – тут в голосе ее послышались нотки печали, – в последнее время мы перестали путешествовать вместе. Отец говорит, что я уже не ребенок и меня надо скрывать от чужих взглядов. А вот братья мои свободны, как перелетные птицы. Счастливые! Ты не представляешь, как бы я хотела родиться мальчиком!

Джахан, изумленный словами дочери султана, по-прежнему не осмеливался поднять голову. Но его почтительность, похоже, была ей не по душе.

– А некоторым мальчикам не худо было бы родиться девочками, – насмешливо бросила Михримах. – Взять хотя бы тебя. Ты готов зареветь от страха при одной мысли, что тебя отправят на войну, а я бы все отдала, лишь бы сражаться на поле битвы рядом с отцом. Эх, вот бы здорово нам с тобой поменяться местами, хотя бы на время!

* * *

Вечером, набравшись смелости, Джахан отправился к главному белому евнуху. Он объяснил ему, что Чота еще очень молодой слон и не готов сражаться. Говорил он торопливо и сбивчиво, множество раз повторяя одно и то же. Джахан не боялся, что Гвоздика Камиль-ага не поймет его. Он чувствовал: стоит ему смолкнуть, и из глаз хлынут слезы.

– Ты говоришь, он еще не готов? – переспросил евнух. – А какая подготовка ему требуется? Он же боевой слон, верно? Или индийский шах обманул нас?

– О, конечно же нет. Чота – настоящий боевой слон, как и все его предки. И все же ему надо пройти выучку. Сейчас он слишком легко пугается.

– И чего же он боится?

– Тигров, – судорожно сглотнув, сказал Джахан. – Я заметил, Чота начинает беспокоиться всякий раз, когда до него долетает рев тигра.

– Если он боится только тигров, то волноваться не о чем, – усмехнулся Гвоздика Камиль-ага. – Тигры в Кара-Богдании[6] не водятся.

– В Кара-Богдании? – эхом повторил Джахан.

– Да, именно туда направляется наша доблестная армия. А теперь убирайся прочь и не вздумай впредь надоедать мне подобной ерундой.

* * *

Олев, неунывающий укротитель львов, снова пришел Джахану на помощь. Приказ есть приказ, сказал он. Его необходимо выполнять. И в оставшееся время им придется подготовить слона к тем испытаниям, которые ему предстоят. А если Чота боится тигров, надо помочь ему преодолеть свой страх.

Неизвестно откуда Олев добыл тигриную шкуру. А затем попросил Санграма принести овцу, безобидное животное с глупыми карими глазами. Весь день овца паслась в саду, а на ночь ее загоняли в сарай. Олев дал одному из мальчишек, которые помогали на кухне, маленький бочонок и договорился, что тот наполнит его кровью, когда будут резать цыплят.

На следующее утро, когда Чота гулял во дворе, Олев попросил того же самого кухонного мальчишку набросить на плечи тигриную шкуру, встать на четвереньки и издать подобие тигриного рыка.

Слон не обратил на странное существо особого внимания, лишь взглянул на него краешком глаза. В тот день они не дали Чоте ни воды, ни пищи, зато тщательно наточили ему бивни. На следующий день Олев набил тигриную шкуру картошкой и поместил ее поблизости от клетки Чоты. Слона опять не кормили, лишь дали ему немного воды. На прогулку его тоже не выпускали. Понурый и голодный, слон глядел на тигриную шкуру, по всей видимости считая, что во всех его несчастьях виновата именно она.

На следующий день Олев обернул тигриной шкурой овцу. Бедное животное хотело сбросить столь неподобающий наряд, но Олев предусмотрительно смазал изнанку шкуры липкой сосновой смолой. Злополучную овцу он притащил к сараю Чоты и впустил внутрь. К этому времени слон уже обезумел от голода и жажды, а овца – от страха. Олев щедро окропил овцу куриной кровью, так что тигриная шкура и овечья шерсть пропитались ею насквозь. Резкий, тошнотворный запах крови носился в воздухе. Олев завязал овце глаза тряпкой. Лишившись возможности видеть, бедное животное окончательно впало в панику. Испуг его передался и Чоте, который принялся тяжело переступать с ноги на ногу. Овца с завязанными глазами в исступлении носилась туда-сюда и в конце концов врезалась в слона. Чота взмахнул хоботом и со всей мочи огрел овцу. Несчастное создание повалилось на землю, а потом с трудом встало, издавая жалобное блеяние, которое потом еще долго звучало у Джахана в ушах.

Мальчик запер дверь сарая, оставив животных наедине. Припав ухом к двери и сжав ручку так крепко, что пальцы побелели, он ждал. Овца продолжала блеять, потом блеяние ее переросло в душераздирающий стон. Постепенно все звуки стихли. Джахан тихонько приоткрыл дверь. В нос ему ударил запах крови, мочи и помета. Затоптанная овца недвижно лежала на полу.

Вечером Джахан вместе с другими работниками зверинца сидел у очага, где весело потрескивали кедровые дрова. Все негромко разговаривали, дым от курительных трубок кольцами поднимался в воздух. Китайцы-близнецы, одурманенные гашишем, то и дело заходились в приступах беспричинного смеха. Полная луна стояла в небе совсем низко, заливая своими холодными лучами спящий Стамбул. Небо походило на решето, сквозь отверстия которого проникал свет звезд. Все треволнения этого дня остались позади, и теперь Джахан ощущал лишь усталость. Что он делает здесь, среди диких животных, вдали от семьи и родного края? Наверное, все его сестры уже вышли замуж, может быть, у них даже есть дети. Сейчас они тоже сидят в своих домах у очагов, далеких очагов, тепло которых не может его согреть. Мысль об этом наполнила сердце Джахана печалью. О, как бы он хотел вернуться домой! Но вместо этого ему предстояло отправиться на войну.

* * *

В пятницу, после большого богослужения, султан отдал приказ бить в военный барабан. То был огромный бронзовый инструмент, в который, согласно традиции, перед началом новой войны полагалось ударить семь раз. Резкий тревожный звук эхом пронесся по мраморным залам дворца, по фруктовым садам и цветникам и достиг зверинца. Всякий, кто слышал грохот барабана, будь он богат или беден, ощущал, как мурашки бегут у него по коже и кровь стынет в жилах.

Весь город начал готовиться к войне. Матери прощались с сыновьями, которые должны были стать воинами. Янычары точили сабли. Паши седлали коней. Буквально все в Стамбуле, независимо от рода занятий – кузнецы, пекари, повара, портные, гончары, скорняки, садовники, ткачи, каменщики, красильщики, стекольщики, свечных дел мастера, пильщики, плотники, медники, чеканщики, гребцы, птичники, крысоловы и даже предсказатели будущего, – вооружались, кто чем мог. Да что там говорить, даже среди портовых шлюх и то царило лихорадочное возбуждение.

Все ждали, когда главный придворный астроном объявит день, наиболее благоприятный для начала войны. Как известно, звезды могут указать день, подходящий для любого важного события, будь то битва, свадьба или ритуал обрезания. Наконец после долгого наблюдения за звездами астроном вычислил судьбоносную дату. Войскам следовало отправиться в путь через двадцать дней.

Для того чтобы начать сражение, необходимо отыскать врага, если только враг не отыщет тебя первым. Османской армии предстояло пересечь пространство между бухтой Золотой Рог и рекой Прут. Слон и его погонщик получили приказ выступать в авангарде. Это обстоятельство не на шутку беспокоило Джахана. Он не хотел находиться поблизости от делибашей, известных своим безрассудством. Одетые в меха, с ног до головы покрытые татуировками, бритоголовые, с серьгами в ушах, делибаши славились своей беспощадностью, неистовством и свирепостью. Среди них было немало преступников, совершавших грабежи и убийства. Дуя в горны и трубы, колотя в барабаны и издавая дикие крики, они поднимали шум, способный разбудить мертвеца. Джахан опасался, что эта жуткая какофония звуков, призванная нагнать на врагов трепет, приведет слона в бешенство.

Пока мальчик размышлял, стоит ли делиться с кем-нибудь своими тревогами, проблема разрешилась сама собой. В то утро, когда армия выступила в поход, оглушительный гвалт, поднятый делибашами, привел Чоту в исступление, и он едва не затоптал нескольких солдат. После этого случая слона сочли за благо перевести в замыкающие ряды, туда, где двигалась кавалерия. Но теперь испугались лошади, и к концу первого дня похода слона и погонщика переместили в третий раз: теперь их поставили среди пехотинцев.

После этого дело пошло на лад. Чота бодро шагал, наслаждаясь свежим воздухом и возможностью двигаться, которой ему так не хватало в тесном пространстве дворцового сада. Джахан, сидя на шее слона, глядел вниз, на людское море, которому не было ни конца ни края. Он видел верблюдов, навьюченных тюками с провизией, и волов, тащивших пушки и катапульты, алебардщиков с длинными волосами, свисающими из-под шапок, и дервишей, нараспев читающих молитвы. Он видел предводителя янычаров, янычар-агу, гордо восседавшего на горячем жеребце, и даже самого султана – тот гарцевал на породистом арабском скакуне в окружении стражников: по левую руку от него скакали лучники-левши, а по правую – правши. Впереди всех ехал знаменосец с бунчуком – флагом, украшенным семью вороными лошадиными хвостами.

Следом двигались тысячи простых смертных, вооруженных пиками, саблями, топорами, аркебузами, дротиками, щитами, луками и стрелами; боевые знамена и лошадиные хвосты на шестах реяли над нестройными рядами. Никогда прежде Джахан не видел такого великого множества народу. Армия казалась не огромным скопищем людей, но единым целым, неким гигантским тысячеголовым чудовищем. Дружный топот человеческих ног и лошадиных копыт возбуждал и ошеломлял одновременно. Преодолевая сопротивление встречного ветра, войска поднялись на холм и спустились в долину: словно бы нож со всего размаху вонзился в живую плоть.

Время от времени Джахан, утомившись сидеть на шее слона, спускался, чтобы пройтись пешком. На одной из таких прогулок он познакомился с жизнерадостным пехотинцем, несущим на спине бурдюк с водой.

– Всякий убитый враг – ступенька к райским кущам, – заявил солдат. – Чем больше ты прикончил неверных, тем просторнее будет дворец, ждущий тебя на небесах.

Джахан плохо разбирался в райских кущах и отнюдь не был уверен, что там людям вообще нужны какие-либо жилища, а уж тем более дворцы. Поэтому он предпочитал помалкивать. Новый знакомый рассказал, что сражался в битве при Мохаче, где полегли толпы неверных. Они падали на землю, словно подбитые птицы. Поле было сплошь покрыто убитыми, сжимающими мечи в окоченевших руках.

– В тот день шел дождь, проливной дождь… и все же я видел золотой свет, – сообщил пехотинец, понизив голос до шепота.

– Золотой свет? – изумленно переспросил Джахан.

– Клянусь, я видел его. Яркий золотой свет. Он сиял над полем. Аллах был на нашей стороне.

Рассказ нового знакомого был прерван пронзительным воплем. Солдаты бросились в разные стороны, над рядами пронесся ропот, командиры выкрикивали приказы. Там, где только что была ровная земля, зияла огромная воронка, подобная пустой глазнице. Земля открыла пасть и поглотила нескольких всадников. Они провалились в яму, утыканную острыми пиками и кольями, – то была ловко замаскированная ловушка, устроенная врагом. Через несколько мгновений все были мертвы, лишь одна из лошадей продолжала тяжело дышать, жилы вспухали на окровавленной шее. Стрела, пущенная каким-то сердобольным воином, прекратила ее мучения.

По поводу того, как поступить с телами погибших, разгорелся долгий спор. Одни считали, что мертвецов надо оставить в яме, другие настаивали на том, что их необходимо извлечь из ловушки и похоронить должным образом. Солнце меж тем начало клониться к закату. В конце концов было решено не терять понапрасну драгоценного времени и закопать людей и лошадей в яме, ставшей для них общей могилой.

«Как все же несправедливо, – рассуждал Джахан, – что люди, принявшие мученическую смерть, отправляются на небеса, а для животных, разделивших их участь, врата рая закрыты». Но эти размышления он предпочитал держать при себе, понимая, что изменить подобный порядок вещей не в человеческой власти.

Несколько дней подряд армия пересекала бескрайние долины и поднималась на крутые холмы. С наступлением темноты войска прекращали движение и устраивались на ночлег. Через шесть дней и пять ночей они подошли к берегам реки Прут. Над водой вздымался легкий туман. Нигде не было видно ни моста, ни лодок, с помощью которых можно было бы переправиться на другой берег. Солдатам приказали разбить лагерь и как следует отдохнуть, ожидая, пока командиры примут решение.

Джахан подвел слона к самой воде, туда, где изгиб реки образовывал небольшую илистую заводь. Чота, радостно трубя, принялся валяться в грязи. Удовольствие, которое доставляло ему это занятие, было столь очевидным, что солдаты, глядя на слона, не могли сдержать улыбок.

– Что это он делает? – спросил у Джахана его знакомый пехотинец.

– Покрывает себя грязью.

– Но зачем?

– Слоны, в отличие от людей, никогда не потеют. Поэтому им приходится обливать себя водой, чтобы немного освежиться. А грязь защищает их от палящего солнца. Так объяснял мне Тарас.

– А кто такой Тарас?

– Ну… один из самых старых работников в нашем зверинце, – ответил Джахан. – Он знает о животных все.

В глазах пехотинца вспыхнули подозрительные огоньки.

– Так, значит, Тарас рассказал тебе о повадках слонов? А я думал, по части того, что касается этих зверюг, ты сам можешь научить любого. Ведь ты же сызмальства рос среди слонов. Или нет?

Джахан растерянно потупил голову. Он понял, что по неосторожности проговорился. Всякий раз, когда он хоть чуть-чуть приоткрывал свою душу перед другим человеком, ему тут же приходилось об этом пожалеть.

Вскоре выяснилось, что Чота – единственный, кто наслаждается привалом. Янычары, грезившие о победе и предвкушавшие добычу, изнывали от затянувшегося ожидания. Ветер, который бил в лица солдат на протяжении всего похода, стих, но зато появились тучи насекомых. Они жалили воинов с такой яростью, будто сражались на стороне вражеской армии. Люди томились, лошади беспокоились. В поисках продовольствия фуражирам приходилось посещать одни и те же деревни, и жители с каждым разом встречали их все менее приветливо. Похлебка день ото дня становилась все жиже и отвратительнее на вкус.

Было принято решение возводить мост, и строители приступили к работе. Мост рос на глазах. Когда сначала одна, а потом и остальные опоры его обвалились, все восприняли это как происки шайтана. К концу недели был возведен новый мост, более прочный и внушительный на вид, чем первый. Тем не менее он рухнул еще быстрее. Несколько солдат при этом были ранены, а один погиб. У строителей опустились руки. Здесь слишком вязкая почва, слишком сильное течение, говорили они. Построить мост невозможно. Боевой дух армии стремительно падал, уныние и апатия готовы были вот-вот засосать ее, точно болотная трясина. Джахан не спрашивал пехотинца, что тот думает о происходящем, ибо заранее знал ответ. Разумеется, бывалый воин сказал бы, что всемогущий Аллах, который помог им преодолеть все тяготы похода, внезапно лишил их своих милостей. Так или иначе, обстоятельства складывались против оттоманской армии. Нетерпение оказалось главным ее врагом, угрожавшим нанести ей сокрушительное поражение еще до начала битвы.

Учитель

* * *

Ожидание у реки Прут продолжалось. Глубокий и бурный поток отделял османскую армию от неприятеля. Янычары, одержимые жаждой победы, рвались на тот берег.

Как-то утром Джахан увидел земберексибази,[7] который куда-то бежал со всех ног. Янычар так разогнался, что врезался в Джахана, не успевшего отступить в сторону.

– Как поживает твоя зверюга, погонщик? – спросил янычар, после того как Джахан поднялся на ноги, а сам он немного перевел дух.

– У Чоты все хорошо, эфенди. Он готов вступить в бой.

– Скоро у него будет такая возможность, Иншаллах. Но прежде нам надо переправиться через эту проклятую реку.

Сказав это, янычар вновь пустился бегом и через минуту скрылся в просторном шатре, около которого стояли в карауле два солдата. Джахана, конечно, туда никто не звал, но ему отчаянно хотелось узнать, что происходит. Не дав себе труда подумать, чей это шатер, он вошел внутрь так уверенно, что караульные приняли его за спутника земберексибази и не стали задерживать.

Внутри оказалось столько народу, что на мальчика никто не обратил внимания. Тихо, как мышь, Джахан проскользнул в дальний закуток и там затаился. Оглядевшись по сторонам, он подивился богатому убранству шатра. Стены затянуты дорогой тканью, полы устланы узорными коврами, повсюду парчовые диваны, резные светильники, курильницы с благовониями, подносы, уставленные всякими лакомствами. Может, удастся стащить здесь что-нибудь для капитана Гарета, подумал мальчик, но тут же отверг эту мысль как совершенно безрассудную.

Джахан увидел человека в белом тюрбане, украшенном пером цапли, и догадался, что это великий визирь. И страшно перепугался, сообразив, что султан тоже здесь.

Облаченный в шелковый халат золотистого цвета, величественный и неподвижный, как статуя, правитель восседал на драгоценном троне. Трон стоял на возвышении, так что Сулейман имел возможность наблюдать за собравшимися. Шейх-уль-ислам,[8] янычар-ага и прочие вельможи стояли по обе стороны от трона, поочередно высказываясь. Присутствующие обсуждали, как найти выход из сложившейся ситуации. Многие склонялись к тому, что армии следует изменить маршрут, найти на берегу место, где земля будет тверже, а течение – слабее, и построить там мост. Но это означало потерю драгоценного времени – нескольких недель, а возможно, и месяцев. К тому же погода могла в любой момент измениться и стать не столь благоприятной.

– Мой мудрый повелитель, – произнес Лютфи-паша. – Среди нас есть человек, способный построить надежный мост.

Султан пожелал узнать, кто же это.

– Один из твоих преданных слуг, – ответил Лютфи-паша. – Имя его Синан, и он служит в отряде хасеки.[9]

Султан приказал привести человека, о котором шла речь, и приказ был незамедлительно исполнен. Синан опустился на колени в нескольких шагах от того места, где стоял Джахан. Мальчик смог рассмотреть его: высокий лоб, точеный нос с горбинкой, большие темные глаза, спокойные и печальные. Получив распоряжение подойти поближе к султану, Синан поднялся с колен и сделал несколько шагов, склонив голову, точно в лицо ему дул сильный ветер. На вопрос о том, действительно ли он способен возвести надежный и крепкий мост, строитель ответил:

– О мой мудрый повелитель, я возведу мост, если на то будет воля Аллаха.

– Сколько дней, по твоим расчетам, займет строительство?

Синан задумался, но ненадолго.

– Десять, мой достославный повелитель.

– А почему ты так уверен, что достигнешь успеха там, где все остальные строители потерпели неудачу?

– Мой достославный повелитель, все прочие, при всем благородстве их намерений, сразу начинали строить из дерева и камня. А я прежде строю мост у себя в уме и лишь после этого воплощаю свой замысел в действительности.

Ответ этот, хотя и звучал загадочно, пришелся по душе Сулейману. Синан получил распоряжение приступить к строительству. Он покинул шатер так же, как вошел в него, спокойно и неторопливо. Когда строитель проходил мимо Джахана, взгляд его упал на лицо мальчика и губы тронула едва заметная улыбка. Никогда прежде Джахан не видел, чтобы человек, занимающий столь высокое положение, улыбался.

Тут мальчика осенило. Если он станет помощником зодчего, сокровища Сулеймана Великолепного уже не будут для него столь недостижимыми, как сейчас. Ему не раз доводилось слышать, что тем, кто проявил отвагу на поле брани, султан дарует целые ларцы с золотом и драгоценностями. Не теряя понапрасну времени, Джахан выскочил из палатки.

– Подождите, эфенди! – крикнул он, бесцеремонно хватая строителя за рукав. – Я погонщик слона.

– Знаю, – ответил Синан. – Я видел тебя верхом на слоне. И видел, как ты за ним ухаживаешь.

– Чота сильнее, чем сорок солдат. Он может быть очень полезен на строительстве.

– А ты что-нибудь понимаешь в этом?

– Ну… да, понимаю. В Индии мы с Чотой помогали строить дома.

Синан погрузился в задумчивость, не сводя с мальчика глаз.

– А как ты оказался в шатре великого визиря?

– Незаметно проскользнул, только и всего, – признался Джахан, радуясь возможности наконец-то сказать правду.

Складка, залегшая меж бровей Синана, разгладилась.

– Думаю, слон и в самом деле будет нам полезен, – произнес он. – И смышленый, проворный мальчик вроде тебя – тоже.

Джахан ощутил, как щеки его вспыхнули румянцем. Ему и в голову не приходило, что хоть один человек в мире может назвать его смышленым. С этого дня слон и его погонщик стали строителями и начали работать под началом человека по имени Синан.

* * *

Хотя Синан обещал султану возвести мост за десять суток, в первый день никто из строителей и пальцем не шевельнул. То же самое повторилось и назавтра. Со стороны казалось, что Синан слоняется без дела. Он прогуливался туда-сюда по берегу реки, смотрел вдаль, проводил какие-то измерения, записывая на листах бумаги некие цифры и делая наброски, загадочные, как карты оракула. Солдаты меж тем беспокоились все сильнее. Разговоры о том, что этот человек не способен выполнить взятую на себя задачу, все чаще слышались в шатрах и вокруг костров.

На третий день Синан объявил о начале работ. К всеобщему удивлению, для строительства он выбрал место, расположенное в двух донумах[10] от лагеря: река там была наиболее широкой. Когда его спросили, какими соображениями он руководствуется, зодчий ответил, что устойчивость моста зависит не от его длины или ширины, а от прочности его оснований.

Чота доставлял к месту строительства бревна и камни, которые должны были защищать опорные столбы от речного течения. Вскоре выяснилось, что при многих тяжелых работах слон воистину незаменим. Учитывая, что приходилось постоянно стоять по шею в воде, гигантский помощник стал настоящей находкой для Синана. Джахан, весь потный и грязный, трудился наравне с остальными строителями. То были удивительные люди. Грубоватые, немногословные, они тем не менее заботились о своих товарищах и никогда не подводили друг друга. Если кто-нибудь упоминал пророков Сета и Ибрагима, они всякий раз прижимали правую руку к сердцу, ибо именно эти пророки считаются покровителями строителей и каменщиков. С этими людьми Джахану было легко и просто, как никогда. Подобно им, он получал удовольствие от работы. Ровно через десять дней, как Синан и обещал султану, мост был готов.

Сулейман подъехал к мосту верхом, дабы испытать его первым. За ним следовали великий визирь и прочие советники, включая Лютфи-пашу, который сиял от гордости: ведь это он отыскал столь умелого зодчего. Когда султан и его свита достигли противоположного берега, солдаты разразились ликующими криками. Воины, которых бурный речной поток страшил куда сильнее жаркой схватки с врагом, возносили благодарственные молитвы. Вскоре началась переправа. На мост входили по шесть человек одновременно. Настала очередь Джахана и Чоты, и мальчик уже собирался направить слона на мост, но субаши – городской стражник – остановил его:

– Подожди. Боюсь, твоя скотина слишком тяжелая.

Синан пришел к ним на выручку:

– Эфенди, этот мост, если потребуется, сможет выдержать пятьдесят слонов.

– Ну, если ты уверен… – пробурчал субаши.

Синан повернулся к слону и погонщику:

– Ступайте на мост. Я пойду вместе с вами.

Мальчик и строитель шли по мосту рядом, сзади грузно переступал слон.

Едва Синан оказался на другом берегу, его позвали на совет визирей. Ну а поскольку Джахан не получил распоряжения оставаться на месте, он решил, что они с Чотой вполне могут следовать за архитектором.

Визири обсуждали, как поступить с мостом, после того как переправа будет закончена. Судя по их озадаченным лицам, они никак не могли прийти к единому мнению. Лютфи-паша утверждал, что на берегу необходимо возвести сторожевую башню и оставить у моста отряд, который будет его охранять. Великий визирь и губернатор Румелии, Софу Мехмет-паша, возражал, что выделять целый отряд воинов – это непозволительная роскошь. Отчаявшись найти решение, вельможи обратились за помощью к архитектору.

– О мудрые мужи, если мы построим башню, враги захватят ее так же, как и мост, – изрек Синан. – Если мы оставим здесь отряд воинов, враги пришлют сюда два.

– Что же ты предлагаешь? – вопросил великий визирь.

– Мы построили этот мост своими руками, своими руками и разрушим его, – последовал ответ. – Вернувшись, мы возведем новый мост.

Лютфи-паша, ожидавший, что Синан, которого он представил дивану,[11] примет его сторону, вспыхнул от ярости:

– Трус! Ты боишься, что окажешься среди караульных!

Щеки Синана залила бледность, но, когда он заговорил, голос его звучал так же спокойно и невозмутимо, как и всегда:

– О светочи разума, я простой янычар. Если султан прикажет мне построить башню и нести в ней караул, я беспрекословно выполню приказ. Но вы просили меня высказать свое мнение, и я не стал его утаивать.

Повисло молчание, которое нарушил губернатор Румелии.

– Что ж, арабы часто сжигают свои корабли, – произнес он.

– Мост – это не корабль, а мы не арабы, – прошипел Лютфи-паша, пытаясь насквозь прожечь Синана гневным взглядом.

Визири разошлись, так и не придя к согласию. В тот же день султан, которому сообщили о мнениях различных сторон, вынес свое решение. Предложение Синана показалось ему наиболее убедительным. Мост следовало уничтожить.

* * *

Вскоре Джахан убедился, что разрушать значительно легче, чем строить. И все же ему больно было видеть, как мост, которому они отдали столько труда и сил, превращается в бесформенную гору камней. «Как мог Синан обречь дело наших рук на гибель?! – спрашивал он себя. – Неужели пот, который мы все пролили, значит для него не больше, чем речная вода?»

Как только мальчику представился случай поговорить с зодчим, он решил задать мучивший его вопрос:

– Эфенди, простите, но я не понимаю, зачем мы это делаем. Мы ведь положили на возведение этого моста столько трудов.

– В следующий раз нам придется трудиться еще больше.

– Да, конечно, но как вы могли обречь наше творение на гибель? Разве вам его не жалко?

Синан вперил в мальчика долгий взгляд.

– Моим первым учителем был отец, – задумчиво произнес он. – Он был лучшим резчиком по дереву в округе и учил меня всему, что умел сам. Накануне праздника Затик[12] отец всегда постился сорок дней. А меня каждый день заставлял вырезать из дерева агнца. Когда я приносил ему свою работу, он всякий раз говорил, что агнец получился скверно, и забирал его у меня. «Иди и сделай другого, – приказывал он. – А этого я выкину, иной участи он не заслуживает». Мне было обидно до слез, но я повиновался. И каждый новый агнец получался у меня лучше прежнего.

Джахан вспомнил отчима, и по спине у него пробежали мурашки. Отчим тоже ворчал, что Джахан ничего не умеет делать толком. Заявлял, что печь, которую тот сложил для матери на заднем дворе, никуда не годится. С тех пор прошло много лет, но гнев и обида, охватившие тогда Джахана, никуда не исчезли, ибо они пустили глубокие корни в его сердце.

Не подозревая о тяжких воспоминаниях, которые его рассказ пробудил в душе мальчика, Синан продолжал:

– Когда отец умер, мы нашли у него в сарае сундук, где лежали все агнцы, вырезанные мною в детстве. Он не выкинул ни одного из них.

– Наверное, эфенди, ваш отец хотел, чтобы вы стали искусным резчиком, – пробормотал Джахан. – Но он причинял вам боль.

– Иногда боль необходима человеческой душе, сынок. Без боли душа не растет.

– Я не понимаю вас, эфенди, – сердито бросил мальчик. – В любом случае я не хочу, чтобы кто-то уничтожал мою работу.

– Для того чтобы стать настоящим мастером, нужно не только создавать, но и уничтожать плоды своего труда.

– Будь это действительно так, в мире не было бы ни одного целого дома, – осмелился возразить Джахан. – Строители превращали бы в груду обломков все, что возвели своими руками.

– Надо разрушать не дома, сынок. Надо разрушать свое желание владеть ими. Все в этом мире принадлежит одному лишь Богу. И дерево, и камни, и все наши знания и навыки.

– Я не понимаю вас, эфенди, – повторил Джахан, но на этот раз уже без всякого вызова.

Через несколько дней войска Сулеймана Великолепного покинули берега реки Прут, оставив после себя груду развалин, некогда бывшую мостом, в который строители вложили столько сил, труда и веры.

* * *

Ночь перед битвой оставила в душе Джахана след куда более глубокий, чем ночь, наступившая после того, как битва завершилась. Он не мог сомкнуть глаз ни на минуту, ибо не знал, где встретит следующий вечер – в этом мире или же в мире ином. «Сейчас я цел и невредим, но вот что будет завтра?» – гадал Джахан, ворочаясь на своем тюфяке. А еще он думал о Михримах и никак не мог отогнать эти мысли прочь. Дочь султана стояла у него перед глазами как живая: мальчик видел, как она расчесывает волосы, как идет по саду, легкая, стройная. Ее улыбка преследовала его. Ее голос звенел у него в ушах. Джахан приказывал себе забыть ее, но девушка возникала вновь, словно сотканная из воздуха.

Вскоре после заката лагерь охватило возбуждение, люди сновали туда-сюда, не находя себе места. К тому времени как сгустилась темнота, воздух над лагерем был насквозь пронизан тревожным ожиданием. Всякого, кто поднимал глаза к звездному небу, вне зависимости от ранга и положения, пронзала одна и та же мысль: возможно, он видит звезды в последний раз. Воины знали: завтра, когда взойдет солнце и при свете дня станут видны колонны врага, каждый из них без колебания выполнит свой долг. Но сегодня вера и сомнение, отвага и трусость, верность и измена соперничали в их сердцах.

Тревожные предчувствия томили солдат. Никому не хотелось расстаться с жизнью в этой угрюмой долине. Никому не хотелось, чтобы тело его было оставлено без погребения и оказалось добычей хищников, а бесприютная душа скиталась бы потом до скончания мира. Куда лучше лежать в родной земле, на тихом кладбище, среди кипарисов и розовых кустов, под камнем, к которому приходят родные, чтобы прочитать молитву за упокой твоей души. Спору нет, победа и щедрая добыча – это замечательно, но жизнь важнее всех побед и трофеев на свете. Многим втайне приходила мысль о побеге, и они с замиранием сердца представляли, как здорово будет, вскочив на лошадь, мчаться в неизвестном направлении – ведь о возвращении домой после такого позора нечего было и думать.

Хотя барабаны давно уже возвестили отбой, никто не мог уснуть. В шатрах раздавался приглушенный шепот – люди рассказывали друг другу истории из своей жизни, открывали тайны, давали обеты, шептали молитвы. Джахану встретился дюжий янычар, распевавший песню на неведомом языке. Среди янычаров попадались уроженцы самых дальних краев, от Балкан до Анатолии. Воспоминания о прежней жизни были заперты в потайных ларцах их душ, а ключи давно выброшены или потеряны. И все же в судьбоносные моменты, когда им предстояло встретиться со смертью лицом к лицу, ларцы открывались сами и воспоминания вырывались на свободу, несвязные и обрывочные, как виденный давным-давно сон.

Под предлогом того, что ему надо найти пищу для слона, Джахан бродил по лагерю с корзиной в руках. Он смотрел на дервишей, стоявших кругом. Правая рука каждого была обращена к небу, а левая – к земле, дабы брать и давать одновременно. Джахан видел, как благочестивые мусульмане молятся, преклонив колени на истертые коврики. Один из воинов рассказал ему, что носит в кожаном мешке за поясом скорпиона. Если удача отвернется от него и он попадет в плен к неверным, придется выпустить скорпиона и получить от него смертоносный укус, заявил солдат. Джахан слышал, как янычары ругаются, вполголоса посылая друг другу проклятия. «Неужели они не понимают, что завтра их ссора покажется сущим пустяком?» – подумал мальчик. Он видел продажных женщин, которые, несмотря на строжайший запрет не тревожить сон солдат накануне битвы, слонялись между шатрами. В эту ночь желающих воспользоваться их услугами было куда больше, чем обычно, ибо многие пытались таким образом забыться и отвлечься.

Джахану повстречались три шлюхи, лица их были наполовину скрыты покрывалами. Увлекаемый любопытством, он тихонько пошел за ними. Одна из женщин – молодая, стройная и одетая как иудейка – обернулась и увидела мальчика.

– Что, отважный воин, не спится? – спросила она.

– Я не воин, – пробормотал Джахан.

– Но я уверена, отваги тебе не занимать.

Джахан не нашелся что ответить.

Женщина улыбнулась:

– Дай-ка на тебя посмотреть.

Ее прикосновение заставило Джахана вздрогнуть. Она сжала его ладонь так крепко, что мальчик не мог вырваться. Но пальцы у женщины были мягкие и нежные; от нее исходил аромат дыма и влажной травы. Пытаясь скрыть смущение, бедняга резко дернул руку и освободил ее.

– Прошу тебя, не уходи, – взмолилась девушка, словно Джахан был ее возлюбленным, разбившим ей сердце.

Слова эти прозвучали так неожиданно и так искренне, что Джахан окончательно растерялся. Не придумав ничего лучше, он пустился прочь, чуть ли не бегом. Женщина следовала за ним, шелест ее платья напоминал звук, который производят голуби, когда чистят свои перья. Джахан упорно смотрел вперед, словно в темноте перед ним смутно маячил какой-то загадочный образ, который необходимо было разглядеть. Было уже поздно, и он понимал, что может навлечь на себя неприятности, разгуливая по лагерю в обществе проститутки. Оставалось одно: вернуться в свой шатер. Джахан надеялся, что девушка отстанет, но она неотступно следовала за ним по пятам.

У конюхов, его соседей по шатру, просто глаза на лоб полезли от удивления.

– Кого это ты нам привел, парень? – спросил один из них. – Как я посмотрю, индусы даром времени не теряют. Где ты поймал эту газель?

– Никто ее не ловил, – буркнул мальчик. – Она сама пришла.

Несколько мгновений соседи Джахана озадаченно молчали. Потом самый старший конюх, у которого водились деньги, сделал девушке знак подойти.

Джахан, пытаясь казаться равнодушным, ушел в свой угол, развернул тюфяк и растянулся на нем. Но сон не шел к нему. Прислушиваясь к возне, пыхтению и стонам, долетавшим с тюфяка пожилого конюха, он невольно морщился. Когда звуки наконец стихли, мальчик приподнялся на локте и огляделся по сторонам. В слабом свете свечи он увидел их обоих: девушку, неподвижно распростертую на тюфяке, и взгромоздившегося на нее конюха. Широко открытые глаза шлюхи были устремлены на тени, метавшиеся по потолку, тени каких-то загадочных существ, которых не было в этом шатре. Неожиданно она повернула голову и встретилась взглядом с Джаханом. В это мгновение в глазах девушки он увидел вселенную, а в ее одиночестве угадал собственное одиночество. Вокруг него все поплыло, он ощутил, что летит в пропасть. Какая-то неведомая ему самому сила, дикая, неистовая, проснулась в тайных глубинах его существа. То была темная сторона его души, заповедный погреб, который он никогда доселе не посещал, хотя и догадывался о его существовании.

Джахан вскочил на ноги и бросился к конюху, не замечавшему ничего вокруг. Прежде чем тот успел опомниться, Джахан со всей силы нанес ему удар. Хотя руке мальчика досталось куда сильнее, чем подбородку противника, конюх все же свалился на пол. Растерянно мигая, он уставился на обидчика, причем лицо его выражало скорее недоумение, чем ярость. Когда смысл произошедшего дошел до конюха, он расхохотался. Смеху его вторили все остальные. Джахан взглянул на проститутку и увидел, что она тоже над ним смеется.

Дрожа всем телом, мальчик выскочил из палатки. Ему отчаянно захотелось увидеть слона, своего единственного друга, который всегда был ему рад, никогда над ним не смеялся и, в отличие от людей, не знал, что такое злоба и надменность.

Чота, по обыкновению, дремал стоя. Спал он всего несколько часов в сутки. Джахан принес ему свежей воды, проверил, достаточно ли у слона пищи. Проститутка по-прежнему преследовала его, теперь как навязчивое видение – он ощущал ее прикосновение, тепло ее руки, вспоминал, как она шла за ним по пятам, как лежала потом на грязном тюфяке. Но когда мальчик устроился на соломе и закрыл глаза, перед его внутренним взором возникла совсем другая девушка – Михримах Султан. Прекрасная и нежная, она склонилась к нему и легонько поцеловала в губы. Джахан испуганно открыл глаза, потрясенный тем, что его воображение осмелилось нарисовать подобную картину. То, что особа столь благородного происхождения соседствовала в его мыслях с жалкой проституткой, было кощунственно, но Джахан не в состоянии был ничего с собой поделать. Не мог ни запретить себе грезить о дочери султана, ни прогнать прочь соблазнительный образ молоденькой шлюхи.

Утром он проснулся на рассвете, разбуженный словами молитвы. Его соседи уже встали. Напрасно мальчик вглядывался в их лица, выискивая следы раскаяния или усталости. Конюхи, все как один, были бодры и сосредоточенны. Можно было подумать, что прошлой ночью ничего не случилось.

Приготовления к битве были долгими и утомительными, сама же она разразилась стремительно, словно буря, – по крайней мере, так показалось Джахану. До него донесся гул, повторяемый эхом и становившийся все ближе. Враг, о котором он так много слышал, перестал быть отвлеченным понятием. Теперь у него было лицо – точнее, тысячи лиц, тысячи глаз, тысячи рук. Сидя на слоне, Джахан с высоты озирал поле сражения. Вдали, там, где сошлись две армии, все краски исчезли, поглощенные серой лавиной. Тут и там вспыхивали холодные искры – это скрещивались боевые клинки. Куда бы Джахан ни посмотрел, он видел одно и то же: человеческие тела, метущиеся, извивающиеся, корчащиеся от боли, и металл – мечи, сабли и копья.

Грохот стоял такой, что можно было оглохнуть. Цокот копыт, лязг стали, свист катапульт, вопли, стоны, без конца повторяющиеся крики, призывающие Господа. Воины сражались за своего султана. Они бились во имя всемогущего Аллаха. А еще эти люди давали сейчас выход ярости, накопленной с детских лет, мстили за все те удары, зуботычины и оплеухи, которые им пришлось безропотно снести. Земля насквозь пропиталась кровью, трава стала красной, а конца сражению не предвиделось. Пена клочьями летела и с людей, и с лошадей, клубы дыма поднимались в воздух. Завеса дыма так плотно затянула небо, что казалось, в разгар дня сгустились сумерки.

Растерянный и испуганный, Чота шарахался то в одну сторону, то в другую. На слона надели тяжелые доспехи, к которым он не привык, и ему отчаянно хотелось их сбросить. Бивни его были наточены, как два кинжала. Джахан пытался поговорить с Чотой и успокоить своего питомца, но слова его тонули в шуме битвы. Краем глаза мальчик увидел, как рослый франк с мечом в руках метнулся к янычару, который, споткнувшись о мертвое тело, потерял равновесие и упал, выронив копье. От первого удара меча янычар сумел увернуться, но второй пришелся ему в плечо. Джахан хлестнул Чоту, направляя его к противникам. Слон подхватил франка хоботом и поднял в воздух, вонзив бивни ему в живот.

– Молодец, Чота! – крикнул Джахан. – Теперь можешь его отпустить.

Слон повиновался и швырнул на землю визжащего от боли солдата. Но мгновение спустя он вновь подхватил того хоботом и воткнул бивни ему в грудь. Изо рта у франка хлынула кровь, во взгляде металось недоумение, словно он никак не мог поверить, что смерть предстала перед ним в обличье диковинного исполинского зверя. Джахан, оторопев от ужаса, наблюдал за кровавой расправой. Он понял, что Чота ему больше не повинуется: теперь слон командовал своим погонщиком.

Так что мальчику оставалось лишь смириться с участью зрителя. Чота носился, врезаясь в ряды неприятеля, давя людей ногами, расшвыривая их хоботом и пронзая бивнями. Расправу с одним солдатом он намеренно затянул, играя с ним, словно кошка с мышкой, и, похоже, получая удовольствие от страданий жертвы. Однако различия между чужими и своими были выше разумения слона, и несколько раз он пытался затоптать янычаров. Но, как видно, люди эти родились под счастливой звездой, ибо им удалось увернуться и избежать нелепой смерти.

Битва длилась недолго, хотя впоследствии Джахан бесчисленное множество раз оживлял в воображении каждое ее мгновение. Тогда, будучи еще ребенком, он видел, как люди падают, истекая кровью, но отказывался понимать, что они погибли; он слышал жуткие звуки, но отказывался верить, что это предсмертные стоны. Многие десятилетия спустя, став уже пожилым человеком, Джахан снова и снова переживал тот день, сознавая всю глубину разыгравшейся перед ним трагедии. Он опять видел забрызганные кровью щиты, стрелы с приставшими к ним кусками человеческой плоти, лошадей со вспоротыми животами, и к горлу его подступал комок. А еще он видел лицо той молоденькой проститутки – оно выплывало из дымки, неподвластное времени, и он вновь слышал ее заливистый смех.

Ближе к концу битвы Джахан увидел солдата, бредущего не разбирая дороги. Лицо его было белым как мел, а из живота торчал наконечник пики. Джахан узнал бравого пехотинца, с которым свел дружбу во время похода.

– Стой, Чота! – крикнул он. – Опусти меня на землю.

Чота и не подумал повиноваться приказу. Тогда Джахан недолго думая спрыгнул со спины слона, неловко упав на землю боком. Встав на ноги, он бросился к пехотинцу, который рухнул на колени и вытянул перед собой руки, словно цепляясь за невидимую веревку. Из носа у него ручьями текла кровь, так что талисман, висевший на шее, весь покраснел. Джахан стащил с себя куртку и прижал ее к страшной ране. Опустившись на землю рядом с умирающим солдатом, он взял его руку в свои и ощутил под пальцами затихающее биение жизни.

Губы умирающего тронула улыбка. Невозможно было понять, узнал он Джахана или же принял его за кого-то другого. Несчастный пытался что-то сказать, но зубы его лязгали и язык отказывался повиноваться. Наконец, наклонившись так низко, что щека его почти касалась запекшихся губ солдата, Джахан сумел разобрать:

– Ты… видишь… свет?

– Да, – кивнул Джахан. – Он прекрасен.

Внезапно лицо умирающего просветлело от радости. В следующее мгновение тело его обмякло на руках у Джахана, нижняя губа отвисла, а широко открытые глаза, устремленные в небо, начали стекленеть.

* * *

Позднее, уже после того, как битва завершилась триумфом оттоманской армии, Джахан не смог заставить себя присоединиться к всеобщему ликованию. Он оставил лагерь, где шумело веселье, и побрел в сторону поля сражения, где ныне царила тишина. Это было рискованно, ведь у мальчика не имелось никакого оружия, кроме кинжала, которым он не умел пользоваться. Тем не менее Джахан долго бродил по долине, погруженной в туман, среди мертвых тел, которые всего несколько часов назад были чьими-то сыновьями, мужьями и братьями. Ему казалось, что этим полем, усеянным мертвецами, заканчивается мир и если он пойдет дальше, то окажется у края земли и сорвется с него в пропасть. Джахан знал: если он умрет, Чота, о котором некому будет заботиться, тоже погибнет от голода и жажды. Но сейчас его не волновала участь слона.

Несколько раз Джахану случалось наступить на что-то мягкое, и, приглядевшись, он с содроганием понимал, что это отрубленная рука или нога. Зловоние, стоявшее на поле, было поистине ужасающим. Иногда мимо пробегала лошадь, оставшаяся без всадника, и топот ее копыт заставлял мальчика вздрогнуть. Порой до него долетали стоны умирающих, но где именно те лежат, он понять не мог.

Внезапно Джахана пронзила боль, острая, нестерпимая. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Он знал, что цел и невредим, но от этого боль не становилась слабее. Болело все: голова, ноги, руки. Бедняга не мог определить, где находится источник боли, ибо она металась по его телу, то ломая кости, то вгрызаясь во внутренности. Корчась от страданий, мальчик согнулся пополам, и его вырвало.

Подчиняясь внутреннему голосу, велевшему ему уходить отсюда, Джахан побрел прочь с поля боя. Он с трудом переставлял отяжелевшие ноги, лоб его взмок от пота, а перед глазами стояла красная пелена. Наконец он увидел на земле поваленное дерево и уселся на него. Неподалеку отряд оттоманских могильщиков рыл огромную яму, дабы сложить в нее тела своих погибших товарищей. Какая участь ожидает убитых франков, мальчик понятия не имел. Он был настолько поглощен своими мыслями, что не услышал шаги у себя за спиной.

– Что ты здесь делаешь, маленький индус? – раздался голос у него над ухом.

Джахан испуганно повернулся:

– Мастер Синан!

– Тебе нечего здесь делать, сынок.

– Я не хочу возвращаться в лагерь, – виновато пояснил мальчик.

То, что зодчему тоже нечего здесь делать, не пришло ему в голову.

Синан устремил пристальный взгляд на бледные щеки и опухшие глаза ребенка. Потом медленно опустился на бревно рядом с ним. Солнце садилось, окрашивая горизонт всеми оттенками багрянца. В небе пролетела стая аистов, направляющихся в жаркие страны. Не в силах более сдерживаться, Джахан залился слезами.

Синан достал из ножен кинжал, отрубил от дерева сучок и принялся что-то вырезать. Работая, он рассказывал про деревню, в которой родился, – называлась она Агырнас, стояла в окружении бескрайних полей, и зимой ледяные ветры продували ее насквозь, распевая печальные песни. Армянская церковь соседствовала там с греческой, и обе не имели колоколов. Синан поведал, какой вкусный суп из кислого молока готовила его мать: летом его ели холодным, а зимой – горячим. Он рассказал мальчику, как отец учил его мастерству, объясняя, что всякий кусок дерева живет и дышит и это дыхание надо почувствовать. Джахан узнал, что в возрасте двадцати одного года Синан принял ислам, стал янычаром и вступил в корпус Бекташи, названный так в честь Хаджи Бекташи, суфия из Хорасана, который считается святым покровителем воинов. С тех пор его жизнь превратилась в бесконечную череду войн: он сражался на Родосе и в Белграде, в Персии и на Корфу, в Багдаде и Мохаче, где битва была особенно жестокой и кровопролитной. Не раз он видел, как отъявленные храбрецы уносят ноги с поля боя, а в робких сердцах закипает львиная кровь.

– Мой слон… – пробормотал Джахан, когда рыдания его наконец улеглись. – Мы с Олевом научили Чоту убивать. И сегодня он убивал людей. И лишил жизни многих.

Синан отложил работу в сторону:

– Не стоит переживать из-за слона. Ты ни в чем не виноват.

Мальчик продолжал, чувствуя, как тело его сотрясает внезапная дрожь:

– Когда мы строили мост, эфенди, я ощущал себя полезным. Я бы хотел всегда заниматься чем-то подобным.

– Понимаю. Недаром сказано: «Когда ты делаешь то, что тебе по душе, в тебе, словно река, течет радость».

– А кто это сказал, эфенди?

– Один хороший поэт и мудрый человек. – Синан положил руку на пылающий лоб мальчика. – Значит, ты бы хотел стать строителем?

– Да, больше всего на свете! – пылко воскликнул Джахан.

Когда темнота сгустилась, они двинулись в лагерь. На полпути им встретилась оседланная лошадь без всадника. Синан остановил ее, усадил мальчика в седло и повел лошадь под уздцы. Он довез Джахана до шатра и велел конюхам, чтобы те позаботились о слоне, а погонщику дали возможность отдохнуть.

Едва добравшись до своего тюфяка, Джахан провалился в тяжелую дремоту. Всю ночь он горел в лихорадке, и всю ночь Синан сидел рядом, прикладывал к его лбу смоченные уксусом тряпицы и продолжал что-то вырезать из дерева. На рассвете, когда жар у Джахана спал, Синан разжал кулак мальчика, вложил ему в ладонь свою поделку и ушел. Утром Джахан проснулся насквозь мокрым от пота, но здоровым и с удивлением увидел, что держит в руке крошечного деревянного слоника. Только вместо смертоносных бивней у этого слона были цветы.

* * *

Город с нетерпением ждал возвращения победоносной армии. Еще на рассвете люди оставили свои дома и высыпали на улицы и площади, заполнив их подобно густому тягучему шурупу – так называют здесь сироп. На всем пути от Адрианопольских ворот до дворца люди стояли сплошной стеной, самые проворные залезали на деревья и устраивались на крышах домов. Жители Стамбула были одержимы одним желанием – приветствовать победителей. Весь город с его извилистыми улицами, величественными мечетями и пестрыми базарами оделся в праздничные наряды и расцвел улыбками.

– Солдаты идут! – заорал мальчишка, висевший на дереве у фонтана.

Его слова долетели до толпы и, многократно повторенные сотнями глоток, подобно волне устремились к центру. Через некоторое время эхо, завершив круг, донесло их до мальчишки, и тогда он закричал снова:

– Султан бросает людям монеты!

Ремесленники, чьи сердца переполняли радость и гордость, купцы, прятавшие под одеждой кошели с выручкой, торговцы жареной печенью, за которыми следовали по пятам стаи уличных кошек, суфисты, помнящие наизусть девяносто девять имен Бога, писцы, чью одежду усеивали чернильные пятна, нищие с чашками для подаяния, карманники, пальцы которых проворством не уступали белкам, изумленные путешественники, прибывшие из земли франков, венецианские шпионы с медоточивыми устами и фальшивыми улыбками – все эти люди пытались протиснуться поближе, дабы собственными глазами увидеть воинов-победителей.

Вскоре отборные отряды султанской кавалерии, в парадной форме, на украшенных гирляндами лошадях, были уже у ворот. Кавалькада двинулась по обсаженной акациями улице, лошади шли неспешным церемониальным шагом. За ними на чистокровном арабском жеребце ехал сам Сулейман Великолепный. Правитель был облачен в шелковый халат лазурного цвета, а тюрбан на нем был такой высокий, что пролетавшие мимо птицы испуганно шарахались в сторону.

Толпа дружно испустила восхищенный вздох, за которым последовали приветственные возгласы и молитвы. Лепестки роз, которые люди бросали с балконов и из окон, носились в воздухе.

Ряды закованных в доспехи солдат казались бесконечными; за всадниками двигались пешие воины, а затем – опять всадники. Но вот появился слон. Первоначально Джахан получил приказ сидеть у слона на шее, а хаудах предоставить командиру янычаров. Но стоило Чоте сделать несколько шагов, янычар-ага, белый как мел, потребовал, чтобы его спустили на землю. Хотя этому отважному человеку было не привыкать ко всякого рода тяготам и опасностям, однако качка, которой он подвергся на спине у слона, оказалась для него непереносимым испытанием. В результате честь ехать в шатре выпала Джахану. Глядя вниз, на ликующую толпу, он ощущал себя монархом, который возвращается на родину после долгого изгнания, и это было очень приятно. Впервые мальчик забыл о кровопролитном сражении, о грудах мертвых тел, о трупном запахе, которым, казалось, насквозь пропиталась его кожа.

Вскоре стало ясно, что белый слон находится в центре внимания толпы. Никто больше, кроме, разумеется, султана, не вызвал такого шквала восторженных криков. Люди смотрели на Чоту во все глаза, радостно махали ему, смеялись, хлопали в ладоши. Торговец тканями бросил слону гирлянду из лент, молодая цыганка послала ему воздушный поцелуй, уличный мальчишка едва не свалился с ветки дерева, пытаясь потрогать бивни диковинного зверя. Чота, которому столь горячий прием явно нравился, важно шествовал, помахивая хвостом из стороны в сторону. Джахан меж тем грезил наяву. Никогда прежде он не чувствовал себя столь важной персоной. Теперь он сам себе виделся чуть ли не центром мироздания, человеком, от которого зависит судьба города, если не всего мира. С пылающими щеками и горящими глазами он махал зевакам рукой, принимая все почести как заслуженные.

В зверинце Чоту встретили как героя. Было принято решение: никогда, ни при каких обстоятельствах не отсылать белого слона в другой зверинец. Теперь до конца жизни ему предстояло оставаться здесь, во дворце. Количество пищи, выдаваемой ему ежедневно, было удвоено. К тому же раз в неделю слону было позволено купаться в заросшем лилиями пруду, расположенном в отдаленной части внутреннего двора. До сей поры подобной привилегии не удостаивался ни один из обитателей зверинца.

Постепенно Джахан простил слону жестокость, которую тот проявил на поле сражения. Мальчик надел на его опасно заточенные бивни шелковые чехлы и своими руками смастерил слону новую попону, украшенную по краям серебряными колокольчиками. В попону он вшил несколько синих бисеринок, ведь известно, что бисер – лучшее средство от дурного глаза. Дни шли за днями, спокойные, безмятежные. То была благословенная пора, но, как часто бывает в жизни, это стало понятно лишь после того, как она закончилась.

* * *

Как-то раз, когда Джахан подметал пол в сарае, к нему подошел Олев, укротитель львов.

– Тебе письмо, – сообщил он. – Вернее, записка.

– От кого? – спросил Джахан, и голос его невольно дрогнул.

– Не знаю. Какой-то человек – сам я его не видел – оставил записку стражнику и попросил передать ее тебе. Так, по крайней мере, мне сказали. – И с этими словами Олев вручил мальчику сложенный лист пергамента.

– Я не умею читать, – выпалил Джахан, словно надеясь, что это обстоятельство защитит его.

Объявив себя неграмотным, он несколько покривил душой. С помощью Тараса Сибиряка мальчик выучил буквы, научился складывать их в слоги и слова и даже пробовал читать книги, хотя строки, написанные от руки, по-прежнему представляли для него серьезную трудность.

– Читать тут нечего, – усмехнулся Олев. – Я уже заглянул в этот листок.

Джахан трясущимися руками развернул пергамент. На гладкой поверхности был нарисован огромный зверь, причем нарисован настолько неумело, что в нем с трудом можно было угадать слона. На спине у слона сидел лопоухий мальчишка. Слон улыбался и выглядел вполне довольным жизнью, а из груди у мальчика торчало копье, с которого капала кровь. В том, что это именно кровь, сомневаться не приходилось, ибо капли были темно-красного цвета. Вне всякого сомнения, автор послания использовал настоящую кровь, чтобы изобразить их.

– Не представляю, что это может означать, – пробормотал Джахан и швырнул листок на пол.

– Тем лучше, – попытался успокоить его Олев. – Порви этот дурацкий листок и никому о нем не рассказывай. Но помни, тебе следует быть настороже. Человек, который это прислал, в любой день может предстать перед тобой собственной персоной. Стены дворца высоки, но не настолько, чтобы защитить от врагов, если они у тебя имеются.

* * *

Когда султанша Хюррем во второй раз посетила зверинец, ее отношение к слону изменилось: теперь взгляд гостьи был полон интереса, граничащего с одобрением. Джахан вновь склонился до земли, так что ему был виден лишь край ее платья. Свита султанши, почтительно ожидавшая в стороне, все так же пребывала в столь глубоком молчании, что в ее существовании можно было усомниться. А Михримах опять наблюдала за происходящим, едва сдерживая улыбку.

– Говорят, слон во время сражения проявил себя настоящим храбрецом, – изрекла супруга султана, не удостоив погонщика взглядом.

– Да, милостивая госпожа, Чота сражался отважно, – подтвердил Джахан.

Разумеется, он умолчал о том, что до сих пор чувствует себя виноватым, ибо сам научил слона убивать.

– Хмм, это делает ему честь. А вот про тебя я слыхала совсем иное. Говорят, ты так испугался, что опрометью бежал с поля боя и, весь дрожа, укрылся в шатре. Это правда?

Джахан побледнел. Кто распускает подобные слухи у него за спиной? Словно прочтя его мысли, Хюррем добавила:

– Об этом мне поведали птицы… Мои почтовые голуби приносят мне вести отовсюду.

У Джахана правдивость этих слов не вызвала ни малейшего сомнения. Перед мысленным взором мальчика возникли стаи голубей, которые приносят своей повелительнице новости со всех концов света. Он молчал, пытаясь сохранить на лице непроницаемое выражение.

– Еще я слышала, что горожане в восторге от слона. Все только о нем и говорят. Этого зверя приветствовали куда более горячо и радостно, чем воинов самого янычар-аги.

Хюррем смолкла, ожидая, пока смысл этих слов дойдет до туповатого, на ее взгляд, погонщика.

Джахан знал, что это правда. Никто из военачальников не вызвал в толпе такой бури восторга, как Чота.

– Мне пришла в голову занятная мысль, – продолжала султанша. – Вскоре двум нашим сыновьям предстоит церемония обрезания. В честь этого события будет устроено торжество. Предполагается праздничное шествие и представление.

Сердце у Джахана сжалось, когда он понял, к чему клонит высокая гостья.

– Светоносный султан и я желаем, чтобы слон принял участие в шествии. Пусть он порадует народ, показав, на что способен.

– Но… – осмелился подать голос Джахан.

Хюррем уже повернулась, чтобы идти.

– Что такое, индус? – бросила она через плечо.

Джахан подавленно молчал, на лбу у него выступили бисеринки пота.

– Знай, у тебя есть недоброжелатели, – изрекла султанша. – Они полагают, что ты не заслуживаешь доверия. Считают, что тебя вместе со слоном стоит отправить в разрушенный храм неверных, где живут другие большие звери. Возможно, эти люди правы. Но я верю в тебя, юнец. И ты должен оправдать мое доверие.

– Я сделаю все, что в моих силах, милостивая госпожа, – судорожно сглотнув, выдохнул Джахан.

Хюррем имела обыкновение добиваться своего, перемежая угрозы и ласку. Разговаривая с человеком, она то напоминала собеседнику, что голова его может полететь с плеч, стоит ей только приказать, то вдруг бросала несколько милостивых фраз. После беседы с султаншей всякий ее подданный пребывал в растерянности и смятении. Джахан понятия не имел о подобной тактике, ибо столкнулся с ней в первый раз. Склонив голову, он наблюдал, как супруга Сулеймана удаляется по дорожке сада, а служанки поспешно следуют за ней. Как и в прошлый раз, две фигуры не двинулись с места. То были Михримах Султан и ее няня, Хесна-хатун.

– Судя по всему, моей сиятельной матушке пришелся по душе белый слон, – изрекла Михримах с преувеличенной важностью, явно подражая напыщенному тону взрослых. – Если ты хорошенько развлечешь зевак, моя милостивая родительница щедро вознаградит тебя. И тогда вы со слоном будете на седьмом небе от счастья.

– Не представляю, как мы сумеем развлечь зрителей. Чота не обучен никаким трюкам, – произнес Джахан так тихо, что сам не понял, сказал он что-нибудь или нет.

– Ты это уже говорил.

Михримах сделала знак няне, и та достала из-под своей длинной накидки дюжину железных колец.

– Начни с этого, – приказала дочь султана. – Завтра мы придем и посмотрим, как у вас продвигаются дела.

Всю следующую неделю Джахан по нескольку часов в день бросал кольца Чоте, который не обращал на них ни малейшего внимания. Отчаявшись добиться успеха, мальчик заменил кольца сначала обручами, потом мячами и, наконец, яблоками. Только тут дело сдвинулось с мертвой точки. Чота соизволил ловить яблоки, чтобы тут же отправлять их себе в пасть.

Дочь султана и ее няня приходили каждый день. Если Чоте удавалось выучить новый трюк, Михримах угощала его изысканными лакомствами и осыпала похвалами. Если же новоявленному артисту похвастаться было нечем, девушка утешала его и уговаривала не отчаиваться. Благодаря белому слону дочь султана и погонщик вновь сблизились. Но оба они уже не были детьми, поскольку стремительно повзрослели. И разумеется, оба не могли не замечать, как изменились их тела. Впрочем, они старательно избегали смотреть друг на друга, тем более что все их встречи проходили под неусыпным оком Хесны-хатун.

Джахан учил дочь султана тому, чему выучился сам за время службы в зверинце. Он показывал ей, как по кольцам на срубе дуба определить возраст дерева, как правильно засушить бабочку, объяснял, почему смола превращается в сверкающий янтарь. Рассказывал, что страусы бегают быстрее лошадей и что полосы на шкуре каждого тигра составляют особый, неповторимый узор. Доверие, возникшее между ними, постепенно крепло. Дочь султана тоже о многом рассказывала погонщику. О своем детстве, о братьях и матери. Она была единственной девочкой среди многих мальчиков, сыновей султана, один из которых должен был унаследовать оттоманский престол, и, по собственному ее признанию, часто ощущала себя одинокой.

– Братья любят меня, но почти не обращают на меня внимания, – говорила Михримах. – Я на них не похожа. И поэтому я одинока. Скажи, ты понимаешь меня?

Джахан кивал. То, что несхожесть с другими влечет за собой одиночество, он понимал слишком хорошо.

Единственным человеком, о котором Михримах никогда не упоминала, был ее отец. Дочь султана и погонщик слона словно позабыли о существовании повелителя империи. При этом оба сознавали: если бы вдруг Сулейман случайно оказался в саду и стал свидетелем их разговоров, под ногами Джахана разверзлась бы адская бездна. Несчастного парнишку не только выгнали бы из дворцового зверинца, но и бросили бы в темницу, где он, всеми позабытый, томился бы до своего смертного часа.

* * *

Незадолго до того дня, на который была назначена церемония обрезания, в город пришла чума. Появившись на городских окраинах, в лачугах, расположенных поблизости от порта Скутари, чума распространялась быстрее пожара. Словно подхваченная ветром, болезнь перекидывалась из одного дома в другой. Смерть повисла над Стамбулом, подобно густому туману, который проникал во все закоулки и щели. Легкий морской бриз дышал смертью, вкус ее ощущался в каждом куске хлеба, в каждой чашке крепкого, горьковатого кофе. Люди старались как можно реже выходить на улицу, предпочитая многолюдным сборищам одиночество. Плеск вёсел и голоса гребцов стихли, ибо никто более не имел желания переправиться на другой берег. В эту мрачную пору жители Стамбула боялись себе подобных, как никогда раньше. Но больше всего они страшились разгневать Бога.

Ибо Бог, судя по всему, пребывал в состоянии крайнего раздражения и сурово карал за любую оплошность. Люди трепетали, если их кожи касалась чужая рука, если в ноздри им проникал незнакомый запах. Но еще сильнее они пугались, если с губ их срывалось неосторожное слово. Они запирали двери своих домов и закрывали ставни, ибо верили, что солнечные лучи распространяют заразу. Каждая улица превращалась в крепость, куда вход посторонним был заказан. Горожане говорили шепотом, ходили низко опустив голову и одевались как можно проще и невзрачнее. Тонкое льняное полотно уступило место грубым тканям; изысканные головные уборы были позабыты. Золотые монеты, хранившиеся в ларцах и глиняных кувшинах, перепрятывали подальше. Жены богачей более не носили украшений. Они одалживали скромные платья у своих служанок, надеясь этим завоевать милость Всевышнего. Никогда прежде в Стамбуле не приносили столько обетов совершить паломничество в Мекку или досыта накормить бедняков в Аравии. Жители города пытались заключить с Создателем сделку, предлагая Ему молитвы, жертвенных ягнят, благочестивые обещания. Но Господь отвергал условия этой сделки, и мор продолжался.

Недуг назывался юмрусук – слишком благозвучное имя для болезни, которая начиналась с опухолей, появлявшихся под мышками, на шее и на бедрах жертвы. Опытный взгляд мог без труда различить за этими зловещими симптомами лик Азраила, ангела смерти. Люди бросались врассыпную, услышав, что рядом кто-то чихнул. Да, порой болезнь начиналась с обычного чихания. Но вскоре тело больного покрывалось нарывами, которые стремительно росли. А следом приходили изнурительный жар и мучительная рвота.

Всему виной ветер, говорили люди. Ночной воздух, черный как сажа, был насквозь пропитан миазмами. Комнаты, где встречали свою смерть жертвы чумы, мыли потом водой с уксусом, белили известью, окропляли святой водой, доставленной из Мекки, и оставляли стоять пустыми. Никому не хотелось жить там, где обитает исполненный жажды мщения призрак.

Смерть не щадила не только бедных, но и богатых. Для некоторых это служило утешением, других же лишало последней надежды. Если болезнь поражала мужчину, его супруги начинали спорить, кому за ним ухаживать. Как правило, эта печальная обязанность доставалась старшей жене или же бесплодной, если таковая имелась. Иногда к больному посылали наложницу. Бывало и так, что человек, имеющий четырех жен и дюжину наложниц, умирал в полном одиночестве.

Трупы складывали на подводы, запряженные волами. Колеса этих подвод пронзительно скрипели, соприкасаясь с булыжной мостовой, а вслед за ними тянулся тошнотворный резкий запах. Городские кладбища на склонах холмов давно уже были переполнены. Подобно опухолям на теле умирающего, они стремительно разрастались, захватывая соседние земли. Людей хоронили в общих могилах, причем каждую новую делали шире и глубже предыдущей, дабы она могла вместить больше тел. Покойников погребали десятками, не обмыв и не завернув в саван. Лишь немногие удостаивались чести иметь надгробный камень. Печаль стала роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Живые не считали нужным оплакивать усопших, ибо не сомневались, что вскоре и сами последуют за ними. Время дать волю скорби наступит лишь тогда, когда чума уйдет, рассуждали люди. Тогда уцелевшие родственники ее жертв смогут наконец облегчить слезами горе, терзающее их сердца. А сейчас печаль лучше припрятать подальше, запереть в тайнике души, словно солонину и сушеный перец в темном погребе.

Корабли, входившие в гавань, отправлялись в обратный путь неразгруженными. Караваны обходили Стамбул стороной. Болезнь пришла с Запада, откуда, как известно, приходит все зло. На путешественников, из каких бы краев они ни прибыли, смотрели с подозрением. Странствующие дервиши, кочевники, цыгане, бродяги возбуждали всеобщую ненависть.

В середине лета болезнь поразила великого визиря Айяса Мехмед-пашу – человека, которого считали всемогущим. Смерть его взбудоражила весь сераль. Выяснилось, что стены дворца, сколь бы прочны и высоки они ни были, не могут защитить его обитателей от чумы. Через несколько дней заболели несколько наложниц, и покои гарема накрыло темное покрывало страха. Ходили слухи, что Хюррем заперлась в своей опочивальне вместе с детьми и не впускает к себе никого, кроме султана. Супруга правителя собственноручно готовила пищу и даже сама стирала, ибо не хотела, чтобы кто-нибудь из слуг приближался к ней.

В зверинце умерли трое работников, все молодые. Тарас Сибиряк не заболел, ибо почти не выходил из своего сарая, и то, что смерть милует старика, казалось всем вопиющей несправедливостью. Разгул чумы продолжался, но времена, когда жители города сидели взаперти, миновали. Теперь они собирались в мечетях, церквях и синагогах, чтобы молиться и каяться, каяться и молиться. Мысль о том, что чума – это кара за греховные деяния и помыслы, все прочнее укоренялась в сердцах. Люди предавались пороку и тем возбудили гнев Господень. Они пошли на поводу у своей плоти, а плоть, как известно, развратна и похотлива. Неудивительно, что человеческие тела ныне расцветают черными розами.

Сердце Джахана судорожно сжималось, когда он слышал подобные речи. Он и верил им, и не верил. «Неужели Бог создал людей такими слабыми и несовершенными лишь для того, чтобы покарать их за это?» – с недоумением спрашивал он себя.

– Мы сбились с пути, – говорили имамы.

– Грех переполнил этот мир, – твердили христианские священники.

– Мы должны покаяться, – призывали раввины.

И люди тысячами следовали их призывам. Многие в те страшные дни сделались набожными и благочестивыми, хотя никто не мог превзойти благочестием султана. Вино находилось под строжайшим запретом, а виноделов подвергали строгому наказанию. Музыкальные инструменты сожгли на кострах. Таверны закрыли, двери борделей опечатали, притоны курильщиков опиума были пусты, как скорлупа гнилого ореха. Проповедники без конца повторяли, что грех и воздаяние переплетены в этом мире так же тесно, как пряди в косах одалиски.

А потом люди вдруг разуверились в том, что причиной мора являются их собственные дурные деяния. Это неверные, гяуры, еретики – словом, заклятые враги истинного Бога и истинной веры – наслали заразу на город. Страх превратился в негодование, негодование – в ярость. А ярость подобна раскаленному углю, который невозможно удержать в руках: необходимо швырнуть его в кого-то.

В июле в еврейском квартале, расположенном у башни Галата, начала орудовать настоящая банда. Двери мазали дегтем, на местных жителей нападали, а раввина, который пытался вразумить злоумышленников, забили дубинками до смерти. По городу поползли слухи, что иудеи отравили все колодцы, источники и ручьи в городе, тем самым вызвав чуму. Десятки евреев были арестованы и признались в совершенном преступлении. То, что сделано это было под пытками, казалось мелочью, не заслуживающей внимания. Как видно, евреев недаром изгнали из городов Саксонии, говорили люди. Не зря их сжигают на кострах в землях франков. Это племя приносит с собой несчастья и беды, ибо на нем лежит тень проклятия. Жиды похищают детей, чтобы использовать их кровь в своих зловещих ритуалах. Обвинения набирали мощь, подобно речному потоку во время половодья. В конце концов Сулейман издал фирман – указ, запрещающий распространять клеветнические измышления по поводу кровавых иудейских обычаев. Султан запретил преследовать представителей этого народа как отравителей, и постепенно волна ненависти к евреям улеглась.

Иудеи тут ни при чем, слышалось теперь со всех сторон. Виноваты христиане. Они так любят грязь, что никогда не ходят в хаммам. Совокупившись со своими женами, они никогда не подмываются. Христиане пьют спиртное, усугубляя этот тяжкий грех тем, что называют вино кровью Иисуса – пророка Исы, которого имеют дерзновение именовать Богом. И что хуже всего, эти люди едят свинину – мясо поганого животного, которое валяется в своих собственных испражнениях и питается тухлятиной, кишмя кишащей червями. Разумеется, именно пожиратели свинины стали причиной чумы, сомнений тут быть не может. И головорезы, прежде устраивающие побоища на еврейских улицах, переметнулись в христианские кварталы.

А через несколько дней толпа уже жадно внимала речам некоего шорника из Эйюпа, взявшего иудеев и христиан под свою защиту. «И те и другие чтут Писание, – заявлял он, – и хотя толкуют его ошибочно, однако вовсе не они являются источником зла. Виновники чумы – суфисты, с их нечестивыми завываниями и телодвижениями. Кто может быть опаснее людей, которые называют себя мусульманами, но при этом искажают самую сущность ислама? Разве последователи суфизма не признаются в том, что не боятся ада и не стремятся попасть в рай? Разве они не обращаются к Всевышнему без должного благоговения, словно считают Его равным себе? Более того, у них хватает наглости заявлять, что они носят Бога в груди, под своими грязными одеяниями. Именно богохульство суфистов и навлекло на город гнев Аллаха!» После этого на улицах началась охота за еретиками, на которую субаши смотрели сквозь пальцы, не чиня головорезам с дубинками никаких препятствий.

В пятницу, после большого богослужения, правоверные двинулись в поход по извивистым улицам Перы. Мужчины и мальчики, достигшие семилетнего возраста, шли с факелами в руках. Толпа, разрастаясь от квартала к кварталу, превращалась в бурный поток. Ревнители чистоты нравов врывались в дома, пользующиеся дурной репутацией, вытаскивали за волосы проституток и сводниц и предавали притоны разврата огню. Одну шлюху, настолько толстую, что она с трудом передвигалась, привязали к столбу и высекли, превратив ее жирные ягодицы в кровавое месиво. Обнаружив в одном из притонов гермафродита, беднягу раздели донага, обрили и, оплевав с ног до головы, сунули в бочку с дерьмом. Но особое неистовство мстителей возбудила некая карлица, которая, по слухам, находилась в тесных сношениях с главным белым евнухом и являлась важной потайной пружиной многих интриг. На следующее утро стая бродячих собак обнаружила злополучную карлицу плавающей в собственной крови и перемазанной фекалиями. Лицо ее было разбито, все ребра переломаны, но каким-то непостижимым образом в женщине еще теплилась жизнь.

Лишь после того, как стало ясно, что уличные мстители готовы обрушить свою ярость на представителей высших сословий и угроза совершить набег на дворец может стать реальностью, субаши решили вмешаться. Одиннадцать зачинщиков беспорядков были арестованы. В тот же день они были повешены, а тела их выставили на всеобщее обозрение. К тому времени чума наконец оставила город. За то время, пока она свирепствовала в Стамбуле, пять тысяч семьсот сорок два человека перекочевали из своих жилищ на кладбище.

Примерно в то же время Джахан получил еще одно послание, на этот раз подписанное капитаном Гаретом. Через дворцового поваренка мальчик передал капитану несколько монет, надеясь, что тот на время оставит его в покое. Джахан был настолько поглощен собственными неприятностями, что пропускал мимо ушей печальные городские новости.

Меж тем место покойного великого визиря занял Лютфи-паша, тот самый человек, что некогда отыскал мастера, сумевшего возвести мост через реку Прут, но впоследствии разошелся с зодчим во мнениях. А поскольку главный придворный строитель к тому времени уже достиг преклонных лет, место его занял не кто иной, как архитектор Синан. По городу ходили слухи, что эти двое, визирь и зодчий, не слишком хорошо ладят друг с другом и ныне волею судьбы они поставлены в такое положение, что схватки просто не избежать. По всей видимости, Бог хочет узнать, кто из них сильнее, говорили люди.

* * *

Величественный Ипподром, краса и гордость Стамбула, был местом, где на протяжении не одной тысячи лет устраивались празднества, собиравшие шумные толпы зрителей – мужчин всех возрастов. Если зрелище приходилось им по душе, они разражались одобрительными возгласами и смехом; если же представление не нравилось – сопровождали его громким топотом и проклятиями, бросая на арену все, что попадалось под руку. Со времен императора Константина нравы толпы почти не изменились: она по-прежнему жаждала развлечений, но угодить ей было делом нелегким.

На одной из трибун, посреди деревянных скамей, возвышалась ложа, огороженная позолоченными перилами. Там, на высоком кресле, открытый всем взорам, восседал султан Сулейман: высокий худощавый человек с длинной шеей и жидкой бородой. За креслом султана стояли великий визирь Лютфи-паша, недавно женившийся на сестре повелителя, и прочие члены дивана. В глубине ложи сидела султанша Хюррем, окруженная своими служанками. Парчовые занавеси скрывали их от посторонних глаз. Всем прочим женщинам, за исключением супруги правителя и ее приближенных, вход в ложу был заказан.

Иноземные посланники находились в отдельной ложе. Посол Венеции сидел, напряженно выпрямившись. Взгляд у него был отсутствующий, а на кафтане сверкала сапфировая брошь, что не ускользнуло от внимания Джахана. Рядом с венецианцем разместились: посол Рагузы, посланник из Флоренции, где правило семейство Медичи, подеста Генуи, легат польского короля и знатные путешественники, прибывшие из земли франков. Чужестранцев легко было отличить от жителей Стамбула не только по диковинным нарядам, но и по особому выражению лиц, на которых недоверие смешивалось с пренебрежением.

Празднество продолжалось вот уже несколько дней. По ночам город сиял, словно глаза новобрачной. Огни ламп, факелов и фейерверков взрывали темноту. Бесчисленные каики, подобно кометам, скользили по водам бухты Золотой Рог. Торговцы сладостями предлагали гуляющим леденцы в виде птиц и зверей. Улицы были увешаны цветочными гирляндами. Накануне на скотобойне было заколото столько баранов, что вода в ручье, протекавшем поблизости, покраснела от крови. Разносчики сновали в толпе с подносами, на которых лежали горы риса, приправленного курдючным жиром. Даже тот, кто уже набил живот до отказа, не мог устоять перед шербетом и зерде[13] – лакомствами, способными соблазнить и сытого. И богатые и бедные угощались этим блюдом с равным удовольствием.

Сегодня два султанских отпрыска проходили через ритуал обрезания вместе с сотней других мальчиков незнатного происхождения. Утром сыновья ремесленников, каменщиков и уличных торговцев вместе с сиятельными особами ожидали, когда наточенное лезвие отсечет их крайнюю плоть. Теперь этот волнующий момент остался позади. Некоторые мальчики украдкой всхлипывали, вспоминая о потрясении и боли, которые им довелось испытать, другие же, успев позабыть о неприятном, смеялись, наблюдая за представлением театра теней, устроенным специально в их честь.

Джахан был бы не прочь слиться с беззаботной толпой гуляющих, но предстоящее выступление, назначенное на последний день праздника, не давало ему покоя. Рано утром он пригнал слона в сарай, расположенный поблизости от Ипподрома. Чоту пришлось заковать в цепи, что было ему совсем не по нраву. Впрочем, съев гору яблок, слон утешился и пришел в бодрое расположение духа. Джахану, который буквально места себе не находил от волнения, оставалось только завидовать невозмутимости своего питомца. За минувшую ночь мальчик глаз не сомкнул, губы его кровоточили, потому что он каждую минуту беспокойно покусывал их.

Все прочие животные: львы, тигры, обезьяны, страусы, газели и жираф, недавно доставленный из Египта, – уже приняли участие в шествии. Жонглеры, пожиратели огня и канатоходцы продемонстрировали публике свое искусство. Потом настал черед парада гильдий: камнерезы несли свои молотки и резцы, садовники везли повозки с розовыми кустами, строители тащили миниатюрные модели мечетей, которые они возвели. Во главе гильдии строителей выступал Синан в роскошном шелковом халате, обшитом мехом горностая. Он заметил Джахана и приветствовал его улыбкой. Мальчик улыбнулся бы в ответ, не будь он так поглощен неотвязной тревогой.

Наконец решительная минута настала. Шепча про себя молитву, Джахан открыл двери сарая и выпустил Чоту. Они миновали обелиск, еще в незапамятные времена привезенный из Александрии императором Феодосием, и вышли на дорогу, утоптанную тысячами человеческих башмаков и лошадиных подков. Солнечный свет играл во множестве маленьких зеркал, вшитых в попону Чоты. Эту роскошную попону из зеленого бархата с пурпурным узором подарила слону Хюррем.

Увидев слона, зрители разразились радостными возгласами. Джахан важно выступал впереди и вел Чоту за поводья, хотя на самом деле слон сам решал, с какой скоростью ему двигаться. Они остановились напротив ложи султана. Несмотря на волнение, мальчик не удержался и бросил взгляд на повелителя. Лицо Сулеймана было совершенно непроницаемым. По левую руку от него за парчовыми занавесями сидела супруга. Джахан, конечно, не мог видеть Хюррем, но ему показалось, будто бы он ощущает на себе ее презрительный взгляд. Мысль о том, что прекрасная Михримах, возможно, тоже здесь и наблюдает за погонщиком, лишь усилила его тревогу. Во рту у Джахана пересохло, а все внутренности судорожно сжались. Дрожа как лист, он согнулся в низком поклоне.

Выпрямившись, мальчик трясущимися пальцами извлек из кармана моток яркой шерсти. Бросил его слону. Тот поймал клубок хоботом и швырнул назад погонщику. Этот трюк они повторили несколько раз. Потом настал черед сверкающих колец, которые в свое время принесла мальчику Михримах. Джахан бросал их слону по одному, а Чота, поймав кольцо и помахав им в воздухе, пренебрежительно отшвыривал его прочь, как ненужную безделку. При этом он покачивался из стороны в сторону, неуклюже пританцовывая. Трибуны взорвались от хохота. Джахан взял трость и погрозил слону. Чота замер, как будто устыдившись. Это тоже было частью представления. В знак примирения Джахан протянул слону яблоко. Чота не остался в долгу: оторвал хоботом цветок нарцисса, прикрепленный к куртке погонщика, и вручил его Джахану. Смех на трибунах стал еще громче.

Очередь была за новым трюком. Джахан, держа голову очень прямо, положил себе на макушку трость. Добавил к ней еще одну, потом еще. Когда число тростей достигло семи, он скомандовал:

– Ап!

Слон обвил хобот вокруг талии погонщика и поставил того себе на спину так осторожно, что ни одна трость не упала.

– Ап! – снова крикнул мальчик.

Чота медленно опустился на четвереньки. Джахан по-прежнему стоял у слона на спине, ощущая, как ветерок сушит капли пота у него на лице. У слонов нет коленных суставов, и стоять на четвереньках им очень трудно. Джахан надеялся, что султан Сулейман Великолепный, властелин мира, поймет и оценит это. Когда слон выпрямился, погонщик с видом победителя раскинул руки и издал торжествующий клич. В то же мгновение на песок у ног слона упал какой-то предмет. Джахан спрыгнул со спины Чоты и поднял мешочек, наполненный золотыми монетами. То был щедрый дар султана. Погонщик согнулся в поклоне чуть не до земли. Публика ревела от восторга.

Наступило время завершающей части. Тут должно было разыграться целое сражение. Слону, символизирующему ислам, предстояло вступить в битву с кабаном, символизирующим христианство. Обычно в подобных представлениях участвовали медведь и свинья, но на этот раз почетная роль досталась Чоте – слон, несомненно, превосходил медведя величием да к тому же был любимцем публики.

Когда Джахан увидел огромного клыкастого кабана, нетерпеливо роющего землю копытами, по спине у него пробежали мурашки. Конечно, размерами противник сильно уступал слону, но вот по части свирепости Чота вряд ли мог с ним тягаться. Как только кабана освободили от цепей, он стрелой полетел к слону и погонщику и пропорол бы Джахану бедро клыками, не отскочи тот в сторону. Зрители орали и визжали. Разумеется, их фаворитом был белый слон, выступающий в этой битве за истинную веру. Но Джахан догадывался: если удача начнет отворачиваться от Чоты, публика тут же лишит его расположения и удостоит своей благосклонности дикого вепря.

Слон, казалось, не понимал, что от него требуется. К ужасу погонщика, он словно прирос к месту, полузакрыв глаза. Джахан заорал во всю глотку и огрел слона тростью. От угроз он перешел к посулам, обещая Чоте горы фруктов и купание в грязи. Но ничего не действовало. Слон, на поле битвы проявивший себя безжалостным воином, не желал сражаться с кабаном.

А кабан, утративший к неподвижной громадине всякий интерес, кругами носился по арене. Наконец он избрал своей жертвой Джахана и сбил того с ног.

– Эй! Эй! – Откуда ни возьмись на арене появился Мирка, укротитель медведей.

Криками он пытался привлечь внимание кабана. В руках Мирка сжимал копье, а его подопечный следовал за ним по пятам. В отличие от Чоты, медведь хорошо знал, чего от него хотят. Он издал грозный рык, и кабан, заурчав, бросился на него. Все происходящее виделось Джахану как в тумане. Рев и рычание животных тонули в возбужденном гуле трибун. Медведь поднял лапу с жуткими, специально наточенными когтями и одним ударом распорол кабану брюхо. Внутренности злополучного вепря вывалились наружу, испуская пар и тошнотворный запах. Задние ноги кабана судорожно били по земле. Прежде чем испустить дух, он завопил столь пронзительно, что даже привычные ко всему зрители зажали уши. Трудно было поверить, что этот душераздирающий крик издал зверь, а не духи ада. Мирка с видом триумфатора наступил на подыхающего вепря и помахал публике. На землю упал еще один мешочек с золотом. Мирка схватил награду, взглянул на Джахана, и по его губам скользнула злорадная ухмылка, которую он не счел нужным скрыть. Мальчик понурил голову, чувствуя себя ничтожным и жалким, как мышь. В этот момент ему отчаянно хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила его, скрыв страшный позор.

Однако слон, до сей поры демонстрировавший столь неуместное миролюбие, пришел в ярость. В значительной степени этому способствовали камни, которые швыряли в него разочарованные зрители. Огромные уши Чоты пришли в движение, и он возмущенно затрубил. Зрители, довольные произведенным эффектом, стали кидать в него что ни попадя – тухлые овощи, палки, деревянные ложки, металлические ножны. Напрасно Джахан умолял своего подопечного успокоиться. Шум вокруг стоял такой, что его голос казался не громче комариного писка.

Неожиданно слон устремился к трибунам. Джахан побежал за ним, крича и размахивая руками. Веселье, царившее на трибунах, сменилось испугом. Зрители, вопя от страха, бросились врассыпную, сбивая с ног и затаптывая тех, кто оказался недостаточно проворным. Джахан наконец догнал слона и схватил его за хвост. Разгневанный зверь вполне мог прикончить надоедливого погонщика, но сейчас мальчику было на это наплевать. Стражники с мечами и копьями уже бежали к Чоте, хотя, судя по их растерянным лицам, они не представляли, как действовать в подобной ситуации. Слон снес ограждение и вломился в ложу, где сидели чужеземные посланники. Венецианский посол заметался и упал, растянувшись во весь рост. Кто-то наступил на него, раздался треск бархатного кафтана. Джахан увидел, что сапфировая брошь валяется на полу. Пользуясь всеобщей паникой, мальчик незаметно поднял драгоценность и спрятал ее за поясом.

Когда погонщик снова вспомнил про слона, тот был уже у самой ложи султана. Венценосный повелитель не счел возможным спасаться бегством. Он восседал в своем кресле, неподвижный, как скала. Ни один мускул не дрогнул у него на лице, словно вокруг ровным счетом ничего не происходило. Великий визирь никак не мог тягаться в выдержке со своим повелителем. С обезумевшим взором и пеной у рта он выкрикивал какие-то бессмысленные приказы. Ощутив запах страха и ненависти, исходящий от этого человека, Чота устремился к нему. Хоботом он сбил с головы Лютфи-паши роскошный тюрбан и подбросил его в воздух, будто демонстрируя очередной трюк.

– Стража! – завопил великий визирь.

Краешком глаза Джахан заметил, как один из лучников целится в голову слону. Он бросился к стражнику как раз в тот момент, когда последний выпустил стрелу.

Резкая боль пронзила правое плечо Джахана. Он отчаянно заверещал, рухнул на землю и лишился чувств. Услышав голос погонщика, слон резко остановился. Люди, толпившиеся вокруг, – тоже. Какофония звуков, только что бушевавшая на Ипподроме, внезапно сменилась напряженной тишиной. Все взоры были устремлены на истекающего кровью мальчика. И тут султан сделал то, чего никто от него не ожидал. Он неспешно встал и засмеялся.

Страшно представить себе, какие кары обрушились бы на слона и погонщика, если бы Чота избрал своей жертвой не великого визиря, а властелина мира. Но смех султана спас их. Кто-то подобрал с земли грязный и помятый тюрбан и почтительно вручил его Лютфи-паше. Великий визирь схватил свой головной убор, но надевать не стал. Постепенно все зрители вернулись на свои места. Чота затопал к выходу так невозмутимо, как будто причиной всеобщего переполоха был вовсе не он.

* * *

– Как видно, ты спятил, безмозглая скотина! – кричал Джахан Чоте из носилок, на которых его несли домой. – Можешь не сомневаться, эта дурацкая выходка тебе даром не пройдет! Самое малое, что теперь тебе сделают, – это отрежут яйца. А может, тебя зарубят на мясо и подадут к столу с капустой и луком! А я по твоей милости заживо сгнию в тюрьме!

Попадись ему сейчас ведро, мальчик с удовольствием пнул бы его. Окажись под рукой ваза, он с наслаждением расколотил бы ее на куски. Но никаких предметов, на которых можно было бы сорвать гнев, рядом не имелось. К тому же у него отчаянно болело плечо. Впрочем, страх, терзавший его сердце, был так силен, что заглушал боль. И хотя Джахан осыпа́л ругательствами слона, но в случившемся он обвинял главным образом себя, и это было особенно мучительно.

Когда погонщика доставили в зверинец, Олев сначала бросил взгляд на его бледное лицо, потом внимательно посмотрел на стрелу, торчавшую из раны, и кивнул близнецам-китайцам. Оба бесшумно исчезли и вскоре вернулись с мешочком опиума.

– Что ты собираешься делать? Зачем все эти ножи? – испуганно спрашивал Джахан, наблюдая, как его старший товарищ выкладывает на поднос разнообразные лезвия.

Шея у мальчика онемела, губы пересохли, а кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок.

– Ты слишком любопытный, – отрезал Олев. – Я намерен вытащить эту штуковину.

– Но каким образом?

Ответа не последовало. Олев заставил мальчика выпить маслак – отвратительно пахнущий зеленоватый отвар сухих листьев конопли. Едва Джахан сделал первый глоток, голова у него пошла кругом, а когда он допил последнюю каплю отвара, мир вокруг стал до странности ярким и переливающимся. Опиум растерли в кашицу и смазали им рану. После этого Олев и китайцы вынесли Джахана в сад, где было намного светлее, чем в сарае.

– Прикуси это! – приказал Олев.

Джахан послушно сжал зубами тряпку, которую ему сунули в рот. Впрочем, толку от этого было мало. Когда стрелу вытаскивали, он так отчаянно верещал, что птицы, сидевшие на ветвях, с испуганными криками взвились в воздух.

* * *

Вечером того же дня, когда Джахан чуть живой лежал на своем тюфяке, в дверях появился архитектор Синан. Точно так же, как в памятную ночь после сражения, он уселся на пол рядом с мальчиком и поинтересовался:

– Ну что, рана сильно болит?

Вместо ответа Джахан сморщился, на глазах его выступили слезы.

– Тебе не нравится развлекать народ, верно? – произнес Синан. – Трюки не слишком тебе удаются. И все же каждый, кто видел тебя вчера, понял, что смелости тебе не занимать. И что ты очень любишь своего слона.

– Как вы думаете, меня накажут?

– Я думаю, ты и так достаточно наказан. И султан это понимает.

– Но… Лютфи-паша меня ненавидит.

– Меня великий визирь тоже не слишком жалует, – понизив голос, заметил Синан.

– Из-за того, что тогда пришлось разрушить мост?

– Из-за того, что я одержал над ним верх. И он этого не забыл. Великий визирь не привык, чтобы с ним спорили. Человек, который окружает себя льстецами, превозносящими его до небес, считает себя оскорбленным, услышав правду.

Они еще долго беседовали в сгустившемся сумраке. Синан расспрашивал мальчика о том, как он жил прежде, и Джахан поведал ему о сестрах, оставшихся дома, о жестоком отчиме и о смерти горячо любимой матери. Впервые с тех пор, как Джахан оказался в Стамбуле, он рассказал о себе правду. Об Индии он не упомянул ни единым словом.

– Ты хочешь вернуться домой? – спросил Синан.

– Да, конечно. Но я хочу вернуться богатым и сильным. Нужно спешить, чтобы убить отчима, прежде чем он станет слишком старым.

– Ты хочешь отомстить за смерть матери?

– Да, Бог свидетель, я поклялся, что сделаю это.

Синан помолчал, погрузившись в раздумья.

– А этот рисунок, что ты мне послал, – чей это дом? – спросил он.

– Верховного муфтия. Я был там в тот день, когда муфтий судил еретика. Мы с Чотой доставили его на площадь. Но, будь моя воля, я кое-что изменил бы в этом доме.

– Это интересно. И что же именно?

– Я заметил, эфенди, что место там ветреное. Поэтому окна в доме маленькие и не пропускают достаточно света. А вот если построить наверху галерею с решетчатой крышей, света будет больше, и тогда женщины смогут любоваться морем, не опасаясь, что их увидят.

Синан вскинул бровь:

– Что ж… я думаю, мысль неплохая.

– Правда? – недоверчиво переспросил Джахан.

– Тебе надо выучиться математике, – сказал Синан. – Тогда ты сможешь делать измерения и расчеты, ведь без этого в нашем ремесле никуда. Я наблюдал за тобой, когда мы строили мост. Парень ты сообразительный, все схватываешь буквально на лету. Из тебя может выйти неплохой строитель.

Слова эти были так приятны Джахану, что он позабыл обо всех своих горестях.

– Мне очень нравилось строить мост, эфенди. И Чоте тоже нравилось. Он скучает, если ему приходится целыми днями стоять в сарае.

– Ты славный парнишка. И я хочу тебе помочь. Хотя, конечно, не один ты такой на свете: славных парнишек в этом мире хватает. – Синан сделал паузу, ожидая, пока смысл его слов дойдет до мальчика, и продолжил: – Если ты хочешь достичь успеха на избранном пути, то должен доказать Мирозданию, что достоин этого успеха больше, чем кто-либо другой.

«Что за диковинные вещи говорит этот человек? – пронеслось в голове у Джахана. – Разве можно что-то доказать Мирозданию?!»

Он вопросительно посмотрел на архитектора, ожидая разъяснений. Но тот молчал, молчал так долго, что тишина, казалось, стала осязаемой и заполнила пространство между ними. Наконец Синан заговорил вновь:

– Посмотри вокруг, все люди, которых ты видишь, – потомки Адама. Поэтому разговоры о благородном происхождении – пустой звук. То, кем был твой отец, не имеет значения. Даже самый бедный и безродный человек сумеет возвыситься, если будет работать не жалея сил. Ты понял? – Джахан склонил голову в знак согласия, а Синан продолжал: – У тебя есть способности, но тебе еще очень многому надо научиться. Например, чужеземным языкам. Если ты обещаешь быть прилежным, я добьюсь того, чтобы тебе разрешили ходить в придворную школу. Там учатся мальчики, которым уготовано большое будущее. Ты не должен ни в чем им уступать. Но для этого придется приложить немало усилий.

– Я не боюсь работы, эфенди, – заверил собеседника Джахан.

– Знаю. Но есть еще одно важное условие. Ты должен освободиться от власти прошлого. Ненависть – это клетка, в которой томятся человеческие дарования. Сломай клетку, и твой дар воспарит к небу, как птица. Архитектура, подобно зеркалу, отражает гармонию и равновесие, которыми проникнуто мироздание. Если в твоей душе нет гармонии и равновесия, ты не способен созидать.

– Эфенди, а позвольте спросить… – пробормотал Джахан, чувствуя, как щеки его пылают. – Почему вы решили мне помочь?

– Когда я был мальчишкой примерно твоего возраста, мне посчастливилось встретить хорошего наставника. Он давно уже покинул этот мир, да упокоит Бог его душу. Единственный способ отблагодарить его – помочь тому, кто в этом нуждается. – Синан помолчал и добавил: – Кроме того, внутренний голос подсказывает мне: ты не тот, кем хочешь казаться. Со слоном вы как братья, это верно. И все же ты не погонщик. Ты что-то скрываешь. И сегодня ты тоже не открыл мне всей правды.

– Так оно и есть, эфенди, – прошептал Джахан, избегая встречаться взглядом со своим собеседником.

– День выдался тяжелый, и тебе надо отдохнуть, – со вздохом сказал Синан. – У нас еще будет немало случаев поговорить.

После того как архитектор ушел, Джахан еще долго лежал без сна. Слезы текли у него из глаз и катились по щекам. Он чувствовал, что его терзает боль, но причиной этой боли была отнюдь не рана.

* * *

Придворную школу, расположенную в третьем внутреннем дворе, посещали триста сорок два ученика. То были наиболее способные юноши из числа тех, кого набрали по системе девширме.[14] В школе этой углубленно изучали Коран, законы ислама, хадис,[15] философию и историю пророков. Помимо этого, там преподавали математику, географию, астрономию, логику, ораторское искусство, а также иностранные языки, дабы выпускники школы не заплутали в том хаосе, в который превратился мир после Вавилонского столпотворения. В зависимости от склонностей и способностей ученики занимались также искусством стихосложения, музыкой, каллиграфией, резьбой по слоновой кости, чеканкой, керамикой, инкрустацией по дереву и оружейным мастерством. Некоторым питомцам этой школы удавалось со временем занять высокие посты в правительстве и в армии. Другие же становились архитекторами и учеными.

Все учителя здесь были мужчинами, некоторые евнухами. Наставники не расставались с палками, без промедления наказывая подопечных за малейшую оплошность. Школьные правила были строги, в классах царила тишина. Среди мальчиков можно было встретить выходцев из греческих, албанских, болгарских, сербских, боснийских, грузинских и армянских семей, но среди них не было ни одного турка, курда, перса или цыгана.

Поначалу учеба давалась Джахану с трудом, и он каждый день ожидал, что его вышвырнут из школы. Но неделя сменяла неделю, а его все не исключали. Рамадан в тот год выпал на середину лета. Дни стояли жаркие и тихие, а ночи, напротив, были пронизаны звуками и ароматами. Лавки работали допоздна; вечерами, после захода солнца, толпы народа наполняли ярмарки.

Постились все: янычары, ученые, ремесленники, нищие, даже курильщики опиума. Но вот уже Ид аль-Фитр, праздник разговения, остался позади, а о белом слоне и его погонщике все словно забыли. Джахан впал в уныние. Он подозревал, что за этим скрываются козни великого визиря. Несомненно, Лютфи-паша не простил слону его выходки на Ипподроме и решил отомстить обоим – и зверю, и мальчику. Джахан даже не догадывался о том, что над головой великого и могущественного Лютфи-паши – второго человека в империи, породнившегося с султаном благодаря женитьбе на его сестре, – сгустились грозовые тучи.

* * *

Все началось в публичном доме поблизости от башни Галата. Некая шлюха, получившая за белизну кожи прозвище Каймак, то есть Сливки, отказалась подняться в спальню с гостем – богачом, известным своим буйным нравом. Мужчина ударил ее. Не удовлетворившись этим, он выхватил плеть, которую принес с собой из дома, и начал сечь строптивую женщину. Согласно неписаным законам стамбульских публичных домов, этот его поступок уже выходил за рамки дозволенного. Право посетителя избить шлюху этими неписаными законами ни в коей мере не оспаривалось, но одно дело избить, и совсем другое – высечь, как лошадь. Все, кто был в борделе, бросились на помощь Каймак. Наглеца оттащили от жертвы и измазали испражнениями. Он удалился с позором, исполненный желания отомстить. Полыхая яростью, этот человек сообщил о нанесенном ему оскорблении городскому кади. Но тот, опасаясь разозлить проституток, занял уклончивую позицию. Через некоторое время слухи об этом происшествии достигли ушей Лютфи-паши.

Великий визирь считал, что процветанию разврата давно уже пора положить конец, и намеревался закрыть все публичные дома в городе. Их распутных обитательниц он собирался выслать в дальние края, откуда они вряд ли сумеют вернуться в Стамбул. Случай с высеченной проституткой и оскорбленным посетителем борделя он воспринял как повод преподать урок всем продажным женщинам, которых в столице империи развелось слишком много. Лютфи-паша решил, что шлюха сия будет примерно наказана. Отменив постановление кади, великий визирь объявил, что Каймак, и только Каймак, является виновной стороной и будет подвержена отсечению гениталий. После этого ее посадят задом наперед на осла и провезут по городским улицам, дабы все увидели, какая суровая кара ожидает падших женщин.

Никогда прежде в Стамбуле и слыхом не слыхивали о подобных наказаниях. Когда Шах Султан, сестра султана Сулеймана, узнала об участи, на которую ее муж обрек несчастную женщину, она пришла в ужас. Шах Султан привыкла, что малейшее ее желание незамедлительно выполняется, и обратилась к своему супругу, великому визирю, с просьбой смягчить наказание. Она решила, что подобный разговор следует завести после ужина, когда Лютфи-паша, ублаготворив свой желудок, придет в доброе расположение духа. В тот день сестра Сулеймана приказала приготовить любимые блюда великого визиря – суп с потрохами, крестьянскую похлебку с луком, узбекский плов с изюмом и орехами.

После того как слуги вынесли прочь низкий столик с остатками ужина, омыли руки своих господ розовой водой, налили им ароматного кофе и бесшумно исчезли за дверью, Шах Султан протянула, не глядя на мужа:

– В городе только и разговоров что об этой несчастной проститутке.

Великий визирь ничего не ответил. Лучи заходящего солнца, проникавшие сквозь занавеси на окнах, окрашивали комнату в причудливые тона.

– Это правда, что ее ожидает невероятно жестокое наказание? – проворковала Шах Султан.

– Что посеешь, то и пожнешь, – отрезал Лютфи-паша.

– Но не слишком ли сурово поступят с этой женщиной?

– Слишком сурово? Не думаю. Она лишь получит то, что заслужила.

– Неужели в твоем сердце нет сострадания, о мой возлюбленный супруг? – спросила Шах Султан, и в голосе ее послышались нотки презрения.

– Сострадание я приберегаю для тех, кто его заслуживает, – последовал ответ.

Рассерженная женщина резко поднялась и произнесла слова, которые могла позволить себе только сестра султана:

– Сегодня ночью двери моей опочивальни будут закрыты для тебя. И завтра, и во все последующие ночи тоже.

Лютфи-паша побледнел. К тому времени он уже понял, что высокородная супруга оказалась настоящим проклятием его жизни. Как глупы были люди, завидовавшие его удачной женитьбе! На самом деле такого счастья, как брак с сестрой или дочерью Сулеймана Великолепного, можно было пожелать лишь заклятому врагу. Поскольку сестра султана никогда не смирилась бы с участью второй жены, Лютфи-паша вынужден был развестись со своей первой супругой, которая в течение многих лет была ему верной спутницей и родила четверых детей. Однако новая жена ни в малой степени не питала к нему благодарности за жертву, которую он принес. В душе ее не было ни капли покорности, она не знала, что значит угождать мужу. Все его поступки вызывали у нее осуждение или недовольство, Султан Шах не стеснялась укорять супруга даже в присутствии слуг. И неудивительно, что сейчас в крови великого визиря кипело накопившееся раздражение, которое нашло выход в опрометчивых словах.

– Твоя постель никогда не была для меня желанной, – отчеканил он.

– Как ты смеешь говорить мне такое? – дрожащим от негодования голосом вопросила Шах Султан. – Ты, слуга моего брата!

Лютфи-паша, понимая, что зашел слишком далеко, дернул себя за бороду и вырвал несколько волосков. А строптивая супруга заявила:

– Если я узнаю, что ты осуществил свой замысел и подверг бедную женщину беспримерно жестокому наказанию, которое замыслил, тебе больше не быть моим мужем. Можешь в этом не сомневаться!

И с этими словами женщина вышла из комнаты, предоставив великому визирю в одиночестве изнывать от гнева и досады.

Хотя разговор закончился ничем, Шах Султан, как и многие горожане, ожидала, что Лютфи-паша дарует обвиняемой свободу. Совершив столь милосердный поступок, он убил бы двух зайцев сразу – поселил в грешных сердцах страх и стяжал всеобщее уважение, проявив снисхождение к преступнице. Поэтому, когда однажды прохладным утром глашатаи возвестили, что сегодня приговор будет приведен в исполнение, супруга великого визиря почувствовала себя обманутой. В тот же день, вернувшись домой, Лютфи-паша встретил полыхающий ненавистью взгляд жены.

– Ты покрыл себя несмываемым позором, – процедила она, не обращая внимания на то, что слуги могли слышать ее слова. – Теперь весь город знает, что ты человек без сердца!

– Придержи язык, женщина! Разве так жене полагается разговаривать с мужем?

– Ты еще смеешь называть себя так? Ты не муж и не мужчина! Тот, кто издевается над беззащитными женщинами, не заслуживает этого звания!

Не в силах сдержать ярости, Лютфи-паша схватил жену, прижал к стене и ударил по лицу.

– Я не останусь с таким чудовищем, как ты! – воскликнула она, заливаясь слезами, и осыпала великого визиря эпитетами столь уничижительными, что даже самые завзятые сплетники не решались повторить ее слова вслух.

Обезумевший Лютфи-паша потянулся за булавой, желая лишь одного – любым способом прервать поток оскорблений. Но в этот момент в комнату ворвался чернокожий евнух, а вслед за ним – служанки, поломойки, судомойки, повара и поварята. Общими усилиями они связали великого визиря, заткнули ему рот кляпом и, поощряемые своей госпожой, избили его.

На следующее утро султан Сулейман узнал, что великий визирь пытался убить его сестру булавой. После этого звезда Лютфи-паши закатилась. Лишенный и положения, и состояния, он получил приказ незамедлительно отправляться в ссылку, в далекую Демотику. Бывшему великому визирю не позволили даже собрать вещи и попрощаться с кем-либо из тех, кого он раньше считал друзьями.

Джахан в удивлении внимал долетавшим до него слухам. Прежде он не задумывался о том, как резко может измениться участь человека и сколь стремительным бывает падение с высоты. Судьба не милует даже тех, кого раньше осыпала милостями. Не исключено, что к своим бывшим любимчикам она бывает особенно жестока. Возможно, наш жизненный путь подобен спирали, по которой мы то поднимаемся вверх, то скользим вниз, размышлял мальчик.

* * *

Однажды, когда Джахан, возвращаясь из школы, подошел к своему сараю, он услышал, как внутри кто-то кашляет. Кровь замерла у мальчика в жилах. Этот кашель был ему слишком хорошо знаком. Войдя внутрь, он увидел капитана Гарета собственной персоной.

– Смотрите, кто пришел! – преувеличенно радостно воскликнул тот. – Давненько мы с тобой не виделись! А я долго болтался по морям и только-только сошел на берег. Дай, думаю, пойду взгляну, как там поживает мой маленький приятель. Наверняка он по мне скучает.

Джахан, опасаясь, что голос выдаст охвативший его испуг, хранил молчание. Капитан Гарет, вне сомнения, был пьян. Дыхание его распространяло кислый запах спиртного. Зубы у моряка были черные, как бочонки с дегтем.

Капитан вперил в мальчика пронзительный взгляд:

– Чего молчишь? Или язык проглотил? Вид у тебя такой, будто ты встретил привидение. Что, не ждал?

– Я и впрямь не ожидал вас увидеть, – выдавил из себя Джахан. – Вас так долго не было.

– Ох, знал бы ты, какие передряги выпали на мою долю! Наш корабль пошел ко дну во время кошмарного шторма, одиннадцать моих парней отправились кормить рыб. Я остался жив, но попал в плен. Потом я подхватил малярию и едва не отдал концы. Короче, парень, я побывал в аду, увидел, что там живется хреново, и решил вернуться обратно на землю. Надеюсь, ты рад меня видеть?

– Рад.

Капитан недоверчиво ухмыльнулся:

– Вот что, парень. Ты ошиваешься здесь уже давным-давно. Наверняка наворовал кучу всякого добра. Покажи скорей, что ты для меня приготовил. Мне известно, что ты стал любимчиком султанской дочурки. И конечно же, сумел этим воспользоваться.

Джахан невольно сморщился, когда капитан упомянул о Михримах. Откуда он узнал о ней? Впрочем, чему удивляться? Здесь даже у стен есть глаза и уши. Стараясь говорить твердо и спокойно, Джахан произнес:

– Эфенди, проникнуть во дворец не так-то просто. Возле каждой двери стоят стражники.

– Хватит болтать. Показывай, что ты для меня припас.

Голос капитана Гарета резал воздух подобно лезвию. Лицо его потемнело, шрам стал багровым.

Все, что ему удалось украсть, Джахан хранил в саду, под кустом сирени. Капитан проворно схватил сапфировую брошь и спрятал ее в карман. Взглянув на все остальное, он издал какой-то сдавленный звук, словно прикусил язык. Джахан не сразу понял, что старый морской волк смеется. Но когда приступ веселья прошел, лицо его стало угрюмым.

– Это всё? Зачем мне эта ерунда! Ты что, издеваться надо мной вздумал, паскудник?

– Я же сказал, во дворец очень трудно…

Одним стремительным движением капитан выхватил кинжал и приставил его к горлу мальчика.

– Ненавижу врунов, – процедил он. – А ты, я вижу, из их числа. Так что придется вспороть тебе глотку. Если только ты не назовешь веской причины, по которой с этим делом стоит повременить.

Кончик лезвия царапал кожу. Джахан несколько раз судорожно сглотнул.

– У меня… есть хорошая новость, – выдохнул он. – Я скоро буду помощником… главного придворного строителя.

– И что из этого?

– Мы станем строить мечети… по приказу султана. Через наши руки будут проходить большие деньги.

Острие кинжала перестало царапать шею. Капитан Гарет отступил на шаг и окинул мальчика испытующим взглядом, словно видел его в первый раз.

– Говори! – приказал он.

– Когда речь идет о мечетях, которые возводит зодчий Синан, султан не скупится. На мрамор для строительства он тратит больше денег, чем на драгоценности и украшения для себя и своей жены.

– Что ж, посмотрим… – хрипло прошептал капитан. – Из дворца тебе не удалось стащить ничего стоящего, авось поживишься на строительстве. Запустишь руки в казенные денежки. И отблагодаришь наконец-то своего спасителя. Я ведь спас тебе жизнь на этом чертовом корабле, надеюсь, об этом ты не забыл? Будь умницей, не вынуждай меня пожалеть об этой маленькой услуге и забрать ее обратно.

– Положитесь на меня, эфенди. Я сумею вознаградить вас за долгое ожидание. Вы будете богаты. Совсем скоро, Иншаллах.

В этот момент Джахан и сам искренне верил в то, что говорил.

* * *

К концу лета в Оттоманской империи вспыхнула эпидемия нового недуга. Он сопровождался язвами, рвотой, жаром и заканчивался смертью. Болезнь эту, которая начиналась с появления красноватых пятен на коже, называли «плевок шайтана». В течение нескольких дней недуг унес множество жизней. Среди жертв смертельной болезни оказался и шехзаде Мехмед, юноша двадцати одного года, старший сын Сулеймана и Хюррем, зеница их очей.

Султан был безутешен. Облаченный в одежды из грубой ткани, он проводил целые дни в молитве, отказываясь кого-либо видеть. Весь Стамбул скорбел вместе со своим повелителем. Светильники горели тускло, разговоры велись приглушенными голосами. Лавки закрывались рано. Никто не играл свадеб, не праздновал бар-мицву, не справлял обряд обрезания. Рыбачьи лодки бесшумно скользили по поверхности воды. Казалось, печаль – это спящий ребенок, которого ни в коем случае нельзя разбудить. Сказители на базарах, горластые уличные торговцы и даже бродячие артисты, которые прежде вставали и ложились с песнями, ныне погрузились в безмолвие. Тишину нарушал лишь шум дождя. Он изливался на землю в таком изобилии, как будто небо тоже плакало, разделяя людскую скорбь.

В один из таких дождливых дней слон и погонщик в первый раз удостоились визита Сулеймана Великолепного.

Горе изменило султана до неузнаваемости. В этом человеке с ввалившимися щеками, опущенными плечами и желтоватой кожей трудно было узнать всесильного повелителя, которого Джахан приветствовал на Ипподроме. Лишь благодаря страже, следующей за Сулейманом по пятам, Джахан догадался, кто оказал им великую честь своим посещением. Он поспешно согнулся в благоговейном поклоне.

– Я помню тебя и твоего слона, – изрек султан.

Джахан невольно вспыхнул, вспоминая события того злосчастного дня.

– Как твое плечо?

– Полностью зажило, о светлейший повелитель.

– А что ест этот огромный зверь? Поведай мне, погонщик.

Джахан исполнил приказ, подробно рассказав о том, какую пищу предпочитает Чота, а также о том, что слон любит купаться в грязи и обливать себя водой. Он чувствовал: это помогает султану немного отвлечься от терзающей его сердце печали.

– Наиболее уязвимое место на теле слона – хобот, – сообщил Джахан. – В хоботе нет костей, одни лишь мускулы, и он одновременно служит слону и носом, и верхней губой, и рукой. Благодаря ему мой подопечный не только дышит и ощущает запахи, но при помощи хобота он также пьет и ест, окатывает себя водой, чешет уши и трет глаза.

Еще Джахан рассказал, что левши и правши бывают не только среди людей, но и среди слонов. Чота, например, левша: он предпочитает действовать левым бивнем.

– Странно, что у такого громадного зверя столь жалкий и тонкий хвост, – заметил султан. – Может, тем самым Аллах желает напомнить, что даже сильнейший из нас имеет свои слабые стороны?

Смущенный Джахан счел за благо промолчать. К счастью, Сулейман продолжал, не дожидаясь ответа:

– Главный придворный строитель сказал, что вы со слоном станете помогать ему в работе.

– Если на то будет ваше соизволение, о светлейший повелитель.

– Что ж, тогда в самом скором времени вы отправитесь на строительство, – заверил мальчика собеседник.

Лишь позднее Джахан выяснил, о каком строительстве говорил властелин мира. Великий султан приказал Синану возвести мечеть в память о своем умершем сыне. Как известно, в этом изменчивом мире все быстротечно и ненадежно, но мечеть из мрамора должна была простоять века.

* * *

И вот 7 сентября, в благоприятный для начала строительства день, скрупулезно высчитанный главным придворным астрономом Такиюддином, Джахан оказался на месте будущей мечети. Он своими глазами видел, как лопата строителя впервые вонзилась в землю. Углы будущего здания были щедро политы кровью сорока овец и сорока баранов, которых принесли в жертву. Мясо этих животных сварили в огромных котлах и раздали бедным и больным проказой. В толпе зрителей, наблюдавших за церемонией, Джахан заметил Эбуссууда-эфенди, в высоченном тюрбане и развевающейся накидке. На лице его лежала печать высокомерия, и это было отнюдь не удивительно, если учесть, что недавно он стал шейхом-уль-ислам. Увидев этого человека, Джахан ощутил, как по спине у него побежали мурашки. Он до сих пор с содроганием вспоминал о суде над еретиком по имени Меджнун-Шейх, о его мягком голосе, прекрасном лице и ясном взгляде. Забыть такой взгляд было невозможно.

Наконец султан и члены дивана, а вслед за ними и все зеваки покинули площадь, предоставив ее в распоряжение рабочих, которых насчитывалось несколько сотен. Приглядываясь к рабочим, Джахан мысленно разделил их на два разряда: тех, кто иногда смотрит тебе в глаза, и тех, кто никогда этого не делает. Последние были галерными рабами: ноги их сковывали кандалы, а тела хранили следы кнута. В прошлом все они были христианами: моряками, крестьянами, пилигримами или путешественниками. Но жизнь их внезапно дала крен, и теперь собственное прошлое казалось этим людям сном. А в настоящем им приходилось с утра до ночи трудиться над возведением мусульманской мечети, получая за это несколько ломтей хлеба и миску жидкой похлебки.

Среди строителей были и такие, кто, подобно Джахану, пришел сюда добровольно. Они получали за каждый рабочий день плату в размере двух аспер, пища их была более сытной и вкусной, чем у галерных рабов, а самое главное, никто не смел их бить или понукать ими. Каменщики, землекопы, плотники, столяры, кузнецы, стекольщики, чертежники – все они принадлежали к определенным ремесленным гильдиям. Писцы записывали все расходы, которых требовало строительство, и впоследствии эти записи тщательно проверяли десятники.

Работа кипела повсюду. Стальные шкивы, лебедки, вороты, тросы – все было в действии. Плотники, по приказу Синана, установили огромный кран, приводимый в движение колесом. Теперь рабочие по нескольку человек крутили колесо, заставляя кран поднимать огромные камни. Джахан решил, что строительная площадка чем-то напоминает палубу корабля. И тут, и там каждый сознавал: любой его промах может свести на нет труд всех остальных. Но успех здесь тоже принадлежит всем, и каждому достанется доля этого успеха, как достается кусочек солонины, плавающий в похлебке. Люди, которые вместе строят дом или ведут корабль по бурным морям, становятся членами особого братства. Они понимают: для того чтобы добиться цели, необходимо объединить усилия. Взаимопонимание, существующее между ними, преодолевает все противоречия. Если хочешь выполнить то, что тебе поручено, волей-неволей придется забыть о неприязни и ссорах и действовать заодно со своим недавним врагом; тот, кто склонен выяснять отношения или оспаривать приказы, вносит в общее дело ненужную сумятицу.

Вскоре Джахан узнал, что строители не менее суеверны, чем моряки. Забивая гвозди, нельзя было свистеть, говорить шепотом или употреблять крепкие выражения. Ведь тот, кто делает это, призывает шайтана, а враг рода человеческого, как известно, никогда не пренебрегает приглашениями. Ну а уж если шайтан пожалует на стройку, то можете не сомневаться: его следы останутся в возводимом здании повсюду и сохранятся до конца времен. В подобные приметы верили не только мусульмане, но и иудеи и христиане. Для того чтобы защитить дом от дурного глаза, они, уходя, оставляли на стене ломоть хлеба и щепотку соли. Все без исключения рабочие были уверены: беременная женщина, прошедшая мимо стройки, принесет им неудачу. Предвестниками несчастья считались, кроме того, люди с заячьей губой, а также рыжеволосые и голубоглазые. Предубеждение против них было столь сильным, что Синан, уступая настояниям рабочих, вынужден был уволить огненно-рыжего каменщика.

Некоторые животные: лягушки, свиньи, хромые козы – тоже пользовались дурной славой. А вот против змей, скорпионов, ящериц, сороконожек и червей строители ничего не имели. Бродячие собаки разгуливали вокруг стройки целыми стаями, и рабочие, за исключением представителей исламской секты Шафии, относились к ним с симпатией, полагая, что собака – верное и благородное животное. На пауков взирали с благоговением: ведь, как известно, пауки спасли пророка Мухаммеда. Убить паука или, хуже того, раздавить его ногой – великий грех. Еще одним животным, приносящим удачу, строители, к великой радости Джахана, считали слона.

Его новые товарищи не сомневались, что земля и небо постоянно даруют им знамения, поэтому они внимательно наблюдали за каждой пролетевшей птицей и разглядывали каждый вырванный корень. Если ветер приносил неприятный резкий запах, они начинали подозревать, что поблизости кто-то готовит колдовское зелье. Добровольцы незамедлительно прочесывали местность, заглядывая во все дома на ближайших улицах, и, как правило, возвращались с испуганным до полусмерти рыбаком, лекарем или же просто древней старухой. Злополучных пленников, обвиненных в чародействе, неизменно намеревались предать смертной казни самым свирепым способом. К счастью, Синан всякий раз успевал вмешаться и убедить строителей отпустить очередного бедолагу с миром.

Хвастаться на строительной площадке тоже считалось дурной приметой. Никому не следовало упоминать о своих успехах, а если кто-то все же совершал такую оплошность, надо было тут же сказать: «Иншаллах». Нельзя забывать: все в руках Божьих и от нас ничего не зависит. Если в городе кого-то публично вздергивали на виселицу, некоторые рабочие непременно отламывали от виселицы щепку и носили ее в качестве амулета. Этот обычай неизменно приводил Джахана в полное недоумение. «Неужели несчастье одного человека способно принести счастье другому?!» – спрашивал он себя.

Синан не пытался опровергать подобные предрассудки, хотя, несомненно, сам и не разделял их. Впрочем, вскоре Джахан выяснил, что учитель тоже не чужд суевериям. У него имелся талисман, с которым он никогда не расставался. Талисман этот представлял собой два кожаных круга, один на другом: нижний из светлой кожи, а верхний – из темной. Прежде чем приступить к строительству, Синан непременно постился три дня. А когда работа была завершена, он всегда оставлял в новом здании какой-нибудь изъян – плитку, прикрепленную обратной стороной, поцарапанную мраморную плиту, камень с небольшой трещиной. Изъян был столь незначительным, что посторонний взгляд никак не мог его заметить, однако сам архитектор помнил: его творение несовершенно, ибо совершенство доступно только Творцу всего сущего.

Одним из десятников, пользующихся особым доверием Синана, был уроженец горных краев Ливана, араб-христианин по прозвищу Снежный Габриэль. Кожа, волосы, ресницы и брови этого человека были белы, как алебастр, а глаза, подобно глазам кролика, краснели на солнце. Новички зачастую отказывались с ним работать, заявляя, что на нем лежит проклятие, но Синан никогда не шел у них на поводу. Во внешности Снежного Габриэля нет ничего зловещего, говорил он, ибо таким его создал Бог, к тому же другого такого хорошего работника не сыскать во всей империи.

Чота оказывал строителям немалую помощь: если требовалось поднять или переместить какую-либо тяжесть, слон был просто незаменим. Как-то раз, когда слон поднимал мраморную колонну, трос, которым она была привязана, порвался. Колонна рухнула вниз, едва не раздавив Снежного Габриэля, который, к счастью, успел отскочить. Но подобные из ряда вон выходящие события были на стройке редкостью. Дни тянулись однообразно, наполненные тяжелым, упорным трудом. Каждое утро слон и его погонщик покидали придворный зверинец и отправлялись на стройплощадку, расположенную поблизости от янычарских казарм. Жители города уже привыкли видеть их на улицах. Но все же иногда зеваки, по большей части дети, ждали появления белого слона. В городе ходило поверье, что земля, по которой ступали ноги этого животного, дарует здоровье и силу, и потому всегда находились желающие собирать комья земли на дороге.

Приглядываясь к людям, которые трудились рядом, Джахан быстро постигал основы мастерства. На учеников Синана он взирал с неизменной завистью, ибо они были значительно ближе к архитектору, чем все прочие.

Учеников было трое. Первый – худой, оливково-смуглый уроженец Анатолии, хромавший вследствие перенесенной в детстве болезни, – носил имя Никола. Однажды увидев любое здание, он был способен изобразить его с точностью до мельчайших деталей. Второй ученик, высокий, широкоплечий, родился в маленькой деревеньке поблизости от персидской границы. Родителей его убили разбойники, так что мальчика вырастил дедушка. Звали его Давуд, и он обладал умом острым, как отточенный кинжал. Третий ученик, по имени Юсуф, был немым. Этот юноша так ловко управлялся с цифрами, что Синан всегда поручал ему проверять свои собственные расчеты. Лицо Юсуфа было гладким и безволосым, а глаза – большими и зелеными. В детстве он сильно обжег обе руки и теперь постоянно носил перчатки из оленьей кожи. Рабочие его недолюбливали, и, если бы не Синан, Юсуфу пришлось бы несладко. Зная об окружавшей его стене неприязни, немой, подобно галерным рабам, вечно ходил, опустив глаза в землю.

Джахан никогда не упускал возможности приблизиться к этим юношам и украдкой заглянуть в их чертежи и рисунки. Вернувшись в зверинец, он пытался воспроизвести то, что видел, рисуя прутиком на песке. В душе его словно бы поселились два человека. Первый хотел лишь одного: добиться, чтобы зодчий Синан сделал его своим учеником. А второй думал о деньгах, которые он обещал украсть, и о побеге, что неизбежно влекла за собой кража. Пропасть между этими двумя людьми была столь глубока, что Джахан сам удивлялся, как они уживаются рядом. Но он знал: недалек тот час, когда ему придется сделать выбор.

* * *

В январе в Стамбул пришли холода. С карнизов свисали сосульки, сказочно красивые, но несущие прохожим опасность. Город дремал под толстым одеялом снега. Тем не менее на стройплощадке по-прежнему кипела работа. Галерные рабы, не имевшие обуви, оборачивали ноги тряпками, из которых выглядывали их красные распухшие пальцы.

Как-то утром слон и погонщик совершали свой обычный путь из дворца на стройку. Неожиданно к ним подбежала собака, которая лаяла так отчаянно, словно хотела что-то им сообщить.

– Давай посмотрим, что нужно от нас этой шавке! – крикнул Джахан, по обыкновению сидевший на шее Чоты.

Слон послушно последовал за дворняжкой. Пес, явно довольный тем, что ему удалось привлечь внимание, свернул налево и привел их на набережную, прямо к кромке замерзшей воды.

– Стой! – скомандовал Джахан.

Но прежде чем приказ сорвался с его губ, Чота вышел на лед, который тут же проломился под его тяжестью. Слон ушел в воду по пояс, а Джахан, по-прежнему сидевший у него на шее, замер от ужаса, ибо увидел, что́ именно хотел им показать пес. В воде, совсем близко от него, плавал распухший синевато-багровый труп. То была женщина, скорее всего наложница; ее длинные распущенные волосы напоминали водоросли. Судя по богатому наряду и драгоценному ожерелью на шее, она принадлежала к знатному дому, возможно даже, жила в серале.

Джахан, моментально решив завладеть ожерельем, приказал слону двигаться вперед. Добыча была совсем близко, но вдруг Чота замер. Погонщик, со всех сторон окруженный водой, пытался заставить слона сдвинуться с места, но тщетно. Чувствуя, что попал в глупое положение, Джахан заорал во всю глотку, призывая на помощь. На его счастье, вскоре на берегу появилась повозка, запряженная осликом. В повозке сидело пятеро цыган. Все они с любопытством наблюдали за происходящим.

– Что, Балабан, поможем? – обратился один из них к другому, рослому малому, сидевшему впереди.

– Да, помоги-ка, пожалуй, бедной женщине.

– Вы что, спятили? – возмутился Джахан. – Она давным-давно мертва. Лучше помогите нам со слоном.

Тот, кого звали Балабан, не выпуская из рук поводьев, поднялся на ноги. Лицо у него было грубое, словно высеченное из камня, а нос кривой, похоже, многократно перебитый в драках. Приоткрытые губы позволяли увидеть ряд белоснежных зубов, длинные волосы рассыпались по плечам, шляпу украшало перо цапли. Вид у цыгана был диковатый, но в то же время не лишенный своеобразного величия.

– Будешь грубить старшим, я отрублю тебе язык и скормлю его кошкам, – пообещал он.

Джахан смекнул, что лучше молчать. Не теряя времени, цыгане достали веревки и сделали из них две петли. Одну накинули на хобот слона, другую – на руку утопленницы и потащили обоих к берегу. Чота переступал ногами с крайней неохотой. Несколько раз он пытался стряхнуть аркан, едва не сбрасывая своего злополучного погонщика в воду. Наконец слон оказался на берегу, и Джахан, испустив вздох облегчения, спрыгнул на землю. И тут ему невольно вспомнились рассказы о цыганах, которыми в первый его день в Стамбуле пугал мальчика чиновник, доставивший их с Чотой во дворец. Значит, вот какие они, эти ужасные люди, представители бродячего племени. Джахан робко приблизился к своим спасителям:

– Я вам очень благодарен. Если бы не вы, я бы пропал. И Чота вместе со мной.

– Мы пожалели твоего Чоту, – ответил Балабан. – Славная животина. У нас ведь тоже есть слон.

– У вас есть слон? – недоверчиво переспросил Джахан.

– Точнее, слониха. Ее зовут Гульбахар, Весенняя Роза. А твой зверь какой-то странной масти, – сказал Балабан, наблюдая, как его люди, сорвав с утопленницы ожерелье, собираются бросить тело обратно в воду.

– Зачем вы это делаете? – попытался остановить их Джахан. – Ее надо похоронить как положено.

– Думаешь, если цыгане появятся в городе с трупом, люди поблагодарят их? – усмехнулся Балабан. – Как бы не так! Нас тут же объявят убийцами и сошлют на галеры. А если мы оставим несчастную на берегу, бродячие собаки разорвут ее на части. Так что пусть уж лучше отправляется в плавание. – Он вновь обнажил в ухмылке превосходные зубы. – А что до ожерелья, оно будет нам наградой за то, что мы спасли тебя и твоего слона. Утопленнице украшение все равно без надобности.

Джахан умолчал о том, что собирался присвоить ожерелье сам. Вместо этого он спросил, понизив голос:

– Как вы думаете, ее убили?

– Я думаю, парень, что сослужу тебе добрую службу, отрезав твой болтливый язык. Он не доведет тебя до добра. Позволь мне дать тебе два совета. Во-первых, никогда не задавай вопрос, если не знаешь, что делать с ответом.

– А во-вторых?

– Позаботься о своем слоне. Того и гляди, он превратится в ледяную глыбу.

– Что? – Джахан бросился к Чоте.

Обледеневшая кожа слона приобрела воспаленный красноватый оттенок. Бедный зверь дрожал с головы до ног.

Цыгане меж тем уселись в свою повозку. Джахан подбежал к ним:

– Прошу вас, не уезжайте. Я не знаю, как помочь слону.

– Есть только один способ, – ответил Балабан. – Ему нужно выпить чего-нибудь согревающего. Лучше всего ракии.

– Ракии? – переспросил Джахан. – А вы можете ее достать?

– Это не так просто. Такой огромной зверюге нужен целый бочонок. – Цыгане обменялись взглядами. – К тому же, если мы достанем тебе ракию, кто нам заплатит?

– Главный придворный строитель непременно отблагодарит вас, – выпалил Джахан, мысленно взмолившись, чтобы слова его оказались правдой.

Цыгане извлекли из повозки бочонок, наполовину полный местной водки, и несколько чаш. Вполне возможно, что все это было ворованным, однако Джахан счел за благо не задавать лишних вопросов. Разбавив ракию водой, цыгане окунули в бочонок хобот слона. Как видно, для того, чтобы подать животному пример, каждый из них осушил по чаше. Потом еще по одной. Наконец слон тоже набрал ракии в хобот и окатил всех, кто оказался рядом. Но, как видно, вкус напитка пришелся ему по душе. Чота вновь окунул хобот в бочонок и на этот раз не стал понапрасну выливать живительную влагу.

* * *

Через час они добрались до строительной площадки – Джахан тянул Чоту за поводья, цыгане, распевая веселые песни, ехали следом в повозке.

– Где ты пропадал? – спросил Синан, переводя недоумевающий взгляд со слона на цыган и обратно.

– По пути мы попали в беду, – кратко ответил Джахан. – Эти люди нас спасли.

– Да никак твой зверь пьян? – удивился Синан, глядя на покачивающегося из стороны в сторону слона. – И, судя по всему, эти люди тоже!

Услышав историю про бочонок с ракией, главный придворный архитектор усмехнулся.

– Я не могу позволить пьяному слону работать на строительстве святой мечети, – заявил он. – Ступайте прочь и не возвращайтесь до тех пор, пока животное не протрезвеет.

– Хорошо, учитель, – кивнул Джахан, чувствуя, что во рту у него пересохло. – Вы сердитесь на меня?

Синан вздохнул.

– Ты смышленый мальчик и умеешь выбраться из любой переделки, – сказал он. – Это хорошо. Ты любопытен, а это значит, что жизнь возбуждает у тебя интерес. Это тоже неплохо. Но если человек не умеет держать свое любопытство в узде, оно может причинить ему огромный вред. Отныне ты станешь больше времени посвящать учению.

– И чему я стану учиться?

– Ты по-прежнему будешь посещать занятия в придворной школе. В свободное время Никола станет учить тебя рисовать, Давуд объяснит тебе основы геометрии, а Юсуф научит ладить с цифрами. С этого дня ты ученик моих учеников.

Не имея понятия, чем все это обернется, но сознавая, что он удостоен особой привилегии, Джахан поклонился и поцеловал зодчему руку:

– Спасибо, мастер Синан. Я…

Договорить ему не дал жуткий грохот. Все, включая цыган, бросились посмотреть, что происходит. Несколько досок, из которых состояли строительные леса, рухнули вниз. То, что никто не пострадал, можно было счесть настоящим чудом. Древесина стоила дорого, и, чтобы сберечь ее, рабочие возводили леса с помощью веревок, связывая ими доски.

– Тут не обошлось без дурного глаза, – дрожа всем телом, предположил Джахан. – Надо же, столько неприятностей за один день.

– Не торопись с выводами, строитель, – раздался у него за спиной чей-то голос.

Это был Балабан, в руке он держал обрывок веревки. Все взгляды обратились к нему. Цыган сказал, небрежно кивнув:

– Дурной глаз тут ни при чем: кто-то перерезал веревку.

– Но кто мог это сделать? – изумился Синан.

– Откуда мне знать? – грустно улыбнулся цыган. – Шайтан никогда не испытывает нехватки в подручных.

– Среди моих рабочих подручных шайтана нет, – отрезал Синан. – Все они трудятся, не жалея сил.

– Может, оно и так… – протянул Балабан. – Но помяните мое слово, эфенди: здесь есть человек, который желает вам зла. На вашем месте я бы был настороже.

* * *

Злоумышленника так и не нашли. Загадка эта долго занимала Джахана, но занятия в дворцовой школе, работа в зверинце и на строительстве не оставляли ему свободного времени для размышлений. Даже есть зачастую приходилось на ходу. Теперь он понял, что быть учеником мастера Синана означает трудиться, не зная отдыха. Меж тем шейх-уль-ислам требовал, чтобы по всей империи возводились все новые и новые мечети. Он издал несколько указов, в которых доводил до всеобщего сведения: всякий, кто в пятницу не участвует в большом богослужении, будет сурово наказан в назидание всем прочим. Каждый мужчина-мусульманин, живет ли он в городе или в деревне, обязан молиться пять раз в день и посещать ближайшую мечеть. В результате мечети до отказа переполнились прихожанами, а у Синана и его учеников прибавилось работы.

Едва закончив мечеть Шехзаде, они принялись за возведение следующей. Однако осуществить свои коварные намерения и запустить руки в казну Джахану никак не удавалось. Все расходы на строительство в обязательном порядке записывались и подвергались строжайшему учету. Впрочем, особенно ломать голову над тем, как удовлетворить алчность капитана Гарета, а также мечтать о мести отчиму Джахану теперь было некогда: он овладевал мастерством чертежника и рисовальщика, с каждым днем становясь все более искусным.

Джахан давным-давно не получал никаких вестей о Михримах, не говоря уже о том, чтобы увидеть ее. Но в разлуке он думал о дочери султана даже больше, чем прежде, когда встречался с ней чуть не каждый день. Словно великую драгоценность, завязанную в узелок и спрятанную от посторонних глаз, он хранил в памяти каждую минуту, которую они провели вместе. Своими заветными мыслями Джахан делился с одним только Чотой, который день ото дня крепнул и становился все более мощным. Аппетит слона рос еще быстрее, чем его вес.

Летом Синану и четверым его ученикам была оказана великая честь: им поручили строительство Сулеймание – мечети, посвященной самому великому султану и призванной прославить его имя в веках. Никогда прежде им еще не доводилось возводить столь грандиозное сооружение. Место для строительства выбирали с особым тщанием. Задолго до того, как в основание мечети был положен первый камень, Синан закупил на скотобойне несколько коровьих и бараньих туш. Их подвесили на железных кольцах в различных местах и оставили гнить. Каждый день зодчий проверял, в каком состоянии находятся туши. Он знал: особенно быстро процесс разложения протекает там, где влажность наиболее высока. Таких мест следовало избегать, ведь сырость разрушает дома точно так же, как моль пожирает ткани. Строить надо было там, где воздух сух, а земля достаточно тверда, чтобы мечеть не обрушилась во время землетрясения. Наконец зодчему удалось найти подходящий холм: возвышаясь на нем, мечеть, подобно правителю, имя которого носила, словно бы озирала оттуда весь город.

Разумеется, для строительства использовались лишь самые лучшие материалы. Железо и свинец привозили из Сербии и Боснии, бревна и брус – из Варны. Мрамор закупали в арабских землях: его добывали на том самом месте, где прежде стоял дворец царя Соломона, а полированная поверхность камня, казалось, хранила воспоминания о красоте царицы Савской. Из Баальбека, города Солнца, была доставлена гигантская мраморная колонна. Решено было, что семнадцать мраморных столпов, прежде украшавших Ипподром, отныне будут служить украшением султанской мечети. После этого по городу поползли слухи, что ночами на Ипподроме появляется разгневанный призрак императрицы Феодоры.

Сотни рабочих, галерных рабов и вольнонаемных, трудились на строительстве Сулеймание. Почти половина из них были христианами, незначительная часть – иудеями, а все остальные – мусульманами. Над каждой группой рабочих Синан поставил старшего, который следил за порядком. Тем не менее сам он постоянно присутствовал на строительстве, разрешая все возникающие вопросы и давая указания. Архитектору часто приходилось пересекать площадку из конца в конец, что, учитывая ее размеры, было довольно утомительно.

– Учитель, почему вы не ездите на Чоте? – спросил как-то Джахан. – Он отвезет вас, куда пожелаете.

– Ты хочешь, чтобы я взгромоздился на эту животину? – с сомнением в голосе поинтересовался Синан.

Но когда погонщик укрепил на спине слона хаудах и протянул зодчему руку, дабы помочь вскарабкаться наверх, Синан не стал отказываться.

Прежде чем они тронулись с места, Джахан тихонько сказал слону:

– Будь с учителем вежлив, постарайся не слишком его трясти.

Мерной поступью Чота обошел строительную площадку и двинулся в сторону моря по дороге, покрытой гравием. Вскоре шум строительства превратился в отдаленный гул. Наконец они остановились на берегу, наблюдая, как над водой клубится туман.

– Знаешь, а мне понравилось разъезжать на слоне, – признался Синан, и в глазах его вспыхнули огоньки детской радости.

С того дня архитектор и слон стали практически неразлучны. Завидев их, рабочие не могли сдержать улыбки. Все трудились не покладая рук. Даже воздух на площадке насквозь пропах по́том. Но Стамбул – город, в котором никогда не затихают слухи и сплетни. И редкие минуты отдыха строители тратили на то, чтобы с увлечением предаваться злословию. Они утверждали, что Синан якобы присваивает древесину и мрамор, чтобы использовать их для перестройки собственного дома. Что он, будучи по рождению и воспитанию христианином, не достоин возводить святую мечеть столь величественных размеров да и просто-напросто не в состоянии выполнить столь ответственную задачу. А если даже это вдруг ему и удастся, то на голову зодчего падет проклятие.

Сердце Джахана сжималось, когда он слышал подобные клеветнические измышления. Юноша с трудом сдерживал желание прикрикнуть на болтунов и приказать им прикусить языки. Каждое утро, просыпаясь, он надеялся, что ветер занимающегося дня унесет злые сплетни прочь. Каждый вечер, засыпая, он чувствовал, как новые сплетни гнетут его душу.

В один из дней строительство соизволил посетить сам султан. Едва услышав стук лошадиных копыт, Джахан догадался, что клевета достигла ушей повелителя и тот вознамерился лично проверить, насколько молва соответствует истине. Стук топоров и молотков, визг пил, шум голосов – все внезапно стихло. В наступившей тишине султан ворвался на площадку как ураган. Сидя в седле, Сулейман взирал на то, что происходит вокруг. На правителе был скромный халат из коричневой шерсти – он более не носил роскошных одеяний из переливчатого атласа. Возраст и недуги сделали султана более благочестивым. Он теперь не пил вина, позабыл обо всех предосудительных удовольствиях, а музыкальные инструменты, оставшиеся во дворце, приказал сжечь. По решению дивана все городские таверны, публичные дома и даже кофейни были закрыты; на все крепкие напитки, в том числе и на бузу, традиционно излюбленную в Стамбуле, был наложен запрет. Новый Сулейман наводил на Джахана еще больший ужас, чем прежний.

Синан согнулся в почтительном поклоне и произнес:

– Пресветлый султан, вы оказали нам честь, которой мы недостойны.

– То, что я слышал о тебе, правда? – прорычал султан. – Отвечай!

– Быть может, мой милостивый повелитель соблаговолит сказать, что именно он слышал о столь жалком муравье, как я?

– Говорят, ты теряешь понапрасну драгоценное время, не уделяешь строительству должного внимания и разбазариваешь отпущенные на него средства! Это так?

– Поверьте, мой повелитель, я отдаю делу, которое вы мне доверили, все свои силы без остатка. Все, что я хочу, – возвести мечеть, достойную имени величайшего из…

– Достаточно! – возвысил голос султан. – Запомни, строительство нужно завершить безотлагательно. Если ты неглуп, то найдешь способ ускорить работу. И не увлекайся украшениями, я не вижу в них проку. Мечеть должна отличаться величием пропорций, а не затейливостью отделки. Я полагал, ты это понимаешь.

Синан, которого отчитывали на глазах рабочих и учеников, побелел как полотно. Но когда он заговорил, голос его звучал уверенно и невозмутимо:

– Пропорции и отделка неотделимы друг от друга, о мой светлейший повелитель!

– Разве ты не знаешь, что случилось с архитектором, служившим моему предку Мехмеду Второму? – спросил султан. – Он носил то же имя, что и ты. Возможно, это знак свыше и тебя постигнет столь же печальная участь.

– Я знаю, что произошло с этим человеком, светлейший султан, – осторожно ответил Синан.

– Значит, тебе известно, какая судьба ожидает тех, кто бросает на ветер свои обещания. Надеюсь, ты не из их числа.

С этими словами Сулейман повернул жеребца и умчался прочь. Когда он скрылся, работа закипела вновь. Но настроение на площадке стало иным. В воздухе ощутимо витал страх. Никто не отлынивал от дела, однако в души людей проникло уныние. Если они не сумеют угодить султану, что проку во всех их усилиях? Зачем рвать жилы, если твой труд не будет оценен по достоинству?

Несколько дней подряд Джахан выжидал, когда ему выпадет возможность поговорить с учителем. Случай представился лишь в конце недели. Джахан робко приблизился к Синану, который, согнув спину, сидел над чертежами. Увидев юношу, он устало улыбнулся:

– Как продвигаются твои занятия?

– Надеюсь, вы сможете мною гордиться, учитель.

– Не сомневаюсь, так оно и будет.

– Учитель, когда султан приезжал сюда, он упомянул о каком-то строителе. Сказал, что его звали так же, как и вас. Что с ним случилось?

– А, ты про Атика Синана…

Учитель смолк, словно не желая больше говорить. Но потом все же рассказал историю злосчастного архитектора. Атик Синан был главным придворным строителем султана Мехмеда II Фатиха, завоевателя Константинополя. Усердный и преданный своему делу, он достиг в нем немалых высот. Все шло хорошо до тех пор, пока зодчий не приступил к строительству мечети, посвященной султану. Фатих желал, чтобы мечеть эта превосходила красотой и величием все здания, когда-либо возведенные в этом мире, включая Айя-Софию. Для этого в Стамбул были привезены самые высокие колонны, какие только удалось найти на всех континентах мира. Услыхав, что главный строитель приказал укоротить колонны, не испросив у него на то разрешения, султан пришел в ярость. Он заявил, что Атик Синан намеренно противоречит его желаниям. Бедный зодчий попытался оправдаться. Он говорил, что в Стамбуле нередко случаются землетрясения и, укоротив колонны, он сделал здание более устойчивым. Султан счел его объяснения неубедительными. Он приказал отрубить архитектору руки и заключить его в самую темную и сырую подземную темницу. Впоследствии несчастного забили до смерти. Самый талантливый строитель Оттоманской империи принял мучительную смерть в мрачном подземелье. Тот, кто не верит в эту историю, может пойти и прочесть ее на могильном камне Атика Синана.

Нижняя губа у Джахана так дрожала, что юноше пришлось ее прикусить. До сих пор он считал, что игры со смертью ведут лишь воры, убийцы и прочие нарушители закона. Теперь он понял: жизнь самого честного человека подвешена на тонком волоске, готовом в любую минуту порваться. Стоит лишь кому-нибудь вызвать неудовольствие султана – и его ждет казнь. Но как можно работать, когда над тобой нависла смертельная угроза?

Заметив, как расстроен Джахан, учитель положил руку ему на плечо.

– Талант – это дар свыше. Наш долг – работать изо всех сил, чтобы его совершенствовать. Это все, что от нас требуется.

– Но, учитель, разве вы не боитесь?

– Сын мой, я трепещу перед султаном не меньше твоего. И все же я работаю не для того, чтобы избежать его гнева. Поверь, я не стал бы работать меньше, лишившись надежды на награду и не испытывая страха перед наказанием. Я тружусь, чтобы быть достойным дара, полученного от Бога. Каждый, кто хочет достичь совершенства в своем ремесле, заключает с Создателем договор. Ты уже заключил свой?

– Учитель, я не понимаю, о чем вы, – жалобно протянул Джахан.

– Я открою тебе великую тайну, – произнес Синан. – Фундамент каждого дома, который мы возводим, вне зависимости от его размеров, опирается на центр Мироздания. Никогда не забывай об этом, и тогда все, что ты делаешь, будет пронизано великой любовью.

– Учитель, я вас не понимаю, – повторил окончательно сбитый с толку Джахан.

– Со временем поймешь, – успокоил его Синан. – Архитектура – это разговор с Богом. А слова Бога с наибольшей ясностью слышны именно в центре Мироздания.

– Но где же он, этот центр? – спросил Джахан.

Однако прежде, чем Синан успел ответить, к ним подбежал Снежный Габриэль. Он запыхался, а лицо его было белым как мел.

– Учитель, похоже, над нами тяготеет проклятие! Наш мрамор…

Вот уже несколько недель строители ждали, когда им доставят мрамор из Александрии. Наконец судно прибыло, но без долгожданного груза. В ответ на расспросы капитан объяснил, что в пути корабль был захвачен штормом столь сильным, что, спасая свои жизни, моряки были вынуждены выбросить за борт бо́льшую часть грузов. Рассказ его ни у кого не вызвал доверия, но и доказать обратное не представлялось возможным. Синану пришлось внести в проект изменения, сократив количество мраморных столпов.

Время шло, и султан Сулейман проявлял все большее нетерпение. Мечеть, которой предстояло носить его имя, не была завершена в положенный срок, и правитель ставил это в вину строителям. Меж тем прекрасные мраморные колонны, предназначенные для украшения мечети Сулеймание, лежали на дне Красного моря, и вокруг них кружили стаи рыб.

* * *

– Эй, погонщик! Ты где?

Джахан выскочил из сарая. Стоило ему увидеть Михримах, как у него перехватило дыхание. Да, это была она, в блестящем шелковом платье синего цвета. Как ни удивительно, дочь султана пришла одна, и взгляд, который она бросила на юношу, был исполнен такой нежности, что внутри у него все задрожало.

– Вы вновь удостоили нас великой чести, – пробормотал он, рухнув на колени.

– У меня есть новость для Чоты, – сообщила гостья и, сделав многозначительную паузу, уставилась на Джахана, который, ясное дело, просто умирал от любопытства. Девушке явно нравилось наблюдать за ним. – Австрийский посол привез во дворец своего художника. Говорят, это на редкость искусный мастер. Посол попросил моего отца, чтобы он позволил художнику нарисовать слона.

– И что же ответил наш милостивый султан?

– Он уже собирался было отказать, но я упросила отца все же дать разрешение. Картина наверняка получится очень красивая. К тому же это всего лишь слон. Говорят, в стране франков все стены во дворцах увешаны портретами королей и королев и они выглядят как живые. Там даже купцы заказывают художникам свои портреты. Представь себе, живописцам там позволено рисовать женщин, – почти шепотом добавила Михримах.

Уловив в ее голосе мечтательные нотки, Джахан осмелился спросить:

– Светлейшая госпожа тоже хотела бы иметь свой портрет?

– Вот глупости! – возмутилась Михримах. – Разве ты не понимаешь, что это невозможно?

Джахан, испуганный тем, что ненароком переступил границу допустимого, рассыпался в извинениях. Ему отчаянно хотелось сказать дочери султана, что в воображении он беспрестанно рисует ее портреты. Хотелось признаться, что стоит ему закрыть глаза, как она встает перед его мысленным взором и он любуется ее лицом, прекрасным, словно молодая луна.

– Я не художник, но мог бы запечатлеть вас, светлейшая госпожа, – набравшись смелости, выпалил Джахан. – Не беспокойтесь, никто об этом не узнает.

– Ты что, хочешь сказать, будто у тебя хватит дерзости изобразить мое лицо? – нахмурилась Михримах. – И как, по-твоему, я должна отнестись к этому?

По ее тону Джахан никак не мог понять, действительно ли она сердится или же смеется над ним. Но мысль о том, что их свяжет общая тайна, была слишком соблазнительна, чтобы с легкостью от нее отказаться.

– С чего ты вообще вообразил, что я позволю тебе подобную дерзость? – спросила Михримах, приблизившись к нему почти вплотную.

– Светлейшая госпожа, – дрогнувшим голосом произнес Джахан, – поверьте, я вижу вас такой, какой не способен увидеть более никто.

И он закрыл глаза, ожидая вспышки гнева. Но, как ни странно, дочь султана хранила молчание.

* * *

Бусбек, австрийский посол, отличался чрезвычайно любознательным нравом. Всякий раз, когда его приглашали во дворец обсудить государственные дела, он просил разрешения по завершении аудиенции посетить придворный зверинец. Интерес, который возбуждали в Бусбеке дикие животные, был столь велик, что в посольском саду он устроил собственный небольшой зоосад, который в округе прозвали «Ноевым ковчегом». В клетках и вольерах там содержались олени, ласки, соболи, рыси, орлы, обезьяны, всевозможные змеи, мулы, волк, медведь и даже свинья, внушавшая слугам-мусульманам ужас и отвращение. Но особое восхищение посла вызывали тигры и слон.

Именно Бусбек представил при дворе своего соотечественника, художника по имени Мельхиор Лорк. Прибыв во владения Оттоманской империи, тот рисовал янычаров с мушкетами, верблюдов, перевозивших военные барабаны, носильщиков, согнувшихся под тяжестью грузов, а также всевозможные древние руины. Но у него имелось два заветных желания: написать портреты нескольких оттоманских женщин в традиционных нарядах и изобразить белого слона, обитавшего в придворном зверинце. После того как султан предоставил живописцу возможность осуществить вторую мечту, в жизни Джахана и Чоты произошли перемены. Теперь погонщик и слон дважды в неделю отправлялись в дом посла.

Бусбек утверждал, что два величайших блага на свете – это книги и друзья. Но если книг человеку требуется много, то истинных друзей у него может быть всего лишь несколько. Выяснив, что Джахан вовсе не тупой, грубый невежа, каким он прежде представлял себе погонщика, австриец стал удостаивать юношу беседы, считая, что двум иностранцам в чужой стране есть о чем поговорить.

– Эти турки благоговеют перед бумагой, – заметил как-то посол. – Если они заметят на земле хоть самый маленький ее клочок, то непременно поднимут и припрячут. Удивительно, что при таком уважении к бумаге они совершенно не интересуются книгами.

– Мой учитель очень любит книги, – возразил Джахан.

– Да хранит его Бог. Но исключения только подтверждают правило, – усмехнулся Бусбек. – Я заметил еще одну странность: туркам неведомо, что такое хронология. Иноземцу, попавшему в эту страну, приходится привыкать к тому, что ее жители весьма вольно обращаются с историческими событиями. У них завтрашний день зачастую предшествует сегодняшнему, а позавчерашний опережает вчерашний.

От посла Джахан узнал еще одну поразительную вещь. Оказывается, у австрийского короля тоже имелся слон. И звали его Сулейман!

– Никто и думать не думал оскорблять светлейшего султана, – заверил Бусбек. – Напротив, это знак уважения.

Пока Джахан слушал рассказы хозяина дома, Мельхиор, неизменно облаченный в заляпанный краской фартук, занимался своим делом. Осмотрев Чоту со всех сторон, он решил изобразить слона у куста акации. Мельхиор, несомненно, был талантлив и, вероятно, отличался добросердечием, но, как и положено художнику, был полностью поглощен собственной особой. Поприще живописца он избрал против воли родителей, и лоб его постоянно бороздила глубокая морщина, словно строптивый отпрыск в мыслях продолжал бесконечный спор с ними. С помощью Джахана художник поставил слона возле акации, разместил напротив свой мольберт и протянул руку к кисти. Но тут Чота поднял хобот и принялся поедать ветви.

– Эй, прекрати! – закричал Мельхиор, но слон и ухом не повел. – Этот зверь что, голоден? – повернулся художник к погонщику.

– Ничуть. Сегодня он сытно позавтракал.

– Почему же тогда он жрет ветки?

– Потому что слоны любят зеленые ветки, эфенди.

Австриец смерил Джахана пристальным взглядом, пытаясь понять, не насмехается ли над ним дерзкий юнец.

– В следующий раз накорми его получше.

Джахан так и сделал. Но когда Чота, до отвала наевшийся утром в зверинце, вновь оказался возле акации, он набросился на зеленые ветки с таким аппетитом, словно голодал три дня. После нескольких бесплодных попыток художник вынужден был признать, что от идеи написать слона в саду придется отказаться. На этот раз он решил изобразить Чоту на улице, извилистой и тихой, на фоне обветшалых домов. Бусбек наблюдал за тем, как шла работа, из окна своего особняка. Отношения между двумя великими империями резко ухудшились, и австрийский посол находился теперь под домашним арестом. Пока Мельхиор рисовал, Джахан составлял послу компанию. Из общения с чужестранцем он извлекал немалую пользу, так как тот обладал богатейшими познаниями о животных, их нравах и привычках, а также о целебных травах и цветах.

Через два месяца картина была готова. Для того чтобы отметить это великое событие, Бусбек созвал множество гостей, среди которых были другие послы, а также паши и визири. Несмотря на осложнение политической ситуации, никто из высоких гостей не счел возможным пренебречь его приглашением. Мольберт, покрытый белой тканью, стоял в углу комнаты в ожидании торжественной минуты. Мельхиор, снявший традиционный рабочий фартук и облачившийся в голубой бархатный кафтан, сиял, предвкушая момент своего торжества. Глядя на него, Джахан в очередной раз задавался вопросом: неужели все художники такие? По настоянию хозяина дома, Чота тоже присутствовал на празднестве. Опасаясь, что слон ненароком кого-нибудь раздавит, погонщик привязал его к старому дубу в дальнем углу сада.

Наконец посол объявил, что настало время снять с картины покров. Гости, оживленно переговариваясь, обступили мольберт. Поскольку полотно изображало не человека, а животное, то даже самые благочестивые мусульмане считали возможным взглянуть на него. Ткань была сдернута, и творение живописца предстало взорам собравшихся.

По мнению Джахана, слон на картине лишь отдаленно напоминал Чоту. Бивни у него были намного крупнее и острее, а взгляд полыхал дикой яростью, словно зверь намеревался выпрыгнуть из рамы и растоптать зрителей. А вот улицу и небо художник запечатлел с таким мастерством, что они выглядели реальными, почти объемными. От картины, казалось, исходило тепло солнечного дня. Зрители восхищенно зааплодировали. Бусбек вручил художнику награду – кошелек, набитый золотыми монетами. Джахан, в благодарность за помощь в создании картины, тоже получил несколько монет. Мельхиор, успевший изрядно накачаться вином, обнял юношу.

Через час, уже собираясь уходить, Джахан вновь подошел к мольберту. К своему ужасу, он увидел, что верхняя часть картины отсутствует. Там, где только что было небо, по которому бежали перистые облака, зияла безобразная дыра. С бешено бьющимся сердцем Джахан повернулся к Чоте. Веревка, которой слона привязали к дереву, была оборвана. Последние сомнения в том, кто причинил полотну столь изрядный урон, улетучились, когда Джахан разглядел на бивнях Чоты следы голубой краски. Не говоря ни слова, погонщик схватил своего подопечного за поводья и чуть ли не бегом бросился вон из сада. Когда ворота посольского особняка закрылись за ними, Джахан с облегчением вздохнул и подставил вспотевшее лицо свежему вечернему ветерку. С живописцем по имени Мельхиор Лорк он более ни разу не встречался. По слухам, художник вернулся в родную страну, где прославился серией картин на восточные сюжеты. О полотне, изображающем белого слона из зверинца султана Сулеймана, никто никогда не упоминал.

* * *

Строительство мечети Сулеймание близилось к завершению. К тому времени недуг, мучивший султана, усилился. Ноги его опухли и покрылись язвами, так что их приходилось постоянно перевязывать. Правитель обагрил руки кровью тех, к кому прежде был привязан. Так, по приказу Сулеймана были казнены первый великий визирь Ибрагим и его старший сын Мустафа – обоими правитель некогда очень дорожил. Стамбул буквально кипел от козней и заговоров.

Джахан полагал, что сейчас султану не до мечети и что на некоторое время он оставит строителей в покое. Но не тут-то было. Несмотря на печаль и недуги, Сулейман чуть ли не ежедневно отправлял зодчему послания, резкий тон которых не предвещал ничего хорошего. Настал день, когда он вновь появился на строительстве, измученный болью и полыхающий негодованием. Бросив сердитый взгляд на недостроенную мечеть, правитель направил своего жеребца к Синану и заявил:

– Строитель, ты испытываешь мое терпение. Оно не беспредельно.

– Светлейший султан, уверяю вас, я делаю все возможное, чтобы закончить возведение мечети как можно скорее, – согнувшись в низком поклоне, произнес Синан.

– Сколько еще времени тебе потребуется?

– Всего лишь два месяца, мой милостивый повелитель.

Султан вновь окинул мечеть ледяным взглядом.

– Два месяца, и ни дня больше! – бросил он. – Если ты не уложишься в этот срок, пеняй на себя.

Слушая, как топот копыт вороного жеребца затихает вдали, рабочие испуганно переглядывались. Люди не были уверены в том, что действительно сумеют завершить строительство в столь короткий срок. Тревога кипела и бурлила, словно похлебка в горшке. Опасаясь, что суровое наказание неминуемо, рабочие начали поговаривать о бегстве.

Синан, чувствуя, что положение становится угрожающим, попросил Джахана помочь ему вскарабкаться в хаудах. Он решил обратиться к строителям сверху, со спины слона, полагая, что так слова его прозвучат более убедительно.

– Братья! Сегодня утром здесь летала пчела. Кто-нибудь из вас ее заметил? – спросил он. Рабочие безмолвствовали. – Глядя на нее, я подумал: будь я столь крошечным насекомым, я сел бы на плечо любому из вас и подслушал, что происходит у него в голове, – продолжал Синан. – Как вы думаете, что открылось бы моему слуху?

Поднялся невнятный ропот.

– Я услышал бы, что все ваши мысли поглощает тревога. Вы беспокоитесь о собственном будущем. «Если мы не закончим мечеть к сроку, нам несдобровать», – говорите вы. Поверьте, у вас нет ни малейших оснований беспокоиться о собственной участи. Если мы не завершим строительство к назначенному времени или же если вдруг мечеть не понравится султану, никто не пострадает. Никто, кроме меня.

– Откуда тебе знать? Может, наши головы покатятся с плеч вслед за твоей? – раздался чей-то голос.

Толпа загудела в знак согласия.

– Послушайте меня, братья. Здесь, на голом месте, мы построили святую мечеть, возводя ее камень за камнем. Зимой и летом мы трудились не покладая рук. Вы видели друг друга чаще, чем собственных жен и детей.

Толпа вновь ответила невнятным гулом.

– Люди станут приходить в эту мечеть и после того, как все мы оставим этот мир. Наши имена сотрутся в их памяти. Но они будут благодарны нам за наш труд. А значит, мы не будем забыты.

– Хватит утешать нас пустыми россказнями! – раздался еще один недовольный голос.

Синан предостерегающим жестом вскинул руку:

– Если нас постигнет неудача, лишь я один понесу наказание. Если же нас ожидает успех, мы разделим его на всех.

– Он считает нас болванами! – не унимался невидимый противник.

Все остальные тоже смотрели на Синана недоверчиво. Человек, которого они прежде беспредельно уважали, человек, которому они безоговорочно подчинялись, внезапно стал виновником их будущих несчастий.

– Братья! – снова воззвал архитектор. – Я вижу, мне не по силам вас убедить. Все, что я говорил, я доверю бумаге и запечатаю свое письмо. Если тучи над нашими головами сгустятся, кто-нибудь из вас доставит мое послание светлейшему султану. Ну а если все будет благополучно, мы разделим заслуженную награду.

Судя по возгласам, долетавшим из толпы, это предложение было встречено одобрительно. Сидя на спине у слона, Синан своим изысканным почерком составил послание, в котором брал на себя полную ответственность за все неудачи, связанные со строительством мечети. Что касается успехов и достижений, то ими люди обязаны одному лишь Богу, говорилось там, и потому рабочие имеют не меньше прав на награду, чем зодчий. Письмо было запечатано и замуровано в одной из стен мечети, так чтобы строители знали, где его искать в случае необходимости.

На следующее утро никто не бросил работу. Все строители получили щедрый бакшиш – вознаграждение. Джахан, воспользовавшись тем, что сейчас никому не было до него дела, стащил из ларца с казенными деньгами пятьдесят аспер. Ему удалось заглушить голос совести, внушив себе, что он ворует не у учителя, а у султана, который ничуть не обеднеет, лишившись горсти монет.

Строители не разгибая спины трудились с восхода до поздней ночи. Кроме того, на помощь были призваны десятки других рабочих. Всем городским каменщикам, резчикам, плотникам, граверам, не имевшим работы, было предложено принять участие в строительстве мечети. Вместо того чтобы впасть от страха в оцепенение, Синан был бодр и деятелен, как никогда. Его энтузиазм передавался остальным. Видя, что учитель готов горы свернуть, ученики тоже не давали себе отдыха. Расходы на строительство стремительно росли. Мечеть Сулеймание обошлась казне в пятьдесят четыре миллиона шестьсот девяносто семь тысяч пятьсот шестьдесят аспер.

Даже посреди всей этой суеты главный придворный строитель не упускал ни единой мелочи. Закупая отделочную плитку в мастерских Изника, он остановился на самых ярких цветах – бирюзовом, красном, белом. Синан заказал придворному каллиграфу, мулле Хасану, вывести сулюсом[16] священные слова из Корана. Любуясь внутренним убранством мечети, люди восхищались мягким, теплым освещением, но не могли понять, где находится источник света. Лишь немногие замечали, что боковые стены прорезаны бесчисленными небольшими окнами и свет льется сквозь них легко и нежно, как молоко из материнской груди. Еще меньше посетителей способны были оценить, что всякий звук, раздавшийся в пространстве мечети, отражаясь от каменных стен, многократно усиливается: это позволяло молящимся, даже если они находятся вдалеке от имама, внимать каждому его слову.

С потолка свисали масляные лампы из венецианского стекла и зеркальные шары, а между ними в особых металлических петлях были укреплены страусиные яйца, покрытые изысканной росписью, украшенные шелковыми кистями. В стеклянных сферах, также подвешенных к потолку, были помещены миниатюрные мечети из слоновой кости, а в самом центре парил огромный позолоченный шар. В сумерках, когда зажигали лампы и отблески их играли в зеркальных поверхностях, казалось, будто мечеть поглотила солнце. Что касается ковров, то причудливость их узоров просто не поддавалась никакому описанию. Женщины и девушки всех возрастов, живущие в Каире и Кюре, соткали их специально для мечети Сулеймание.

Постройка поражала своими размерами, ее величественный купол приковывал взоры, четыре минарета, обращенные ко всем сторонам света, пронзали небо. Согласно замыслу зодчего, мечеть окружала двухэтажная галерея, что придавало необычность ее облику. Балдахин над главным входом поддерживали четыре колонны из красного гранита, поставленные в честь четырех праведных халифов: Абу Бакры, Умара, Усмана и Али. Каждый стих из Корана, который можно было прочесть внутри мечети, самолично отобрал шейх-уль-ислам Эбуссууд. Надписи напоминали мусульманам о необходимости молиться пять раз в день и хранить в чистоте устои истинной веры. Во времена конфликта с Персией, где преобладали шииты, правители Оттоманской империи провозглашали свою приверженность суннитскому направлению и всячески демонстрировали собственное благочестие.

Возвышаясь на холме, мечеть, к которой примыкали медресе, библиотека, больница и лавка, являла собой впечатляющее зрелище. Кроме того, здесь имелись монастырь для дервишей, гостевой дом, кухня, пекарня, трапезная, приют для сирот и медицинская школа. К моменту завершения строительства как сам город, так и вся империя были уже не такими, как в тот день, когда Синан и его ученики положили первый камень в основание мечети. В мире за это время прибавилось враждебности и зла, а в сердце султана – печали. Но так уж заведено, что все величественные сооружения остаются неизменными на века, ибо перемены – удел людей, волей и усилиями которых они возведены. И разумеется, творение Синана тоже не стало исключением.

* * *

Всем хотелось как можно скорее увидеть Сулеймание, превзошедшую все прочие мечети империи. На церемонию ее освящения прибыли венецианский и прочие чужеземные посланники, включая представителя персидского шаха Тахмаспа, с которым султан заключил лишь короткое и ненадежное перемирие, грозящее обернуться новой войной.

Глаза Сулеймана сияли, когда он произнес:

– Эта мечеть простоит до Судного дня.

– Когда Мансур аль-Халладж вновь восстанет из мертвых и сотрясет гору Дамаванд, мечеть, носящая имя светлейшего султана, будет стоять неколебимо, – заверил Синан.

Султан, взяв с подноса позолоченный ключ, обратился к толпе:

– Есть ли среди вас человек, достойный великой чести взять этот ключ и открыть дверь?

Джахан огляделся по сторонам. Все собравшиеся, включая тех, кто распускал про учителя злые сплетни, стояли молча и улыбались.

– Никто не заслуживает этой чести более, чем главный придворный строитель, – изрек султан и обернулся к Синану. – Ты не обманул моих ожиданий. Я рад, что не ошибся в тебе.

Синан, вспыхнув от радости и смущения, опустил взгляд. С поклоном приняв ключ, он открыл двери мечети и жестом пригласил Сулеймана войти. Вслед за султаном внутрь потянулись и остальные. Джахан, полный решимости увидеть как можно больше, ужом скользил в толпе. Со всех сторон его окружали самые богатые и знатные люди империи. На пальцах их сверкали перстни с драгоценными камнями, а под полами халатов угадывались кошельки, набитые золотыми монетами. Слева он заметил весьма дородную фигуру – то был кади из Румелии, что-то горячо обсуждавший с неким вельможей. На руке у кади висели драгоценные четки из кроваво-красных рубинов.

Когда судья направился к дверям, Джахан устремился вслед за ним. Он прижался к кади почти вплотную, сохраняя на лице виноватое выражение человека, который не в силах противиться напору толпы.

– Прошу прощения, эфенди.

Тот в ответ лишь метнул в дерзкого юнца сердитый взгляд. Толпа внесла кади в мечеть, и он не успел заметить, что рубиновых четок в его руках больше нет. Чтобы избежать нового столкновения с обворованным чиновником, Джахан не стал спешить внутрь. Стоя поодаль, он ждал, пока основная часть гостей не покинет мечеть и не примется осматривать примыкающие к ней здания.

Наконец Джахан решил, что опасаться больше нечего. Поглаживая пальцами драгоценные рубины, он вошел в мечеть. Настроение у Джахана было просто превосходное, но стоило ему вспомнить капитана Гарета, как сердце сжалось от тревоги. Сейчас капитан находился в плавании, но через пару месяцев должен был вернуться. Джахану следовало хорошенько припрятать свою добычу, чтобы вручить ее вымогателю. А ему так хотелось продать четки и купить Михримах какой-нибудь подарок. Например, черепаховый гребень с перламутровыми инкрустациями. Тайком юноша без конца рисовал ее портреты, но результат ни разу не удовлетворил его. Кто бы мог подумать, что образ, который в воображении предстает с удивительной отчетливостью, так трудно перенести на бумагу.

Погруженный в свои мысли, Джахан переступил порог и замер. Под сводами мечети играла и переливалась всеми цветами – оранжевым, голубым, лиловым – самая настоящая радуга. Погонщик вспомнил, как в раннем детстве, лежа под деревом, смотрел в небо, надеясь увидеть райскую обитель. Тогда он боялся, что небо может упасть, и успокаивал себя тем, что деревья не дадут ему рухнуть на землю. Глядеть в небо было излюбленным занятием Джахана, но однажды произошло нечто странное. В тот день легкие перистые облака проносились над землей так низко, что казалось, их можно потрогать и пощекотать. Глядя на зеленые верхушки деревьев, он вдруг заметил, как они растворяются в небесной голубизне. Зрелище это так поразило мальчика, что у него перехватило дыхание. И сейчас, много лет спустя, он вспомнил ощущение переполнявшего душу восторга, которое пережил в тот день.

Нечто подобное Джахан испытал и теперь, стоя под куполом, покоящимся на четырех столпах, тем самым, который он возводил вместе с другими строителями и видел уже тысячу раз. Но лишь теперь взору его открылось, что купол этот сливается с небесным сводом. Не заботясь о том, как это выглядит со стороны, Джахан упал на колени. Распростершись на ковре, он раскинул руки и ноги и вновь почувствовал себя мальчиком, лежащим под сенью деревьев. Здесь, в этой исполинской мечети, он сам себе казался мельчайшей пылинкой, а мир вокруг представлялся ему бескрайней строительной площадкой. Мастер и его ученики возводили мечети, а Всевышний возводил здания их судеб. Никогда прежде Джахану не приходило в голову, что Создатель – величайший зодчий. И все люди на свете, какую бы веру они ни исповедовали: христиане, мусульмане, иудеи, зороастрийцы, – живут под одним невидимым куполом. Тот, кто наделен прозорливостью, способен узреть в Мироздании гениальный архитектурный замысел.

Вот так, с похищенными четками в руках и с чувством благоговейного восторга в сердце, под величественным куполом мечети Сулеймание и стоял юный Джахан, опытный погонщик слона и начинающий ученик архитектора. Время словно остановилось для него. Он чувствовал, что в это мгновение приблизился к центру Мироздания, пусть даже всего лишь только на один-единственный шаг.

* * *

Время от времени учитель Синан давал своим ученикам и подмастерьям всякого рода поручения: то совсем легкие (например, купить на базаре склянку чернил), то чрезвычайно сложные (например, осмотреть развалины древней церкви и объяснить, почему часть ее стен рухнула, в то время как другая часть устояла). Иногда ученики по просьбе Синана брали пробы земли на всех городских холмах, а порой проводили целые дни напролет в мастерской, где изготовляли музыкальные инструменты, и пытались постичь, почему столь незамысловатый инструмент, как най, способен производить удивительно мощный звук. Юноши знали: когда выполняешь подобные поручения, сколь бы пустяковыми они ни казались, следует вкладывать в это всю свою душу и способности. Каждый сравнивал собственное задание с теми, что достались остальным, размышлял, делал выводы, порой обижался. Став одним из учеников архитектора, Джахан тоже включился в это состязание самолюбий.

Однажды, дело было в четверг вечером, Джахану представился случай отличиться. Стремясь наверстать упущенное время, учитель дал ему не одно, а целых два задания сразу. Во-первых, Джахану следовало навестить торговца страусиными яйцами и сообщить тому, что Синану вскоре понадобится его товар. Во-вторых, он должен был зайти в книжную лавку и прибрести книгу. Какую именно, зодчий не сообщил, сказал лишь, что Джахан сам поймет это, оказавшись в лавке.

«Вроде бы ничего сложного. Видно, меня по-прежнему считают ребенком, – сокрушался Джахан, направляясь в город. – Ничего, я выполню оба поручения так быстро и безупречно, что учитель поймет: на меня можно возлагать и гораздо более ответственные задачи».

– Ну, что на этот раз? – раздался голос у него за спиной.

Обернувшись, он увидел других учеников, которые смотрели на него с нескрываемым любопытством.

– Так, ерунда. Напомнить насчет страусиных яиц и купить книгу.

– Книгу? – переспросил Никола. – В той книжной лавке, что находится в Пере?

Когда Джахан кивнул, все трое помрачнели.

– Прими мои поздравления, новичок! – произнес Давуд. – К этому старому ослу-книготорговцу учитель посылает только своих любимчиков.

Услышать это было чрезвычайно приятно, но все же Джахан ощутил легкий укол беспокойства.

– Смотри не оплошай, – усмехнулся Никола. – Главное, не вздумай робеть. Держись с торговцем посмелее и постарайся показать, что ты остер на язык. Он это любит.

Юсуф улыбнулся и кивнул в знак согласия.

– Да, вот еще что: говори погромче. Старый Симеон глух, как бревно, – добавил Давуд.

Джахан поблагодарил товарищей за советы. Доверять Чоту попечению других людей он не любил, но иного выбора у него не оставалось. С утра он приготовил для слона побольше пищи, а около полудня оседлал лошадь – весьма ленивое и апатичное животное – и, захватив с собой выданный ему учителем кошель с деньгами, двинулся в путь.

Вдоль дороги, ведущей в Ункапаны, тянулись зеленые поля и кладбища, обсаженные кипарисами. Джахану так хотелось увидеть море, что он решил сделать крюк и проехать по набережной. Он никогда не упускал случая полюбоваться морем. «Если однажды жизнь в Стамбуле станет совершенно невыносимой, я всегда смогу пробраться на какой-нибудь корабль и вернуться домой», – говорил себе Джахан, и эта мысль неизменно утешала и поддерживала его. В глубине души он не переставал верить, что дома его по-прежнему ждут.

Воздух в порту гудел от разнообразных звуков. Плеск волн, крики чаек, отрывистые приказы смешивались со звоном цепей и свистом кнутов. К запаху водорослей примешивалась вонь пота и нечистот, исходящая от сотен тел. С нескольких кораблей только что выгрузили партию пленных, захваченных во время недавнего морского сражения. Среди них были мужчины, женщины, старики и дети – эти люди всего несколько недель назад имели имена, дома и семьи, а теперь превратились в бессловесную скотину. Ноги их были скованы цепями, а взоры безучастны и устремлены в пространство, словно они не видели ничего вокруг. Джахан соскочил с лошади и присоединился к зевакам, наблюдавшим за этой угрюмой процессией.

Все пленники с ног до головы были покрыты глубоко въевшейся грязью. У одних некогда роскошная одежда теперь превратилась в лохмотья, которые их владельцы пытались носить с достоинством. По всей видимости, прежде то были знатные и богатые люди. Другие были одеты в жалкое тряпье, которым побрезговали бы стамбульские нищие. Но сейчас было уже совершенно не важно, кем эти люди были в прежней жизни: кнут надсмотрщика не делал различий между богачами и бедняками. Он разгуливал по спинам злосчастных пленников, вынуждая их ускорить шаг и вырывая несчастных из царства грез, в котором те пытались обрести убежище от страшной реальности.

Джахан вновь вскочил на лошадь и двинулся в сторону базара. Отыскал там нескольких торговцев страусиными яйцами и сообщил им, что главному придворному зодчему вскоре понадобится их товар. Синан использовал страусиные яйца, чтобы изгнать из мечетей пауков, имеющих обыкновение ткать по углам свою паутину. Проколотое яйцо, подвешенное к потолку, испускало запах, незаметный для людей, но невыносимый для насекомых.

Торговцы внимательно выслушали Джахана, но, когда тот спросил их, сумеют ли они через месяц снабдить Синана достаточным количеством яиц, отвечали лишь: «Иншаллах!» Отнюдь не уверенный в том, что сумел должным образом выполнить первое поручение учителя, он приступил ко второму.

Лавка книготорговца находилась в деревянном двухэтажном доме, явно знававшем лучшие времена. Остановившись у дверей, Джахан привязал лошадь, которая была счастлива расстаться с надоевшим ей всадником не меньше, чем он сам с упрямой скотиной. Памятуя о том, что хозяин лавки глух, Джахан забарабанил в дверь изо всей силы. Дверь распахнулась, и перед ним предстал древний старик, который, несмотря на свою дряхлость, выглядел разъяренным.

– Ты что, решил выломать мою дверь?

– Салям алейкум, меня прислал…

– Что ты орешь, болван? Или думаешь, что все старики глухие?

– Нет, эфенди, – пробормотал ошеломленный Джахан.

– Так кто тебя послал, недоумок? – процедил торговец. Лицо его несколько смягчилось, когда он услышал имя Синана. – Входи.

Стоило Джахану войти, как в ноздри ему ударил запах свежеиспеченного хлеба. В дальнем углу, согнувшись над шитьем, сидела тощая морщинистая старуха.

– Это моя жена Эстер, – сказал Симеон. – Не беспокой ее.

Они долго бродили по каким-то темным, насквозь продуваемым коридорам. Дом представлял собой настоящий лабиринт. Наконец хозяин и гость оказались в просторной комнате, стены которой сплошь покрывали полки, заставленные книгами в темных кожаных переплетах. Некоторые из них были захвачены пиратами на дальних островах, в портовых городах и на вражеских кораблях. По возвращении морские разбойники продавали фолианты Симеону, зная, что в подобных случаях старик не скупится. Были здесь, например, книги, доставленные из земель франков. Среди них встречались и труды знаменитых испанских медиков, и роскошные тома, прежде принадлежавшие французским аристократам. На полках можно было увидеть также книги, напечатанные в Стамбуле и Салониках. Сефардам – евреям, изгнанным из Испании, – султан даровал право заниматься книгоизданием.

На отдельной полке стояло собрание трудов по математике. Хозяин сообщил Джахану, что прежде оно принадлежало ученому мулле по имени Лютфи. На другой полке юноша увидел сочинения по астрономии – страницы их были покрыты рисунками, изображавшими звезды и небесные тела, а также схемами, посвященными ветрам и воздушным потокам. Симеон много чего показал своему гостю: «Книгу о рыцаре Сифаре», недавно прибывшую из Испании; коллекцию гравюр по дереву, выполненных Антонио да Сангалло; трактат некоего Себастьяно Серлио, архитектора из Болоньи, озаглавленный «Regole generali di architettura»;[17] увесистый том с позолоченными углами под названием «De Architectura»,[18] содержащий написанный по-латыни трактат некоего Витрувия. Книга эта была захвачена во время сражения в Буде. Название труда Леона Баттисты Альберти «De re aedificatoria» книготорговец перевел как «Искусство возведения зданий». Рядом стоял трактат, автор которого носил весьма странное имя Абдулла ибн-Маймун. Он был озаглавлен «Руководство для пребывающих в растерянности», и Джахан подумал, что ему не помешало бы проштудировать именно эту книгу.

Вслед за хозяином он прошел в следующую комнату, просторную, но сумрачную. В центре ее стоял буфет со множеством ящиков и дверцами, покрытыми затейливой резьбой. Книготорговец указал юноше на единственное кресло.

– Как поживает твой учитель? – осведомился он. – Мы с ним давненько не виделись.

– Он просил заверить вас в своем неизменном уважении, – ответил Джахан. – Учитель просил меня купить книгу. Но не сказал, какую именно.

– Ну, об этом нетрудно догадаться. Однако прежде всего скажи: любишь ли ты учиться?

– Да, конечно, – ответил Джахан, бросив на старика удивленный взгляд. – Я посещаю придворную школу и…

– Я не спрашивал, ходишь ли ты в школу. Я спросил: любишь ли ты учиться? Далеко не всякий школяр может сказать это о себе.

Вспомнив совет Николы, Джахан решил, что настал подходящий момент для того, чтобы проявить бойкость и произвести впечатление на этого сердитого старичка.

– Если целыми днями работать на строительной площадке, то быстро обучишься делу вне зависимости от того, любишь ты учиться или нет, – заявил он.

Губы Симеона насмешливо изогнулись.

– Нашему великому султану, да пребудет с ним милость Создателя, следовало бы ввести налог на глупость, – пробурчал он. – Если бы казна получала хотя бы по аспере за всякое глупое слово, она неизменно была бы полна.

Тут только до Джахана дошло, что его товарищи сыграли с ним злую шутку. Все, что он говорил и делал, следуя их советам, лишь раздражало книготорговца.

– Скажите, эфенди, у вас ведь и прежде бывали ученики Синана? – робко спросил он.

– Еще бы! – усмехнулся старик. – Тебе крупно повезло, юнец. Иметь такого учителя, как Синан, – великое счастье. Надеюсь, ты благодарен судьбе за это?

Джахан, ощущая себя бессовестным лжецом, опустил глаза. Что сказал бы этот старик, узнай он, что ученик придворного архитектора пытался запустить руку в деньги, отпущенные на строительство?

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы быть достойным своего учителя, эфенди, – наконец ответил он.

– Благословен тот, кто имеет хорошего учителя, – кивнул Симеон. – Но помни: нет лучшего наставника, чем книга. Тот, кто имеет тысячу книг, имеет тысячу учителей. Ваш пророк говорил: «Стремись к знаниям, даже если для этого надо отправиться в Китай». А один из наших пророков сказал: «Бог создал человека, ибо желал быть познанным». Невежественные люди полагают, будто мы приходим в этот мир для того, чтобы совокупляться, производить на свет детей да еще затевать войны. На самом деле главное наше дело на этой земле – обрести знания. За этим Бог и послал нас сюда. – Помолчав, старик спросил: – Скажи, ты разговариваешь с Богом?

– Разумеется, эфенди, я молюсь пять раз в день и…

– Я не спрашивал, тупица, молишься ли ты. Я спрашивал, разговариваешь ли ты с Богом. Если ты хочешь стать архитектором, то должен разговаривать с тем, кто превосходит тебя во всех смыслах.

Джахан вновь опустил глаза.

– Я не могу обременять Бога своими горестями и тревогами, – пробормотал он. – Но я часто разговариваю со своим слоном. Чота превосходит меня во всех отношениях: он не только значительно больше размерами, но и мудрее. Годами он молод, но, думаю, уже от рождения этот зверь обладал опытом столетнего.

Когда Джахан осмелился вновь взглянуть на старика, то заметил, что выражение его лица изменилось. Теперь во взгляде Симеона светилось одобрение.

– Похоже, душа у тебя добрая, но разум пока что бродит в потемках, – изрек он. – Ты подобен лодке, в которой сидят два гребца, гребущие в разных направлениях. Это значит, что ты еще не познал собственной сердцевины.

Джахан невольно вздрогнул, ибо это заявление напомнило ему о словах учителя, показавшихся столь непонятными.

– Скажи, что тебе нравится строить больше всего? – поинтересовался старик.

– Мосты.

По крыше застучал дождь. Из коридора донесся шорох переворачиваемых страниц.

«Неужели жена Симеона читает книги? – удивился про себя Джахан. – А может, в доме есть кто-то еще? Вдруг это кто-нибудь из учеников Синана: притаился в коридоре и подслушивает?»

Джахан посмотрел на книготорговца, пытаясь прочесть на его лице подтверждение своей догадки. Но старик повернулся к нему спиной и принялся копаться в ящиках шкафа. Наконец он извлек какой-то лист бумаги.

– Посмотри. Это мост через Золотой Рог. Рисунок великого Леонардо.

Джахан, уже слышавший это имя от своего учителя, взирал на рисунок с благоговением.

– Султан Баязид обратился к Леонардо за советом, – пояснил старик. – А тот прислал ему этот набросок. И письмо, которое, по моему мнению, не отличалось излишней почтительностью. Леонардо ответил, что готов воплотить свой проект в жизнь. И построить еще много всего в Стамбуле. Даже разводной мост через Босфор.

Симеон выдвинул другой ящик и извлек из него несколько рисунков, выполненных, по его словам, великим Микеланджело. В большинстве своем эти рисунки изображали купола – Пантеона, кафедрального собора во Флоренции, Айя-Софии.

– Микеланджело тоже подумывал о том, чтобы приехать в Стамбул, – сообщил книготорговец. – Он упоминал об этом в своих письмах.

– Вы переписывались с ним?

– Да, только это было много лет назад. Микеланджело был тогда молод. Как, впрочем, и я сам. Он хотел работать в Леванте. Я всячески поддерживал его в этом намерении. Султан был готов его принять. Я служил между ними переводчиком. Вместе с францисканскими монахами. Правда, не уверен, что от монахов был хоть какой-то толк: они терпеть не могли турок. – Старик смолк, погрузившись в воспоминания. – Микеланджело собирался построить мост через бухту Золотой Рог, – продолжал он. – Предполагалось, что в одном из опорных столпов моста будет расположена обсерватория. И библиотека. А я должен был руководить строительством. – В голосе книготорговца послышалась горечь.

– И что же произошло? – спросил Джахан. – Почему этот план не осуществился?

– Микеланджело убедили, что ему не следует ехать в Стамбул. Внушили, что лучше быть убитым по приказу папы римского, чем получить награду от султана. Тем дело и кончилось. Рим есть Рим, Стамбул есть Стамбул. С тех пор никто не предпринимал попытки сблизить эти два города. – Симеон устало вздохнул. – Но имей в виду: он никогда не дремлет.

– Кто, эфенди?

– Рим, кто же еще. И его глаза устремлены на твоего учителя.

Джахан слегка поежился. Он вспомнил о строительных лесах, рухнувших из-за перерезанной веревки, о мраморе, который так и не был доставлен по назначению… Что, если за этими несчастными случаями скрывается чья-то злая воля? «Рим никогда не дремлет. И его глаза устремлены на твоего учителя». Фразы эти эхом отдавались у юноши в голове.

Старик меж тем подошел к одной из полок и снял с нее увесистый том, снабженный многочисленными гравюрами:

– Это тебе. Скажи учителю, что я выбрал для тебя именно эту книгу. – Скользнув взглядом по переплету, Джахан потянулся было за кошельком, но книготорговец покачал головой. – Нет, юнец, оставь свои деньги при себе. И мой тебе совет: учи итальянский. Если ты собираешься строить мосты, то должен уметь изъясняться на чужеземных языках.

Джахан, не найдя, что сказать, сунул книгу под мышку и вышел из лавки. Лошадь покорно ждала его. Лишь спешившись у дома Синана, он вспомнил, что не знает даже названия подаренной ему книги. И взглянул на первую страницу: «La Divina Commedia»,[19] сочинение некоего Данте Алигьери.

* * *

Когда Джахан протянул книгу учителю, тот расплылся в улыбке.

– Судя по всему, ты понравился Симеону, – сказал он. – Старик подарил тебе свою любимую книгу.

– Он сказал, что я должен выучить итальянский язык.

– Что ж… он совершенно прав.

– Но кто же будет меня учить?

– Сам Симеон, кто же еще. Он уже выучил итальянскому Давуда, Николу и Юсуфа.

Джахан ощутил укол ревности. До этой минуты он считал, что старый книготорговец удостоил его особого расположения.

– Выучить чужеземный язык – все равно что получить ключ от дворца, – продолжал Синан. – То, что ты сумеешь найти внутри, зависит лишь от тебя самого. Ты все понял?

Джахан невольно просиял, представив, как он входит во дворец, наполненный сокровищами.

– Да, учитель.

С тех пор Джахан стал часто бывать у книготорговца, и этот дом, где он провел много счастливых часов, мало-помалу стал для него родным. Джахан уже не ощущал себя странником, случайно проникшим в неведомое царство книг. Читая взахлеб, он познавал себя. Изучив итальянский, он принялся за латынь и французский. Его мастерство чертежника и рисовальщика тоже совершенствовалось, никто уже не считал Джахана новичком, среди учеников Синана он чувствовал себя равным. Наконец настал день, когда учитель распахнул перед ним двери своей библиотеки. Еще одно богатейшее книжное собрание располагалось в Вефе, в резиденции придворных зодчих, где Джахан бывал несколько раз в году. Но нигде чтение не доставляло ему такого удовольствия, как в доме старого Симеона, насквозь пропахшем чернилами, старой кожей и свежеиспеченным хлебом.

* * *

Трубя, рокоча и громко топая, Чота расхаживал взад-вперед. Прежде он уже два раза впадал в подобное неистовство, которое через несколько часов проходило само собой. Но нынешнему буйству не предвиделось конца и краю. Разъяренный слон наводил такой страх на работников зверинца, что Джахану пришлось заковать его в цепи. Но утром его питомец порвал цепи и сломал несколько деревьев в саду. Железы, расположенные у него на шее, испускали пахучее липкое вещество. Джахан хорошо знал: это верный признак того, что слон одержим похотью.

Отыскать для Чоты подругу в Стамбуле было не менее трудно, чем найти снег в августе. Все усилия Джахана ни к чему не привели. Стоило ему заговорить о слонихе, люди смеялись ему в лицо, а затем захлопывали двери прямо перед его носом. Даже неунывающий Олев, укротитель львов, беспомощно разводил руками, не зная, как помочь беде.

Когда Михримах в сопровождении няньки вновь появилась в саду и заявила, что хочет видеть Чоту, Джахана прошиб пот. Пытаясь объяснить дочери султана, по какой причине слон впал в буйство, юноша испытывал такой жгучий стыд, что слова застревали у него в горле.

Догадавшись, в чем дело, Михримах расхохоталась. Но когда она заговорила, в голосе ее звучала грусть.

– Что ж, наш слон стал взрослым, – сказала она. – Он уже больше не милое дитя. Всем нам рано или поздно приходится расставаться с детской невинностью.

Джахан попытался робко протестовать:

– Светлейшая госпожа, скоро Чота успокоится и станет таким, как прежде. Тогда вы вновь сможете его увидеть.

Михримах, не глядя на него, покачала головой:

– Ты когда-нибудь пытался поймать ветер, погонщик? Или достать луну с неба? В этом мире есть вещи, которые находятся вне нашей власти. Я уже смирилась с этим, и однажды настанет день, когда и тебе придется сделать то же самое.

Тут Чота, словно услышав, что речь идет о нем, и пожелав участвовать в разговоре, принялся реветь и громыхать цепями. Он производил такой оглушительный шум, что Джахан был не в состоянии толком поразмыслить над словами Михримах.

После того как дочь султана и ее нянька покинули зверинец, Джахана осенила идея. Он вспомнил о цыганах, вытащивших их с Чотой из ледяной воды. Они ведь сказали тогда, что у них есть слониха! Когда он поделился своими надеждами с другими работниками зверинца, те лишь покачали головами.

– Цыгане – бродячее племя. Сегодня они здесь, завтра там. Как говорится, ищи ветра в поле.

Однако учитель Синан смотрел на дело не так безнадежно. Он не только освободил Джахана от работы, но и дал ему несколько серебряных монет, а также снабдил повозкой и возницей.

– Ступай отыщи для своего друга красавицу-невесту, – сказал он. – Пусть слон тоже познает счастье. Одиночество – это удел, который способен выносить лишь Создатель.

* * *

Не обменявшись ни единым словом, Джахан и возница покинули город, выехав через ворота Весны. Оба смотрели вдаль, туда, где лучи рассвета окрашивали небо в нежно-розовый цвет. Проведя в пути несколько часов, они наконец увидели в долине цыганский табор: кибитки, шатры, разноцветное тряпье, висевшее на веревках. Издалека табор казался ярким покрывалом, раскинутым на серой унылой земле. Возница наотрез отказался приближаться к цыганам, о которых слышал множество жутких историй.

– Будь осторожен, – напутствовал он Джахана. – Если тебе предложат утолить голод или жажду, откажись. Не бери из их рук ни стакана воды, ни куска хлеба. Помни: цыгане подобны шайтану и джиннам – только и думают, как бы украсть человеческую душу.

Помахав ему на прощание, Джахан не теряя времени направился к табору. Он чувствовал: стоит чуть-чуть помедлить, и вся его решимость улетучится. Громко стуча башмаками по земле, он поравнялся с ватагой чумазых босоногих ребятишек. Какая-то женщина кормила близнецов, дав каждому по соску. Заметив, что Джахан смотрит на ее обнаженную грудь, цыганка обожгла его сердитым взглядом. Юноша вспыхнул и поспешно отвел глаза.

Затем подошел к какому-то мальчугану и спросил:

– Где ваш вожак?

Тот в ответ и бровью не повел. Джахан даже усомнился в том, что цыганенок его расслышал.

– Чего тебе надо? – Хриплый голос за спиной Джахана раздался так неожиданно, что он едва не подпрыгнул. Повернувшись, он увидел двоих мужчин, буравящих его неприветливыми взглядами.

– Я ищу вашего вожака… кажется, его зовут Балабан, – промямлил Джахан.

– Откуда ты его знаешь?

– Ну… однажды он спас мне жизнь, – только и смог сказать Джахан.

Его отвели в шатер, такого густого синего цвета, что даже перья соек из дворцового птичника показались бы по сравнению с ним блеклыми. Стены шатра сплошь покрывали ковры, на которых были вытканы цветы и животные. На одном ковре Джахан разглядел целый сюжет из Корана – жертвоприношение Ибрагима. В дальнем углу, у очага, сидели несколько мужчин, и среди них – Балабан собственной персоной.

– Посмотрите-ка, кто к нам пришел! – воскликнул он. – Что привело тебя сюда, погонщик?

– Мне нужна ваша помощь, эфенди. Мой слон обезумел от похоти. Я помню, вы говорили, что у вас есть самка…

Прежде чем Джахан успел договорить, Балабан сгреб его за одежду, выхватил кинжал и приставил к горлу юноши:

– Ах ты шельмец! Грязный ублюдок! Ты, кажется, вообразил, что ради тебя я стану сводником! Говори, где тебя лучше прикончить – здесь или на улице!

– Простите, эфенди, я не имел в виду ничего дурного, – пролепетал Джахан. – Я только хотел помочь слону.

Балабан опустил кинжал и оттолкнул юношу:

– А мне от этого какая корысть?

– Если ваша слониха понесет, у вас будет два слона, – пояснил Джахан. – Разве плохо?

Судя по насмешливой ухмылке Балабана, подобная перспектива не произвела на него впечатления.

Гость достал из кошелька серебряную монету, но цыган лишь пренебрежительно пожал плечами и поинтересовался:

– Это все, что ты можешь мне предложить?

Тогда Джахан решил зайти с другой стороны.

– Этот слон принадлежит султану, – сказал он. – Если вы откажетесь мне помочь, султан будет крайне недоволен.

– Говоришь, слон принадлежит султану?

Джахан закивал, радуясь тому, что отыскал веский довод.

– Презренный лгун!

Разъяренный Балабан швырнул подушку, которая угодила прямехонько в изображенного на картине жертвенного агнца и, отскочив от стены, упала у ног цыгана.

– Значит, это султан дал тебе стертую серебряную монету? Хороша же его щедрость!

– Клянусь, слон принадлежит султану, – упрямо повторил Джахан. – Главный придворный архитектор использует Чоту на строительных работах.

Повисло молчание, которое, казалось, длилось вечно. Балабан обменялся со своими товарищами быстрыми взглядами, значение которых осталось для Джахана тайной, и произнес:

– Наша Гульбахар прекрасна, как цветок лотоса. Если ты хочешь, чтобы она стала супругой твоего слона, эту честь надо заслужить.

– И что же мой слон для этого должен сделать? – настороженно осведомился Джахан.

– Слон – ничего. А вот тебе придется потрудиться!

– Мне? – дрогнувшим голосом переспросил погонщик, изо всех сил пытаясь сохранить на лице невозмутимое выражение.

Тут появилась женщина, прежде кормившая грудью близнецов. Она несла поднос с напитками, сушеными фруктами и пахлавой.

– Прежде всего поешь. Человек, разделивший со мной хлеб, не может быть моим врагом, – изрек Балабан.

Поколебавшись несколько мгновений, Джахан отправил в рот кусочек пахлавы, которая оказалась на удивление вкусной.

– Теперь самое время выпить. Без этого не начинается ни одно стоящее дело.

Все цыгане взяли с подноса пиалы, наполненные какой-то мутной жидкостью, и осушили их в несколько глотков. Джахан последовал примеру хозяев, а затем так же, как они, со стуком опустил свою пиалу на деревянный стол и вытер рот тыльной стороной ладони. Едкое зелье обожгло ему внутренности, но через несколько мгновений он понял, что это приятное тепло. Выпив и утолив голод, цыгане во всех подробностях рассказали, что ему предстоит свершить. При этом они хихикали, точно дети, предвкушающие редкостную потеху.

– Тебе решать, – произнес напоследок Балабан. – Или делай то, что мы сказали, или уходи.

Не известно, что было главной причиной, заставившей Джахана дать согласие: любовь к Чоте, упрямство или же винные пары. Так или иначе, он кивнул и сказал:

– Хорошо, пусть будет по-вашему.

Мужчины вышли из шатра, оставив Джахана в обществе женщин. Те, нимало не стесняясь, помогли ему раздеться и облачиться в костюм танцора – ярко-красные шаровары и короткую вышитую куртку, даже не прикрывавшую живот. Лицо юноши напудрили белой, пахнущей рисом пудрой, глаза подвели сурьмой, щеки и губы подкрасили тертой свеклой, а ладони – хной. В довершение всего Джахана обрызгали розовой водой и привязали ему на макушку конский хвост.

Балабан и другие мужчины вернулись в сопровождении музыкантов, которым долго не удавалось ничего сыграть, ибо их душил смех. Некоторое время они пытались сдержаться, перебирая струны и дуя в дудки, но потом все-таки дали волю хохоту, к которому присоединились все остальные. Наконец музыка зазвучала, и Джахан принялся танцевать, если только его неуклюжие движения можно было назвать танцем. Цыгане смотрели на него, попивая свое зелье и хихикая от удовольствия. Когда один из них со скабрезной улыбкой попытался обнять юношу, Балабан огрел его по голове деревянной ложкой и рявкнул:

– Руки прочь!

Джахан, убедившись, что Балабан строго блюдет условия сделки, воспрянул духом. Танец его стал более живым и непринужденным. Несколько часов спустя он вышел из шатра в своей прежней одежде, но все еще с окрашенными хной ладонями и подведенными сурьмой глазами. Возница с повозкой не дождались его, но Джахана это ничуть не беспокоило. Он знал, что идти пешком не придется, ведь в его распоряжении была слониха.

* * *

Четыре дня спустя Джахан вернул Гульбахар в табор. К тому времени цыгане успели перебраться на новое место, так что отыскать их оказалось непросто. Когда погонщик поравнялся с пестрыми шатрами, старая цыганка, попавшаяся ему навстречу, приветствовала гостя с насмешливой ухмылкой, которую Джахан предпочел не заметить.

– Танцор вернулся! – закричал какой-то мальчишка.

За спиной Джахана раздался приглушенный смех. Обернувшись, он увидел Балабана.

– Прими мои поздравления! – сказал цыган. – Твой слон наконец стал мужчиной.

– Благодаря Гульбахар Чота стал самым счастливым слоном в мире, – застенчиво улыбнулся Джахан. И добавил, осененный внезапной мыслью: – Вы снова пришли мне на помощь, эфенди. Уже во второй раз.

* * *

Каждую среду учитель Синан собирал учеников у себя дома и поручал им составить проект какого-нибудь сооружения – акведука, медресе, бани или бедестена – крытого рынка. Юноши относились к подобным поручениям с предельной серьезностью, сознавая, что им предоставляется прекрасная возможность блеснуть талантом и доказать свое превосходство над соперниками. Иногда задание было совсем простым: например, начертить маленький домик, в котором имелась всего одна комната. Иногда, напротив, ученикам предлагались весьма головоломные задачи: как уменьшить количество колонн таким образом, чтобы это не отразилось на устойчивости и надежности здания; как избежать трещин в известковом растворе, которым скрепляются камни; каким образом сконструировать купол, чтобы при небольшой высоте он смотрелся величественно. Предполагалось, что задания ученики будут выполнять поодиночке, не делясь друг с другом своими соображениями и находками.

– Строительство – дело, которое выполняют сообща, – часто повторял Синан. – Ученичество – занятие, которому предаются в одиночестве.

– Учитель, почему вы запрещаете нам показывать друг другу свои чертежи и рисунки? – спросил как-то Джахан.

– Потому что вы станете их сравнивать. И если кто-то из вас возомнит, что он лучше остальных, душу его отравит яд гордыни. А если же кто-то, напротив, решит, что он хуже остальных, душу его отравит яд зависти. В любом случае, результат будет плачевным.

Как-то вечером, когда ученики трудились над очередным заданием – на сей раз то был проект монастыря для дервишей, – в комнату вошел слуга и сообщил, что учитель зовет всех в библиотеку. Молодые люди немедленно отложили карандаши и, замирая от любопытства, поднялись по лестнице на второй этаж. Учитель ждал их, сидя за столом, на котором лежали развернутые древние манускрипты. В самом центре комнаты на столике стоял деревянный макет.

– Подойдите поближе, – распорядился Синан.

Ученики, охваченные внезапной робостью, обступили макет со всех сторон.

– Вам известно, что это за здание?

Давуд, сдвинув брови, внимательно оглядел макет и предположил:

– Судя по всему, это храм неверных.

– Очень красивый купол, – заметил Никола.

– А где он находится? – спросил Джахан.

– В Риме, – ответил учитель и махнул рукой в сторону окна, словно Рим располагался именно там.

Он сообщил, что здание это называется базиликой Сан-Пьетро, или собором Святого Петра. Оно еще не достроено, но когда будет завершено, то станет самым величественным храмом христианского мира. Собор возводится на месте старой базилики, пояснил Синан. Над его проектом прежде работали несколько архитекторов: одни предлагали снести базилику с лица земли и начать строительство заново, другие считали, что ее следует перестроить. Архитектор Антонио да Сангалло, сторонник последней точки зрения, был отстранен от работы. По распоряжению папы римского возведение храма было поручено Микеланджело. Услышав имя, которое упоминал книготорговец, Джахан навострил уши.

Микеланджело уже не молод и обладает немалым опытом, продолжал Синан. Он стоял перед выбором: отбросить все созданные его предшественниками проекты или же использовать их. В решении, которое принял итальянский зодчий, проявились не только его талант, но и определенные свойства характера.

Волнение, которое испытывал Синан, рассказывая все это, передалось его ученикам. Они внимали ему затаив дыхание, но все же про себя недоумевали: к чему клонит учитель?

Словно прочтя этот вопрос в их глазах, Синан произнес:

– Я хочу, чтобы вы увидели собор Сан-Пьетро. Хочу, чтобы вы изучили его самым тщательным образом и сравнили с теми храмами, которые нам доводилось возводить здесь. Если вы хотите преуспеть в своем искусстве, то должны быть знакомы со свершениями, которые достигли на этом поприще другие мастера.

Молодым людям потребовалось некоторое время, чтобы постичь смысл его слов.

– Учитель, вы хотите… чтобы мы отправились в земли франков? – недоуменно пробормотал Давуд. – Хотите, чтобы мы увидели их церкви?

– Мы последуем завету Пророка искать знание повсюду: и вблизи, и вдали, – ответил Синан и принялся рассказывать, как много дали ему путешествия. В свое время он посетил и земли франков, и Балканы, и Анатолию, и Сирию, и Ирак, и Египет, и даже Кавказ. – Камни недвижны, но человек, жаждущий знаний, всегда пребывает в движении, – изрек зодчий.

– Но как же так, неужели мы будем учиться у христиан? – спросил Давуд. – Что мы можем перенять у этих неверных?

– Вы должны видеть учителя в каждом искусном мастере, в какой бы стране он ни жил, – возразил Синан. – Запомните: у всех мастеров одна вера.

С этими словами он извлек два бархатных футляра: один длинный и тонкий, а другой круглый. Открыв первый, архитектор показал ученикам огромную серебряную булавку. В другом футляре находилась вогнутая линза размером с крупное яблоко.

– Что это? – поинтересовался Никола испуганным шепотом, словно все эти предметы имели отношение к черной магии.

– Это призма, – ответил Синан. – Ее используют, чтобы наблюдать за перемещением солнечных лучей внутри здания. При строительстве больших храмов она просто необходима.

– А это что такое? – Джахан осторожно коснулся булавки.

– С ее помощью мы проверяем звук. Надо войти в помещение, где находятся несколько человек, поднять булавку до уровня головы и уронить ее на пол. Звук может получиться тихим и сразу заглохнуть, а может звенеть в воздухе очень долго, достигая самых отдаленных углов здания. Но, разумеется, для того, чтобы этого добиться, зодчему надо приложить немало усилий. Некоторые мастера умеют строить так, что в их храмах звуки текут мягко и плавно, словно речные потоки, и даже слово, произнесенное шепотом, слышно всем и каждому.

Никогда прежде юноши не слышали, чтобы их учитель говорил с таким пылом. Глаза его блестели от возбуждения, лицо сияло. Есть три источника мудрости, из которых должен черпать каждый мастер, сказал он: книги, работа и путешествия. Да, для того, чтобы достичь в своем деле больших высот, необходимо беспрестанно читать, трудиться и ездить по миру.

– К сожалению, я не могу отправить в Рим всех четверых, – продолжал Синан. – Мы должны выполнить порученное нам дело. Так что решайте сами, кто отправится в путешествие. Оно продлится недель пять.

Никола, Давуд, Юсуф и Джахан обменялись растерянными взглядами. Желание произвести на учителя благоприятное впечатление, выказав решимость отправиться в дальний путь, боролось в их сердцах со страхом перед неведомым. Юсуф первым покачал головой, давая понять, что не хочет ехать. Джахана это ничуть не удивило. Подобно тому как малая планета вращается вокруг большой под действием ее притяжения, Юсуф находился под постоянным влиянием учителя. Долгая разлука с Синаном была бы для него невыносима.

– Ну а что скажут другие? – спросил Синан.

– Я тоже не могу ехать, – подал голос Джахан. – Если я уеду, кто станет заботиться о слоне?

Он слегка покривил душой. Если бы главный придворный строитель обратился во дворец с официальной просьбой отпустить его ученика на несколько недель, Джахану без труда отыскали бы замену. Но его беспокоила не только разлука с Чотой. Он не хотел уезжать от Михримах. В последнее время дочь султана появлялась в зверинце особенно часто, и в ее прекрасных глазах стояла невысказанная печаль. Возможно, она хотела поделиться наболевшим с Джаханом, поведав ему причины своей грусти, но сознавала, что делать этого не следует.

– Мои родители уже старые, совсем дряхлые, – сказал Никола. – Я не смогу оставить их на такой длительный срок.

Все взгляды устремились на Давуда. Он испустил тяжкий вздох:

– Я готов поехать, учитель.

Синан одобрительно кивнул и произнес, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– Если вдруг кто-нибудь из вас передумает и все же решит отправиться в Рим, пусть сообщит мне об этом. У вас есть еще несколько дней на размышление.

* * *

Назавтра Михримах не пришла проведать слона. И на следующий день тоже. Вместо нее явилась Хесна-хатун, которая принесла из сераля последнюю новость.

– Более не жди ее, погонщик, – сказала она. – Наша газель выходит замуж.

– Да что вы такое говорите, дада?

Лицо Хесны-хатун внезапно побагровело, а грудь заходила ходуном – у нее начался очередной приступ астмы. Старуха поспешно вынула заветный мешочек и вдохнула резкий запах целебных трав.

– Не зови меня так. Только она может называть меня дада.

– Расскажите мне всё, – настаивал Джахан, которому сейчас было не до приличий.

Почтенная женщина выполнила его просьбу. Михримах была помолвлена с человеком по имени Рустем-паша. Он пережил уже сорок зим и обладал надменным нравом и неуемными притязаниями. Никто не питал к нему добрых чувств, за исключением Хюррем, супруги султана. Но этого было вполне достаточно.

После того как Хесна-хатун удалилась, Джахан принялся за свои обычные дела. Он работал как заведенный: подмел пол в сарае, вымыл кормушку, начистил слону бивни, смазал ему кожу оливковым маслом, сделал на бумаге несколько эскизов, разорвал листок и вновь принялся рисовать. Потом вскочил, смазал все дверные петли жиром, опять взялся за свой проект и через минуту вновь разорвал рисунок. В тот день он забыл покормить Чоту, чего прежде никогда не случалось.

Вскоре слух о грядущем замужестве Михримах Султан распространился по всему сералю. В полночь Джахан, не в силах более слушать, как все вокруг обсуждают эту новость, выскользнул в сад. Руки и ноги у него ныли от усталости, а грудь сжимала боль, которой он раньше никогда не испытывал. Джахан брел куда глаза глядят и вскоре дошел до стены, отделяющей зверинец от второго внутреннего двора. Не зная, куда теперь идти, он вернулся назад и опустился на землю под тем самым кустом сирени, где некогда рассказывал дочери Сулеймана историю о том, как Чота появился на свет и прибыл из Индии в Стамбул.

Куст, усыпанный белеющими в темноте цветами, казался воротами в иной мир. Джахан прижался ухом к стволу, пытаясь разобрать, что говорит ему земля, но слышал лишь безмолвие. Упорную, зловещую тишину. Поднялся ветер, воздух стал прохладным. Джахан по-прежнему сидел на земле, надеясь, что, окоченев от холода, он утратит способность чувствовать. Но холод не помогал. Его сердце болело по-прежнему.

На следующее утро он послал Синану письмо. Точнее, то была коротенькая записка:

Многоуважаемый учитель!

Если Вы по-прежнему хотите этого, я готов отправиться в Рим вместе с Давудом.

Ваш почтительный ученик Джахан.

* * *

Рим не зря называют городом, где камни насквозь пропитаны историей. В день, когда ученики Синана прибыли туда, моросил дождик – мелкий, теплый и ласковый. Замедлив ход лошадей, Давуд и Джахан некоторое время ехали по городу без всякой цели. Лица прохожих были им незнакомы, а каждая улица казалась еще более удивительной, чем предыдущая. Они миновали мосты, въезжали в арки – то круглые, то стрельчатые – и пересекали площади, сплошь заставленные лотками торговцев. Джахан затруднился бы сказать, каким он представлял себе Рим, но абсолютно точно знал: в реальности город этот оказался гораздо больше и многолюднее, чем в его фантазиях. Они с Давудом, растерянные, почти испуганные, прокладывали себе путь через толпу. Но вот перед ними предстали руины древнего Форума, и юноши остановились, благоговейно затаив дыхание. Мимо проходили монахи в длинных черных сутанах, солдаты, гремевшие оружием, нищие, мало чем отличавшиеся от своих собратьев в Стамбуле. Женщины распространяли вокруг себя аромат духов; римлянки не считали нужным покрывать головы, а их обнаженные шеи украшали драгоценные ожерелья. Давуд всякий раз вспыхивал до ушей и отводил глаза, стоило ему увидеть даму благородного происхождения в платье с глубоким вырезом и пышными рукавами, шествующую в сопровождении служанки. Джахану тоже было неловко, однако он глаз не отводил. На исходе дня они добрались до дома, адрес которого написал им на клочке бумаги Симеон-книготорговец. Для того чтобы отыскать этот дом, им пришлось обратиться за помощью к прохожим, которые, смерив юношей подозрительными взглядами, указали путь в еврейский квартал.

Книжная лавка Леона Буэндиа в Риме как две капли воды походила на лавку его младшего брата Симеона Буэндиа, расположенную в Стамбуле. Дом тоже стоял на мощенной булыжником узкой улице; дверь была такой же старой и обшарпанной; стены в комнатах сплошь покрывали полки, до отказа забитые книгами и манускриптами. Хозяин, пожилой человек с косматыми бровями и огромными ушами, хотя и напоминал брата внешне, но отличался более приветливым нравом.

– Симеон шлет вам привет, – сказал Джахан по-итальянски, после того как старик провел их в дом, усадил за стол и угостил чаем со сладким миндальным кремом.

– Ну как там мой младший братец? Чем занимается?

– Работает, читает, ворчит, – ответил Джахан.

Леон расплылся в улыбке:

– Да уж, поворчать Симеон всегда любил.

– Он хочет, чтобы вы перебрались в Стамбул, – продолжил Джахан.

– Это вряд ли возможно. Решения, которые мы принимаем, находятся во власти наших привычек, ибо первые можно уподобить овцам, а последние – пастухам.

Пока Джахан пытался постичь смысл слов Леона, Давуд произнес:

– Мы хотели бы познакомиться с Микеланджело.

Книготорговец в ответ покачал головой:

– Уважение, которое я питаю к вашему учителю, поистине безгранично. Но то, о чем вы просите, вряд ли возможно. Il Divino[20] никого не принимает. Вот уже два года он предается печали.

– А кто у него умер? – осведомился Джахан.

– Сначала он потерял брата. Потом своего любимого ученика. Все эти несчастья повергли Il Divino в глубокое уныние.

«Интересно, долго бы грустил Синан, потеряв кого-нибудь из нас?» – невольно подумал Джахан.

Леон рассказал, что покойный ученик, имя которого было Урбино, поступил в обучение к Микеланджело, когда ему только-только исполнилось четырнадцать лет. С тех пор, в течение двадцати шести лет, он был неразлучен со своим наставником. Привязанность мастера к своему талантливому ученику была так велика, что во время болезни Урбино он сам ухаживал за ним, проводя у его постели дни и ночи. После смерти Урбино Микеланджело, никогда не отличавшийся кротким нравом, стал раздражителен до крайности – по малейшему поводу он впадал в гнев, унять который просто невозможно.

– Il Divino не жалует людей, – вздохнул книготорговец. – Но тех немногих, кого он удостаивает своей любви, он любит слишком сильно.

Джахан задумчиво вскинул бровь.

«Нет, – подумал он, – наш учитель не таков. Синан никогда не гневается, припадки ярости ему неведомы. Спокойный и сдержанный, он обладает безупречными манерами. Со всеми держится одинаково приветливо и доброжелательно, никого не удостаивая особой привязанности. Хотелось бы мне, чтобы учитель был другим, таким как Микеланджело? – спрашивал себя Джахан. – Был бы я счастливее, если бы мастер питал презрение ко всем людям, за исключением лишь меня одного? Или все-таки проще и спокойнее, когда учитель испытывает расположение ко всем окружающим, включая и меня тоже?»

Леон меж тем продолжал:

– Неприязнь, которую Il Divino питает к людям, можно назвать взаимной.

– У него много врагов? – уточнил Давуд.

– О, более чем. Хотя, конечно, восторженных почитателей у него тоже немало. Одному Богу известно, кого больше.

Леон сообщил также, что у Il Divino было множество соперников, страстно желавших, чтобы возведение собора Святого Петра доверили именно им. Победа, которую великий зодчий одержал над ними, для него самого не была столь уж желанной. После того как ему поручили возведение храма, приверженцев у Il Divino стало вдвое больше, как, впрочем, и противников. Хотя Микеланджело в значительной степени использовал проект, составленный архитектором Браманте, он высказался о своем предшественнике весьма пренебрежительно, чем, разумеется, нажил себе новых врагов.

– Только представьте, Il Divino заявил, что проект Сангалло никуда не годится, ибо там совершенно не продумано освещение. Сказал, что это, мол, не собор, а какое-то пастбище.

– Пастбище? – недоуменно переспросил Джахан, решив, что неправильно понял собеседника.

– Да, именно пастбище, – подтвердил Леон. – Il Divino имел в виду, что, дескать, проект его предшественника рассчитан на тупых волов и баранов, которые ровным счетом ничего не смыслят в искусстве. Как вы понимаете, почитателям Сангалло, а таковых немало, подобные слова отнюдь не пришлись по вкусу.

Джахан тихонько вздохнул. Да уж, судя по всему, Микеланджело – полная противоположность их учителю. Синан ни разу в жизни не позволил себе пренебрежительно отозваться о другом зодчем, и не важно, был ли тот жив или уже отошел в мир иной.

– Мы слышали, что Микеланджело покровительствует сам папа римский, – осторожно заметил он.

– Так оно и есть. Если бы не защита его святейшества, противники Il Divino давно разорвали бы его в клочья, – кивнул книготорговец. Неожиданно он наклонился так, что лицо его, прежде освещенное светом свечи, оказалось в тени, и произнес: – У вашего учителя наверняка тоже есть враги.

Давуд и Джахан озадаченно переглянулись. Они не могли отрицать того, что это правда.

– Скорее всего, – едва заметно кивнув, выдохнул Давуд.

Затем Леон сообщил, что главным среди недоброжелателей Микеланджело является некий Нанни ди Баччо Биджио – архитектор и скульптор.

– Странно, не правда ли? Зачастую непримиримая вражда возникает именно между людьми одного круга и рода занятий. – И старик беспокойно заерзал на стуле, словно сознавая, что сказал слишком много.

Заметив это, Джахан произнес:

– Мы злоупотребляем вашим гостеприимством. Полагаю, нам пора идти.

– Я бы с удовольствием предоставил вам кров, но… – Книготорговец испустил сокрушенный вздох.

В еврейском квартале установлен особый порядок, объяснил он. Вечером ворота закрываются, и уже никто не может выйти прочь. Если жители квартала принимают у себя гостей, они должны непременно сообщить об этом властям.

Не желая обременять старика лишними трудностями, Давуд и Джахан попросили его порекомендовать им какой-нибудь постоялый двор. Леон позвал своего слугу, мальчика лет восьми, и приказал тому проводить гостей на постоялый двор, где, по его словам, проживало множество художников.

Молодые люди вышли на улицу, вскочили на лошадей и шагом двинулись вслед за мальчиком. Они миновали несколько улиц, застроенных богатыми домами с застекленными окнами, и несколько рыночных площадей, где на вертелах жарилась истекающая жиром свинина. Джахан уже начал подозревать, что мальчик намеренно ведет их самым длинным путем. Возможно, он хотел показать свой город гостям из Стамбула, но, скорее, им двигало другое желание – показать гостей из Стамбула всему городу, дав жителям Рима возможность полюбоваться их диковинными нарядами.

Джахан повернулся, чтобы перемолвиться словом с Давудом, но внезапно замер, интуитивно почувствовав, что за ними следят. Однако напрасно он озирался по сторонам – ему так и не удалось увидеть ничего, что укрепило бы его в этом подозрении. Наконец мальчик привел их к двухэтажному дому, насквозь пропахшему жареной колбасой и по́том. Комнату, а также ночной горшок им пришлось делить с тремя другими постояльцами – один из них был живописцем, другой – студентом-медиком, а третий – игроком в кости.

* * *

На следующее утро они первым делом направились к дому Il Divino. Найти жилище Микеланджело не составило труда. Даже дети знали, где живет великий художник. Однако проникнуть в обиталище гения оказалось задачей, выходящей за пределы их возможностей. Давуд и Джахан представились помощнику Микеланджело, объяснив, что их послал главный придворный строитель Оттоманской империи.

– Маэстро никого не желает видеть, – было сказано им в ответ вежливым, но непререкаемым тоном.

– По-моему, этот Микеланджело слишком много о себе воображает, – проворчал Давуд, когда юноши отошли от дверей на безопасное расстояние. – Мы ничем не заслужили подобного пренебрежения.

– Ты же слышал, что говорят люди: Il Divino позволяет себе пренебрегать приглашениями самого папы римского.

Давуд сердито прищелкнул языком:

– По-моему, этим неверным просто неведомы правила приличия. Надо бы поучить их вежливости.

Весь день они, как велел учитель, осматривали соборы и церкви. Оштукатуренные стены большинства римских храмов имели теплый оттенок, близкий к природному. Для того чтобы получить раствор, местные строители смешивали известь с коричневатым веществом, называемым пуццоланы. Раствор этот имел один существенный недостаток: со временем он покрывался отвратительной плесенью. Джахан и Давуд испещряли листы бумаги рисунками и записями. Множество раз юношам приходилось блуждать в лабиринтах улиц и переулков, которые неожиданно выводили их к какой-нибудь великолепной базилике. Но несомненно, самым сильным впечатлением оказался собор Сан-Пьетро. Когда это грандиозное сооружение предстало их взорам, у обоих перехватило дыхание. Собор еще не был закончен, но Джахан и Давуд, видевшие множество макетов и моделей храма, могли представить, каким величественным он станет. Они оценили, сколь гармоничны все его пропорции, от постамента до купола. Запахи цемента, песка и свежеоструганного дерева пропитали одежду юношей и сопровождали их весь день.

Все храмы, возведенные людьми, можно разделить на две группы, пришло в голову Джахану: те, что стремятся достичь неба, и те, что стремятся приблизить небо к земле. Но иногда встречаются среди храмов и такие, которым присущи оба этих стремления. К их числу, бесспорно, относится Сан-Пьетро. Стоя перед строящимся собором и мысленно завершая его, Джахан испытал удивительное чувство: ему казалось, что он находится в самом сердце Мироздания.

Рабочие ожидали прибытия строительных материалов, которые должны были доставить морем. Однако из-за неблагоприятной погоды доставка задерживалась, что сыграло на руку Давуду и Джахану. Они получили возможность доскональнейшим образом осмотреть храм, не привлекая к себе излишнего внимания. Поднявшись на холм, ученики Синана сделали десятки рисунков, запечатлев общий вид собора и каждую его часть по отдельности. Гигантские пилястры, колонны, контрфорсы – все это было истинной одой совершенству.

Каждый новый день юноши начинали с того, что отправлялись к дому Микеланджело, где их неизменно не пускали дальше порога. Один и тот же ученик – художник, но, судя по наружности, человек благородного происхождения – стоял у дверей на страже, непреклонный к мольбам и уговорам. Звали его Асканио. Прежде Джахан и думать не думал, что ученик может столь неколебимо охранять покой своего учителя.

– Il Divino не принадлежит этому миру, – как-то сказал им Асканио.

По его словам, Микеланджело питался одним лишь хлебом, отказываясь от всего остального.

– Если на его голову прольется дождь из золотых монет, он все равно предпочтет жить в бедности, – заявил ученик маэстро.

– Но зачем жить в бедности тому, кто может позволить себе роскошь? – удивился Давуд.

– Роскошь Il Divino ни к чему. Все земные блага для него – сущий пустяк.

– А это правда, что он спит не снимая башмаков и никогда не моется? – спросил Давуд, который, судя по всему, вознамерился любой ценой вывести Асканио из терпения.

Щеки преданного ученика вспыхнули гневным румянцем.

– Не надо принимать на веру все глупости, которые болтают люди! – отрезал он. – Жители этого города слишком грубы и жестоки. Друзья Микеланджело, оставшиеся во Флоренции, зовут его обратно. Но маэстро не может покинуть Рим, ибо привык держать слово и слишком любит свое искусство. Вы думаете, здесь хоть кто-нибудь оценил его труды? Нет, римлянам неведома благодарность! – возмущался Асканио. – Чем больше им даешь, тем больше они просят. Знаете, что говорит об этом учитель?

– Откуда нам знать? – буркнул Джахан.

– Алчность затыкает рот благодарности.

Асканио не счел нужным рассказывать о том, что до приезжих из Стамбула и так донесла городская молва. Многие горожане опасались, что Микеланджело умрет, не успев закончить собор Сан-Пьетро. Ведь Il Divino уже достиг преклонных лет, он постоянно пребывал в унынии, нрав его день ото дня становился все более сварливым и капризным. Маэстро досаждали многочисленные недуги: скопление газов, боли в животе, камни в почках, из-за которых он с трудом мочился. Но хотя тело великого художника слабело день ото дня, разум его оставался острым как клинок.

Джахан часто задавался вопросом: боится ли смерти их учитель? Наверное, человеку, достигшему в своем мастерстве такого совершенства, как Синан, трудно смириться с мыслью, что он смертен, рассуждал юноша. Дома, которые построил учитель, будут стоять еще долгое время после того, как он уйдет из этого мира. Наверняка, глядя на эти каменные здания, рассчитанные на века, Синан еще острее ощущает быстротечность собственного существования. Мысль эта, поразившая Джахана, вскоре забылась, чтобы спустя годы вернуться вновь.

* * *

Как-то раз, после очередной неудачной попытки увидеть Il Divino, Давуд и Джахан зашли в харчевню, распространявшую на всю улицу запах дыма и горячего жира. Они заказали пирог с угрем, жареных перепелов и сладкое блюдо, называемое туррон. Тут Джахан заметил, что за ними наблюдает некий незнакомец, надвинувший шляпу на самый нос, дабы скрыть лицо.

– Вон тот прохвост, кажется, следит за нами, – шепотом сказал он Давуду. – Только не оборачивайся.

Предостережение оказалось тщетным. Его товарищ инстинктивно обернулся и громко спросил:

– Кто? Этот, что ли?

В то же мгновение незнакомец вскочил, опрокинув стол, и выскочил на улицу, словно одержимый бесом. Давуд и Джахан обменялись недоуменными взглядами.

– Наверняка это какой-нибудь мошенник, – пожав плечами, предположил Давуд. – Он догадался, что мы чужестранцы, и хотел прикарманить наши денежки.

На десятый день своего пребывания в Риме молодые люди в последний раз отправились к дому Микеланджело. Неколебимый Асканио уехал по делам, и место его занял другой ученик, который был значительно моложе и, судя по всему, сговорчивее. Давуд и Джахан представились ему и попросили узнать у Il Divino, не примет ли тот их. К немалому удивлению обоих, ученик приветливо кивнул и отправился в дом. Вскоре он вернулся и возвестил, что Микеланджело ждет посетителей. Молодые люди, пытаясь не выдать своего волнения, последовали за ним. Джахан догадался, что Асканио, не желая лишний раз тревожить любимого учителя, ни разу не доложил ему о настойчивых визитах гостей из Стамбула. Ученики, которые почитают своих наставников как родных отцов, подчас оберегают их покой чересчур ревниво, решил он.

Ученик провел обоих юношей в просторную комнату, где царил страшный беспорядок. Книги, свитки, резцы, молотки, тюбики и коробки с красками, а также одежда валялись здесь повсюду. Окна были завешены тяжелыми шторами, благодаря которым внутрь не проникал уличный шум, а освещение было тусклым и приглушенным, что придавало атмосфере таинственность. Посреди всего этого хаоса пожилой человек, на вид слабый и дряхлый, работал над скульптурой, представлявшей собой мужскую голову и торс. Рядом горели несколько свечей из козьего сала, еще одна свеча в железном подсвечнике была закреплена на голове скульптора. Il Divino был невысок ростом и не отличался крепким сложением, но плечи его были широки, а руки мускулисты. В лице его, обрамленном седеющей бородой, Джахан не нашел ровным счетом ничего примечательного: плоский нос, небольшие темные глаза, сумрачный взгляд. А вот руки Микеланджело – длинные костистые пальцы, обкусанные зазубренные ногти, под которые набились грязь и краска, – сразу приковали его взор.

– Мы очень благодарны, маэстро, что вы согласились нас принять, – с низким поклоном сказал Джахан.

Il Divino бросил, не повернув головы:

– Много лет назад я получил письмо от вашего султана.

– Вероятно, то был султан Баязид, – предположил Давуд.

Не удостоив его взглядом, Микеланджело продолжал:

– Вы, мусульмане, отвергаете скульптуру. Называете скульптурные изображения идолами. Мне этого не понять. Но ваш султан был щедр на посулы. Я собирался принять его приглашение. Хорошо, что я этого не сделал. Если бы я приехал в ваш город, это стало бы моим vergogna grandissima.[21] Но я не приехал.

Голос у Il Divino был хриплым и невнятным. Подобно всем людям, живущим в мире собственных мыслей, он говорил так быстро, что Джахан, плохо владеющий итальянским, понимал его с трудом.

– Как поживает ваш учитель? – осведомился наконец Микеланджело.

Только тут юноши вспомнили о письме, которое перед отъездом вручил им Синан. Микеланджело вытер руки о невероятно грязный фартук и сломал печать. Когда он пробежал письмо глазами, выражение его лица на мгновение изменилось, во взгляде мелькнуло беспокойство.

Давуд поспешил заверить Il Divino, что они будут счастливы доставить учителю ответное послание. Художник кивнул и подошел к столу, заваленному всякой всячиной. Широким жестом он сбросил половину вещей на пол, расчистив место, и сел писать ответ. Судя по глубоким морщинам, бороздившим лоб маэстро, речь в этом письме шла о чем-то весьма серьезном.

Не зная, чем себя занять, Давуд и Джахан, которым хозяин так и не предложил сесть, оглядывались по сторонам. На рабочем столе стояли два макета собора Сан-Пьетро – один деревянный, другой глиняный. Сравнивая макеты с собором, каким он представал в реальности, нетрудно было заметить, что Микеланджело внес некоторые изменения в фасад и отказался от портика. Он также придал другую форму столпам, поддерживающим купол. Многочисленные маленькие окна уступили место большим, что обеспечивало лучшее освещение.

Неожиданно раздавшийся звон вывел молодых людей из задумчивости. Микеланджело, закончив писать письмо, искал воск, чтобы его запечатать. Однако воск никак не попадался ему на глаза, и в раздражении маэстро сбросил со стола пару свитков и стеклянную флягу, которая разбилась вдребезги.

Давуд и Джахан принялись помогать Il Divino. В процессе поисков они заглядывали в ящики, приподнимали книги, передвигали коробки. Наконец треснувшая склянка с воском, на которую явно кто-то наступил, обнаружилась на диване за подушкой. Микеланджело запечатал письмо и перевязал его лентой. Заметив интерес, который молодые люди проявили к макетам собора Сан-Пьетро, он сказал:

– Сангалло понадобилось несколько лет, чтобы завершить проект. Я сделал свой за пятнадцать дней.

В голосе его послышалась откровенная злоба, что привело Джахана в недоумение. Он не мог поверить, что самый знаменитый и почитаемый в Риме художник все еще состязается с покинувшим этот мир соперником. Возможно, скульптура больше соответствует нраву Микеланджело, чем архитектура, решил Джахан. Разумеется, гость умолчал о своем предположении. Вместо этого он указал на прекрасный рисунок, изображающий лошадь, и произнес:

– Должно быть, вы любите животных.

– Я изучаю их, – ответил Микеланджело и пояснил, что порой вскрывает трупы животных, дабы исследовать их внутреннее устройство.

– А у меня есть белый слон, – с гордостью сообщил Джахан. – Мы с ним вместе работаем на строительстве.

– Твой учитель нанял слона? – заинтересовался маэстро. – Думаю, мне бы он тоже не помешал.

И Il Divino принялся расспрашивать о мечети Сулеймание, заявив, что работа Синана достойна восхищения. «Откуда Микеланджело известно, как выглядит мечеть?» – удивился про себя Джахан. Он как раз прикидывал, как бы деликатно спросить об этом, когда великий художник вскинул руку и произнес:

– Altro non mi achade.[22]

После этого Давуду и Джахану оставалось лишь безропотно оставить обитель Il Divino.

* * *

Через несколько дней ученики зодчего Синана покинули Рим. Для того чтобы вернуться в Стамбул, им предстояло совершить длительное путешествие верхом. Джахан очень привязался к своему жеребцу, но все же сильно скучал по Чоте. Бедняга весь извелся от беспокойства: он боялся, что работник, занявший его место, плохо заботится о слоне, переживал, вдруг Чота отказывается от пищи – со слонами такое иногда случается, если они тоскуют или чувствуют себя одинокими. По мере приближения к Стамбулу Джахан нервничал все сильнее. В Риме, поглощенный обилием новых впечатлений, он ухитрялся не думать о Михримах. Теперь же воспоминания вернулись, преследуя его с прежней неотвязностью.

Как-то раз, когда они устроили небольшой привал, Джахан заметил, что Давуд выглядит печальным. Он знал, что его товарищ – круглый сирота, которого вырастил дедушка. Джахан попытался расспросить Давуда о детских годах, но тот в ответ лишь пожал плечами и пробормотал: «Да что об этом говорить». Все же он признался, что рос несчастным и озлобленным мальчишкой – до той поры, пока Синан не изменил участь сироты, сделав его своим учеником.

Путь до Адрианополя молодые люди продолжили в молчании. Каждый был погружен в собственные мысли. Вскоре начали сгущаться сумерки, и они пустили коней галопом. Лишь когда изо рта у лошадей повалила пена, а зады всадников задубели, оба поняли, что настало время сделать передышку. У дороги им встретилась харчевня, на вид вполне подходящая для ночлега.

Внутри было полно народу. Обеденный зал оказался просторным, но отличался потолком столь низким, что там невозможно было выпрямиться во весь рост. В углу полыхал камин, в котором булькал почерневший от сажи котел. Посетители – мужчины всех возрастов и вероисповеданий – сидели за длинными деревянными столами.

Стоило Джахану и Давуду войти, как все взгляды разом устремились к ним, а гул голосов затих. Судя по неприветливым выражениям лиц, новым гостям здесь отнюдь не были рады. Отыскав свободное место на дальнем конце одного из столов, молодые люди протиснулись туда. Слева от них сидел какой-то сухопарый седой человек – вероятно, писец, ибо пальцы его покрывали чернильные пятна. Напротив франк с волосами цвета соломы грел руки над дымящейся миской с супом. Увидев незнакомцев, он слегка приподнял шляпу, приветствуя их.

– Ты что, его знаешь? – спросил Джахан у Давуда.

– Откуда мне знать кого-нибудь в этой дыре?

Мимо стола прошел карлик, который нес поднос с напитками. Кто-то поставил ему подножку, и он упал, стаканы и чашки покатились по полу. Раздался взрыв хохота. Карлик встал, лицо его побагровело от злости, однако он не сказал ни слова. Посетители снова принялись за еду, словно минуту назад и не хохотали, как ненормальные.

Все ели в молчании. После ужина Давуд поднялся наверх, дабы совершить вечернюю молитву. Джахан решил еще на некоторое время остаться в зале. Им вдруг овладело чувство полного покоя, подобного которому он прежде никогда не испытывал. Он был одинок, как заброшенный маяк, но в то же время ощущал поразительную близость с кем-то… хотя с кем именно, он и сам, пожалуй, не смог бы сказать. Впервые за долгое время боль, которую причиняла ему мысль о скорой свадьбе Михримах, улеглась.

– Твой друг ушел?

Подняв голову, Джахан встретил пристальный взгляд франка с соломенными волосами.

– Можно присесть рядом? – спросил он и, не дожидаясь ответа, опустился на скамью. Прищелкнул пальцами, подзывая карлика. Через минуту на столе перед ними уже стоял кувшин с вином.

– Выпьем! – предложил незнакомец.

Кисловатое вино одновременно отдавало древесной корой и лепестками роз. Незнакомец, чье имя было Томмазо, произвел на Джахана впечатление умного человека. Он оказался итальянцем и, по собственному признанию, отправился в путешествие на Восток, движимый страстным желанием собственными глазами увидеть храм Айя-София.

Стаканы были вновь наполнены вином. Вскоре кувшин опустел, и Томмазо приказал карлику принести еще один. Беседа текла оживленно, хотя впоследствии Джахан никак не мог вспомнить, о чем они говорили.

– А мы возвращаемся из Рима, – сообщил Джахан. – Туда нас отправил учитель.

Винные пары затуманили юноше голову, но все же он сознавал, что о письме Микеланджело, которое они везут с собой, лучше не упоминать.

– Учитель хочет, чтобы в путешествиях мы обретали новые знания, – продолжал Джахан.

Подобно всем людям, которым долго не удавалось выговориться, Джахан был счастлив, неожиданно обретя внимательного слушателя. С тех пор как он узнал о грядущем замужестве Михримах, ему хотелось поделиться с кем-нибудь своей бедой. Вино развязало юноше язык, и он пустился в откровения.

Томмазо буравил его взглядом из-под полей своей шляпы. Когда Джахан смолк, итальянец медленно проговорил:

– Но разве то, что нам удалось сделать в этой жизни, имеет столь уж большое значение? Быть может, куда важнее другое – то, что мы не сумели сделать?

– Что вы имеете в виду? – недоуменно спросил юноша, осушив очередной стакан.

– Представь себе, что ты идешь через темный лес и встречаешь девушку, в которую давно влюблен. Вы совершенно одни. Ты можешь овладеть ею, однако не даешь воли вожделению. Такой уж ты человек. Или, предположим, тебя обругает какой-нибудь невежа. Тебе ничего не стоит разбить ему нос, однако ты не даешь воли гневу. Такой уж ты человек.

– Вы хотите сказать, что порой не совершить какой-то поступок – это и есть подлинное свершение, да? – спросил Джахан.

– Верно, – улыбнулся Томмазо. – Я вижу, ты способен обуздывать собственные чувства. Твой учитель давно это понял.

Сердце Джахана тревожно сжалось.

– Вы что, знаете моего учителя?

– А кто же его не знает, – усмехнулся Томмазо, поднялся и бросил карлику монету. – Мне пора, дружище.

Мысленно Джахан порадовался, что новый знакомый сам расплатился за выпивку. Если бы ему пришлось потратить деньги учителя на вино, его долго потом мучило бы раскаяние.

– Ты хочешь достичь вершин мастерства, и это доброе намерение, – сказал на прощание Томмазо. – Да благословит тебя Бог! Опасайся лишь одного – стать одной из тех презренных душ.

Последние слова итальянца привели нашего героя в недоумение, однако он счел за благо воздержаться от расспросов.

Поднявшись наверх, Джахан увидел, что Давуд крепко спит, как и десяток других постояльцев, с которыми они делили комнату. Джахан пробрался к окну и распахнул его. Где-то стрекотал сверчок, вдали ухала сова. Вечер выдался тихий и ясный, в небе светился серебристый серп луны. Сад, раскинувшийся за окном, дышал таким благоуханием, что Джахану хотелось пить чистый прохладный воздух большими глотками. Он стоял у окна, наслаждаясь свежестью ночи, когда в памяти его внезапно всплыли строки. Строки из «Божественной комедии» Данте, которую некогда подарил ему Симеон-книготорговец: «Не будь одной из тех презренных душ, что не заслужили ни упрека, ни похвалы».

Проснувшись утром, Джахан и Давуд обнаружили, что их обокрали: сапоги, кошельки, в которых оставалось еще немного монет, серебряная булавка, хрустальный шар и сумка с чертежами – все исчезло. Злоумышленник прихватил даже переплетенный в кожу дневник Джахана и кольцо, которое тот хранил в потаенном кармашке. Из всех рисунков и записей, которые они так старательно делали во время путешествия, не осталось ничего. Письмо Микеланджело тоже пропало.

– Какой-то странный вор, – недоумевал Джахан. – На что ему наши чертежи и рисунки?

– Наверное, в темноте он и сам не видел, что крадет, – вздохнул Давуд. – И все наши чертежи он просто выбросит за ненадобностью.

Как ни удивительно, у других путешественников ничего не пропало. Вора, кем бы он ни был, интересовали исключительно ученики зодчего Синана. Джахан и Давуд плакали, как малые дети. В безумной надежде вернуть утраченное они перевернули всю комнату вверх дном. Но поиски были тщетными. Понурые и несчастные, молодые люди покинули харчевню. Каждый винил в случившемся себя: ведь Джахан распивал вино с незнакомым человеком, а Давуд слишком крепко спал.

Им так и не довелось узнать, о чем говорилось в письме, которое Il Divino написал их учителю. Переписка между главным архитектором Ватикана и главным придворным строителем Стамбула прервалась, как уже случалось прежде. Ученики вернулись в дом Синана с пустыми руками. Из долгого путешествия они привезли лишь усталость да воспоминания, которые вскоре начали блекнуть.

* * *

Капитан Гарет, по обыкновению, распространял вокруг себя крепкий запах пота, спиртного и морской соли. Во дворец он пробрался с такой легкостью, словно был не человеком, а привидением, умеющим проходить сквозь стены. Никто не питал к нему симпатии, но и желающих вызвать ярость этого человека тоже не находилось. Все старались не связываться со старым морским волком, что неизменно играло ему на руку.

Джахан заметил, что выглядит капитан неважно. Кожа его, обычно имеющая розовый оттенок, редкий среди жителей Оттоманской империи, стала желтоватой. Щеки ввались, губы потрескались. Должно быть, во время очередного плавания капитан перенес какой-то тяжкий недуг, решил Джахан. Или же яд, который он носил в своей душе, начал отравлять тело.

– Привет, приятель, – усмехнулся Гарет. – Давненько мы не виделись. Я просто извелся от тоски. Едва ступил на берег, сказал себе: пора повидать моего дружка, который дурит тут всем головы, ловко прикидываясь погонщиком слона, и поболтать с ним о наших делишках. И что же я слышу, явившись сюда? Его нет, говорят мне, он уехал! И не куда-нибудь, а в Рим! Тебе крупно повезло, парень! Уверен, тебе понравились тамошние бордели. Я бы и сам не прочь хорошенько поразвлечься в этом славном городе. Но, увы! Никто не посылает меня в Рим. Надеюсь, ты хоть немного меня утешишь. Расскажи скорее, какие подарки ты привез своему старому верному другу!

– Никаких, – отрезал Джахан. – На обратном пути из Рима нас обокрали.

– Да что ты! Поведай, как это случилось! Я обожаю слушать сказки!

Надежды на то, что вымогатель удовлетворится подобной малостью, почти не было, но все же Джахан вручил ему рубиновые четки, украденные в день открытия мечети Сулеймание. Те самые, что он собирался продать, дабы купить подарок Михримах. Глупейшее намерение.

Взглянув на подношение, капитан состроил презрительную гримасу:

– И это все? Ах ты шельмец!

В запасе у Джахана имелось кое-что еще. Под деревом он закопал железную коробку, где хранились серебряный нож из дворцовой кухни, жемчужина, оторвавшаяся от платья Михримах, ручка с золотым пером, кувшин из дворцового буфета и серебряная шпилька, принадлежавшая Хесне-хатун. Как-то раз, когда у няньки султанской дочери случился очередной приступ астмы, голова ее, склоненная над мешочком с целебными травами, оказалась так близко от Джахана, что тот не устоял перед искушением. Пальцы его сами собой вытащили из седых волос Хесны блестящую булавку. Джахан не собирался делиться этими сокровищами с Безумным Капитаном. Он хотел приберечь их для себя – на тот случай, если ему внезапно понадобится уносить ноги из Стамбула.

«Авось, – рассудил Джахан, – Гарет удовольствуется четками и уберется восвояси».

Как бы не так!

– Не выводи меня из терпения, парень, – процедил капитан. – Или ты забыл, какая приятная казнь тебя ожидает, если выяснится, что ты обманул самого султана? С юнцов вроде тебя здесь обычно живьем сдирают кожу.

Джахан невольно поежился. Однако он был уверен: капитан не станет расправляться с ним собственноручно. Побоев или удара кинжала ему опасаться нечего, по крайней мере сейчас. Надо постараться выведать, что у этого типа на уме.

– Говорят, твоя ненаглядная красавица очень несчастна в браке, – с ухмылкой изрек Гарет. – Бедняжка. У нее есть все сокровища мира, а ее маленькое сердечко изнывает без любви.

– Я давно не видел дочь султана, – выдавил из себя Джахан.

– О, еще увидишь, я не сомневаюсь. Она ведь обожает белого слона…

Джахан наконец смекнул, что к чему. Капитан Гарет прослышал, что замужество не принесло Михримах счастья. Городская молва донесла ему, будто бы целые дни новобрачная проводит в одиночестве, тоскуя и заливаясь слезами в роскошном доме своего супруга. Капитану было также известно, что дочь султана питает привязанность к белому слону, а возможно, и к погонщику. Из этого следовало, что в самом скором времени она вновь появится в зверинце. Джахан представлялся алчному капитану курицей, способной нести золотые яйца. Таких куриц не отправляют под нож.

Догадавшись об этом, Джахан немного воспрянул духом. Он растянул губы в улыбке и сказал:

– Вам лучше отсюда уйти. В любой момент может явиться главный белый евнух. Если он вдруг застигнет вас здесь, не хотел бы я оказаться в вашей шкуре. – На лице капитана промелькнула растерянность, и Джахан поспешно продолжил: – Уходите. Я пошлю вам записку, как только сумею раздобыть что-нибудь стоящее.

Капитан наградил Джахана ледяным взглядом, однако возражать не стал. Впервые моряк ушел молча, не осыпая его на прощание угрозами. Из этого случая Джахан извлек важный урок. Он понял: люди с низкими душонками процветают, ибо умеют использовать к своей выгоде чужую слабость. Дабы выжить в этом жестоком мире, необходимо построить в собственной душе гарем и держать под замком все свои слабости, страхи и огорчения, решил Джахан. В этом гареме ему придется стать и султаном, и евнухом одновременно. Никто, кроме него самого, не должен хоть краешком глаза заглядывать в эту тайную обитель. Даже учитель.

Купол

* * *

1562 год остался в памяти Джахана как самое счастливое время его жизни. Наверное, однажды такой год выпадает каждому, понял он впоследствии. Жизнь поворачивается к человеку светлой стороной, а когда начинает казаться, что так теперь будет всегда, удача изменяет ему. Счастливый период в жизни Джахана начался, когда они приступили к строительству мечети, посвященной Михримах. После того как султан, ее отец, пожаловал дочери огромные земельные владения и обеспечил столь же огромный годовой доход, она стала самой богатой – и самой властолюбивой – женщиной в империи. Люди трепетали при мысли, что они могут вызвать ее гнев. Разумеется, ученики архитектора Синана не были исключением. Да и самому зодчему становилось не по себе в присутствии Михримах Султан. Она обладала способностью вгонять людей в холодный пот. Всех, кроме Джахана. Любовь, живущая в его сердце, была сильнее страха.

В то время как его товарищи, казалось, истощили свою фантазию, Джахан буквально фонтанировал новыми идеями. Он всецело отдавался работе, и, хотя по-прежнему занимал скромное положение ученика, мастер начал выделять его среди остальных. Всякий раз, отправляясь к дочери султана, дабы сообщить ей о ходе строительства, главный придворный архитектор брал с собой Джахана.

В те счастливые дни, где бы наш герой ни находился, чем бы он ни занимался, перед глазами у него стояли чертежи, выполненные мастером Синаном с непревзойденным искусством. Ночи он проводил без сна, думая о том, какие улучшения можно внести в проект. Даже во сне он продолжал возводить мечеть, посвященную любимой. Наконец настал день, когда Джахан отважился вручить учителю рисунок, изображавший портик с семью нишами.

– Ты полностью отказался от моего эскиза и нарисовал свой, – произнес Синан. В голосе его звучало легкое недоверие, но никак не обида.

– Учитель, простите мою дерзость. Я не умаляю достоинств вашего проекта, но все же мне кажется, что вход в мечеть следует сделать иным – более величественным и поражающим воображение.

Синан мог бы презрительно ответить, что ему лучше знать, но он промолчал. Рассмотрев рисунок во всех подробностях, зодчий лишь спросил:

– Почему ниш именно семь?

Ответ был у Джахана наготове:

– Семь – это священное число. Земля состоит из семи слоев. Паломники, пришедшие в Мекку, должны семь раз обойти вокруг Каабы.

Синан погрузился в задумчивость. Потом он свернул рисунок и сказал:

– Этот проект следует переделать. Принеси мне другой. Если ты хочешь, чтобы я относился к тебе серьезно, постарайся, чтобы он был лучше прежнего.

Джахан принялся за работу. Он рисовал, чертил, занимался измерениями и мечтал. Но что бы юноша ни делал, он неизменно находился во власти тайного желания, в котором не осмеливался признаться даже самому себе. Он мечтал построить мечеть, которая напомнила бы Михримах о дне их первой встречи. О том дне, когда он впервые увидел девочку, преследуемую осой. Тогда на ней было ожерелье с семью жемчужинами. Выбирая мрамор и гранит для колонн, он останавливался на самых светлых оттенках, напоминающих цвета ее платья и покрывала. Купол поддерживали четыре башни, ибо в тот день в саду их было четверо: дочь султана, ее няня Хесна-хатун, белый слон и его погонщик. Единственный минарет, стрелой уходящий в небо, должен был напоминать своим изяществом и грацией фигуру дочери султана. В мечети, посвященной Михримах, имелось множество окон, дабы сооружение это всегда было полно солнечного света, золотистого, как волосы той, чье имя оно носило.

В течение нескольких недель Синан наблюдал, сколь самозабвенно трудится его ученик. Настал день, когда учитель отвел Джахана в сторону и сказал:

– Я ценю твои старания. Бесспорно, тебе еще многому нужно научиться, но ты обладаешь достаточной силой и твердостью. Пусть мечеть в честь Михримах Султан будет не только моим, но и твоим творением. Надеюсь, предоставленная свобода поможет тебе проявить собственное дарование.

Джахан поцеловал руку учителя и коснулся ее лбом. Он понял: какой бы ни была его жизнь прежде, с этого дня она станет иной. А еще он осознал, что именно в эту мечеть ему суждено вложить всю свою душу без остатка, не оставив ничего про запас.

Однако за Джаханом наблюдали и другие ученики. Особое доверие, которое оказал ему учитель, разожгло в их сердцах ревность и обиду. Но Джахан не догадывался об этом до тех пор, пока не стало слишком поздно.

* * *

К тому времени, когда возведение мечети Михримах близилось к завершению, главный придворный строитель Синан и его ученики получили новое, чрезвычайно трудное задание. Древние стамбульские акведуки давно уже нуждались в ремонте. Подобно дряхлеющим гигантам, они нависали над городом, ветшая с каждым днем. Меж тем население Стамбула стремительно росло, а значит, увеличивалась и потребность в воде. Где-то под толщей земли, под лабиринтами улиц, застроенных жилыми домами, мечетями, лавками, харчевнями, банями и скотобойнями, били святые источники, но их воды для разросшегося города уже не хватало.

Синан был готов взяться за решение этой задачи. Однако он не собирался ограничиться ремонтом обветшавших акведуков, возведенных еще во времена неверных: намерения его простирались намного дальше. Согласно плану зодчего, город следовало обеспечить водой, возведя несколько каменных мостов, устроив шлюзы и прорыв под землей тоннели. В огромных цистернах должен был храниться запас воды, используемый во время летней засухи. Конечно, столь рискованный проект имел многочисленных противников. Самым могущественным из них был Рустем-паша, зять султана, новый великий визирь и супруг Михримах.

С самого начала проект главного придворного строителя пришелся ему не по нраву. Стоит обеспечить город чистой водой – и приезжие со всех концов империи потоком хлынут в него, заявил Рустем-паша. Зачем нам новые бедные кварталы, рассадники всякого рода заразных недугов? В Стамбуле и так яблоку негде упасть. Городу совершенно ни к чему новые жители, каждый из которых привезет сюда свои надежды и разочарования.

У Рустем-паши нашлось немало сторонников, причем некоторые из них руководствовались собственными соображениями. Так, архитекторы, соперники Синана, завидовавшие его таланту, не хотели, чтобы тот взялся за столь важное дело, ибо не сомневались, что он добьется успеха. Суеверные люди считали, что никто из смертных не вправе забирать воду у гор, за исключением разве что Фархада, прошедшего сквозь гору Бизутун, дабы принести молока для Ширин. Имамы утверждали, что, нарушив покой Земли, строители разбудят злых джиннов и тогда все человечество ждут неисчислимые бедствия. Однако Синан не считал нужным прислушиваться к этому хору недовольных голосов и продолжал работать как ни в чем не бывало.

Джахан не мог понять, как учителю удается сохранять спокойствие и уверенность, невзирая на злостную молву и происки недоброжелателей. Далеко не в первый раз он убеждался, что Синан никогда не унизится до того, чтобы оправдываться перед клеветниками или же платить им той же монетой. Порой учитель напоминал Джахану черепаху, окруженную детьми, которые тыкают в нее прутиками: как и черепаха, Синан не пытался защищаться, он лишь прятал голову в панцирь, ожидая, пока опасность минует. Спасительным панцирем мастеру служила работа, в которую он окунался с головой, забывая обо всем.

Никола и Джахан, как и всегда, помогали учителю. Им было поручено провести все необходимые измерения, рассчитать углы склонов, определить ширину и глубину каналов и тоннелей, а также исследовать состояние природных источников. Готовый проект они должны были представить самому султану.

Сознавая, сколь ответственное задание им досталось, ученики зодчего испытывали не только гордость, но и трепет. Никогда прежде им не приходилось выполнять такую сложную работу. Бесспорно, обоим хотелось произвести впечатление на султана и разбить в прах все возражения великого визиря, но более всего они жаждали заслужить одобрение своего учителя. День за днем, не зная отдыха, Никола и Джахан осматривали родники и скважины, ручьи, подземные ключи и пруды, наносили их на карту и прикидывали, каким образом соединить все в единую систему. Наконец настал великий день – точнее, вечер четверга, – когда Синан и два его ученика, полные самых радужных надежд, отправились во дворец, дабы ознакомить султана с результатами своих трудов.

Их встретил не кто иной, как Рустем-паша. Приветствие его было вежливым, однако исполненным ледяной холодности. Увидав человека, похитившего у него Михримах, Джахан побледнел и сжал кулаки так крепко, что ногти впились в кожу. Великий визирь ничего не заметил. Благодаря своему гибкому и изворотливому уму он одержал в жизни множество побед, посрамив своих противников, и ныне предвкушал очередной триумф. Его неприязнь к уроженцам Анатолии была так велика, что, стремясь избежать появления в Стамбуле новых переселенцев, Рустем-паша был готов заставить весь город томиться от жажды.

Вслед за великим визирем Синан и его ученики прошли в зал приемов, где на троне, украшенном драгоценными камнями, восседал султан Сулейман. В углу просторного помещения бил фонтан, и шум его струй был единственным звуком, нарушавшим тишину. Властелин мира, облаченный в халат из золотистого шелка, отороченный черным соболем, тепло приветствовал Синана, хотя ни от кого не укрылась печаль, звучавшая в его голосе. Впервые за много месяцев султан снял траур, облачившись в цветное одеяние. Несчастья упорно преследовали правителя: два его старших сына стали смертельными врагами, а потеря любимой супруги Хюррем разбила Сулейману сердце. Этой женщине, подарившей ему пятерых детей, он посвящал любовные стихи, он с наслаждением слушал ее смех и не мыслил без нее своей жизни. А теперь она, наложница, которой удалось достичь небывалых высот, султанша, в равной степени возбуждавшая ненависть и восхищение окружающих, покинула этот мир. Она умерла, так и не дождавшись, чтобы кто-нибудь из ее сыновей взошел на оттоманский престол.

Главный придворный строитель и его ученики трижды распростерлись на полу, точнее, на мягком пушистом ковре. Затем Синан, склонив голову, приблизился к трону. Юноши следовали за ним. Пламя свечей бросало на стены неровные тревожные отсветы, а из окна доносился запах цветущей липы, в котором, напротив, было что-то успокаивающее.

– Главный придворный строитель, расскажи нам, как ты намерен перестроить городские акведуки, – повелел султан Сулейман.

Синан кивнул ученикам. Свои чертежи и рисунки они делали на кусках особым способом выделанной верблюжьей кожи, которую легко было свернуть в свиток и принести с собой. Всего чертежей было четыре. Никола и Джахан, взяв первый свиток за концы, развернули его перед султаном. Синан принялся объяснять, что́ именно они намерены сделать, постоянно указывая на чертеж. И султан, и великий визирь внимали ему в полном молчании.

Архитектор и его ученики перешли к следующим свиткам, на которых были представлены акведуки различной величины, расположенные в разных местах. Четвертый свиток, где был изображен план подземных трубопроводов, которые свяжут между собой несколько источников, Синан отложил в сторону. Как видно, интуиция подсказала ему, что сей сложный проект не следует обсуждать перед столь несведущей аудиторией. Осознав, что план Синана находится за пределами их понимания, султан и визирь наверняка пришли бы в раздражение. Поэтому архитектор ограничился обещаниями в самом скором времени вдоволь обеспечить водой все городские сады, цветники и виноградники.

– Нет задачи более благородной, чем напоить того, кто изнывает от жажды, – заявил он.

Когда зодчий умолк, султан Сулейман некоторое время молчал, покашливая и неопределенно хмыкая. Наконец он повернулся к великому визирю и спросил, каково его мнение о проекте.

Рустем-паша с нетерпением ждал этого момента. Однако заговорил он осторожно и неспешно, словно человек, не желающий упоминать о наболевшем, но вынуждаемый к этому силою обстоятельств.

– Строитель Синан – опытный и искусный мастер, – сказал он. – Я готов признать, что идея, которой он поделился с нами, заслуживает названия блистательной. Но боюсь, он не понимает, что осуществление этой идеи принесет нашей империи новые затруднения.

– Какие именно затруднения, визирь?

– Прежде всего, этот проект обойдется нам слишком дорого. Если мы воплотим план Синана в жизнь, это истощит казну.

Султан перевел взгляд на архитектора и спросил, что тот думает по этому поводу.

– Есть много способов снизить расходы, – ответил Синан. – Мы, по возможности, будем пользоваться самыми дешевыми материалами и сокращать длину каналов и тоннелей.

– Предположим, план Синана будет осуществлен, – продолжал великий визирь. – Каковы же окажутся последствия? Население города возрастет, бедные кварталы станут еще более тесными. Представьте, всемилостивейший султан, что в одном из таких районов вспыхнет пожар. Как его потушить, если лачуги там лепятся друг к другу, словно грибы на стволе дерева? – С видом человека, исполнившего тяжкий долг, великий визирь достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб. – Этот город и без того забит людьми до отказа, – завершил он свою речь. – Менее всего Стамбул нуждается в новых жителях.

На лицо Синана набежала тень.

– Если население города и в самом деле чрезмерно возрастет, наш мудрый султан примет необходимые меры, – заявил он. – Но нынешние жители Стамбула не должны страдать от недостатка воды.

Спор продолжался. Синан ловко отражал все выпады великого визиря, однако тот выдвигал все новые и новые возражения. Наконец этот словесный поединок наскучил султану.

– Довольно! – бросил он. – Я выслушал мнения обеих сторон. Вскоре вы узнаете о моем решении.

Зодчий и его ученики, пятясь, покинули покои Сулеймана. Рустем-паша остался у трона повелителя.

«Это несправедливо, – подумал Джахан. – Ясно, что великий визирь воспользуется своим преимуществом и в отсутствие соперника убедит султана в собственной правоте. Вот если бы у кого-нибудь из нас была возможность поговорить с султаном наедине, без великого визиря, победа наверняка осталась бы за Синаном. Но как устроить подобную встречу? Нет, увы, это невозможно».

В тот вечер ученики, возбужденные событиями минувшего дня, не стали расходиться по домам. Учитель позволил им переночевать у него. Джахан надеялся, что они обсудят случившееся, но мастер, не терпевший пустых разговоров, приказал всем заниматься делом. После ужина утомленные ученики отправились спать. Ночью, когда Джахан ворочался на своем тюфяке, ломая голову, как бы помочь делу, его осенила идея.

Не в силах дождаться утра, он встал и направился в другой конец комнаты, откуда доносилось ровное дыхание спящего Николы. Подойдя к товарищу, он тихонько потряс того за плечо.

– Кто это? – сквозь сон пробормотал Никола.

– Ш-ш, это я.

– Джахан… Что случилось?

– Мне не спится. Все время думаю о том, что произошло сегодня.

– Я тоже не спал, – заявил Никола, хотя это было откровенной ложью.

– Разве может султан принять справедливое решение, если визирь постоянно настраивает его против нас? Учитель пришел и ушел, а визирь остался рядом с султаном. Он может нашептывать ему в уши все, что сочтет нужным.

– Ты прав. Но тут уж ничего не изменишь.

– А вот и нет! Я кое-что придумал! – прошептал Джахан. – Я знаю, где великий визирь ни за что не осмелится побеспокоить султана.

– Ты что, решил проникнуть в гарем? – потрясенно выдохнул Никола.

– Ох, до чего ты туго соображаешь! – усмехнулся Джахан. – При чем здесь гарем? А ну-ка, подумай, куда визирь никогда в жизни не сунется вслед за султаном? Неужели не догадываешься, о чем я?

– Хватит темнить! – рассердился его товарищ. – Говори, что задумал, или проваливай.

– Я имел в виду охоту. Когда султан поедет охотиться, я постараюсь попасться ему на глаза и рассказать обо всех преимуществах нашего плана. Если этого проныры-визиря не будет рядом, Сулейман наверняка поймет, кто прав.

– Здорово придумано, братец! – воскликнул Никола.

Как и всем жителям города, им было прекрасно известно, что Рустем-паша терпеть не может охоту. Отличаясь крайней неуклюжестью, он плохо держался в седле и боялся ездить верхом. Мысль о том, что ему придется скакать во весь опор по холмам, преследуя добычу, приводила великого визиря в ужас.

– Только ничего пока не говори учителю, – попросил Джахан. – Пусть это станет для него приятным сюрпризом.

– Но ведь, наверное, очень опасно пытаться побеседовать с султаном на охоте? – понизив голос, спросил Никола.

– Не вижу здесь никакой опасности. Если султан не захочет меня слушать, я тут же удалюсь прочь, только и всего.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Думаю, мне лучше отправиться одному. Обещаю, когда вернусь, передам тебе наш разговор во всех подробностях.

– Хорошо… но будь осторожен.

– Не волнуйся. Вот увидишь, все у нас получится.

Несмотря на то что Джахан не сомневался в успехе своей затеи, весь остаток недели он не знал покоя. Голова его гудела, как растревоженный улей. Про себя он беспрестанно повторял, что именно скажет султану. Благодаря другим работникам зверинца Джахан хорошо знал, где и когда Сулейман намерен охотиться, и мог заранее подготовиться. Вообще-то, беседуя с Николой, Джахан не был откровенен до конца. Дело в том, что Джахан собирался взять с собой Чоту. До сих пор все его попытки пробудить в сердце султана привязанность к белому слону ни к чему не привели. Теперь же и у слона, и у погонщика появился шанс завоевать расположение повелителя.

Наконец долгожданный день настал. Утром Джахан с кожаной сумкой за плечами подъехал верхом на слоне к воротам Баб-и-Хумайюн и помахал рукой, приветствуя стражников.

– Куда направляешься? – поинтересовался один из них.

– Наш великий султан, украшение подлунного мира, отправляясь на охоту, забыл свой любимый лук. Мне приказано его доставить.

– А почему доставить лук не поручили всаднику? – спросил второй стражник.

– Потому что слон передвигается быстрее лошади, – без промедления ответил Джахан.

Стражники захихикали.

– Наверное, стоит проверить, говоришь ли ты правду, – решил первый. – Может, никто тебя никуда не посылал.

– Хорошо, я согласен подождать. Но если наш светлейший султан хватится своего любимого лука и придет в гнев, обнаружив его отсутствие, в том не будет моей вины. И кара его падет на головы иных людей.

Служители порядка некоторое время растерянно таращились на Джахана, пожевывая кончики усов. На лице погонщика застыло непроницаемое выражение. Наконец стражники, точно связанные невидимой нитью, одновременно посторонились.

– Езжай! – крикнул один из них. – Скачи на своем слоне во весь опор!

Джахан кивнул, однако не стал подгонять Чоту до тех пор, пока городские улицы не остались позади. Ему вовсе не хотелось, чтобы слон раздавил кого-нибудь из прохожих. Лишь оказавшись за городом, он подхлестнул своего питомца, заставив того перейти на бег.

Вскоре они оказались в сосновом лесу, расположенном к северу от Стамбула. Джахан знал: где бы султан ни охотился, он имеет обыкновение гнать добычу к ближайшему обрыву. Отыскав обрыв на краю леса, Джахан принялся ждать. Время тянулось томительно медленно. Юноша уже начал беспокоиться. Он опасался, что охотники не разглядят его из-за деревьев и случайная стрела, пущенная кем-нибудь из них, вонзится ему в грудь. Чем больше времени проходило, тем сильнее переживал Джахан. Но вот вдали раздался лай собак. Постепенно он становился все ближе. Судя по голосам, гончих было не менее дюжины.

Через несколько мгновений Джахан увидал добычу, которую они преследовали. То был олень. Он выскочил из зарослей. Одна стрела вонзилась ему в шею, другая в грудь, но олень каким-то чудом продолжал бежать, хотя и пошатывался.

Джахан соскочил со слона. Олень был теперь совсем близко. То было прекрасное животное, ветвистые рога его поблескивали в лучах заходящего солнца. Взгляд обезумевших от боли и страха глаз, огромных и влажных, казалось, был устремлен прямо на Джахана. Чота, встревоженный запахом крови, навострил бивни. Но оленю было уже все равно. Раздув ноздри и приоткрыв рот, словно желая что-то сказать напоследок, он замертво рухнул на землю.

Джахан бросился к оленю, но споткнулся о корень дерева и упал. Когда он поднялся, несколько гончих, неведомо откуда взявшихся, уже окружили зверя плотным кольцом, не позволяя юноше приблизиться к нему.

Подчиняясь внезапному порыву, Джахан обернулся и… встретился взглядом с султаном. Властелин мира, повелитель правоверных, сидя верхом на вороном жеребце, в упор смотрел на юношу. Трепеща, Джахан распростерся на земле ниц.

– Что вы здесь делаете – ты и этот слон? – раздался негромкий голос над его головой.

– Ваш смиренный слуга дерзнул предстать перед вашими светлыми очами, о всемилостивейший султан, в надежде, что вы позволите ему сказать вам несколько слов.

– Ты ведь погонщик и работаешь в придворном зверинце, верно?

– Да, это так, мой повелитель.

Всего несколько дней назад Джахан стоял перед Сулейманом, показывая ему чертежи. Но разумеется, лицо его стерлось из памяти султана, если только правитель вообще удостоил тогда безвестного юношу взглядом.

– Я также являюсь учеником главного придворного строителя Синана. Именно тревога об учителе и подвигла меня припасть к ногам моего мудрого повелителя.

Меж тем слуги погрузили убитого оленя на повозку, запряженную двумя лошадьми. Повозка двинулась с места, и гончие, торжествующе лая, побежали за ней следом.

– Ты осмелился без разрешения вывести слона из зверинца? – спросил султан. – Разве тебе не известно, погонщик, сколь суровое наказание ожидает тех, кто совершил куда менее тяжкий проступок?

– О светлейший султан, я уповаю на вашу безграничную милость. Мне необходимо поговорить с вами. Но разве мог я надеяться, что вы заметите столь ничтожное создание, как я? А слон помог мне привлечь ваш взор.

Если бы Джахан осмелился в этот момент взглянуть на султана, то заметил бы, что в глазах у того вспыхнули веселые искорки.

– Что ж, допустим, у твоего проступка имелись серьезные основания.

– О мой достославный повелитель, если вы позволите мне… – пробормотал Джахан, не в силах справиться с дрожью в голосе.

Султан снисходительно кивнул, позволяя ему продолжать. Тогда Джахан развернул свиток из верблюжьей кожи – тот самый свиток, с которым Синан не стал знакомить султана в день аудиенции. Ученик архитектора принялся торопливо объяснять, как много выиграет город, если план этот будет претворен в жизнь. Все жители Стамбула, молодые и старые, богатые и бедные, будут молить Бога за великого султана, даровавшего им возможность беспрепятственно утолять жажду.

Сулейман внимательно выслушал юношу и задал несколько вопросов. К великой своей радости, Джахан убедился, что догадка его справедлива: за пределами дворца властелин мира превращался в иного человека, менее надменного, более открытого голосу разума.

– А учитель знает о твоем намерении поговорить со мной? – осведомился султан.

– О нет, мой милостивый повелитель. Если мастер Синан узнает об этом, он сильно разгневается.

– Мне бы тоже следовало разгневаться, однако я этого не сделал. Вижу, ты действительно почитаешь своего учителя и всей душой печешься о его делах. Если все ученики строителя Синана так же преданы ему, как и ты, он счастливый человек.

Джахан почувствовал, что губы его невольно расплываются в улыбке. Им овладело упоение собственным успехом – опасное чувство, способное погубить самые лучшие начинания. В такие моменты шайтан стоит у своей жертвы за спиной и вкрадчиво шепчет ей на ухо: «Если уж тебе удалось получить так много, то почему бы не попросить еще большего?»

– О мой светлейший повелитель, дозволено ли мне будет показать вам кое-что еще?

Султан едва заметно кивнул, и Джахан вытащил пергамент, который прятал за пазухой. Это было его собственное детище – проект моста, насчитывающего семь арок.

Мост был снабжен каменными выступами, защищающими его опорные столпы от речного течения, и особыми дорожками для пешеходов. Он был снабжен разводным механизмом, что позволяло пропускать крупные суда. Если бы султан решил, что этот проект тоже заслуживает внимания, Джахан одним разом убил бы двух зайцев, сослужив добрую службу не только учителю, но и себе самому. Он уже представлял, как все в городе будут называть его укротителем бурных рек. Или, еще лучше, преемником Синана. Как знать, может, его даже примут в гильдию строителей. Как правило, путь, ведущий из учеников в мастера, бывает долгим и извилистым, словно путь улитки через долину. Но что, если Джахан станет исключением? Вдруг молва о его успехах достигнет ушей Михримах?

Султан, едва скользнув по чертежу взглядом, взялся за поводья.

– Мне нравится твоя смелость, юноша, – бросил он. – Но никогда не забывай, что смелость имеет обратную сторону. А еще помни: плох тот правитель, который принимает решения второпях. Ступай домой и жди от меня вестей.

Султан поскакал прочь. Вся его свита: люди, собаки, лошади – последовала за ним. Даже после того, как султанский кортеж скрылся из виду, Джахан ощущал, как по коже у него ползают мурашки. Когда облако пыли, поднятое множеством копыт, развеялось в воздухе, Джахан вздохнул с облегчением. Слава богу, все закончилось благополучно!

* * *

На следующий день, едва Джахан появился на стройке, к нему подбежал Никола:

– Ну как? Ты видел султана?

– Не только видел, но и говорил с ним.

У Николы глаза на лоб полезли от изумления.

– Правда?

– Правда! – едва не лопаясь от гордости, подтвердил Джахан. – Может, тебе любопытно будет узнать, что султан поручил нам строить новые акведуки и мост.

– Какой еще мост?

– Мост через реку, какой же еще. Я показал ему проект, который сделал сам.

– Не посоветовавшись с учителем?

Джахан, слегка смущенный, ничего не ответил. Весь день он выжидал случая поговорить с Синаном. Но ему так и не выпала возможность остаться с учителем наедине. К концу дня, перед самым закатом, на стройку прибыли четыре янычара.

– Салям алейкум! – приветствовал их Синан. – Что привело вас сюда, доблестные воины?

– Мы должны забрать одного из ваших людей, эфенди.

– Тут какая-то ошибка, – пожал плечами Синан. – Все мои рабочие – честные люди, не замешанные ни в каких темных делах.

– Речь идет о вашем ученике.

Джахан, услышавший этот разговор, приблизился к ним. Он уже понял, о ком идет речь. Но Синан терялся в догадках.

– Кто именно вам нужен? – спросил он.

И тут янычары назвали имя Джахана.

– Но в чем он провинился? – ошеломленно поинтересовался зодчий. – Этот юноша – старательный ученик и мой хороший помощник.

– Мы исполняем приказ великого визиря, – сказал командир янычаров, который явно тяготился возложенной на него миссией. Несомненно, он не хотел брать Джахана под стражу на глазах главного придворного строителя, к которому питал уважение.

– И все же, что сделал Джахан? – повторил архитектор. – Он не мог совершить никаких злодеяний!

Ответом ему было молчание. В наступившей неловкой тишине Джахан пробормотал:

– Мне очень жаль, учитель.

Синан догадался, что ученик его знает за собой какие-то тайные провинности, и лицо его потемнело. Он подошел к Джахану, положил ему руку на плечи и сжал его изо всех сил, словно хотел передать молодому человеку часть своей веры.

– Помни, ты не один, – произнес он. – Что бы ты ни совершил, Бог тебя не оставит. И я тоже никогда не брошу тебя.

Джахан ощутил в горле комок. Опасаясь, что разрыдается, он не сказал в ответ учителю ни слова. Янычары окружили юношу, давая понять, что время прощания истекло. Когда они отошли от площадки так далеко, что учитель уже не мог их видеть, солдаты надели на Джахана кандалы. И так, со скованными руками, он предстал перед великим визирем.

– Ты, наглый проходимец! – закричал Рустем-паша, указывая на юношу пальцем. – У тебя хватило дерзости подстеречь султана и досаждать ему дерзкими разговорами! Подобно змее, ты проскользнул у меня за спиной.

Джахана била дрожь, струйки холодного пота сбегали у него по спине.

– Ты хочешь опустошить казну, я это понял! Я разузнал о тебе все, шельмец. Вся твоя жизнь насквозь пронизана ложью. Сознавайся: ты шпион, посланный сюда из Персии?

– Мой господин, я не шпион и могу принести в этом клятву на священном Коране, – дрожащим голосом ответил Джахан. – У меня нет и никогда не было никаких дурных намерений.

– Не беспокойся, мы выясним, что ты за птица, – отрезал Рустем-паша и позвал стражников.

Вот так случилось, что ученик главного придворного строителя Синана, втайне от своего учителя решивший помочь ему, оказался в подземной темнице Йедикуле, или крепости Семи Башен, – тюрьме, где нашли свой конец сотни несчастных и откуда удалось выйти лишь немногим.

* * *

– Как твое имя? – уже во второй раз спросил писец.

Джахан понимал, что молчание может сослужить ему дурную службу. Но все его существо противилось мысли о том, что имя его пополнит перечень злоумышленников, когда-либо схваченных в Стамбуле. Тот, чье имя попало в этот проклятый список, обречен сгнить в тюрьме, казалось ему.

Писец бросил на Джахана сердитый взгляд.

– Отвечай, когда тебя спрашивают, ублюдок, – процедил он. В отличие от почерка, речь его отнюдь не отличалась изяществом. – А будешь молчать, я отрублю твой поганый язык.

Главный надзиратель, наблюдавший за допросом, счел нужным вмешаться.

– Ну, ты не очень-то расходись, – бросил он писцу. – Ни к чему его запугивать раньше времени.

– Похоже, это важная птица, эфенди? – спросил писец.

– Скоро узнаем. Впрочем, без перьев все птицы одинаковы.

– Верно сказано, эфенди.

Главный надзиратель окинул арестанта изучающим взглядом. Этот человек, с длинным худым лицом, непроницаемым взглядом и покатыми плечами, напомнил Джахану одного мальчишку из их деревни. Тот частенько ловил лягушек и перочинным ножом вспарывал им животы. При этом лицо его оставалось таким же бесстрастным.

– Он не из тех мелких мошенников, что попадали к нам прежде, – сказал главный надзиратель писцу так, словно Джахан не мог его услышать.

– Да, эфенди, это крупная добыча.

– Добыча великого визиря.

Тут Джахан догадался, что этой парочке уже известно о нем все. Разумеется, они прекрасно знали, как зовут пленника, и требовали, чтобы он назвался сам, из чистой формальности. А еще им нравилось мучить заключенного. Именно поэтому его держали в кандалах, хотя убежать из подземной тюрьмы не было ни малейшей возможности. Сообразив, что своим упорным молчанием он лишь продлевает их удовольствие, Джахан, с трудом ворочая языком, произнес:

– Я погонщик слона, принадлежащего нашему великому султану. Также я являюсь учеником главного придворного строителя.

Писец торопливо заскрипел пером. Закончив, он посмотрел на главного надзирателя и заметил:

– Не хотел бы я оказаться на его месте, эфенди.

– Еще бы. Человеку, нажившему себе столь серьезного врага, как великий визирь, не позавидуешь.

Джахан судорожно сглотнул.

– Мой учитель вытащит меня отсюда, – заявил он.

Главный надзиратель подошел к юноше так близко, что тот ощутил его несвежее дыхание.

– Все, кто попадал сюда, надеялись, что их непременно вытащат отсюда – родные, друзья, учитель. Только вот надежды их не оправдались. Те, на чью помощь узники рассчитывали, даже не соизволили прийти на их похороны.

Писец прыснул со смеху.

– Мой учитель не таков, – не сдавался Джахан.

– Петух, который пропел слишком рано, может разбудить мясника, – многозначительно изрек надзиратель и, возвысив голос, распорядился: – Отведите этого сиятельного вельможу в его покои!

Стражники повели Джахана по сумрачному сырому коридору. Спустившись по лестнице, они вновь оказались в коридоре, таком узком, что продвигаться там приходилось по одному. Взгляд Джахана растерянно скользил по сторонам. Он заметил, что стены здесь покрыты плесенью, а сквозь щели пробивается мох. Стражники снова вывели его на лестницу; они спустились на один пролет, потом еще на один. Сумрак сгущался; миазмы, висевшие в воздухе, становились все более зловонными. Джахан наступил на что-то мягкое и содрогнулся, догадавшись, что недавно это было живым.

Теперь они находились в самом глубоком подвале башни. Здесь царила почти полная темнота, разгоняемая лишь светом нескольких свечей. Если бы Джахан не знал, что арестовали его утром и с тех пор прошло лишь несколько часов, он решил бы, что наступила глубокая ночь. По обеим сторонам коридора тянулись камеры – ниши, похожие на дыры от выпавших зубов в щербатом рту. А потом он увидел заключенных. Молодые и старые, высокие и низкорослые, все они исхудали так, что под кожей отчетливо проступали кости. Некоторые из них смотрели на него, прижавшись лбом к железным прутьям решетки. Другие не обращали на новичка ни малейшего внимания. Они неподвижно лежали на соломенных тюфяках, взгляды их были устремлены в пустоту. Кто-то тянул исхудавшую руку к ковшу с водой, чьи-то глаза злобно посверкивали на изможденном лице. От ведер, до краев наполненных нечистотами, исходило удушающее зловоние.

Один из заключенных произнес что-то хриплым шепотом, и когда Джахан повернулся к нему, тот плюнул ему в лицо. Юноша, руки которого по-прежнему были скованы, попытался стереть плевок плечом. Арестант расхохотался. Даже когда губы его сомкнулись, смех, низкий и раскатистый, продолжал греметь под сводами подземелья. В этот момент Джахану показалось, что над ним насмехается сама судьба. Колени его подогнулись. Конечно, он был нечист на руку и украл несколько жалких безделушек, но разве можно было сравнивать его с этими людьми?! Вне сомнения, все они были убийцами, насильниками и грабителями. К горлу подкатил горький комок. Исполненный досады на то, что с ним поступили столь несправедливо, бедняга с трудом дышал.

– Проходи! – рявкнул стражник.

Впереди что-то пискнуло. Провожатый осветил коридор факелом. На потолке висела летучая мышь.

«Как только ее угораздило сюда попасть?» – изумился Джахан.

Но размышлять над этим времени не было. Стражник отпер ржавую железную дверь и затолкнул арестанта в пустую камеру.

– Вот ваша опочивальня, мой светлейший повелитель!

Поначалу Джахан ничего не видел, но вскоре глаза его привыкли к темноте. Свет в камеру проникал лишь из нескольких крошечных оконцев – каждое размером с монету, – расположенных под самым потолком. Они же являлись и единственными источниками свежего воздуха, хотя говорить о свежем воздухе здесь не приходилось. Джахан разглядел влажные каменные стены, грязный пол, тощий тюфяк и две деревянные кадки – одна была заляпана нечистотами, а другая полна водой, на поверхности которой плавали мертвые насекомые.

– Эй, почему вы не посадили его ко мне? – раздался хриплый крик из соседней камеры. – Такой красавчик сгодился бы для хорошей потехи!

Невидимый арестант принялся во всех подробностях рассказывать, как славно позабавился бы с Джаханом. Его распутные бредни вызвали у прочих заключенных взрывы хохота. Так продолжалось довольно долго. Заводила выкрикивал непристойности и причмокивал губами, а слушатели бурно на это реагировали. Когда потеха им наскучила, они хором запели песню, прихлопывая в ладоши и притопывая ногами. Арестанты подняли такой шум, что Джахан не смог сдержаться и украдкой бросил взгляд в сторону их камеры. В отличие от его, она была ярко освещена многочисленными свечами.

Один из ее обитателей – кудрявый парень с миндалевидными глазами и ямочками на щеках – принялся плясать, а все остальные издавали поощрительные возгласы и свистели. Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, танцор сорвал с себя рубашку. Джахан заметил, что в пупке у него посверкивает жемчужина. Ниже красовалась татуировка – слово «милашка», выведенное такими большими буквами, что Джахан смог его прочесть.

– Давай, Кайнак! – орали арестанты. – Покрути хорошенько задницей!

Кайнак, вдохновленный этими криками, извивался всем телом. И чем сильнее он вертелся и трясся, тем больше со всех сторон доносилось скабрезностей. Его сокамерники, которых было четверо, просто катались со смеху. Джахан заметил, что один из них явно занимает положение главаря – все прочие поглядывали на него с опаской. Джахана поразило, что все они были без кандалов, в отличие от него и других арестантов, которых он видел по пути в камеру. Трудно было представить, как им удалось получить подобную привилегию.

Главарь наблюдал за пляшущим Кайнаком так же внимательно, как и Джахан. Внезапно он подскочил к плясуну и взгромоздился на него сзади. Его товарищи одобрительно заревели. Кайнак побагровел и натужно улыбнулся. Гам, который подняли заключенные, разбудил бы мертвеца, однако все стражники куда-то исчезли.

Главарь выхватил из-за голенища кинжал. Лизнул его холодное острое лезвие и приставил кинжал к горлу Кайнака. Кадык у бедняги судорожно ходил ходуном, однако он продолжал извиваться. Казалось, эта троица – главарь, плясун и кинжал – связана нерасторжимыми узами и существует в каком-то своем обособленном мире.

Но вот головорез отпустил Кайнака, сделал шаг в сторону и закатал рукава. Левую его руку сплошь покрывали синяки и шрамы: некоторые уже заживали, другие были совсем свежими. Одним стремительным движением главарь разрезал себе кожу от запястья до локтя. Кровь потекла на пол, где, как теперь разглядел Джахан, уже темнело множество пятен. Ученик Синана пытался сохранять самообладание, но перед глазами у него все поплыло. Прежде он и думать не думал, что кто-то может забавляться подобным образом.

Неожиданно в воздухе прогремел сердитый голос:

– А ну-ка уймитесь, ублюдки!

Приказ, многократно усиленный эхом, мгновенно утихомирил горлопанов. Выглянув в коридор через зарешеченную дверь, Джахан поначалу никого не увидел. Но через несколько мгновений он понял, что знает человека, выступившего из сумрака. То был Балабан, предводитель цыганского табора.

– Что здесь происходит?

– Мы просто малость повеселились, – недовольно проворчал главарь. – Только и всего.

– Вот как? Скажи своим прихвостням, что от их визга у меня разболелась голова.

Главарь сделал товарищам знак, и они все, включая плясуна, расселись по своим тюфякам.

– И вот еще что, – бросил Балабан.

– Да? – угодливо спросил главарь.

– Хватит кромсать себе шкуру, Абдулла. Ты и так уже все вокруг загадил своей кровью. Мне это порядком надоело.

– Это я для новичка старался, – заявил Абдулла, явно обиженный тем, что его выходку не оценили по достоинству.

– Представление окончено.

Цыган подошел к зарешеченным дверям камеры Джахана и наконец-то разглядел нового арестанта.

– Да это же мой старый знакомый, погонщик слона из Индии! Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть!

Абдулла, Кайнак и трое цыган, деливших с Балабаном камеру, немедленно повернули головы в сторону Джахана и помахали ему в знак приветствия.

– Как тебя угораздило сюда попасть? – спросил Балабан.

– Я чем-то досадил великому визирю, – ответил Джахан. – А вы за что здесь очутились?

– Я-то? Да я невинен, словно новорожденный младенец. Все, что я сделал, – слегка пощекотал кади.

Выяснилось, что цыган украл карету, принадлежавшую судье. Судья этот бросил в тюрьму одного из дальних родственников Балабана, а другого его родича отправил на виселицу. Балабан и его товарищи, исполненные жажды мести, украли драгоценности и одежду кади, перерезали всех павлинов в его саду, похитили его четвертую жену и подожгли его конюшни. Все это сошло бы цыганам с рук, не позарься они на роскошную карету, привезенную из земель франков, где она принадлежала какому-то знатному вельможе. Карета была слишком приметной, и когда разбойники решили в ней прокатиться, их схватили.

Но хотя Балабан и оказался в подземелье крепости Семи Башен, он чувствовал себя здесь настоящим султаном. В этом царстве убожества, грязи и вони его камера была настоящим оазисом – мягкие шелковые подушки, жаровня с углями, медный ковш для варки кофе и даже резной деревянный стул, служивший предводителю цыган троном. Все прочие арестанты трепетали перед ним и лишний раз дыхнуть боялись в его присутствии. У всех остались на воле родные и близкие – родители, жены, дети. Самые отчаянные головорезы старались держаться подальше от Балабана, ибо не сомневались: стоит хоть чем-то задеть ромала, как его соплеменники незамедлительно отомстят семье обидчика.

Балабан был не просто цыганом, он был главой огромного племени, численность которого оставалась неведомой даже ему самому. Но он находился на особом положении не только по этой причине. И арестанты, и стражники как огня боялись цыганского проклятия: ведь всем известно, что, если сотворить его в полнолуние, оно будет тяготеть над человеком и всеми его потомками аж до седьмого колена. То есть даже после того, как сам пруклятый оставит этот мир, его внуки и правнуки еще очень долгое время не будут знать счастья и покоя.

Все это Джахан узнал в первый же день. Он подозревал, что легенды, окружавшие Балабана, не имеют ничего общего с действительностью, но предпочитал помалкивать. За исключением учителя Синана, предводитель цыган был самым умным человеком, которого ему довелось встретить в жизни. Но если ум зодчего напоминал спокойное глубокое озеро, то у Балабана он больше походил на бурлящую реку, все сметающую на своем пути и постоянно выходящую из берегов.

По ночам Джахан часто лежал без сна, кутаясь в тонкое, изъеденное плесенью одеяло, насквозь пропитавшееся запахами прежних обитателей камеры. Иногда зубы его принимались стучать от холода, издавая звук, похожий на тот, что производит точащее камень зубило. За стенами темницы завывал ветер, где-то шуршали крысы и жужжали насекомые. Мысль о том, что крыса может откусить ему нос, а таракан заползти в ухо или в рот, внушала Джахану ужас, прогоняя остатки сна. До самого рассвета он лежал с открытыми глазами, так крепко сжимая челюсти, что у него начинала болеть голова. Джахан скучал по Чоте. А еще ему отчаянно хотелось хотя бы одним глазком увидеть Михримах, услышать ее нежный, мелодичный голос. Прежняя жизнь теперь казалась ему сказкой, причем главным героем этой сказки был не он сам, а кто-то другой.

Время в тюрьме тянулось томительно медленно. Жизнь здесь напоминала бесконечную винтовую лестницу, ведущую в пустоту. Джахан мог смириться с одиночеством, но чувство полной оторванности от мира было для него непереносимо. Синан до сих пор не передал ему даже записки, и, как ни старался Джахан, ему не удавалось отыскать оправдание подобному поведению учителя. Всякий раз, заслышав шаги в коридоре, он надеялся, что стражники несут ему весть об освобождении. Но надежды эти, увы, оставались тщетными. Несомненно, на воле о нем забыли. Все они: учитель, Никола, Юсуф, Давуд – по-прежнему занимаются своими делами, а его отсутствия небось даже не замечают. Джахан представлял себе Михримах, рисовал в воображении, как она сидит в своей опочивальне, любуясь собственным отражением в венецианском зеркале. Любопытно, опечалилась бы она, узнав, что давний ее знакомый брошен в темницу? Наверное, да, но печаль ее была бы легкой и мимолетной. Кто еще может пожалеть о нем? Разве что белый слон. Что касается работников зверинца, они наверняка давным-давно перестали вспоминать о погонщике. Негодование и обида, терзавшие душу Джахана, досаждали ему куда сильнее, чем вши, стремительно плодившиеся в его волосах.

Обычно арестантов кормили заплесневелым хлебом и жидкой овсяной кашей, в которой плавали кусочки хрящей. Джахан, борясь с отвращением, глотал и то и другое. Голод творил удивительные вещи. Сутками напролет он думал о еде, рисуя в воображении свои любимые блюда. А еще он говорил сам с собой и выяснял отношения с теми, кто обидел его в прошлом. С капитаном Гаретом, главным белым евнухом, укротителем медведей Миркой. Он спорил со своими недругами и во сне, и наяву. Абдулла из своей камеры наблюдал за соседом с насмешливой улыбкой, словно отмечая про себя признаки надвигающегося безумия.

Примерно через месяц в подземелье появился новый арестант – юноша, на свою беду обладавший слишком миловидным лицом. Как оказалось, то был мелкий жулик. По приговору суда он получил сто ударов плетью и теперь с трудом передвигался. Когда экзекуция завершилась, злоумышленник, согласно обычаю, должен был поцеловать руку палача и поблагодарить его за науку. Более того, закон предписывал ему заплатить палачу, который изрядно утомился, орудуя плетью. Но у воришки не нашлось ни единой монеты. В результате его вновь высекли и бросили в крепость Семи Башен.

Хотя в камере Джахана было достаточно свободного места, новичка затолкали в камеру напротив. Абдулла незамедлительно принялся изводить парнишку приставаниями. Новенький всячески пытался отражать его происки. Днем и ночью до Джахана доносился его высокий голос, дрожащий от страха и возмущения. Сознавая, что ему нужно все время быть настороже, бедняга почти не спал. Щеки его ввалились, а под глазами залегли темные круги.

Однажды Джахана, задремавшего перед самым рассветом, разбудил какой-то шум. Заглянув в камеру напротив, он увидел Кайнака, который, сидя в углу, выщипывал себе брови. Остальные арестанты, хохоча и сыпля проклятиями, играли в кости. Внезапно взгляд Джахана приковал блеск лезвия: Абдулла, приставив к горлу новичка кинжал, свободной рукой стаскивал с него штаны. Всем прочим, казалось, не было до этого никакого дела.

Джахан подбежал к дверям и, схватившись за прутья решетки, заорал во весь голос:

– Балабан!

В ответ ни звука.

– Балабан, где ты?

– Чего надо? – раздался в темноте хриплый голос. – Что ты орешь, как недорезанный петух?

– Посмотри, что Абдулла творит с тем молодым парнем!

– А мне какое дело?

– Ты должен ему помочь.

– Если я буду помогать всем безмозглым шалопаям, у меня не останется времени даже справить нужду.

– Но он еще совсем мальчишка.

– И что с того? Так уж устроена жизнь, – философски изрек цыган. – Если ты молоток, то бей. Если же ты гвоздь, то терпи, когда тебя колотят по шляпке.

– Да хватит уже нести всякую ерунду! – взревел Джахан. – Сделай что-нибудь или… – Незаконченная фраза повисла в воздухе. Джахан несколько раз судорожно сглотнул. Он сам не знал, что «или». Ему нечем было пригрозить Балабану. – Или ты ничем не лучше Абдуллы! – наконец выпалил юноша.

– Так оно и есть, – невозмутимо ответил Балабан. – Если ты думал иначе, то ошибался на мой счет.

Абдулла сдавленно захихикал. Руки его уже ласкали ягодицы жертвы.

– Может, ты завидуешь этому красавчику? – издевательски протянул он. – Тогда следующая очередь твоя!

В наступившей тишине Джахан лихорадочно прикидывал, как поступить. Балабан, Кайнак, злополучный юнец, арестанты из других камер – все ждали его ответа. Джахан чувствовал, что щеки его заливает жаркий румянец. Он знал: пустыми угрозами и бессильными ругательствами Абдуллу не проймешь. И тогда он сказал:

– У меня есть слон. Он уже затоптал пропасть народу. Клянусь, если мы оба выйдем отсюда, он затопчет и тебя тоже.

– Что это за тварь такая – слон? – В голосе Абдуллы послышалось удивление.

– Это самый огромный зверь на земле. Ростом больше дома.

– Э, парень, да ты, я вижу, наглотался гашиша, – ухмыльнулся Абдулла. – Где это ты видел зверей больше дома?

– Представь себе, видел. И ты скоро увидишь. Можешь не сомневаться, мой слон растопчет тебя в лепешку.

– Только болван может рассчитывать, что я поверю в такие выдумки!

– Это не выдумки, – вмешался Балабан. – У меня у самого есть слониха. Они с его слоном стали мужем и женой. Ох и умные, я вам скажу, звери. Намного умнее некоторых людей. Раздавить человека слону так же просто, как тебе раздавить жабу.

Слова предводителя цыган заставили Абдуллу отнестись к угрозе более серьезно.

– А что они едят, эти слоны? – нахмурившись, спросил он.

– Человеческое мясо, – не замедлил с ответом Джахан.

– Врешь! – заявил Абдулла, но на этот раз уже без особой уверенности.

В это мгновение новичок вырвался из его хватки и отбежал в дальний угол камеры. Весь следующий день он молчал, затравленно озираясь по сторонам. К счастью, вскоре его должны были выпустить. Джахан был рад за него, но, когда юноша покидал темницу, даже не поднял головы с тюфяка, чтобы попрощаться с ним. Неодолимая усталость сковала его по рукам и ногам. К тому же его бил озноб и мучила жажда. Время словно остановилось для него. В бреду Джахан целовал Михримах, беседовал с Синаном, смеялся с Юсуфом, Николой и Давудом. Потом его со всех сторон окружили гхулы и ифриты – огромные крылатые джинны. Один из них, до крайности докучливый, настойчиво подносил к губам больного чашку с каким-то отваром.

– Ступай прочь! – простонал Джахан. – Не надо мне ничего от ифрита!

– Где ты здесь видишь джиннов, недоумок несчастный?

Джахан с трудом поднял веки:

– Балабан, это ты?

– А кто же еще. Давай-ка, парень, выпей это. У тебя жар.

Держа чашку у губ Джахана, цыган свободной рукой помог ему сесть, привалившись к стене.

– Что ты здесь делаешь?

– Принес тебе напиться.

– А как ты сюда попал?

– У меня есть ключи от всех камер в этом коридоре.

– Но кто тебе их дал?

– Ш-ш, об этом мы поговорим позднее. Скажи лучше, у тебя есть жена?

– Нет.

– А возлюбленная? Красотка с большой грудью и мягкой теплой задницей? Представь, что это она приготовила тебе шербет. Сделай глоточек, не обижай ее понапрасну.

Однако Джахан при всем желании не мог вообразить, чтобы Михримах приготовила ему – или кому-нибудь другому – шербет. Он закрыл глаза и покачал головой:

– Я не хочу…

– Доверься мне и выпей этот отвар.

– Довериться тебе? После того как ты и пальцем не пошевелил, чтобы помочь тому несчастному мальчишке…

– Мальчишка был не из наших, – вздохнул Балабан. – Если я буду брать под свою защиту всех без разбору, это не придется по нраву людям моего племени. Того и гляди они выйдут у меня из повиновения. А справиться с этим народом и так непросто. Знаешь, как говорят: «У цыган всегда три мнения на двоих».

– Значит, ты защищаешь только своих?

– Да, лишь свое племя. Это моя семья.

– Да пошла она к шайтану, твоя семья!

– Не распускай язык, приятель! С чего ты взял, что я буду защищать всякого пройдоху, попавшего в эту дыру?

– Почему же тогда ты помог мне? Я ведь тоже не из вашего племени. Знаешь, я ошибся, когда сказал, что ты такой же, как Абдулла. Ты еще хуже.

– Вот что, юнец, тебе стоит быть со мной повежливее. Иначе мне придется вырвать твой глупый язык.

– Вырывай, если хочешь, – буркнул Джахан. – Мне он больше не нужен.

– Только люди нашего племени могут разговаривать со мной так, – бросил цыган. – И ты тоже сможешь, если войдешь в нашу семью.

Джахан внезапно зашелся в приступе кашля. Плечи его сотрясались, грудь ходила ходуном. Отдышавшись, он спросил:

– О чем ты?

– Давай с тобой договоримся. Прежде всего, выпей отвар. Тебе надо поправиться. А когда мы выйдем отсюда, то устроим праздник. Примем тебя в цыгане. Тогда можешь говорить со мной как захочешь, твоему языку ничего не будет угрожать.

Джахан невольно рассмеялся.

Балабан сверкнул глазами:

– По-твоему, это смешно?

– Ничуть, – покачал головой Джахан. – Я польщен твоим предложением. Вот только… Не думаю, что мне вообще доведется выйти отсюда живым.

Абдулла, который прислушивался к их разговору из своей камеры, подал голос:

– Ты сгниешь здесь заживо, шельмец, это верно!

– Заткни свою вонючую пасть! – рявкнул Балабан. Обернулся к Джахану и сказал, понизив голос: – Давай пей. Это зелье и мертвого подымет. Сварено по рецепту моей даки дей.[23]

Джахан не знал, кто такая даки дей, но не счел нужным спрашивать. Ему было все равно. Он сделал глоток и тут же сплюнул:

– Ну и гадость!

Балабан вздохнул, потом стремительным движением схватил юношу за волосы, заставив его откинуть голову назад, и влил жидкость ему в рот. Джахан задыхался, кашлял и отчаянно отплевывался, но тем не менее проглотил бо́льшую часть снадобья.

– Молодец, – довольно изрек цыган, вынул из-за пазухи платок и обтер Джахану лицо.

– Недалек тот день, когда ты станешь одним из нас.

Не исключено, что отвар, который Джахан в течение недели пил трижды в день, действительно был чудодейственным, а возможно, молодому человеку просто повезло. Так или иначе, болезнь отступила и силы стали к нему возвращаться.

* * *

Если в крепости Семи Башен чего-то и имелось в избытке, так это уныния и дерьма. Ведра с нечистотами опорожнялись здесь редко, и то, что стояло в камере Джахана, не было исключением. В углу выросла зловонная куча. Джахану доводилось слышать, что в старину зодчие делали чертежи на покрытых свежей штукатуркой стенах. Он стал водить прутиком на полу, используя дерьмо вместо чернил.

Сначала он начертил караван-сарай. Потом – роскошный особняк, достойный Михримах. Но настоящим его шедевром стал проект тюрьмы. То была не башня, а длинное невысокое здание. Благодаря большим отверстиям в потолке в камеры поступали свет и свежий воздух. В этой тюрьме молодые арестанты помещались отдельно от старых. Никого не держали в цепях. К зданию примыкали помещения, где были расположены различные мастерские. Заключенные могли трудиться в них, обучаясь полезным ремеслам. Прежде, на свободе, Джахан с удовольствием работал над чертежами и рисунками, но никогда не думал о людях, которые будут пользоваться возведенными по его проектам зданиями. Теперь все стало иначе. Об удобствах обитателей он заботился не меньше, нежели о красоте фасада.

– Чем это ты занимаешься? – спросил как-то Балабан, зайдя в его камеру.

– Составляю проект приюта для бедняков. Вот здесь будет кухня. А здесь – библиотека. Если все умные люди в городе хотя бы раз в году дадут себе труд посетить богадельню, чтобы передать его обитателям частичку своих знаний, у бедняков появится собственное богатство – мудрость.

– Несчастный, да ты, похоже, окончательно повредился в уме, – вздохнул Балабан. Тем не менее он продолжал с интересом рассматривать чертежи. – А это что такое?

– Больница, – ответил Джахан. – Для людей, которые повредились в уме еще сильнее, чем я. Они будут жить здесь без всяких цепей и решеток.

– Ладно, хватит рассказывать сказки. У меня важная новость. Великий визирь даровал тебе прощение.

– Откуда ты знаешь?

– Люди моего племени есть везде. В том числе и в серале.

Джахан слушал его, ушам своим не веря.

– Но почему? Почему Рустем-паша вдруг решил меня помиловать?

– Нет, ты и правда свихнулся, – вздохнул Балабан, вздымая руки в шутливом отчаянии. – Любой другой на твоем месте упал бы на колени и возблагодарил Аллаха. А ты задаешь какие-то дурацкие вопросы. Как говорится, тонущий хватается даже за змею. И не спрашивает при этом у змеи, ядовитая она или нет.

* * *

Перед самым рассветом Джахан услышал в коридоре шаги. В дверях его камеры повернулся ключ. Вошли два стражника. Они сняли с заключенного цепи и помогли ему встать на ноги. Хотя Балабан заранее рассказал Джахану о помиловании, в голове молотом стучала мысль о том, что его ведут на казнь. Стражники, заметив растерянность арестанта, подтолкнули его к дверям, но не так грубо, как прежде. Ученику зодчего показалось, что в глазах их проглядывает сочувствие, и это лишь усилило его страхи.

– Вы ведете меня на виселицу? – спросил он.

– С чего ты взял, болван? Ты свободен.

Джахан, не в состоянии в это поверить, подошел к камере Балабана. Но там все спали. Джахану не хотелось покидать тюрьму, не попрощавшись. Он вытащил платок, который как-то получил от Балабана, и привязал его к прутьям решетки. Кайнак что-то бормотал во сне. Абдулла спал спокойно и мирно, и невозможно было поверить, что этот человек отличается буйным нравом и что в груди его бьется жестокое сердце.

В сопровождении караульных Джахан поднялся по лестнице. Он спрашивал себя, кому же обязан своим спасением, но не находил ответа. У дверей тюрьмы его ожидала карета. Возница жестом предложил бывшему арестанту сесть.

– Куда мы поедем? – спросил юноша.

– Мне приказано доставить тебя к моей госпоже Михримах Султан.

Теперь Джахан понял, кто вытащил его из тюрьмы. Из окна кареты он смотрел на море, над которым расстилалась туманная дымка, на зелень сосен, на лазурно-голубое небо, где парили разноцветные воздушные змеи. За то время, что он провел в темнице, мир остался прежним. И все же что-то неуловимо изменилось. Когда в человеке происходит перемена, он начинает воспринимать по-иному все, что его окружает.

– Эй, послушай! – окликнул Джахан возницу. – Я не могу предстать перед госпожой Михримах в таком виде. Умоляю, отвези меня в ближайший хаммам.

– Не могу. У меня приказ незамедлительно доставить тебя к моей повелительнице.

– Но будь же милосерден. Что госпожа скажет, увидев грязного оборванца?

Возница лишь пожал плечами. Его это ничуть не заботило.

– Надо было привести себя в порядок заранее, – насмешливо бросил он.

Слова эти привели Джахана в ярость. Он чувствовал, что более не может мириться с людским бессердечием.

– Вот что, слушай внимательно, – процедил он. – Я только что вышел из тюрьмы. Очень может быть, что я вернусь туда вновь. Но прежде разобью тебе башку!

Возница что-то злобно пробурчал, но перечить бывшему арестанту не решился. На первой же площади он свернул на улицу, ведущую к баням.

* * *

Владелец хаммама ни в какую не хотел впускать Джахана и уступил только после того, как возница сунул ему в руку несколько монет. Когда горячая вода коснулась его кожи, Джахан застонал от наслаждения. Теплые мраморные плиты казались ему облаками небесной обители. Глядя, как с тела стекают черные ручьи, он чувствовал, что из него выходят тюремная грязь и зловоние. Впервые за шесть недель он побрился. Теллак,[24] громадный курд, явно пребывал не в лучшем расположении духа: то ли нынешним утром его незаслуженно обидели, то ли беднягу мучила изжога после чрезмерно острой пищи. Так или иначе, он скреб щеки Джахана бритвой столь яростно, что на руках у него от напряжения вздувались жилы. Когда с бритьем было покончено, лицо Джахана стало красным, как мак. Он снова направился в парную, а затем, чувствуя легкое головокружение, вышел во двор и бросился в холодный бассейн. Окунувшись в прохладную чистую воду, он ощутил себя на вершине блаженства.

Банщик предложил Джахану клубничный шербет. Потягивая сладкий напиток, Джахан озирался по сторонам. Рядом на мраморной лавке дремал какой-то тучный краснолицый человек, судя по виду, купец. Еще один посетитель, мужчина с беспокойным взглядом и шрамом во всю щеку, сидел, прикрыв ноги пештамалом.[25] Здоровенный казак вперил в Джахана пристальный взгляд и, сочтя того не заслуживающим интереса, отвернулся.

Вскоре явились два безусых паренька с миловидными лицами и большими темными глазами. Оказалось, их пригласил тучный купец. Джахан знал, что в хаммаме подобное бывает нередко. В потайных покоях смазливые юнцы оказывают некоторым посетителям особые услуги. Моментально вспомнив Абдуллу и Кайнака, он почувствовал, как лицо его невольно исказила гримаса отвращения.

– Вижу, ты не любитель мальчишек, – раздался чей-то голос у него над ухом.

Какой-то человек опустился рядом на скамью. Его грудь, ноги и руки покрывала густая поросль курчавых волос.

– Да, мне такие развлечения не по нраву, – ответил Джахан.

Незнакомец кивнул в знак согласия, однако губы его тронула язвительная ухмылка.

– Неужели не слышал пословицу: «Женщина горяча, словно печка, и хороша зимой. А мальчишка прохладен, как лесной ручей, и хорош летом»?

– Все это слишком изысканно для меня, – отрезал Джахан. – Я решаю эту проблему проще. Летом сплю под тонким одеялом, а зимой – под толстым.

Незнакомец усмехнулся, но разговор продолжать не стал. Отправляясь в хаммам, Джахан попросил возницу достать ему одежду и теперь с удовольствием переоделся во все чистое. Выйдя на улицу, он заметил давешних юнцов. Они о чем-то оживленно перешептывались, один держал в руке акче, и выражение лица у него было такое, словно то был ключ от потайного святилища.

* * *

Примерно через час Джахан, трепеща от возбуждения, вошел в дом Михримах, расположенный на берегу пролива Босфор. Теперь он точно знал: чувство любви, живущее в его сердце, не притупилось и не ослабело. Пытаясь успокоиться, он дышал как можно глубже. Но вот Михримах предстала перед ним, и он упал на колени.

– Ты так исхудал, что на тебя смотреть страшно! – воскликнула она, и руки ее взметнулись к лицу. – Кожа да кости.

Джахан осмелился наконец поднять взгляд на хозяйку дома. Шею Михримах украшало жемчужное ожерелье, переливавшееся при каждом ее движении. На ней было зеленое платье из тонкого блестящего шелка. Теперь, став замужней женщиной, она держалась не так, как прежде. Лицо супруги великого визиря покрывала легкая вуаль, которая не могла скрыть ни ее красоты, ни ее печали. Никогда прежде чужая печаль не радовала Джахана. Но теперь он был счастлив, встретив исполненный грусти взгляд Михримах. Она тревожилась о нем. Возможно, она тоже томилась в разлуке с ним. Он чувствовал, что сердце его готово выпрыгнуть из груди.

Михримах приказывала слугам приносить одно блюдо за другим и заставляла гостя пробовать все кушанья. Тушеная баранина, долма, чернослив в сиропе, засахаренный миндаль. На маленькой тарелочке подали изысканное яство, которого Джахан никогда прежде в рот не брал, – икру рыб. Какие странные шутки выкидывает иногда судьба, вертелось у него в голове. Еще вчера он делал чертежи дерьмом на полу тюремной камеры, а сегодня сидит на шелковых подушках и ест деликатесы из рук любимой женщины. Стоило ему закрыть глаза, как происходящее утрачивало реальность и начинало казаться сном.

– Раньше ты любил рассказывать мне увлекательные истории, – почти шепотом произнесла Михримах. – Помнишь?

– Как я могу забыть счастливейшие мгновения жизни, о моя повелительница?

– Тогда мы были детьми. Теперь все изменилось. Дети обожают рассказывать и слушать истории, а взрослые…

Она не успела договорить, поскольку за дверью раздался шум шагов. При мысли, что это может быть Рустем-паша, супруг Михримах, по спине у Джахана побежали мурашки. Когда в комнату вошла Хесна-хатун, ведущая за руку маленькую девочку, он испустил вздох облегчения. Девочка низко поклонилась матери и устремила на Джахана любопытный взгляд огромных карих глаз.

– Айше, сокровище мое, поздоровайся с нашим гостем, – сказала Михримах. – Вместе с архитектором Синаном он строит красивую мечеть. Помнишь, ту самую, про которую я тебе рассказывала?

– Да, мама, – откликнулась девочка, у которой упоминание о мечети не вызвало ни малейшего интереса.

– А еще у него есть белый слон, о котором он заботится, – добавила Михримах.

В глазах у Айше вспыхнули огоньки.

– Это ты помог маленькому слонику напиться маминого молочка? – спросила она.

Сердце Джахана заколотилось. Он догадался, что Михримах поведала дочери истории, которые некогда слышала от него. Сознание того, что он незримо присутствовал в этом доме по вечерам, когда Михримах рассказывала ребенку сказки на ночь, было так приятно, что губы его тронула невольная улыбка. Поверх головы девочки они с Михримах обменялись взглядами, исполненными понимания, неуловимыми и мимолетными, как ветер.

– Возможно, юная госпожа когда-нибудь пожелает увидеть белого слона? – обратился Джахан к малышке.

Айше прикусила губу, не зная, что ответить. Словно спрашивая разрешения, она взглянула на Хесну-хатун, молча стоявшую чуть поодаль.

Джахан тоже перевел взгляд на свою давнюю знакомую. Она заметно постарела. Но хотя щеки ее были морщинистыми, как чернослив, взгляд няни был полон прежней суровости. Но разве этот холодный взгляд мог запретить Джахану предаваться несбыточным мечтам? О, если бы судьба была к нему более милостивой и он оказался на месте Рустем-паши! Тогда эта удивительная женщина стала бы его женой, эта прелестная девочка – его дочерью, а этот дом – надежной крепостью, защищающей его семейный очаг от всего мира. Каждое утро, просыпаясь, он видел бы тайную владычицу своего сердца и вспоминал, что она принадлежит ему по праву. До чего же он сейчас ненавидел своего счастливого соперника! Никогда в жизни, даже томясь в заточении, Джахан не желал другому человеку смерти так страстно, как в это мгновение мужу Михримах.

Хесна-хатун смотрела на гостя не отрываясь, губы ее безмолвно шевелились. Джахан догадался: старуха знает, что творится у него на душе. А еще он понял: она сумеет обернуть это знание против него.

* * *

На следующее утро Джахан проснулся с тяжелым сердцем. Несколько раз он растерянно моргнул, не в состоянии вспомнить, где находится. Вокруг сновали работники зверинца, из сада доносилось рычание леопарда. Джахан поднялся, вышел во двор, умылся у фонтана. На листьях еще не высохли капли утренней росы; ветер, прилетевший с моря, дышал свежестью. Животные лениво прохаживались в своих клетках. Хотя весь минувший вечер Джахан провел с Чотой, ему не терпелось увидеть слона вновь. Ну а потом он собирался посетить учителя. Перспектива встречи с Синаном радовала и тревожила его одновременно. Джахану предстояло узнать, по какой причине учитель не только не навестил его в заточении, но и не удосужился прислать письмо.

В дом Синана он явился после полудня. Стоило Джахану увидеть учителя, встретить его сияющий взгляд, как все его подозрения и обиды мгновенно улетучились. Будь жив его родной отец, он и то вряд ли смотрел бы на своего вновь обретенного сына с большей любовью. Ученик хотел было опуститься на колени и поцеловать учителю руку, но тот привлек его к себе и сжал в объятиях.

– Дай мне посмотреть на тебя! – воскликнул Синан дрогнувшим голосом. – Как же ты исхудал, мальчик мой!

Вскоре в комнату вошла полуслепая кахья. Сын старой домоправительницы давно взял на себя бо́льшую часть ее обязанностей. Все понимали: недалек тот день, когда он займет место матери. Печаль сжала сердце Джахана, когда он увидел, как сдала за это время верная служанка. Мысленно он понадеялся, что у него будет возможность проститься с ней и попросить у старой женщины благословения.

– Джахана надо как следует накормить, – сказал Синан.

– Бедный, бедный мальчик! – запричитала кахья и со всем доступным ей проворством отправилась распорядиться насчет угощения.

Слуги внесли низкий стол, полотенца и деревянные ложки. Через несколько минут на столе появились мед, масло, сливки, лепешки, халва и кувшин с кислым молоком, приправленным мятой.

– Ешь и пей до отвала! – приказал Синан.

Джахан повиновался, хотя и не чувствовал голода. Когда он наелся так, что более не мог проглотить ни крошки, учитель негромко произнес:

– Великий визирь бросил тебя в тюрьму, чтобы наказать меня. Все это знают. – Джахан от неожиданности лишился дара речи. Не догадываясь о горечи, разъедающей душу ученика, Синан продолжал: – Светлейший султан желает более подробно ознакомиться с проектом акведука. Я хочу, чтобы ты отправился во дворец вместе со мной. Необходимо полностью восстановить твое доброе имя.

– Но я даже не знаю, в чем меня обвиняют, – пожал плечами Джахан.

– В государственной измене, – ответил Синан после долгой паузы.

Как ни странно, вместо ужаса Джахан ощутил лишь глубокую грусть.

– А Рустем-паша будет присутствовать при нашей встрече с султаном? – спросил он. Меньше всего на свете ему хотелось видеть этого отвратительного человека.

– Вне всякого сомнения. Тебе придется поцеловать великому визирю руку и поблагодарить его за оказанную тебе великую милость. Сумеешь?

Джахан не ответил, ибо сомневался, что сможет совладать с обуревавшей его ненавистью. Помолчав, он спросил:

– А в чем причина этой великой милости? Почему Рустем-паша вдруг решил освободить меня?

– Я тоже ломал над этим голову, – признался Синан. – Причина, несомненно, должна быть, но мне она неизвестна. Все, что я знаю: султан выразил желание встретиться со мной еще раз.

Джахан промолчал. Значит, его предположение верно и он обязан жизнью Михримах. Возможно, та поговорила с мужем или же сумела смягчить сердце султана, своего отца. Догадки проносились у него в голове одна за другой, словно пушинки одуванчика, увлекаемые ветром. Как бы то ни было, все говорило о том, что он Михримах небезразличен. Опасаясь, что учитель прочтет его мысли по глазам, Джахан понурил голову.

* * *

В день, когда им предстояло отправиться во дворец, Джахан оделся во все новое: светлые шаровары, льняную рубашку, кожаные башмаки с острыми носами. Все эти вещи купил ему учитель, желавший, чтобы его ученик выглядел должным образом. Синан тоже принарядился – коричневый шелковый халат, новый тюрбан. Кахья, провожая их, прочла молитвы, которые слышала от матери чуть ли не сто лет назад, и окропила головы обоих розовой водой, освященной семью имамами.

Из дворца за ними прислали карету, что, вне всякого сомнения, было добрым знаком. Архитектор и его ученик ехали в молчании, на сиденье между ними лежали свитки с чертежами. Оба были слишком взволнованы, чтобы говорить. Так и не обменявшись ни словом, они вошли во дворец.

Султан Сулейман ждал их. По правую его руку маячила долговязая фигура великого визиря. Слева стояли шейх-уль-ислам и янычар-ага – предводитель янычар. Взгляды вельмож были исполнены холодной недоброжелательности, которую они не считали нужным скрывать.

– Приветствую тебя, главный придворный строитель, – изрек султан. – У всех этих многомудрых мужей есть к тебе вопросы. Ты готов дать им ответ?

– Я сочту это великой честью для себя, о лучезарный султан, – с низким поклоном произнес архитектор.

Первым заговорил шейх-уль-ислам Эбуссууд-эфенди. Прочесть мысли этого человека по его непроницаемому лицу было так же трудно, как разобрать содержание выцветшего от времени манускрипта.

– Немало мостов, возведенных в нашем славном городе еще во времена владычества неверных, ныне рухнуло или обветшало, – начал он. – Это произошло, ибо строители их не имели истинной веры. Ты согласен?

Синан набрал в грудь побольше воздуха:

– Бог даровал нам разум, дабы мы его использовали. Многие древние мосты ныне разрушены, ибо были возведены на недостаточно твердой почве. Когда приступаешь к строительству моста, следует выбрать место, где земля крепка, а течение реки наиболее спокойно. Бесспорно, для того, чтобы мост получился достаточно прочным, необходима истинная вера. Но и без твердых знаний мост, рассчитанный на века, тоже не построишь.

Султан Сулейман махнул рукой, давая понять, что настал черед янычар-аги.

– О светлейший султан, твой слуга Синан, судя по всему, переоценивает собственную мудрость. Неужели он воображает, что способен предугадать, сколько воды скрывается под семью слоями земли? Подобные знания находятся за пределами человеческого разума. Мы считаем Синана архитектором, но он, кажется, воображает себя чародеем. Возможно, он достаточно искусен не только в строительстве, но и в магических науках?

Внутри у Джахана все испуганно сжалось. Обвинение в черной магии, пусть даже косвенное, было опасным выпадом со стороны недоброжелателей.

Но учитель ни на миг не потерял самообладания.

– Магические ухищрения мне ни к чему, – произнес он с невозмутимым видом. – Я не занимаюсь пророчествами. Уровень подземных вод можно определить, используя особые приспособления и инструменты.

– Что же это за инструменты? Ты уверен, что их даровал людям Аллах? А может, это изобретение шайтана? – не унимался янычар-ага.

– Я уверен, что люди изобрели эти инструменты с помощью Аллаха, – ответил Синан. – Он хочет, чтобы мы обретали новые знания.

– Пророк Аль-Хадир, да пребудет его душа в садах Аллаха, открыл людям воду, – вмешался шейх-уль-ислам. – Ты хочешь сказать, что, подобно этому славному мужу, достиг святости?

– Я не стую и ногтя святого, – покачал головой Синан. – Пророк Аль-Хадир странствовал вместе с пророком Мусой и открывал тайны мироздания. Сравнивать его беспредельную мудрость с моими ничтожными познаниями – это все равно что сравнивать море с каплей воды. И все же я уверен, что, используя нужные инструменты, мы сумеем отыскать подземные источники.

Султан повернулся к великому визирю:

– А что скажешь ты?

Рустем-паша откашлялся:

– Я хотел бы узнать, насколько велики затраты, которых потребует строительство. Боюсь, главный придворный строитель намерен опустошить нашу казну.

Синан ожидал подобного вопроса.

– У нас есть выбор, – заявил он. – Все зависит от желания светлейшего султана.

Ответ этот возбудил любопытство Сулеймана.

– Что ты имеешь в виду, зодчий? – спросил он.

– О милостивый султан, наша цель – обеспечить город чистой водой. Для этого нужны сотни работников. Если вы пожелаете, мы можем использовать галерных рабов. Им не придется платить. У светлейшего султана великое множество подданных, и мы не будем испытывать нехватки в рабочих руках.

– Но ты сказал, что у нас есть выбор. Значит, можно поступить и по-другому?

– О да. Мы можем нанять опытных и умелых мастеровых. Им придется платить, спору нет. Но взамен они будут трудиться до седьмого пота и возносить молитвы за великого султана.

– Ты полагаешь, что казну можно пополнить по́том и молитвами? – усмехнулся Рустем-паша.

Не удостоив его взглядом, властитель вновь обратился к архитектору:

– И какой же путь ты сам считаешь предпочтительным?

– Я полагаю, что лучше заплатить искусным работникам, которые будут благословлять имя великого султана. Затраты, конечно, возрастут, но они принесут благо и престолу, и народу.

Султан, выслушав его, погрузился в раздумья. Джахан стоял ни жив ни мертв, ожидая самого худшего. Наконец томительный момент миновал. Сулейман воздел руку и провозгласил:

– Главный придворный строитель прав. Вода – это милостыня, которую следует раздавать со всей возможной щедростью. Я намерен даровать воду городу и заплатить работникам. – Никто не успел даже дух перевести, как правитель добавил, обращаясь к Синану: – Что касается нового моста, я не даю тебе позволения возводить его. Займись акведуками. Этого вполне достаточно.

Взгляды всех участников спора были устремлены на Синана. Как бы то ни было, на этот раз он вышел из схватки победителем.

– Мой повелитель, если вы позволите, мой ученик, уроженец Индии, будет помогать мне в работе, – сказал главный придворный строитель.

Султан, перебирая пальцами бороду, устремил взгляд на Джахана:

– Я помню его. Иметь столь преданного ученика – великое благо для учителя. – Султан повернулся к визирю. – Как ты полагаешь, он заслуживает прощения?

Рустем-паша злобно сверкнул глазами, но протянул руку для поцелуя. Придворный архитектор кивнул, ободряя своего ученика. Джахан, как в тумане, сделал несколько шагов вперед, преодолевая отвращение, поцеловал жилистую руку Рустем-паши и коснулся ее лбом. Неплохо было бы стащить хотя бы одно из драгоценных колец, что унизывают пальцы великого визиря, мелькнуло у него в голове. В качестве награды за те страдания, что он понес по его милости.

– Да благословит Аллах твое усердие, – пропел Рустем-паша. Сладкий голос его плохо сочетался со взглядом, в котором по-прежнему сверкала ледяная злоба.

Аудиенция была закончена. Для того чтобы покинуть дворец, архитектору и его ученику требовалось миновать множество длинных мраморных коридоров. Во дворце следовало хранить молчание, но радость, переполнявшая обоих, была так велика, что они с трудом сдерживались.

Джахан знал: там, в приемной султана, учитель испытывал не меньший трепет, чем его ученик. А значит, ныне он испытывает не меньшее облегчение. Над главным придворным строителем в очередной раз нависла опасность лишиться любимой работы, составлявшей главный смысл его существования. Один неверный шаг мог бы все погубить. Но Синан вновь благополучно прошел по шаткому мостику над пропастью. Можно было подумать, что ему помогает некий таинственный доброжелатель. А может, так оно и есть, решил Джахан. Наверное, ангел, небесный хранитель зодчего Синана, приходит к тому на выручку всякий раз, когда над его головой сгущаются тучи.

* * *

Вернувшись в зверинец, Джахан обнаружил, что все остальные работники поджидают его. На лицах их играли многозначительные ухмылки.

– Идем со мной, – загадочно бросил Олев.

– Куда это? – спросил Джахан. – И вообще, что происходит?

– Сейчас сам все увидишь. – Укротитель потянул его за локоть. – Человеку, которого только что выпустили из тюрьмы, надо хорошенько развлечься.

К удивлению Джахана, Олев повел его на конюшни, где содержались породистые скакуны. У каждого из них на шее висел синий амулет, защищающий от дурного глаза. Ураган, любимый жеребец главного белого евнуха, негромко заржал при их появлении.

– Ах ты красавчик! – Олев похлопал коня по холке. – Соскучился стоять здесь целыми днями? Наверняка хочешь пробежаться, да?

– Объясни наконец, зачем мы сюда пришли! – взмолился недоумевающий Джахан.

– Ты же всегда хотел прокатиться на этом скакуне, верно? Вот и давай садись. Это наш тебе подарок…

– Но Гвоздика Камиль-ага…

Олев не дал ему договорить, вскинув руку:

– Не беспокойся, мы все предусмотрели. Сегодня этого старого хрыча нет во дворце. Отправился в какой-то хаммам для тех, кто пребывает в печали. Не спрашивай, что это за заведение и где оно находится, я все равно не знаю. Одним словом, этот жеребец в твоем полном распоряжении.

– Ну и что мне с ним делать?

– А ты не догадываешься? – заговорщически подмигнул Олев. – Оседлать его и проскакать до дальнего холма и обратно.

Несколько минут спустя из ворот конюшни выскользнула какая-то тень: это Джахан, пригнувшись к холке Урагана, направил коня в темноту. Стражники, стоявшие у ворот, предварительно получили по монете, поэтому сделали вид, что не заметили всадника. Последовав совету Олева, Джахан помчался к дальнему холму. Ветер бил ему в лицо, и он чувствовал себя свободным, отважным и безрассудным. Внезапно Джахан замедлил бег скакуна. Впереди ехала повозка, запряженная осликом. В ней, тесно прижавшись друг к другу, сидели его старые знакомые – цыгане.

– Вот так неожиданная встреча! – воскликнул Джахан. – Когда вас выпустили из тюрьмы?

– Нас могли отпустить еще за месяц до того, как освободили тебя, – заявил Балабан. – Но мы решили дождаться, пока решится твоя участь.

– Что? – ушам своим не поверил Джахан. – Вы были свободны, но не уходили из тюрьмы, дожидаясь меня? Но зачем? И что вы делаете на дороге в такой час?

– Укротитель львов шепнул нам словечко, – сообщил Балабан, привязывая сзади к своей повозке поводья Урагана. – Похоже, у тебя есть хорошие друзья. Они хотят, чтобы ты хорошенько себя потешил. Ты это заслужил, парень.

– О чем это вы? – с подозрением спросил Джахан.

Цыгане обменялись насмешливыми взглядами.

– Сейчас увидишь, – бросил Балабан.

И прежде чем Джахан успел рот открыть, он хлестнул ослика. Повозка двинулась в сторону города, увлекая за собой Урагана.

Джахану ничего не оставалось, как повиноваться. Они долго ехали по узким дорогам, петляющим среди полей. Хотя стоял прохладный осенний вечер и небо было черным, как бархат, облачка тумана, клубившиеся на севере, двигались в сторону города. Когда цыгане и следовавший за ними Джахан оказались на городской окраине, плотное одеяло тумана уже накрыло улицы Стамбула. Они миновали несколько переулков, таких узких, что повозка едва не застревала между покосившимися деревянными лачугами. Каждый квартал, который они проезжали, казался еще более безлюдным, убогим и печальным, чем предыдущий. Балабан хранил молчание. Тишину нарушали лишь крики чаек, цоканье копыт и скрип колес.

Но вот повозка остановилась, и цыгане соскочили на землю. Джахан тоже спешился и огляделся вокруг, пытаясь понять, где очутился. Местность была ему совершенно незнакома.

– Ты что, к земле прирос? – легонько подтолкнул его Балабан. – Давай пошевеливайся. – Предводитель цыган прижал руку к сердцу и повернулся к своим людям: – Вы можете идти, да благословит вас Бог.

Джахан двинулся вслед за Балабаном. Воздух на этой улице был пропитан множеством запахов: жасмина, морских водорослей, пищи, щедро приправленной чесноком и перцем. Люди, которые ухаживают за животными, многому учатся у своих питомцев. Благодаря слону Джахан умел правильно принюхиваться. Вскоре он различил, что из одного дома исходит аромат благовоний.

– Что это за дом? – указал на него Джахан.

– Ты до сих пор не понял? – усмехнулся Балабан. – Мы доставили тебя прямехонько в бордель.

Джахан побледнел:

– Я не пойду.

– Это еще почему? Ты что, боишься потаскух? Хорошо, мы зайдем только посмотреть на них. Если ни одна тебе не понравится, сразу уйдем, слово цыгана. Лопни мои глаза, если я лгу. Не надо быть таким робким, молодой индус. Поверь мне, там тебя никто не обидит.

Джахан растерянно переминался с ноги на ногу. Он и сам не знал, чего ему больше хочется: зайти внутрь или бежать прочь. Балабан подтолкнул юношу в спину.

– Хватить робеть, – повторял он. – Нам с тобой крупно повезло, что мы сумели без труда отыскать бордель.

Дело в том, что подобные заведения в Стамбуле существуют по законам турецких сказок, которые обычно начинаются словами «то ли было, то ли не было». Несколько месяцев подряд дюжина продажных женщин живет под одной крышей, и клиентам кажется, что они в любой момент могут заглянуть туда и развлечься. Но однажды те приходят и видят: дом пуст, его обитательницы словно растворились в воздухе. Обычно потаскухами становятся женщины, мужья которых ушли на войну или уехали в дальние края в поисках лучшей участи. Несчастным бабенкам, оголодавшим, как мыши в пустой кладовой, просто не остается иного выбора.

Во многих кварталах Стамбула женщин, свернувших с пути добродетели, не только осыпают проклятиями, но и побивают камнями. Проснувшись поутру, они обнаруживают, что порог их дома выпачкан дегтем, а на стенах нацарапаны бранные слова. Иногда таких женщин даже бросают в тюрьму. Порой их сажают на мула задом наперед и провозят по улицам, чтобы горожане могли вдоволь над ними поглумиться.

Но кадии привыкли в первую очередь думать о выгоде, а потом уже – обо всем остальном. Поэтому, с одной стороны, они объявляют шлюх воплощением зла, а с другой – не забывают о том, что ремесло это приносит казне неплохой доход: ведь владельцы борделей тоже платят налоги. Поэтому обычно потаскух подвергают суровым наказаниям только в священный месяц Рамадан. А все остальное время власти предпочитают смотреть на существование домов терпимости сквозь пальцы.

В округе Эйюп совсем недавно было принято множество строгих указов. В результате были закрыты не только таверны и публичные дома, но и кофейни, где собирались игроки в кости. Все распутные женщины подверглись жестокому наказанию, даже те, кто давно оставил свое ремесло. Для того чтобы впредь избежать подобной участи, шлюхи постоянно кочуют с места на место, напоминая этим цыган. Все это Балабан успел поведать своему вконец растерявшемуся спутнику, прежде чем они дошли до дверей притона.

– Гулящие женщины подобны ветру, – изрек цыган. – Ветер нельзя заковать в кандалы, он проскользнет между цепями.

Они уже стояли у дверей. Балабан постучал. Дверь открыл чернокожий слуга. Увидев цыгана, он низко поклонился и произнес:

– Добро пожаловать, хозяин.

– Этот дом принадлежит тебе? – поразился Джахан.

Балабан метнул в слугу недовольный взгляд.

– Я всего лишь бедный цыган, – вздохнул он, повернувшись к Джахану. – Вся моя жизнь проходит в пути. Как я могу владеть этим домом? Или, может, ты думаешь, что он на колесах? Идем, не будем тратить времени на пустые разговоры.

Вслед за слугой они поднялись по лестнице. Наверху их встретила пожилая женщина, с лицом морщинистым, как чернослив. Она приветствовала Балабана со всей возможной почтительностью. Рядом с ней стояла корзинка, где лежала кошка с шестью котятами: прижавшись друг к другу, они слились в один пушистый дымчато-серый комок.

– Котята родились неделю назад, – сообщила женщина. – Я дала им имена в честь своих девочек.

Вскоре Джахан узнал имена всех обитательниц притона. Здесь жили арабка Фатима, уроженка Венеции Нефиза, Кэмер, которая происходила из курдской семьи, еврейка Лия, черкешенка Нарин, турчанка Зариф и армянка Ани.

Справа и слева виднелись плотно закрытые двери, из-за которых доносились приглушенные голоса, вздохи и пыхтение. Балабан, по-хозяйски открыв одну из этих дверей, втолкнул Джахана в комнату и заставил сесть на подушку. Потом он сказал, что сходит за музыкантами, и исчез.

Через минуту появилась девушка с подносом в руках. Волосы у нее были огненно-рыжие, а обе щеки пересекали шрамы. Судя по отсутствующему взгляду, мысли служанки витали где-то далеко. На подносе стояли кувшин с вином и тарелки с козьим сыром, финиками, жареным миндалем и соленьями. Опустив поднос на низкий столик, девушка осведомилась, не желает ли господин чего-нибудь еще. Джахан, сделав вид, что рассматривает узор на ковре, покачал головой.

Как только служанка исчезла, в комнату вошли две женщины. Первая была очень толстой, на пышную грудь складками спадало три подбородка. Ее щеки, круглые и красные, так напоминали яблоки, что, окажись здесь Чота, он наверняка потянулся бы к ним хоботом. При мысли об этом Джахан невольно улыбнулся. Женщина просияла ответной улыбкой.

– Я тебе нравлюсь? – кокетливо спросила она.

– Нет! – поспешно воскликнул юноша, но, не желая быть невежливым, тут же добавил: – Конечно, вы мне нравитесь. Но… не в этом смысле.

Женщины захихикали, причем толстуха смеялась даже громче, чем ее подруга. Ее огромный живот колыхался и дрожал. Отсмеявшись, она заявила:

– Может, я понравлюсь тебе малость больше, когда ты увидишь, что у меня три сиськи? А в животе у меня живет чудовище, которое вылезает наружу, стоит мне проголодаться. И тогда я живьем глотаю молоденьких парнишек!

Заметив испуганный взгляд Джахана, шлюхи вновь покатились со смеху.

– Вы бы не могли позвать Балабана? – выдавил из себя окончательно растерявшийся Джахан. – Мне надо с ним поговорить.

Обитательницы борделя обменялись многозначительными взглядами. Как видно, они поняли, что слишком далеко зашли в своих насмешках. К лицу Джахана прилила краска. Пробормотав в качестве извинения что-то нечленораздельное, он стрелой вылетел из комнаты. Женщины хотели выйти вслед за ним, но он, предугадав их намерение, проворно захлопнул дверь и запер ее на засов. На лестнице он едва не врезался в служанку, несшую очередной поднос.

– Господин уже уходит? – удивилась она.

– Да, меня ждет Чота.

– Это ваша жена?

Джахан не мог сдержать улыбки.

– Нет, это слон. Огромный зверь.

В темных глазах служанки вспыхнули веселые искорки.

– Я знаю, кто такой слон.

Тут женщины, запертые в комнате, принялись оглушительно колотить в дверь. Джахан побледнел. Бедняге вовсе не хотелось, чтобы ему отрезали путь к бегству. В панике он огляделся по сторонам.

– Идем со мной, – сказала служанка и схватила его за руку.

Через низенькую дверцу они вышли на скрипучую лестницу в задней части дома. Девушка провела его в свою комнату на чердаке. Потолок там был таким низким, что приходилось постоянно наклонять голову. Зато вид из окна – сосновая роща, а за нею море, освещенное лунным светом, – был просто восхитителен. Морская гладь казалась отсюда блестящей шелковой шалью, наброшенной на плечи города.

Джахан рассказал девушке о своем неудачном знакомстве с проститутками, чем очень ее позабавил. Она сообщила, что ее зовут Пери. После того как однажды янычар, одуревший от пролитой на полях сражений крови и вымещавший свою злобу на шлюхах, изуродовал ей лицо, бедняжке приходится довольствоваться положением служанки. Посетителям ее больше не предлагают, ведь ни один мужчина не захочет женщину со шрамами на лице.

– Неправда, – возразил Джахан. – По-моему, ты куда более милая и симпатичная, чем эти наглые бабы.

Пери поцеловала юношу, и он ответил на поцелуй. Язык ее, раздвинув губы Джахана, проник к нему в рот. Девушка запустила руку в его волосы, скользнула мягкими теплыми пальцами по его тревожно нахмуренному лбу.

– Ты ведь никогда раньше этим не занимался, верно? – прошептала она.

Румянец, заливший щеки молодого человека, послужил весьма красноречивым ответом. Девушка заставила Джахана лечь и медленно сняла с него одежду. Он ощущал легкие прикосновения ее губ, и внутри у него разгорался огонь желания. Прежде Джахан и не подозревал о том, что в земном мире есть свой сад райских наслаждений. Лишь годы спустя он понял, каким подарком судьбы стала для него эта девушка, сумевшая указать путь в неведомое прежде царство столь нежно и деликатно.

Когда все было кончено, Джахан забылся сном, вытянувшись на кровати рядом с Пери. Ему снилось, что он в какой-то неведомой стране и едет верхом на Чоте. Вот только почему-то слон шагает не по земле, а по крышам домов, легко перескакивая с одной на другую. Внезапно Джахан видит вдалеке Михримах. На ней белоснежное платье, ветер развевает ее роскошные волосы.

– Подожди меня! – кричит он.

Но Михримах не слышит. Он вновь кричит, орет во весь голос, отчаянно и безнадежно.

– Ш-ш-ш, не надо так шуметь. Тебе что, приснился дурной сон?

Джахану понадобилось несколько мгновений, чтобы очнуться. Когда он вспомнил, где находится и что с ним произошло, его прошиб холодный пот. Джахан вскочил, быстро оделся и пробормотал:

– Я должен идти…

Тень, набежавшая на лицо девушки, усилила его смущение.

– Мне очень жаль, – пробормотал он. – Я не знаю, как… В общем… Я должен тебе заплатить?

– Ты мне ничего не должен, – покачала головой Пери.

Джахан наклонился к ней и погладил по волосам. Чувство неловкости, нараставшее в нем, в самом скором времени грозило превратиться в сознание собственной вины. Он понимал: надо уйти прежде, чем это произойдет. Пери вовсе ни к чему знать, что он сожалеет о том, что было между ними.

– Ты говорил во сне, – сказала Пери, отпирая дверь.

– Я мешал тебе спать?

Девушка пропустила вопрос мимо ушей.

– В твоем сердце царствует женщина, – продолжала она. – Ей известно, как сильно ты ее любишь?

Сгорая от стыда и раскаяния, Джахан украдкой спустился по лестнице и выскользнул за дверь. Наедине с собой он никогда не осмеливался называть любовью то чувство, которое питал к Михримах. Но теперь, когда слово было произнесено, оно отпечаталось у него в сердце, и он знал: время бессильно стереть этот отпечаток.

* * *

На ремонте городских акведуков трудилось сто тридцать рабочих. Их разделили на две партии: первая работала в западной части, а вторая – в средней, где повреждения были особенно значительны. Все четверо учеников с помощью астролябии занимались необходимыми измерениями. По настоянию учителя они пользовались методами, которые применяли мастера прошлого. Синан полагал, что это поможет им лучше постичь сильные и слабые стороны их предшественников-византийцев, которые возвели акведуки столетия назад.

Давуд и Юсуф, достаточно искушенные в геометрии, высчитывали разницу высот и углы наклона желобов. Никола и Джахан облазили все окрестные холмы, исследуя засоренные каналы и протоки. В некоторых местах, вследствие плачевного состояния желобов, возникали протечки, и вода, минуя предназначенное для нее русло, орошала долины и уходила в землю, не давая людям возможности использовать ее для своих нужд. Иногда строителям долго не удавалось обнаружить источник или раскопать пересохший проток. Прежде всего они соорудили дамбу, заставив воду течь лишь в одном направлении, в сторону города. А после этого, прорыв новые каналы, направили поток через долину. На каждом этапе работы приходилось измерять количество воды, используя медные трубы, прикрепленные к резервуару со шлюзами.

Через неделю Джахан начал замечать кое-что странное. Ему казалось, что рабочие выполняют распоряжения десятников крайне неохотно. Понаблюдав за ними, он убедился, что прав: рабочие пользовались любым предлогом, чтобы ничего не делать. Неудивительно, что строительство продвигалось медленно.

Джахан отвел в сторону одного из чертежников – курда по имени Салахаддин. Жена его недавно родила мальчиков-близнецов. Джахан знал Салахаддина как честного человека и не сомневался, что тот скажет ему правду.

– Что происходит? – напрямик спросил ученик зодчего. – Почему люди отлынивают от работы?

Курд отвел глаза:

– Никто не отлынивает, эфенди. Мы все работаем не покладая рук.

– Да неужели? Что-то не видно результатов!

Щеки Салахаддина вспыхнули.

– Вы не предупредили нас насчет святого, – пробормотал он.

– Какого еще святого? Ничего не понимаю.

Чертежник молчал, не желая пускаться в объяснения.

– А откуда люди узнали об этом святом? – не отступал Джахан.

– Кое-кто видел… призрак, – неохотно признался его собеседник.

Уступив настояниям Джахана, он рассказал, какие слухи циркулировали среди рабочих. Кое-кто утверждал, будто видел призрак святого мученика – некоего храброго солдата-мусульманина, павшего в битве с неверными. Стрела пробила ему грудь и вонзилась в сердце, но он продолжал сражаться еще двое суток и лишь на третий день замертво упал на землю. Согласно преданию, святой был похоронен где-то в этих местах. Ныне его душа, потревоженная шумом и суетой, является строителям, и многие из них боятся, что на их головы падет проклятие.

– Все это бредни, и ничего больше, – выслушав, заявил Джахан. – Тот, кто распространяет подобные выдумки, хочет навредить мастеру Синану.

– Это не выдумки, эфенди, – возразил чертежник. – Слишком много людей видели призрак собственными глазами.

– И где же, интересно, они его видели? – Джахан возмущенно всплеснул руками. – Покажи мне!

К его удивлению, Салахаддин указал подбородком на строительные леса.

– Призрак решил поселиться в таком неудобном месте? – насмешливо поинтересовался Джахан.

Но взгляд его собеседника по-прежнему был исполнен благоговейного страха.

– Да, именно здесь его и видели, – кивнул он.

Остаток дня Джахан лазил по лесам, проверяя, нет ли где треснувших или подгнивших досок, и туже затягивая крепления. Рабочие посматривали на него с удивлением, но, встретив его хмурый взгляд, воздерживались от расспросов.

На следующий день, когда они с Давудом, как обычно, занимались измерениями, Джахан был так рассеян, что его товарищ обратил на это внимание.

– Может, хватит уже в облаках витать? – недовольно спросил он.

– Прости. Я думал о…

Джахан не успел договорить. Краешком глаза он заметил нечто такое, от чего у него перехватило дыхание. На третьем ярусе лесов работали несколько строителей, один из них держал в руках ведро. Джахан увидел, как человек этот вдруг покачнулся, словно его толкнула невидимая рука, но потом вновь обрел равновесие. По спине Джахана забегали мурашки. Прежде, так как древесина стоила очень дорого, они в целях экономии подвешивали помосты на штырях, расположенных сверху. Но в этот раз леса были устроены иначе: они крепились на стенах с помощью стоек и туго завязанных веревок. Стоило веревкам ослабеть, часть лесов могла рухнуть.

– Куда ты смотришь? – спросил Давуд, пытаясь проследить за взглядом товарища.

Пронзительный крик, одновременно вырвавшийся из нескольких десятков глоток, перекрыл шум строительства. Замерев от ужаса, Джахан наблюдал, как доска стремительно пронеслась в воздухе и упала на землю. Другая доска с тошнотворным глухим звуком ударила по голове одного рабочего. Люди бросились врассыпную, спасаясь от смертоносного дождя из досок и металла.

– Киямет, Киямет! – истошно орал кто-то. Это означало: Апокалипсис.

И впрямь, началось настоящее светопреставление. Раненые волы мычали от боли, лошадь с переломанной спиной билась в судорогах, лежа на боку, ноздри ее раздувались. Джахан пытался отыскать взглядом Чоту, но слон будто сквозь землю провалился. В мгновение ока леса, с таким тщанием возведенные всего несколько недель назад, превратились в груду обломков. Рабочие, трудившиеся на верхних ярусах, рухнули с высоты; многие из тех, кто находился внизу, были ранены падающими досками. Для восьми человек полученные раны оказались смертельными. Среди них был и Салахаддин.

* * *

Архитектор Синан и четверо его учеников вместе отправились к гассалу – человеку, который обмывает покойников.

– Можно мне побыть рядом, пока ты будешь обмывать Салахаддина? – спросил Синан.

Гассал замешкался. Потом, то ли узнав главного придворного строителя, то ли сочтя его за убитого горем родственника, кивнул:

– Хорошо, эфенди.

– Кто-нибудь из вас хочет остаться со мной? – просил Синан, обернувшись к ученикам.

Юсуф, слегка смутившись, отвел глаза. Никола не был мусульманином и потому никак не мог присутствовать при обмывании. Давуд, внезапно побледнев, заявил, что в детстве вдоволь нагляделся на трупы и более не желает иметь с ними дела – по крайней мере, до того дня, когда сам станет одним из них. После всего этого Джахану оставалось лишь кивнуть:

– Я побуду с вами, учитель.

Обнаженное тело Салахаддина лежало на мраморном столе. С левой стороны его голову и грудь покрывали бесчисленные синяки и кровоподтеки. Джахан не мог избавиться от ощущения, что эти жуткие синяки нарисованы темной краской и стоит их смыть, покойник поднимется со стола, живой и здоровый.

– Каждому человеку Бог даровал дворец его собственного тела и вручил ключ от этого дворца, – произнес Синан так тихо, что гассал склонил голову, решив, будто он молится.

Бог даровал человеку дворец его собственного тела… Какое странное утверждение, подумал Джахан. Он видел перед собой не дворец, а груду искалеченной плоти. Словно прочтя его мысли, Синан сделал ученику знак подойти поближе.

– Человек создан по образу и подобию Бога, – изрек он. – Поэтому все в нем так соразмерно и гармонично. Взгляни, какие безупречные пропорции. Полагаю, тебе известно, что в человеческом теле имеются четыре основные жидкости: кровь, желтая желчь, черная желчь и флегма. И работаем мы тоже с четырьмя веществами – деревом, камнем, стеклом и металлом.

Юноша и гассал обменялись недоуменными взглядами. Джахан догадывался, о чем думает этот человек, ибо сам думал о том же. Он боялся, что учитель, ставший свидетелем катастрофы на строительстве, помутился рассудком.

– Лицо человека – это фасад дворца, – продолжал Синан. – Глаза – окна. Рот – дверь, ведущая в просторы Мироздания. Руки и ноги – лестницы.

Синан налил из кувшина немного воды и, делая руками круговые движения, принялся обмывать тело столь благоговейно и нежно, что гассал почтительно отступил в сторону.

– Поэтому всякий человек, будь то раб или визирь, пророк Мухаммед или язычник, достоин уважения. Даже самый жалкий нищий владеет дворцом. Помни об этом.

– При всем уважении к вам, учитель, осмелюсь заметить, что человеческое тело далеко не всегда бывает совершенным, – решился возразить Джахан. – За свою жизнь я видел множество щербатых ртов и искривленных костей. Иной раз люди рождаются горбатыми, а порой…

– Все эти мелкие изъяны – лишь видимость, – перебил Синан. – Само здание безупречно.

Гассал склонил голову в знак согласия. Возможно, на него произвели впечатление не доводы Синана, а его звучный убедительный голос. Все погрузились в молчание. Они обмыли тело дважды – теплой водой и прохладной. Потом завернули покойного в белоснежный саван, оставив непокрытой только правую руку. Руку эту они бережно положили ему на грудь напротив сердца, словно Салахаддин прощался с этим миром и приветствовал мир иной.

Явился имам, дабы произнести заупокойную молитву. У него был огромный зоб, давивший на горло, и потому дышал он тяжело и хрипло. То, что Салахаддин и его товарищи погибли, трудясь на строительстве, должно послужить их близким большим утешением, сказал имам. Они избежали печальной участи грешников, которые встречают кончину, предаваясь различным порокам: пьянству, сквернословию, разврату, азартным играм. А тут совсем иное дело. Смерть застигла этих людей в достойный час, когда они отдавали все свои силы честному труду. И когда настанет Судный день, который, вне всякого сомнения, уже близок, Аллах вспомнит об этом.

Салахаддин закончил свой земной путь, возводя мост, продолжал имам. Никто не решился поправить его и сказать, что в действительности покойный работал не на строительстве моста, а на ремонте акведука. В ином мире, витийствовал имам, когда настанет его черед перейти через мост Сират – а мост этот, как известно, тонок, словно волос, и скользок, как угорь, – он избежит падения в бушующее адское пламя, ибо ангелы подхватят его под руки и переведут на другую сторону.

Гроб, сопровождаемый завываниями плакальщиков, перенесли на городское кладбище. Семья Салахаддина была бедна, поэтому за надгробную плиту заплатил Синан.

Отец погибшего, согбенный возрастом и печалью, приблизился к архитектору и его ученикам. Старик был тронут той честью, которую оказал ему главный придворный строитель, присутствуя на похоронах его сына. Низко поклонившись, он поблагодарил не только мастера, но и каждого из учеников. Брат Салахаддина, подросток лет четырнадцати, держался в отдалении. Вне всякого сомнения, он считал зодчего главным виновником их утраты. Поймав гневный взгляд юнца, Джахан понял, что они нажили себе еще одного врага. Когда мальчишка, бросив на гроб старшего брата горсть земли, скрылся в толпе, ученик зодчего последовал за ним.

– Да пребудут души погребенных сегодня в садах Аллаха, – сказал Джахан, поравнявшись с братом покойного.

Парнишка зыркнул на него исподлобья, но ничего не ответил. Несколько томительно долгих минут оба молчали, выжидающе глядя друг на друга. В конце концов брат Салахаддина нарушил молчание:

– Ты был рядом с ним, когда он погиб?

– Я был поблизости.

– Это призрак толкнул его. И остальных тоже. Ты же сам видел.

– Никакого призрака не было. Никто их не толкал. Это был несчастный случай, – поспешно заверил Джахан. Однако в душе он не мог не признать, что все и впрямь выглядело чрезвычайно странно.

– Призрак хочет, чтобы вы прекратили работу, – заявил мальчишка. – Если вы и дальше будете его тревожить, произойдут новые несчастья. Твоему учителю, похоже, на это наплевать. Он не почитает мертвых.

– Неправда! – возмутился Джахан. – Учитель – достойный и добрый человек. Он почитает мертвых и заботится о живых.

Лицо подростка потемнело от гнева.

– Твой друг прав, – выдохнул он. – Вы осквернили священное место, вторгшись туда со своими молотками, пилами и ослами. Вы оскорбили святого. Теперь вас всех ожидает ад.

Толпа начала редеть. Джахан увидел, как учитель бредет к кладбищенским воротам. Невидящий взгляд его был устремлен в пространство.

– Не держи на моего учителя зла, – только и мог сказать Джахан.

Когда они покинули кладбище, поднялся сильный ветер, вздымающий клубы пыли. И лишь позднее, много позднее, Джахан вспомнил, что, охваченный горем и растерянностью, он так и не выяснил, кто же был тот неведомый друг, на мрачные пророчества которого ссылался брат погибшего чертежника.

* * *

На следующий день половина рабочих не вышла на строительство.

– Если учесть, что им платят хорошие деньги, это уже слишком! – сетовал Давуд. – Найми мы галерных рабов, ничего подобного не случилось бы. Вот к чему приводит доброта.

– Учитель найдет других рабочих, – пожал плечами Никола.

Он был прав. Синан, полный решимости завершить начатое, нанял новых рабочих. Найти их оказалось несложно. Желающих получить работу в Стамбуле было предостаточно. Конечно, в городе ходили слухи о причинах недавнего несчастья. Но страх умереть голодной смертью пересиливал страх перед проклятием святого. Какое-то время казалось, что дело пошло на лад. Никаких новых происшествий, мешающих работе, не происходило. Наступила осень, в воздухе повеяло холодом.

А потом разразилось наводнение. Водяные потоки, сметая дома, таверны и гробницы, устремились в долины. Строителей стихия застигла врасплох. Они не успели полностью прочистить каналы, ведущие к акведуку, и разбушевавшаяся вода смыла леса и свела на нет результаты многих недель работы. К счастью, никто не пострадал. Но материальные убытки не поддавались исчислению. Стихийное бедствие даровало новую пищу домыслам, и даже те, кто прежде не верил молве, ныне не сомневались: над архитектором Синаном тяготеет проклятие святого.

Ученики пали духом. До сей поры они были убеждены, что их учитель способен преодолеть любое препятствие, сколь бы грозным оно ни казалось. Но нынешний враг Синана казался непобедимым, ибо человек не может сражаться с призраком.

* * *

Работа встала. Несмотря на все усилия Синана, ему не удалось убедить людей вернуться на стройку. Рабочие не сомневались: главный придворный строитель, желая заслужить благосклонность султана, готов подвергнуть их жизнь смертельной опасности. «Кому нужна вода, если она приносит несчастье? – роптали они. – Старые акведуки были возведены еще во времена неверных. Восстанавливать их – значит потворствовать идолопоклонству».

Джахан с удивлением обнаружил, что о призраке мусульманского мученика все успели забыть. Ныне человеческая фантазия изобрела новые страхи. В присутствии Синана и его учеников рабочие хранили угрюмое молчание, а за их спинами распускали самые пугающие и дикие слухи.

После недельного простоя Синан появился на стройке в обществе какого-то невысокого жилистого человека. Архитектор и незнакомец забрались на вновь возведенные леса.

– Друзья! Братья! – провозгласил Синан. – Нам с вами невероятно повезло. Сегодня нас удостоил посещением почтенный ходжа.[26]

И Синан широким жестом указал на незнакомца. Тот стоял рядом, белый как мел. Судя по всему, он боялся высоты. Наконец ходжа сделал шаг вперед, закрыл глаза и принялся нараспев читать стихи из Корана. Впоследствии рабочие узнали, что их гость был известен под прозванием ходжа Соловей. Он родился в Боснии, мог разговаривать с Богом на семи языках, был знаком с множеством религиозных направлений и вероучений. Хотя наружность этот человек имел самую заурядную, голос его, подобно голосу соловья, обладал способностью зачаровывать людские души. Обращаясь к строителям, он убеждал их вновь взяться за дело и не искать зла в тех, кто дал им работу. Шайтан смог так высоко воспарить, ибо имеет два крыла, имя которым – лень и клевета, утверждал ходжа.

С тех пор он приходил на строительство каждый день и оставался там с рассвета до заката. С ног до головы покрытый пылью, он окроплял рабочих святой водой и читал молитву Джавшан аль-кабир. Именно эту молитву, утверждал ходжа, открыл пророку Мухаммеду архангел Гавриил. Пророк тогда был испуган и нуждался в поддержке, ведь иногда даже пророки, подобно простым людям, испытывают трепет перед бесчисленными опасностями, которыми так богат этот мир. Наконец ходжа освятил акведуки, разом погасив страхи и мусульман, и христиан, и иудеев.

– Отныне это место свободно от любых проклятий, – заявил он. – Оно стало чистым, как материнское молоко. Принимайтесь за работу и ничего не бойтесь.

Строители вняли его словам. Работа вновь закипела. Ремонт акведуков был завершен. Теперь они снабжали город водой столь безупречно, что даже заклятые враги архитектора Синана вынуждены были прикусить языки. Султан Сулейман был доволен. Он не скупился на похвалы, пожаловал зодчему множество богатых подарков и оказал ему великую честь, назвав его Аль-исан аль-камил – Тот, кто достиг совершенства.

После этого случая Джахан осознал: из любой схватки учитель выходит победителем отнюдь не потому, что облачен в неуязвимую броню. Нет, его секрет в ином: в умении приспосабливаться к обстоятельствам, не изменяя себе, восставать из руин после самых сокрушительных ударов судьбы. Джахан решил, что сам он сделан из дерева, Давуд – из металла, Никола – из камня, Юсуф – из стекла. А вот учитель подобен реке. Если что-то преграждает русло, поток воды не останавливается: он огибает препятствие или же смывает его. Если препятствие кажется непреодолимым, вода просачивается в мельчайшие щели и продолжает свой путь.

* * *

То была ужасная ночь. Чота изнывал от боли. До самого рассвета он оглушительно трубил, ревел и стонал, размахивая хоботом. Джахан прилег в сарае рядом со слоном, но всю ночь не мог сомкнуть глаз. Утром, заглянув своему питомцу в рот, он понял причину его страданий: нижний коренной зуб слева почернел, а челюсть бедного животного покраснела и распухла.

Джахан вспомнил, как прошлым летом он сам страдал от жуткой зубной боли. Цирюльник, бривший главного придворного конюха, сжалился над ним и предложил вырвать больной зуб. Не обращая внимания на стоны и завывания пациента, он тянул и тянул, пока гнилой зуб не покинул челюсть Джахана, положив конец его мучениям. Но кто возьмется вырвать зуб слону? Вряд ли во всем Стамбуле отыщется подобный храбрец.

– Что случилось? – спросил Тарас Сибиряк, входя в сарай. – Вид у тебя веселый, как у утопленника.

– У Чоты болит зуб. Не знаю, что и делать. Он с ума сходит от боли.

– Будь мы в тайге, я бы мигом ему помог, – вздохнул Тарас. – Там растет травка, отвар которой лечит самую сильную зубную боль. Моя бабушка – большая мастерица готовить этот отвар.

Джахан удивленно взглянул на собеседника:

– Она что, до сих пор жива?

– Бабушка? Да, на ней лежит проклятие, – кивнул Тарас. И, заметив испуг Джахана, пояснил: – Я так считаю: человека, которому довелось пережить всех, кого он любил, иначе как про́клятым не назовешь.

В тот момент юноша, поглощенный своими заботами, не придал особого значения этим словам; и все же они глубоко запали ему в душу, чтобы вспомниться много лет спустя.

– Ну, раз этой травки здесь нет, попробуем обойтись без нее, – сказал Тарас. – Возьми побольше чеснока, добавь фенхель, немного гвоздичного масла… щепотку аниса, не больше, и все хорошенько перемешай.

Джахан сходил на кухню, раздобыл все необходимые составляющие и перемешивал их в ступке до тех пор, пока они не превратились в липкую зеленую массу. Тарас удовлетворенно кивнул, когда погонщик слона показал ему снадобье.

– А теперь втирай это в челюсть слона, – распорядился Тарас. – Боль на какое-то время утихнет. Но зуб все равно нужно вырвать.

Джахан поспешил к Чоте. Все попытки втереть снадобье ему в челюсть слон отвергал так решительно, что Джахан сумел использовать лишь половину пасты. К тому же он вовсе не был уверен, что смазал нужный зуб. Изо рта у Чоты шел гнилостный запах. Слон не мог есть, и голод усиливал его ярость. Джахан сшил из тряпья мешочек, наполнил его остатками снадобья и привязал к голове слона слева, со стороны больного зуба. Чота выглядел так потешно, что, несмотря на всю свою жалость к несчастному животному, Джахан то и дело прыскал со смеху.

Надеясь, что снадобье принесет слону хотя бы незначительное облегчение, Джахан отправился на поиски бродячего цирюльника или зубодера. Первый цирюльник, к которому он обратился, расхохотался, едва только узнал, с каким пациентом ему придется иметь дело. Отсмеявшись, он ответил решительным отказом. У второго цирюльника был такой подозрительный вид, что Джахан сам не решился пригласить его в зверинец. Молодой человек уже собирался вернуться ни с чем, когда вспомнил: в городе есть человек, знания которого воистину беспредельны. То был Симеон, старый книготорговец.

* * *

Квартал, расположенный вокруг башни Галата, гудел, как пчелиный улей. Бесчисленные лавочники и разносчики зазывали покупателей; повозки, запряженные волами, грохотали по мостовой; посланники из далеких стран шествовали в сопровождении своих переводчиков; темнокожие рабы несли тахтиреваны, в которых восседали их господа; стаи собак с лаем носились туда-сюда. Молодые люди спешили на занятия в иешиве; старики болтали на перекрестках улиц; женщины тащили за руки детей. Турецкая речь смешивалась здесь с арабской, испанской и французской.

Подгоняемый мыслью о страданиях слона, Джахан бежал что есть сил. Вдруг ноги его словно приросли к месту. Впереди, всего в нескольких шагах от дома Симеона, он увидел путешественника-итальянца, с которым некогда разговорился в придорожной харчевне на обратном пути из Рима. Рядом с ним, потупив глаза, стоял немой Юсуф. Чужестранец что-то сказал, Юсуф кивнул и пошел прочь.

Джахан тут же вспомнил, как в той самой харчевне их обокрали. Наверняка чужестранец этот был причастен к краже, решил он и крикнул:

– Эй, Томмазо!

Итальянец обернулся. Увидев Джахана, он прищурился, стремительно, как дикий зверь, метнулся в сторону и исчез в толпе. Джахан бросился за ним, но вскоре понял, что погоня бессмысленна. Раздосадованный и встревоженный, он вернулся к дому книготорговца и постучал в дверь.

– Ты почему так запыхался? – полюбопытствовал старик.

– Это ведь Юсуф был здесь только что? – не отвечая на вопрос, спросил Джахан. – Разговаривал с каким-то светловолосым незнакомцем.

– О чем ты? Какой светловолосый? И при чем здесь Юсуф? Я не видел его уже несколько недель.

– Значит, я ошибся, – вздохнул Джахан. – Мне нужна ваша помощь, эфенди.

– Ты пришел вовремя. Недавно прибыл корабль, который привез мне много новых книг из Испании.

– Я посмотрю их позднее. Прежде мне надо вылечить слона.

Услышав о беде, приключившейся с Чотой, Симеон покачал головой:

– Чем же я могу здесь помочь? Я человек книжный и никогда не лечил животных.

– Но, может, вы знаете кого-нибудь, кто сумеет вырвать зуб слону?

– Откуда? Вот что я тебе скажу: надо посмотреть, что говорится на этот счет в книгах. Может, ты сумеешь помочь слону сам.

Джахану оставалось лишь согласиться:

– Хорошо.

– Прежде всего, слона нужно успокоить. Дай ему побольше бузы. А еще лучше, снотворного снадобья.

Полистав книги, Симеон поведал, что в прошлом лекари, пытаясь избавить своих пациентов от боли, применяли болиголов. Некоторым он помогал, но число тех, кого он убивал, было значительно больше. Нынешние медики предпочитают паслён и мандрагору; последнее растение, как известно, испускает душераздирающий вопль, когда его выдирают из земли. Но лучше всего боль успокаивает опий. Великий медик Гален рекомендует применять его при разлитии желчи, водянке, проказе, головной боли и меланхолии. Для мужчины возраста и роста Джахана было бы достаточно двух столовых ложек. Что же касается слона ростом с дерево и весом с гору… Симеон сдвинул брови, мысленно производя вычисления, и наконец изрек:

– Слону понадобится целый бочонок!

– Где же я возьму столько? – пожал плечами Джахан.

– У главного белого евнуха, – ответил Симеон. – У него наверняка есть в запасе опий.

Джахан вернулся в зверинец с книгой под мышкой и тяжелым сердцем. Все обитатели дворца старались держаться подальше от главного белого евнуха. Джахан прекрасно помнил, как Гвоздика Камиль-ага отчитал его, хотя с того дня прошло уже несколько лет. Так или иначе, иного выхода у погонщика не было. Ему пришлось собрать всю свою смелость и отправиться в покои главного белого евнуха. К его великому удивлению, тот выслушал просьбу благосклонно и обещал помочь.

Бочонок опия был выдан Джахану без промедления. Откуда у главного белого евнуха вообще взялся опий, погонщик счел за благо не спрашивать. Годы, проведенные во дворце, научили его держать язык за зубами. Для того чтобы влить лекарство в рот Чоте, Джахану пришлось прибегнуть к помощи четверых работников: двое подняли верхнюю челюсть слона, а двое оттянули вниз нижнюю. Слон, измученный и усталый, не оказал особого сопротивления. Дабы усилить воздействие опия, Джахан с помощью воронки влил ему в рот кувшин подогретого красного вина.

Постепенно дыхание слона замедлилось, складки кожи разгладились, взгляд словно подернулся дымкой. Ноги его подогнулись, не в силах поддерживать громадную тушу, и он упал. Джахан с помощью других погонщиков связал ему ноги веревками и тросами – слон мог очнуться и, одурманенный снадобьем, напасть на них. Наконец все было готово, и Джахан приступил к удалению зуба.

Поначалу он действовал долотом, потом взялся за молоток. Дара, ухаживающий за жирафом, Като, укротитель крокодилов, и Олев, укротитель львов, по очереди колотили по зубу, пытаясь его расшатать. Прошла целая вечность, прежде чем Джахану удалось извлечь гнилой зуб с корнем. Ему казалось, что он, подобно герою волшебных сказок, вырвал ядовитый клык у гигантского змея.

– Отдай зуб мне, – распорядился главный белый евнух, присутствовавший при операции. Глаза его возбужденно блестели.

Только тут Джахан догадался, по какой причине Гвоздика Камиль-ага столь любезно пошел ему навстречу. Будучи хранителем собрания редкостей, которое прежде принадлежало султанше Хюррем, он хотел пополнить его такой диковиной, как слоновий зуб. Джахан невольно вздрогнул, представив прочие экспонаты, находящиеся в этом собрании.

* * *

Узнав, что Рустем-паша оставил этот мир, Джахан испытал множество чувств, среди которых, впрочем, не было ни печали, ни сожаления. Супруг Михримах, который прикасался к ней каждую ночь… Отец троих ее детей… Фаворит султана… Девширме,[27] стремительно вознесшийся вверх… Великий визирь, внушавший скорее страх, чем уважение. Человек, который бросил Джахана в тюрьму, а когда тот вышел на волю, протянул ему руку для поцелуя… Ныне его постигла участь всех живущих на этой земле. По слухам, Рустем-паша долгое время страдал водянкой; более ничего о причинах его смерти Джахан не знал. Он старался забыть об этом человеке, но ему никак не удавалось избавиться от ненависти, пустившей в душе глубокие корни.

Примерно через месяц после кончины супруга Михримах Султан вызвала к себе главного придворного строителя. Посланник, явившийся за Синаном, объявил, что он должен взять с собой своего ученика-индуса.

– Я хочу, – заявила Михримах Синану, – чтобы ты возвел прекрасную мечеть в память о моем горячо оплакиваемом супруге, да пребудет его душа на небесах.

На ней было темное одеяние, приличествующее вдове.

Джахан стоял в шаге от учителя, переплетя пальцы и рассматривая узор на ковре. Он решил, что непременно примет участие в строительстве этой мечети и, если удастся, оставит там тайный знак, заметный лишь посвященным. Знак, в котором найдет зримое воплощение его ненависть к Рустем-паше. Джахан сознавал, что подобные помыслы греховны, но не имел сил от них отказаться.

Михримах, не зная о том, что творится у него в душе, продолжала говорить. Архитектору следует забыть о бережливости, сказала она, ибо все расходы будут щедро оплачены. У мечети должен быть просторный внутренний двор, в котором разместятся многочисленные лавки. Для отделки надо использовать самую лучшую и дорогую плитку, привезенную из Изника, отдавая предпочтение ярким тонам – сапфирово-синему, изумрудно-зеленому, а также красному – цвету запекшейся крови.

– Все будет так, как вы желаете, о светлейшая госпожа, – поклонился Синан.

– Я хочу, чтобы мечеть поражала людские взоры своим величием, – сказала Михримах. – Она должна быть достойна благородного имени моего супруга.

Джахан подавил вздох. В груди его, подобно проснувшейся змее, подняло голову возмущение. Он уже жалел о том, что вместе с учителем оказался в этом богатом доме. Но тут вдова, словно догадавшись о его чувствах, повернулась к нему:

– Я давно не видела белого слона. Как он поживает?

– Чота скучает по вам, светлейшая госпожа, – быстро ответил Джахан.

Михримах вперила в него пристальный взгляд. Казалось, она выискивает на его лице следы, оставленные временем.

– Откуда ты знаешь, скучает слон или нет? – спросила она.

– Множество раз я замечал, что он неотрывно смотрит на тропу, по которой приходила к нам светлейшая госпожа.

Михримах вскинула руку, как будто касаясь разделявшего их воздуха.

– Что ж, тогда скажи ему, что у меня было слишком много забот. Но я никогда не забывала про белого слона по имени Чота и вскоре вновь приду повидать его.

– Он будет счастлив услышать это, светлейшая госпожа.

– Скажи Чоте, что я пришла бы раньше, если бы это зависело только от меня.

Взгляд Джахана скользнул в окно, в котором виднелся голубой квадрат неба. В лазурной шири парил воздушный змей, свободный и безмятежный.

– Я уверен, что он все поймет, светлейшая госпожа, – ответил Джахан. – Чота будет ждать вашего прихода сколь угодно долго. Слоны ничего не забывают.

– Вы оба можете идти, – с достоинством кивнула Михримах. – Да пребудет с вами милость Аллаха. – Когда учитель и ученик двинулись к двери, она чуть слышно произнесла: – Ты говоришь, слоны ничего не забывают. А как насчет погонщиков? Они тоже следуют их примеру?

Кровь отхлынула от лица Джахана. По лицу учителя он видел, насколько тот удивлен столь неожиданным поворотом разговора. Но молодой человек больше не хотел притворяться. Не желал таить своих чувств.

– Да, светлейшая госпожа, – твердо сказал он. – Погонщики слонов обладают столь же долгой памятью. Они тоже ничего не забывают. Ничего и никого.

* * *

Стамбул, столица империи, город, многократно разрушаемый землетрясениями и опустошаемый пожарами, буквально трещал по швам. Подобно жимолости, притягивающей насекомых, этот город притягивал людей разных званий и сословий – все они надеялись, что сумеют осуществить здесь свои заветные мечты и желания. Людей, собравшихся под небом Стамбула, было больше, чем звезд, сияющих на этом небе. Мусульмане, христиане, иудеи, рьяные сторонники всевозможных вероучений и убежденные еретики – все они разговаривали каждый со своим Богом, умоляя ниспослать им удачу и преуспеяние. Ветер подхватывал их молитвы и уносил к морю, где они смешивались с криками чаек.

«И как только Всемогущему удается разобрать хоть слово в подобном гаме?» – нередко задавался вопросом Джахан.

Ближе к концу лета один из недоброжелателей Синана, шейх-уль-ислам Эбуссууд-эфенди, вновь поднял голос. Он заявил, что причина бесчисленных бедствий, постигших Стамбул в последнее время, в самоуправстве Синана, дерзнувшего во время перестройки храма Айя-София убрать несколько каменных плит, находившихся там с давних пор. Эбуссууд-эфенди утверждал, что плиты эти прукляты и, потревожив их, зодчий навлек на город череду несчастий. Синан и его ученики долгое время пребывали в растерянности, не зная, что делать с пруклятыми камнями. В конце концов они использовали их для отделки гробницы Хюррем, решив, что покойная султанша не будет возражать.

В первый день мая 1566 года вспыхнула война за крепость Сигетвар, и армии вновь понадобился боевой слон. Меньше всего на свете Джахану хотелось отправляться на войну, но он вынужден был подчиниться. Он трудился изо всех сил, чтобы быть достойным учеником архитектора Синана, но прежде всего он был погонщиком слона, принадлежавшего повелителю империи. В этом звании ему предстояло оставаться до конца жизни или, по крайней мере, до конца жизни Чоты.

В Белград войска прибыли в июне. Река Дунай, на которой раскинулся город, стремительно и мощно катила свои голубые воды. Султан Сулейман, возглавлявший армию, замедлил бег гнедой кобылы, заставив ее перейти на рысь. Джахан и не подозревал о том, что султана мучит подагра, из-за приступов которой он едва держится в седле. Великий визирь Соколлу Мехмед-паша – человек с проницательным взглядом, размеренным голосом и неизменным выражением преданности на лице, девширме из боснийской деревни, называемой Ястребиное Гнездо, – поначалу полагал, что султану следует передвигаться на носилках. Однако по зрелом размышлении он отверг эту идею, решив, что войска, увидав своего предводителя в столь плачевном состоянии, утратят боевой дух. Ядовитые змеи, падающие с небес, устрашат воинов меньше, чем сознание того, что командир их слаб и немощен. Визирь долго ломал себе голову в поисках выхода из непростого положения. Наконец решение было найдено: Чота.

Джахану сообщили, что слону выпала почетная обязанность нести на себе повелителя Востока и Запада.

– Хорошенько подготовь своего зверя, – сказали ему. – Объясни слону, кого ему предстоит возить.

На следующее утро Джахан, несколько лет не видевший султана вблизи, вновь удостоился высокой чести. Он поразился тому, как сильно сдал Сулейман за эти годы. Его сухая кожа оттенком напоминала пепел в остывшем очаге; высокий лоб, который Михримах унаследовала от отца, бороздили глубокие морщины – эти зловещие письмена, выведенные временем. Склонившись в низком поклоне, Джахан поцеловал край одеяния повелителя. Оно было сшито из простой грубой ткани, ибо Сулейман по-прежнему чурался роскоши. Телохранители султана помогли ему взобраться в хаудах. Удостоверившись, что властитель удобно устроился, погонщик занял место на шее у слона.

5 августа оттоманская армия достигла стен Сигетвара. День стоял знойный, в полях желтели одуванчики. Солдаты разбили лагерь и установили пушки, доставленные к месту сражения десятками волов. Шатер султана, украшенный семью белыми лошадиными хвостами, располагался на вершине холма – оттуда повелитель мог озирать крепость, которую был полон решимости захватить. Войска защитников, находившиеся внутри, возглавлял граф Миклош Зриньи. Его солдаты вывесили на крепостных стенах огромное полотнище цвета крови.

– Что это означает? – спросил Джахан у одного из пехотинцев.

– Это означает, что они скорее умрут, чем сдадут эту проклятую крепость, – ответил тот.

Защитники Сигетвара оказались бесстрашными и стойкими воинами. Дни складывались в недели, недели – в месяцы, а оттоманской армии все никак не удавалось сломить их сопротивление. Жара становилась невыносимой. У воинов Сулеймана было достаточно провизии: сушеное мясо, сыр из кобыльего молока, вяленые фрукты, орехи, просо. Стада овец и коз, которые солдаты пригнали с собой из Стамбула, ожидали, когда настанет их черед идти под нож. Чем питаются враги и как им удается сохранять стойкость вопреки голоду, Джахан не представлял. Казалось, силы их давно должны были иссякнуть, однако они по-прежнему не желали сдаваться. Обе стороны понесли большие потери, причем солдат оттоманской армии погибло больше, чем неприятельских. Но если защитников крепости были сотни, то численность оттоманских войск измерялась тысячами. Каждый день, похоронив убитых, они готовились к новому сражению. Каждое утро они отправляли к графу послов, предлагая сдать крепость и обещая взамен полную безопасность ему и его людям. Султан Сулейман даже предложил Миклошу Зриньи стать правителем Хорватии в составе Оттоманской империи. Но всякий раз посланники возвращались с одним и тем же ответом: защитники Сигетвара не собираются сдаваться.

Грохот канонады эхом разносился в холмах. Неприятель стоял неколебимо. Пробоины, полученные в укреплениях днем, заделывали ночью, причем женщины и дети трудились наравне с мужчинами. Для укрепления стен они использовали то, что оказывалось под рукой: древесину, ковры, ткани. В дело шло всё, даже роскошные шелковые гобелены, принадлежавшие богатым семьям. Стройные нимфы, вытканные на этих гобеленах, танцевали и играли на лирах, длинные волосы их блестели в солнечном свете. Джахан смотрел на красавиц как завороженный. Янычары тоже не могли отвести глаз от прекрасных созданий. Притягательность этих соблазнительных картин была столь велика, что оттоманские командиры, решив, что гобелены обладают колдовской силой, приказали открыть по ним огонь. Пушки безостановочно били по тому участку стены, где красовались нимфы, пока пленительные картины не превратились в рваные, покрытые копотью тряпки.

Как-то раз ясным сентябрьским утром Джахан, сидя верхом на слоне, вез султана в шатер. Где-то на полпути они услышали грохот взрыва, который Джахан вспоминал потом до самого своего смертного часа. Земля содрогнулась, клубы дыма взметнулись к небу. Слон так задрожал, что едва не сбросил обоих седоков.

Джахан попытался успокоить Чоту, но животное продолжало дрожать, испуганно глядя в потемневшее небо.

– Погонщик, что происходит? – подал голос султан, возлежавший в хаудахе на шелковых подушках.

– Мой повелитель, судя по всему, враги взорвали свой оружейный склад… и самих себя.

– Что ты сказал? – Сулейман приподнялся и выглянул из шатра. – Да, так оно и есть, – пробормотал он. – Так оно и есть.

В течение нескольких долгих томительных мгновений господин и слуга смотрели на бушующее пламя. Испуганный Чота размахивал хоботом и хлопал ушами. Султан, не обращая внимания на состояние слона, приказал:

– Подъедем поближе. Я хочу разглядеть все как следует.

Джахан повиновался, надеясь, что жуткое зрелище не приведет слона в панику. Когда они приблизились к месту взрыва, погонщик испытал столь сильное потрясение, что позабыл обо всем. Земля была сплошь усеяна обломками оружия, кусками человеческой плоти и оторванными конечностями. Невозможно было понять, чьи это останки – оттоманских воинов или защитников крепости. У Джахана перехватило дыхание, к горлу подкатил горький комок. Погонщик почувствовал, что его сейчас вывернет. С трудом сдерживаясь, он закрыл лицо руками.

– Не плачь, – бросил султан. – Сейчас надо не плакать, а молиться.

Джахан, устыдившись своей слабости, расправил плечи.

– Я буду молиться за наших погибших воинов, мой повелитель, – пообещал он.

– Нет, – покачал головой султан. – Молись за всех погибших. Смерть примиряет врагов.

Этот человек правил империей сорок шесть лет, и годы его правления были временем беспрестанных войн. Сулейман приказал казнить самого мудрого из всех своих великих визирей – человека, который, возможно, был его единственным другом. Старший сын султана был задушен на глазах у отца, второй сын умер от тоски и печали, а третий встретил смерть, уготованную ему отцом, в далекой Персии. Сулейман Великолепный сумел стать самым могущественным из всех оттоманских султанов. И вот сейчас на поле, усеянном одуванчиками и мертвыми телами, он сказал, что смерть примиряет врагов.

«Неужели в ином мире действительно исчезают все различия между людьми? – спрашивал себя Джахан. – Неужели мусульмане и христиане, те, кто осаждал крепость, и те, кто защищал ее, после смерти уже более не являются врагами?» Ответ на этот вопрос он не мог найти долгие годы.

* * *

Запах горелой плоти не развеялся до следующего утра. Зловоние было таким густым, что ветер не мог унести его прочь. Джахан чувствовал, что запах этот комком стоит у него в горле, затрудняя дыхание и мешая глотать.

Тем не менее он, как всегда, привел Чоту в полную готовность, дабы слон мог принять на себя драгоценную особу властелина мира. Ожидая появления Сулеймана, слон и погонщик стояли напротив его шатра. Однако вместо султана из шатра вышел великий визирь Соколлу. Шепотом он сообщил, что ему надо поговорить с погонщиком. Джахан прожил при дворе достаточно долго, чтобы понимать: если великий визирь хочет поговорить с простым слугой, значит произошло нечто из ряда вон выходящее. С бешено колотящимся сердцем он последовал за визирем.

В шатре султана, несмотря на обилие солнечного света, продолжала гореть лампа. Сулейман Великолепный неподвижно лежал на бархатном диване.

– Послушай, погонщик, – прошептал великий визирь, – никто еще ничего не знает. Ты уже понял, что случилось?

– Неужели повелитель?.. – выдохнул Джахан и осекся, боясь договорить.

– Увы, как это ни печально. Наш великий султан, да откроются перед ним врата рая, покинул сей мир. Это великое горе, но сейчас нам некогда предаваться скорби. На нас с тобой лежит важная обязанность.

Не зная, куда смотреть, Джахан уставился на носки собственных башмаков. Султан Сулейман прожил семьдесят два года, однако этой долгой жизни оказалось недостаточно, чтобы стать свидетелем очередной победы оттоманской армии.

– Пока что нам необходимо скрыть правду от воинов, – тихо, со значением произнес Соколлу. Чувствовалось, что человек этот привык расходовать слова столь же бережно, как и деньги. – Наш султан, как всегда, займет свое место в хаудахе на спине слона, – продолжал великий визирь. – И ты доставишь его на поле брани.

Джахан растерянно замигал, не веря своим ушам. Неужели им с Чотой придется возить мертвеца?

– Но вдруг кто-нибудь захочет поговорить с султаном? – осмелился спросить он.

– Старайся не приближаться к воинам. Если янычары увидят султана издалека, этого будет вполне достаточно. Слышать его голос им совершенно ни к чему. Все, что им нужно знать: наш великий повелитель жив и здоров.

Внезапно до них донеслись шаги. Стражники кого-то вели. Соколлу, распорядившийся впускать в шатер лишь облеченных особым доверием, повернулся, чтобы увидеть входящего. То был коренастый татарин с бычьей шеей.

– А, это ты, – кивнул великий визирь. – Проходи.

Соколлу извлек из-под полы какой-то свиток, поцеловал его и приложил ко лбу.

– Передай это шехзаде Селиму, сыну султана.

Татарин почтительно поклонился.

– Лети быстро, как ветер, – напутствовал его Соколлу. – Не останавливайся по пути. Ешь и пей прямо в седле. Не позволяй себе спать. Помни: нельзя терять ни минуты. От тебя зависит судьба империи.

«Сколько же времени займет путь из Сигетвара в Кютахью, которой сейчас правит шехзаде Селим? – мысленно прикинул Джахан. – После того как наследник престола получит весть о кончине отца, ему придется незамедлительно отправиться в Стамбул. Трон не должен пустовать. Время, когда наследник еще не успел занять место усопшего правителя, чревато заговорами и переворотами».

Соколлу извлек из перламутрового ларца Коран.

– Вы должны принести клятву на священной книге, – заявил он. – Оба.

Джахан и татарин исполнили приказ. Но великому визирю этого показалось мало. Он пожелал узнать, откуда они родом.

– Я из Индии, – ответил Джахан.

– А я из Казани, – сообщил гонец.

Соколлу извлек из ножен кинжал с позолоченной рукоятью, украшенной драгоценными камнями.

– Протяните ладони, – распорядился он.

Оба повиновались, и он сделал надрез сначала на указательном пальце гонца, потом – Джахана. Кровь окрасила отточенное лезвие.

– Если кто-нибудь из вас не сохранит тайну, обоих ждет смерть, – пообещал великий визирь.

Джахан не мог понять, почему жизнь его должна зависеть от человека, которого он знать не знает и видит впервые. Татарин, судя по всему, думал приблизительно то же самое. Но ни один из них не осмелился возразить. Соколлу протянул им два шелковых платка – перевязать порезанные пальцы.

– Теперь ступай, сын мой, – обратился великий визирь к татарину. – И да пребудет с тобой милость Аллаха!

Джахан проводил взглядом гонца, с которым был скован теперь невидимой цепью. Они молча кивнули друг другу на прощание. Тогда Джахан и предположить не мог, что судьбой им уготована еще одна встреча: в ночь, когда внук Сулеймана Великолепного прикажет убить пятерых своих братьев, тот же самый посыльный доставит во дворец главного придворного строителя Синана.

Как только гонец вышел из шатра, явился придворный лекарь. То был иудей, уроженец испанской Саламанки, принявший на родине христианство, но ныне вернувшийся к своей прежней религии. По-турецки лекарь говорил с легким акцентом. Великий визирь и его заставил поклясться в том, что он будет нерушимо хранить тайну. Правда, пришлось обойтись без священных книг, ибо в распоряжении Соколлу не имелось Пятикнижия Моисея. Надрезать палец лекаря и скреплять клятву кровью визирь тоже не счел нужным.

– Пусть этот человек мне поможет, – сказал медик, кивнув в сторону Джахана.

Соколлу, повернувшись к ним спиной, водил по бумаге пером, пытаясь подделать подпись султана – ему предстояло разослать множество писем и приказов от лица усопшего правителя.

– Делай, что он скажет, – бросил великий визирь через плечо.

Лекарь достал из своей сумки какую-то банку и открыл ее. Воздух наполнился едкой смесью запахов – то были мирра, кассия и какие-то пряности. С помощью Джахана иудей раздел султана и смазал его тело пахучим составом. Джахан стиснул зубы, словно желание рассказать кому-нибудь о странных событиях, свидетелем которых ему довелось стать сегодня, уже овладело им. Он знал, что не должен уступать этому желанию, сколь бы настойчивым и сильным оно ни было. Еще Джахан понимал: воспоминания о смерти Сулеймана долгие годы станут теперь наполнять его сны. Придворный медик разрезал грудь султана с левой стороны и извлек сердце. Оно напоминало красную птицу. Хотя сердце недвижно лежало в ладонях лекаря, в какой-то момент Джахану показалось, что оно еще бьется. Врач опустил сердце султана в серебряный таз. После этого он двенадцатью прочными стежками зашил разрез. Джахан наблюдал за ним, онемев от ужаса.

– Эфенди, зачем вы это делаете? – наконец отважился спросить он.

– Сердце – это средоточие человеческой жизни, – последовал ответ. – Мы должны выполнить волю нашего великого султана. Он предчувствовал свою скорую смерть и пожелал, чтобы сердце его было похоронено на поле битвы.

Они достали из сундука самый лучший халат и одели покойника, расчесали ему бороду, подвели глаза сурьмой и нарумянили щеки розовой пудрой. После всех этих манипуляций султан Сулейман стал выглядеть даже более свежим и здоровым, чем при жизни.

– Снимите этот халат, – приказал Соколлу, взглянув на результат их трудов. – Он слишком роскошный. Наш великий султан никогда бы такой не надел.

Лекарь и его помощник послушно заменили нарядный халат на другой, непритязательный и скромный. В сумерках три надежных стражника, совершивших обход лагеря, доложили, что все спокойно. С их помощью слона подвели к самому входу в шатер. Чота беспокоился, чувствуя близость мертвеца.

– Ну, чего ты тянешь? – раздраженно спросил великий визирь.

– Эфенди, мне нужно время, чтобы успокоить слона.

Джахан ласково заговорил с Чотой, пытаясь объяснить, что бояться покойника нечего. Возить мертвое тело придется всего несколько дней, сказал он. Уговоры и яблоки, которые погонщик при этом щедро скармливал слону, сделали свое дело: Чота успокоился и позволил посадить усопшего султана в хаудах. Джахан, как обычно, уселся на шее слона, и Чота неспешно двинулся вперед. Взгляд юноши был устремлен на хищных птиц, кружившихся над полем. Догадавшись, что их привлекает мертвечина, он поспешно отвел глаза. Осада крепости Сигетвар унесла жизни двадцати тысяч человек.

* * *

Вскоре стало известно, что шехзаде Селим направляется в Стамбул. Посыльный с честью выполнил возложенное на него поручение. Великий визирь вздохнул с облегчением. Он решил, что скрывать правду более нет нужды. Тело султана извлекли из хаудаха и положили на колесницу, запряженную двумя белыми жеребцами. Теперь ему предстоял обратный путь в Стамбул. Жители города ждали, когда великий правитель в последний раз въедет в свою столицу. Тысячи людей стояли на улицах. В знак скорби они рвали на себе волосы и одежду, колотили себя по щекам и царапали кожу. Джахан видел, как зрелые мужи плакали, точно малые дети, а бесстрашные воины содрогались от рыданий.

Сразу за печальной церемонией похорон последовала другая, радостная – торжественное восшествие на престол нового султана. Селим, занявший трон своего отца, хотел отпраздновать это событие с невиданным прежде размахом. Землетрясения, пожары, чумные поветрия – в последнее время несчастья шли такой густой чередой, что, казалось, люди разучились надеяться и радоваться. Селим решил, что пора положить конец скорби. Настало время веселья.

Улемы, узнав о намерениях нового правителя, пришли в ужас. Соколлу пребывал в растерянности. Но один из советников великого визиря, Феридун-бек, убедил его, что жителям Стамбула и в самом деле необходим праздник.

– Народ, постоянно изнывающий от тоски и скорби, подобен человеческому телу, страдающему от запоров, – сказал он. – Печаль отравляет людей, как нечистоты отравляют организм. Мы поступим разумно, мой визирь, если позволим людям извергнуть из себя печаль.

В день, когда султан Селим взошел на престол, белый слон, облаченный в великолепный головной убор и серебряную попону, расшитую драгоценными каменьями, возглавлял торжественную процессию. Тысячи зевак на улицах пели, ликовали, издавали приветственные возгласы и махали руками. Джахан вновь поразился тому, как легко меняется настроение толпы, как стремительно она переходит от печали к веселью, от слез – к радостным улыбкам.

«Если от горя до ликования всего один шаг, стоит ли удивляться, что расстояние от любви до ненависти оказывается ничуть не более длинным», – размышлял он.

* * *

После того как торжества закончились, слон и погонщик вновь стали работать на строительстве. Каждое утро они покидали придворный зверинец, а вечером, после трудового дня, возвращались, покрытые пылью, усталые и измученные жаждой. В это время архитектор Синан приступил к возведению моста через пролив, соединяющий озеро Бююкчекмедже с морем. Согласно замыслу мастера, то был длинный арочный мост, изящный и прочный.

Однажды декабрьским вечером, когда основные работы уже были завершены, они возвращались в город. Учитель и три его ученика ехали в карете, а Джахан – верхом на слоне. Поблизости от того места, где дорога делала крутой поворот, они услышали какой-то шум, доносившийся из города. Мгновение спустя к шуму примешался отчаянный визг, от которого кровь стыла в жилах. Подняв голову, Джахан увидел полыхающие в небе багровые отсветы, такие яркие, что от них резало глаза.

– Пожар! – закричал он.

Карета остановилась, учитель и ученики выскочили на дорогу. Вид у Синана был встревоженный.

– Поспешим на помощь, – сказал он.

– Думаю, нам всем стоит поехать на Чоте, – предложил Джахан. – Так будет быстрее.

Синан и трое его учеников забрались в хаудах, а погонщик устроился на шее у слона.

Они проехали по городским улицам. Крики ужаса, пронзавшие воздух, подсказывали им, в каком направлении следует двигаться. Ветер становился все сильнее, он перебрасывал снопы искр с горящих домов на те, что стояли рядом. Деревянные хижины вспыхивали мгновенно. Глаза у Джахана слезились от дыма, голова шла кругом. Сверкающие языки пламени тянулись к небу, как будто хотели его лизнуть. Огонь перекидывался на деревья, превращая их в горящие свечи.

Чем дальше они продвигались, тем сильнее становилось всеобщее смятение. Ошалевшие от ужаса животные носились по улицам туда-сюда. Семьи бедняков пытались спасти свои скудные пожитки, мужчины тащили ведра и бочки с водой, женщины прижимали к себе орущих младенцев. Только дети постарше оставались беззаботными, словно все происходящее казалось им увлекательной игрой, которую затеяли взрослые.

Пожар охватил уже несколько кварталов. Дома, где супружеские пары зачинали потомство, где женщины давали жизнь детям, где семьи отмечали свои праздники и где умирающие испускали последний вздох, буквально на глазах превращались в груды пепла. Лишь остатки семейного скарба, валявшиеся на полыхающих жаром улицах, напоминали, что здесь еще совсем недавно жили люди.

Наконец архитектор и его ученики достигли места, где пожар произвел наибольшие разрушения. Синан попросил, чтобы ему помогли спуститься вниз. Он был бледен, губы его дрожали. Будучи главным придворным строителем, он приложил немало усилий, дабы избежать подобных опустошительных бедствий: проверял состояние домов, приказывал мостить улицы. Но все его старания оказались напрасными.

От нескольких янычаров, прибывших на место бедствия, толку было мало: они лишь пытались успокоить пострадавших и помогали переносить их пожитки, да и это делали с большой неохотой. Синан подошел к одному из них – здоровенному малому, который, сидя на бревне, равнодушно поглядывал по сторонам.

– Почему вы бездействуете? – спросил он.

Янычар, не ожидавший подобного вопроса и не знавший главного придворного строителя в лицо, презрительно процедил:

– Чего тебе надо?

– Я спрашиваю: почему вы не тушите пожар?

– Мы только этим и занимаемся, – ухмыльнулся янычар.

Подошел его товарищ, который оказался более разговорчивым. Он пояснил, что янычары не пытаются бороться с огнем, поскольку ждут приказа своего командира, а тот, как назло, болен и не может встать с постели.

Лицо Синана потемнело от гнева.

– Какие вам еще нужны приказы? Как вы можете сидеть сложа руки, когда пламя пожирает город?

Пока Синан разговаривал с янычаром, слон и погонщик, привлеченные каким-то шумом, свернули на соседнюю улицу. Там они увидели двух женщин, которые, заливаясь слезами, осыпали друг друга упреками и ругательствами. Соседи рассказали Джахану, что обе они – жены купца, уехавшего по делам. Когда их дом вспыхнул, женщины выскочили наружу, схватив детей. На улице выяснилось, что они оставили в доме новорожденного младенца – каждая думала, что ребенка взяла другая.

Джахан переводил взгляд с рыдающих женщин на горящее здание.

– Подожди здесь. Я сейчас вернусь, – сказал он Чоте.

Джахан знал, что слон панически боится огня. Мысль о том, чтобы взять его с собой, даже не приходила ему в голову.

Джахан медленно приблизился к горящему дому. Прежде чем сделать очередной шаг, он замирал и прислушивался. А потом решительно переступил через порог, и пламя моментально окружило его. Со стороны фасада верхний этаж уже обвалился, но задняя часть пока оставалась нетронутой. Увидев медный подсвечник, Джахан по привычке сунул его за пазуху, хотя особой ценности этот предмет не представлял. Сделав еще несколько шагов, он увидел нечто более дорогое – золотую чернильницу, украшенную изумрудами. Джахан схватил ее и, кашляя и задыхаясь, двинулся дальше. Глаза его так слезились от дыма, что он почти ничего не видел. Горящая балка рухнула совсем рядом. Он успел отскочить, но балка задела его по плечу, и он упал. Идти дальше означало обречь себя на верную смерть.

Внезапно что-то мягкое схватило его за пояс и поставило на ноги.

– Чота! Откуда ты здесь? – воскликнул Джахан.

Вместо ответа слон двинулся в заднюю часть дома, точнее, в то, что от нее осталось. Уши его шевелились, как будто Чота ловил звуки, недоступные человеческому слуху. Гигантский зверь наверняка испытывал дикую боль, ступая чувствительными подошвами по горящим половицам, но в тот момент погонщик об этом не думал.

Джахан старался не открывать рот, чтобы не наглотаться дыма. Каждый вдох давался ему с трудом. Он снял куртку и обернул ее вокруг головы. Чота подталкивал его вперед, мягко, но настойчиво. Окруженный со всех сторон языками пламени, Джахан остановился, чтобы перевести дух. Слон терпеливо ждал.

Наконец они увидели колыбель. Легкий тюлевый полог защищал младенца от дыма, и благодаря этому малыш до сих пор не задохнулся. Джахан схватил его, и ребенок сразу вцепился ручонками в своего спасителя. Он так много плакал, что лишился голоса и теперь лишь открывал свой крошечный ротик, не в состоянии произнести ни звука. Но сила, с которой этот кроха цеплялся за жизнь, была поистине удивительна. Как видно, частица этой силы передалась слону и погонщику, потому что к обоим вернулось самообладание.

К тому времени, когда Чота и Джахан вышли из горящего дома, количество зевак на улице возросло раза в три, не меньше. Среди них были и мастер Синан с учениками. Им уже рассказали о том, как слон сам, никем не понукаемый, вошел в охваченное огнем жилище. Мать младенца бросилась к ним и выхватила свое дитя из рук Джахана. Она плакала и смеялась одновременно, то бормотала молитву, то благодарила Джахана, пытаясь поцеловать ему руку. Мгновение спустя женщина подбежала к слону и стала целовать его хобот, не опасаясь, что громадный зверь ее затопчет.

Джахан тем временем подошел к учителю, который сжал его в объятиях.

– Я чуть с ума не сошел от страха за тебя… – бормотал Синан. – Но я так горжусь тобой, сынок, так горжусь…

Прочие ученики тоже обняли своего товарища. Но от них исходил холодок, и Джахан не мог этого не почувствовать. В глубине души все трое досадовали, что этот выскочка вновь сумел выделиться, оставив их в тени.

Выяснилось, что янычар-ага действительно болен. Однако вовсе не это обстоятельство послужило причиной бездействия солдат, не получивших должных распоряжений. Янычары давно уже требовали повышения жалованья, но великий визирь не спешил обременять казну новыми расходами. По всей видимости, янычары полагали, что их бездействие на пожаре сделает власти более сговорчивыми, ибо чиновники воочию убедятся, сколь велика их зависимость от армии.

Слон и погонщик, покрытые сажей и пропахшие дымом, отправились в дом Синана. Там Джахан осмотрел и перевязал подошвы Чоты. Два когтя у бедного животного были сломаны, ступни кровоточили, кожу покрывали ожоги. Джахан знал, шрамы от этих ожогов останутся у слона на всю жизнь.

* * *

Несколько часов спустя Джахан, стоя в саду учителя, смотрел на раскинувшийся внизу город. Клубы дыма по-прежнему поднимались к небесам. Близился рассвет, но птицы молчали, и даже чайки не встречали солнце своими криками. Город погрузился в тишину. Не слышно было ни потрескивания очагов, ни людских голосов. Похолодало, и дышать прохладой после раскаленного воздуха пожарища было особенно приятно.

После того как пожар потушили, стало ясно, сколь опустошительным он оказался. За исключением еврейского квартала, построенного из камня, выгорели почти все городские улицы.

– Пожар – наш наставник, – сказал Синан, когда ученики вновь собрались в его доме. – Он преподал нам хороший урок.

На той же неделе Синан побывал во дворце, где получил необходимое разрешение на строительство. Позабыв про сон, он принялся вычерчивать планы. Согласно этим планам, улицам вновь отстроенного города предстояло стать на несколько локтей шире. Дома главный придворный строитель решил возводить исключительно каменные или кирпичные, высотой не более двух этажей.

Но, едва узнав о его планах, горожане стали выражать недовольство. Синан был прав, когда назвал пожар наставником. Но Стамбул обладал короткой памятью и быстро забывал все преподанные судьбой уроки.

* * *

Однажды вечером Санграм, как в прежние времена, явился к Джахану с миской султача. За минувшие годы индус очень постарел и одряхлел, голова его беспрестанно тряслась, словно он спорил с невидимым собеседником. Джахан с благодарностью принял угощение. Глядя, как он ест, Санграм спросил:

– Слышал, что выкинул твой старый знакомый, Безумный Капитан?

Джахан едва не выронил ложку.

– Что?

Выяснилось, что корабль капитана Гарета вместе с другими судами оттоманской флотилии принял участие в сражении с неприятельской армадой. В ходе битвы капитан решил, что настал подходящий момент укусить руку, кормившую его все эти годы, и стать предателем. Начав сражение на стороне Оттоманской империи, он переметнулся к папе римскому. Теперь ему не суждено было вернуться в Стамбул, где, согласно оттоманским законам, предателей ожидала мучительная смерть: им живым выпускали кишки. Вряд ли у капитана Гарета имелось желание подвергать себя подобному риску. Вновь сделавшись христианином, он теперь бороздил моря под новым флагом, охотясь на корабли султана, и был вполне доволен своей участью.

Джахан слушал, потрясенный до глубины души. Воспоминания нахлынули на него лавиной. Кто, как не капитан Гарет, был причиной того, что он оказался в придворном зверинце? Ведь именно в голове капитана родился замысел выдать безвестного мальчишку за погонщика слона и поселить его поблизости от дворцовых сокровищ. Для того чтобы осуществить этот замысел, капитан и его матросы избавились от настоящего погонщика-индуса, бросив того в море.

– У этого парня был мерзкий характер, – так объяснил свой поступок капитан.

Джахан так никогда и не понял, каким образом Гарет мог судить о характере человека, который ни слова не знал ни по-английски, ни по-турецки и проводил целые дни в молчании, глядя на волны, бьющиеся о борт корабля. В трюме находились товары из Индии и измученный тяготами пути белый слон. Джахан, парнишка из маленького анатолийского городка, сбежал от отчима и устроился на этот корабль юнгой. О слонах он не знал ровным счетом ничего. Внезапно Джахана пронзила догадка: недаром, ох недаром Санграм рассказал ему о судьбе капитана Гарета!

– Ты обо всем догадался… – прошептал он.

– Это было нетрудно, – пожал плечами Санграм. – Ты сказал, что родом из Индии, но при этом не говоришь ни на одном из наших языков. Все твои рассказы о прежней жизни – несусветная чушь.

– Но почему ты меня не разоблачил? Ты мог во всеуслышание заявить: «Этот мальчишка врун. Он не тот, за кого себя выдает».

– Именно так я и собирался сделать поначалу… – улыбнулся Санграм. – Но потом передумал. Мне не хотелось тебя губить. Видно было, что ты и так вдоволь хлебнул лиха. Пусть себе живет, решил я.

Джахан встал и поцеловал жилистую руку старого индуса.

– Тогда ты был совсем мальчишкой, а теперь вырос и возмужал, – сказал Санграм. – Сердце радуется, когда смотришь на тебя.

Джахан прикусил губу.

«Как странно все устроено в этом мире, – пронеслось у него в голове. – Всю жизнь я тешу себя несбыточными мечтами и сетую на судьбу за то, что она недостаточно щедра и милостива. А этот человек спас мне жизнь, не ожидая в ответ даже слова благодарности. Наверное, лишь тот по-настоящему счастлив, кто умеет давать, не требуя ничего взамен», – подумал Джахан.

* * *

Султан Селим, любитель развлечений и удовольствий, решил расширить придворный зверинец и поселить там новых животных. В отличие от своего отца, который вряд ли помнил о существовании зверинца, новый правитель интересовался жизнью его обитателей. Он часто наведывался туда, иногда один, иногда в обществе своих придворных. Более всего его занимали огромные кошки – тигры, пантеры и львы. К тому же, по непонятным причинам, Селим питал симпатию к страусам. Потешные выходки обезьян, их ужимки, прыжки и вопли также неизменно забавляли правителя империи. Но более прочих султан полюбил Чоту. Он обожал ездить на слоне, и по его приказу были изготовлены роскошный хаудах и удобная складная лестница. Чота получил новый головной убор – бирюзовый, украшенный золотыми кистями и павлиньими перьями. К ужасу Джахана, погонщику тоже был пожалован смехотворно яркий наряд: серебристая куртка, расшитая синими тюльпанами, и белый тюрбан. Султан питал слабость ко всему пестрому и блестящему и требовал, чтобы окружающие соответствовали его вкусам. Любитель поэзии и стрельбы из лука, бо́льшую часть времени он проводил в обществе придворных шутов и карликов, предпочитая их незамысловатые шутки скучным рассуждениям визирей и советников.

Несмотря на свое пристрастие к увеселениям, Селим отличался унылым и беспокойным нравом. Султаном он стал, когда весенняя пора его жизни осталась в прошлом, в возрасте сорока двух лет. Всю жизнь этот человек с короткой шеей, багровым лицом и круглыми плечами ждал своего заветного часа и молил Аллаха приблизить его. Но когда Селим наконец взошел на оттоманский престол, выяснилось, что он не готов принять на себя тяжкое бремя власти. Порой Джахану казалось, что новый султан подобен колеблющемуся огоньку свечи: он так же ненадежен, переменчив и может погаснуть при малейшем дуновении ветра.

После того как Баязид, его старший брат и главный соперник, был казнен в Персии, Селим остался единственным наследником своего отца. Однако это обстоятельство ничуть не радовало его, а, напротив, сделало подозрительным и недоверчивым. Если сыновей султана убивают с такой легкостью и все принимают их смерть как должное, то можно ли доверять кому-либо в этом мире? Селим топил свои страхи в вине. Заглушал тревогу обжорством. Услаждал свою плоть с самыми красивыми женщинами. Ездил на охоту и убивал оленей, уток, куропаток, диких кабанов. Но ничто не приносило ему ни радости, ни успокоения.

Достаточно было бросить на Селима беглый взгляд, дабы понять, сколь велика разница между сыном и отцом. Отец всегда довольствовался самой простой и скромной одеждой, а сын, любитель роскоши, наряжался в шелка и парчу, украшал себя золотом и драгоценностями. Густой аромат благовоний окружал нового правителя подобно облаку, а глаза он подводил сурьмой, что придавало взгляду жесткость, несвойственную его натуре. Не в силах превзойти родителя силой характера, сын многократно превосходил его высотой тюрбанов, украшенных разноцветными перьями.

У Селима было множество женщин и целая куча детей. Но лишь одна наложница завоевала в его сердце особое место, став законной супругой. Это была Нурбану-Венецианка, которую чаще называли Чародейка. При рождении эта женщина получила имя Сесилия. Она происходила из знатной семьи. Сесилии была уготована жизнь венецианской аристократки, однако в возрасте двенадцати лет девочку похитили корсары и продали в рабство. Правда, злые языки утверждали, что Нурбану изрядно приукрасила историю собственной жизни: мол, на самом деле она является внебрачной дочерью какого-то патриция, впоследствии им удочеренной. Так или иначе, жена Селима до сих пор переписывалась со своими родственниками, которые жили в Венеции и на острове Корфу. Мало того, корреспондентом Нурбану был сам дож Венецианской республики.

Родственники присылали ей не только письма, но и множество подарков. Подобно своему супругу, Нурбану обожала роскошь и великолепие. По ее просьбе из Венеции доставили пару крошечных белых собачонок, и султанша никогда не расставалась с ними. Забавные создания лаяли на всех и каждого, кто имел несчастье им не понравиться, невзирая на чины и звания. Перед каждой трапезой кушанья, предназначенные собакам, пробовал слуга, так как супруга султана опасалась, что ее любимиц могут отравить. Желающих досадить Нурбану было более чем достаточно.

Вечерами, собравшись у очага, работники зверинца обменивались слухами и сплетнями. Кодекс молчания, принятый в серале, никто не отменял, но теперь он соблюдался не столь неукоснительно. Разумеется, слуги разговаривали вполголоса, тщательно подбирали слова и частенько изъяснялись намеками, но сейчас у них не было надобности держать язык за зубами. Да и вообще, сераль, прежде погруженный в тишину, ныне наполнился звуками, которые неслись изо всех коридоров, покоев и башен. В отличие от своего отца Сулеймана Великолепного, Селим боялся тишины больше, чем шума.

Погожими ясными днями султан любил кататься на лодке в обществе своих приближенных. Лодки скользили по гладкой поверхности бухты Золотой Рог, а властитель и его приближенные услаждали себя изысканными яствами и напитками, затем сосали мускатные лепешки, дабы придать сладость своему дыханию. Селим искренне верил: пока великий визирь Соколлу держит бразды правления страной, сам он может почивать на лаврах. Этот человек был рожден для иной участи – поэта или странствующего певца. И хотя волею судьбы он взошел на трон величайшей мировой империи, государственные дела неизменно наводили на него тоску.

Улемы ненавидели обычаи и порядки, заведенные новым султаном, и обвиняли его во всех возможных грехах. Янычары презирали Селима, ибо он был лишен боевого духа и отнюдь не горел желанием развязать новую войну и возглавить армию на поле сражения. Простолюдины, сравнивая отца и сына, находили последнего слабым и безвольным и упрекали султаншу Хюррем – призрак ее по-прежнему бродил в мраморных залах усыпальницы – за то, что она произвела на свет столь никчемного отпрыска. Впрочем, Селим весьма щедро выделял средства на помощь беднякам, и в конце концов ему удалось завоевать расположение народа. Щедрость султана, подобно волне, смыла порочащие его слухи, словно то были письмена, выведенные на мокром песке.

Селим окружал себя поэтами и музыкантами, и одно из первых мест среди них занимала поэтесса по имени Хубби-хатун. Она могла читать свои стихи часами; глаза ее при этом были закрыты, а голос то поднимался, то возвышался, подобно парящей над морем чайке. Среди приближенных султана были певцы, которые помнили наизусть песни, сочиненные во всех уголках империи, и могли исполнять их на дюжине языков. Слушатели, внимавшие этим певцам, то взлетали на вершину счастья, то низвергались в пучину отчаяния, а затем вновь воспаряли к блаженству. Имелись при дворе Селима и художники. Один из них, находясь под воздействием винных паров, утверждал, что якобы собирается писать картины собственной кровью, используя ее вместо красной краски.

Джахан постоянно видел приближенных султана. Они часто гуляли по саду, любуясь розами, после чего заходили в зверинец, смотрели на животных и кормили их. То была беспечная, беззаботная компания, все члены которой любили увеселения и забавы столь же сильно, как и их повелитель. Невозможно было предугадать, когда эти люди вновь появятся в зверинце, ибо они могли нагрянуть в любое время дня и ночи.

* * *

Как-то раз в четверг, на исходе ночи, работников зверинца разбудили громкий смех и музыка. Потирая сонные глаза, они недоуменно переглядывались, пытаясь понять, что происходит.

– Куда подевались эти чертовы слуги? – прогремел в темноте чей-то голос.

Джахан и его товарищи, кое-как одевшись, выскочили в сад. Перед ними стоял сам султан, окруженный гостями. Похоже, все они были изрядно навеселе.

– Где погонщик слона? – рявкнул Селим.

Джахан сделал шаг вперед и низко поклонился.

– Долго же пришлось тебя искать. Мы хотим покататься на слоне.

– Прямо сейчас, о светлейший султан?

Приближенные Селима, услышав этот вопрос, расхохотались, сам же он нахмурился. Джахан пробормотал какие-то извинения и поспешил к сараю, где стоял Чота. Слон недовольно заворчал, ибо ему вовсе не хотелось покидать страну сладких снов, в которой он пребывал. Попеременно прибегая то к уговорам, то к угрозам, Джахан заставил своего питомца выйти из сарая и закрепил на его спине хаудах.

Султан уселся в шатер в компании поэта, певца и музыканта. Джахан заметил, что Селим изрядно потолстел. Взбираясь на спину Чоты по лестнице, он пыхтел и отдувался. Слуги принесли корзинки с едой и напитками, которые прикрутили к хаудаху веревками. Чота обхватил Джахана хоботом за талию и усадил к себе на шею. Ночная прогулка началась.

Джахан думал, что они прокатятся только по дворцовым садам. Но когда они приблизились к воротам, султан приказал:

– Выезжай наружу, погонщик!

– Но куда мне ехать, мой светлейший повелитель?

– Куда хочешь. Не останавливайся, пока я не прикажу.

Стражники с выпученными от удивления глазами распахнули перед ними ворота. Невыспавшийся Чота пребывал в скверном настроении и тащился еле-еле, не обращая внимания на просьбы Джахана двигаться побыстрее. Но седоки, по всей видимости, были довольны. Они затянули песню. Музыкант подыгрывал им на лютне. Слон шагал извилистыми улицами, которые в этот предутренний час были совершенно пусты.

– Погонщик, остановись! – приказал султан.

Джахан повиновался.

– Прыгай вниз.

Джахан исполнил и этот приказ.

– Держи!

Хихикая, как дети, они спустили ему на веревке корзинку, в которой лежали бутылка вина и чаша.

– Пей! – приказал султан.

– Но, мой повелитель…

– Пей, я сказал! Или ты не знаешь, что вид трезвого невыносим для пьяных?

Джахан покорно наполнил чашу вином и осушил ее. Селим и все прочие расхохотались.

– Пей еще! – приказал довольный султан.

Погонщику ничего не оставалось, кроме как наполнить чашу снова. Он и сам не заметил, как опустошил бутылку. Когда слон вновь усадил его к себе на шею, голова у Джахана кружилась, словно колесо повозки, а лицо покрылось багровыми пятнами. Он вцепился в поводья, стараясь держаться как можно прямее.

– Скажи мне, погонщик, ты когда-нибудь был влюблен? – донесся до него голос султана.

Джахан, не ожидавший подобного вопроса, слегка растерялся.

– Все, что я знаю о любви, – это то, что от нее болит сердце, о светлейший повелитель, – ответил он.

Музыкант вновь заиграл. Ветер подхватил печальную мелодию, словно то было перышко, оброненное птицей.

Поэт начал читать стихи:

– Взгляни на розы отраженье:

Сжимает сердце красота…

Наверное, Аллах сейчас смотрит на них и чувствует, как Его создания слабы и уязвимы, пронеслось в голове у Джахана. О, как это мучительно – сознавать свою слабость и уязвимость. Когда поэт смолк, Джахан захлопал в ладоши. В другое время подобная вольность не сошла бы погонщику с рук, но сейчас она была встречена одобрительным смехом.

Неожиданно снизу долетел запинающийся голос:

– Это что еще за образина?

У ног Чоты, покачиваясь, стоял какой-то человек. Судя по мутному взгляду, он только что проснулся. Слишком пьяный, чтобы добраться домой, он замертво свалился на улице и был разбужен шумом и хохотом.

– Это слон нашего султана, – сообщил Джахан. – А сам султан сидит в хаудахе, – добавил он шепотом, пытаясь предостеречь бедолагу.

Но пьяный решил, что его дурачат.

– Ага, как же! – процедил он. – Значит, это султан, кто же еще! – Он бесцеремонно указал пальцем на Селима. – А вокруг наверняка архангелы. А эта зверюга, видать, зебани, который мучает в аду грешников. Может, я уже помер и попал в ад?

– Что ты делаешь на улице в такой час? – подал голос султан.

– Ничего, – буркнул пьяный.

– Ты едва стоишь на ногах, но хочешь вновь залить глотку вином? Ты ищешь, где бы выпить? Видно, ты совсем лишился стыда!

Ошарашенный пьяница качнулся и наклонился вперед, как будто желая поцеловать хобот Чоты.

– Да, я кое-что ищу, – признался он. – Но вовсе не вино. Я ищу любовь.

Приближенные султана захохотали, и Селим, несмотря на свой гнев, присоединился к ним.

– В такой час, на пустых улицах? Твои поиски обречены на неудачу, – изрек султан.

– Может, и так, – заявил пьяница, вскинув голову и скрестив руки на груди. – Но скажи мне, чего ищешь ты?

В глазах у Джахана потемнело от ужаса. Он не решался взглянуть на султана, мысленно представляя, какие кары тот обрушит на голову наглеца. Но когда Селим заговорил, голос его звучал спокойно, почти доброжелательно:

– Лови!

Что-то зазвенело на булыжной мостовой. Пьяница нагнулся и удивленно уставился на кольцо, блестевшее на камнях.

– Если ты найдешь то, что ищешь, приходи в сераль, – изрек султан, когда пьяница поднял кольцо. – Покажи стражникам кольцо с моей печатью и скажи, что принес важную весть повелителю империи.

Пьяница, только сейчас осознавший, что перед ним действительно султан, попытался поцеловать край его одежды. Но поскольку правитель сидел слишком высоко, он ограничился тем, что обнял ногу Чоты.

– Отойди! – крикнул Джахан. – Иначе слон тебя затопчет!

Пьяный, от страха лишившийся дара речи, сделал шаг назад. Он дрожал, как лист на ветру, на лбу у него выступили капли пота. Пробормотав что-то нечленораздельное, он согнулся в поклоне чуть не до земли.

– Погонщик, трогай! – распорядился Селим.

На обратном пути все молчали, внезапно погрузившись в уныние.

* * *

С тех пор как белый слон прибыл в столицу Оттоманской империи, он знавал разные времена. Да, бывало, что о его существовании забывали или же относились к нему пренебрежительно, однако он всегда оставался единственным в своем роде. Другого слона в зверинце не было. Все изменилось в тот день, когда в порт Галаты вошла каррака, приплывшая издалека.

Это случилось в апреле. Багрянник был в полном цвету, воздух в городе напоен благоуханием. В трюме судна, бросившего якорь в порту, находились три редких зверя, измученных долгим морским путешествием: зебра, жираф и африканский слон. Всех троих доставили во дворец на повозках. Увы, жираф, красивейшее животное с огромными печальными глазами и черным языком, прожил недолго. Зебру отослали в Львиный дом. Что касается слона – то был самец двадцати одного года от роду, по имени Махмуд, – он быстро окреп и остался в придворном зверинце. Вместе с ним прибыл и погонщик, некий Бузиба, возбудивший у Джахана неприязнь одним своим видом.

К тому времени Чоте исполнилось тридцать лет. Для слона подобный возраст отнюдь не является преклонным, однако Чота начал утрачивать проворство и живость, свойственные юности. Правда, в то же время с каждым прожитым годом он становился все мудрее и рассудительнее. Теперь Джахан понимал, почему опытные воины предпочитают пожилых слонов молодым. В молодости слоны крепки телом, быстры и выносливы, но храбрость их часто бывает безрассудной – в точности как у людей.

Махмуд поселился в том же сарае, что и Чота, а Бузиба – в пристройке вместе с другими работниками зверинца. Поначалу Джахан пытался избегать его, но это оказалось невозможным. Целыми днями они трудились бок о бок, ухаживая за своими подопечными, а каждый вечер вместе ужинали. Бузиба отличался крайней неопрятностью. Если он и знал, что такое хаммам, то исключительно понаслышке. Мылся он редко, если делал это вообще. Вопреки принятому при дворце обыкновению, этот тип ел, громко чавкая, и изо рта у него постоянно летели крошки. За ужином Джахан старался садиться от него как можно дальше, но это не всегда удавалось.

Джахан был не одинок в своей неприязни к новым жильцам. Чота вполне разделял чувства погонщика. Белый слон был возмущен и обижен. Он никак не мог смириться с тем, что Махмуд пожирает его сено, пьет его воду, угощается его лакомствами. Он никогда не упускал случая опрокинуть ведро, из которого пил сосед, или стащить еду у него из кормушки. Разгневанный слон способен на самую изощренную месть.

* * *

Однажды утром, войдя в сарай, Джахан увидел, что Чота топчет попону, которой Бузиба покрывал своего питомца, выводя его на прогулку.

– Как тебе не стыдно! – прошипел погонщик, стараясь, чтобы его никто не услышал. – Оставь эту штуковину в покое.

Стыдить слона было поздно. Попона уже превратилась в грязную тряпку.

– Что случилось? – раздался сзади голос Бузибы.

Отрицать вину Чоты не имело смысла, и Джахан не стал этого делать.

– Я ее почищу, – сказал он, указывая на попону. – Клянусь, она будет как новая.

Бузиба поднял попону с пола и пробормотал себе под нос несколько слов, весьма напоминавших проклятие. Но когда он повернулся к Джахану, во взгляде его светилось скорее удовлетворение, чем досада.

– Ты что, держишь меня за безмозглого дурака? – спросил он. – Я прекрасно понимаю, в чем тут дело. Твой зверь ревнует. И ты тоже.

– Вот еще придумал! – отрезал Джахан. – С чего мне ревновать?

– Не ври! – усмехнулся Бузиба. – Надо признать, у вас есть повод ревновать и завидовать. Скоро вас обоих вышвырнут отсюда прочь. Слепому ясно, какой из двух слонов лучше.

Ошеломленный Джахан не знал, что ответить. Он и не предполагал, что этому парню известны его тайные страхи. Еще меньше он ожидал, что тот сообщит о них во всеуслышание.

На следующий день в зверинец явился султан в сопровождении придворных. Джахан уже кинулся было закреплять на спине Чоты хаудах, но султан остановил его.

– Я хочу испробовать нового слона, – заявил он.

Бузиба распростерся на земле, а поднявшись, стал бормотать слова благодарности, заверяя, что он и его слон безмерно счастливы и горды той честью, которую оказал им владыка Оттоманской империи, глава всех верных сынов Аллаха, преемник Пророка, тень Аллаха на грешной земле, самый мудрый, великодушный и справедливый из всех правителей, когда-либо осчастлививших этот мир своим присутствием.

Джахан никогда не слышал столь медоточивых славословий, к тому же обильно приправленных приторно-сладким сиропом. Султану, однако, угощение пришлось по вкусу. Через несколько минут хаудах Чоты оказался на спине Махмуда, а куртка Джахана – на плечах нового погонщика. Джахан и представить себе не мог, что будет так горевать, расставаясь с дурацкой пестрой одеждой, которую ненавидел всеми фибрами души. Им с Чотой оставалось лишь смириться с тем, что Махмуд и его погонщик заняли их место в сердце султана. Глядя вслед счастливым соперникам, Джахан в бессильной ярости кусал губы, а Чота обиженно размахивал хоботом.

Даже после того, как Махмуд скрылся из виду, его запах – отвратительный, как казалось Джахану, – продолжал витать в воздухе. Пытаясь успокоить Чоту, погонщик погладил его по ноге, а слон хоботом обхватил его за талию. Оба долго стояли так, утешая друг друга.

На следующее утро стало ясно, что дело принимает скверный оборот. За сараем, где жили слоны, находился небольшой пруд, окруженный мхом, зеленым и мягким, как ковер. Вода в пруду была мутная, покрытая ряской, но Чота обожал там плескаться. Джахан получил разрешение купать своего подопечного в пруду, ибо султану нравилось смотреть, как слон поливает себя водой из хобота.

На этот раз, подойдя к пруду, они увидели, что там уже плещется Махмуд. Бузиба сидел на берегу, закрыв глаза и опустив босые ноги в воду, и нежился на солнышке.

Джахан прикинул, как лучше поступить. Затевать драку было рискованно: если слух об этом дойдет до ушей главного белого евнуха, ему не миновать наказания. Но и мириться с подобной наглостью тоже невозможно. Чота стоял рядом, тихий как мышь, и, судя по всему, тоже размышлял.

Наконец Джахан решился: подошел к Бузибе и хлопнул его по плечу. Тот открыл глаза и уставился на своего соперника:

– Что тебе нужно?

– Купаться в этом пруду может только мой слон.

На каменном лице Бузибы не отразилось никаких чувств. Он зевнул, закрыл глаза и вновь принялся лениво полоскать в воде свои грязные ступни, словно не замечая Чоту и Джахана.

– Идем, Чота, – злобно проворчал Джахан. – Мы искупаемся в другой раз.

Он уже повернулся, чтобы идти, когда услышал всплеск. Чота, бесхитростная душа, совершил то, чего не отважился сделать его погонщик. Бузиба барахтался посреди пруда, судорожно кашляя, отплевываясь и беспомощно размахивая руками. Плавать он явно не умел. Джахану пришлось прийти к нему на выручку.

– Давай руку, я тебя вытащу, – предложил он.

Но Бузиба уже понял, что пруд совсем мелкий и он может достать до дна ногами. Наглец выбрался на берег самостоятельно и, пронзив Джахана полным ярости взглядом, принялся выжимать свою одежду.

С тех пор скрытая неприязнь превратилась в откровенную вражду. Каждый день оба погонщика выискивали, чем бы досадить друг другу. Джахан не мог сосредоточиться на работе, доверенной учителем, так как боялся, что в его отсутствие Бузиба причинит вред Чоте. Бедняга лишился сна и аппетита.

Синан, заметив его состояние, сочувственно произнес:

– Равновесие – вот что необходимо и людям, и зданиям. Дом, лишенный равновесия, непременно рухнет. И человек тоже.

Но Джахан не знал, как вернуть утраченное душевное равновесие.

Чота страдал не меньше, чем его погонщик. Целыми днями слон стоял почти без движения, вперившись взглядом в пространство, как будто не желал замечать ничего вокруг, и прежде всего – своего врага, с которым ему приходилось делить кров.

После двух мучительных недель в голове у Джахана созрел план. К этому времени лето успело закончиться, стало заметно холоднее. Джахан предполагал, что табор Балабана вскоре отправится на юг. И он решил, что пора уже навестить старых знакомых.

Цыгане встретили его радушно, словно вернувшегося из дальних странствий брата. Угощение тоже было на славу: шербет из тамаринда, жареное мясо, козий сыр, пиде – лепешки со шпинатом, виноградная патока. Все это так аппетитно пахло, что слюнки текли. Жизнь в таборе шла своим чередом: повсюду носились дети, женщины курили трубки, старики болтали, усмехаясь беззубыми ртами. После того как Джахан воздал должное всем поданным яствам, цыгане стали расспрашивать его о жизни в серале – им не терпелось узнать последние новости. Гость объяснил, что ему надо спешить: пришлось заплатить стражникам, чтобы те выпустили погонщика из ворот, и он непременно должен вернуться до вечерней смены караула.

– Какая же нужда привела тебя к нам? – спросил Балабан.

– Мне требуется твоя помощь, – признался Джахан. – Мы можем поговорить наедине?

– Скрывать что-то от этих людей нет необходимости. Все мы одна семья, – заявил предводитель цыган, широко раскинув руки.

Джахан придвинулся к нему поближе и спросил, понизив голос до шепота:

– Скажи, существует какое-нибудь средство, которое заставляет мужчину сходить с ума по женщине?

– Конечно существует, – усмехнулся Балабан. – Оно называется любовью.

– Я не о том, – покачал головой Джахан. – Я разумел лишь похоть. Плотское желание. Есть какое-нибудь снадобье, способное его возбудить?

Балабан на мгновение перестал жевать и с сожалением взглянул на Джахана:

– Ты что, страдаешь мужским бессилием?

– Средство требуется не мне, а слону.

– Ему-то зачем? Насколько мне помнится, твой Чота с красоткой Гульбахар отлично поладили без всякого снадобья.

– Это не Чоте. Другому слону.

Встретив любопытный взгляд цыгана, Джахан рассказал ему, как новый слон и дерзкий погонщик лишили его сна и покоя. Он ожидал, что Балабан, по своему обыкновению, отпустит какое-нибудь язвительное замечание на этот счет. Но цыган слушал его с серьезным, почти печальным лицом. Когда Джахан смолк, он кивнул:

– Не переживай. Твоему горю легко помочь.

Джахан вытащил из-за пазухи кошелек с деньгами и протянул цыгану.

– Это от тебя или от султана? – поинтересовался Балабан.

– Конечно от меня. Султан ничего об этом не знает. И не должен знать.

– Тогда держи деньги при себе, – в своей обычной насмешливой манере бросил Балабан. – Возвращайся в зверинец. Я сам тебя найду.

На обратном пути в душе Джахана кипели самые противоречивые чувства: радость, стыд, страх, надежда. Через два дня к нему явился мальчишка с какой-то склянкой в руках.

– Кое-кто просил передать тебе это.

Джахан пристально взглянул на посыльного: сияющие черные глаза, оливковая кожа, ямочки на щеках. Вне всякого сомнения, то был родственник Балабана. Склянка была наполнена каким-то порошком цвета куркумы. Джахан подцепил его кончиком пальца и лизнул. Порошок оказался безвкусным, чуть солоноватым. Такой легко подмешать куда угодно.

Джахан стащил из кухни кувшин гранатового шербета и подсыпал туда порошка. Когда Бузиба куда-то отлучился, он угостил этим напитком Махмуда, который с удовольствием выдул шербет до последней капли. Однако никакого действия снадобье не оказало. На следующий день Джахан повторил опыт, вдвое увеличив дозу. И снова ничего. На третий день он высыпал весь оставшийся порошок в рисовую кашу Махмуда. Слон, как всегда, с аппетитом проглотил угощение.

В этот вечер в зверинец вновь явился султан Селим в компании своих приближенных. Все они желали покататься на слоне.

– Погонщик! – позвал он.

– Я здесь, мой повелитель, – согнувшись в низком поклоне, отвечал Джахан.

– А где второй погонщик?

Подбежал запыхавшийся Бузиба. Лицо его лоснилось от пота.

– О светлейший султан, слон нездоров. Уповаю на вашу снисходительность и…

– Что стряслось с этой зверюгой? – перебил султан.

Вместо ответа из слоновьего сарая донесся оглушительный рев, а вслед за ним – треск. Султан поспешил на шум, остальные следовали за ним.

Их взорам предстало пугающее зрелище. Одержимый неистовой похотью, Махмуд принялся крушить деревянную перегородку своего стойла, и один из его бивней застрял, вонзившись в доску. Несчастный слон не мог двинуться ни туда ни сюда. Его налитой кровью мужской орган принял устрашающие размеры. Он ревел без умолку, и голос его был исполнен ярости и вожделения. Никто не отваживался приблизиться к разгневанному животному, в том числе и Бузиба.

То был конец Махмуда. После того как бивень слона освободили, он продолжал неистовствовать. В конце концов его пришлось заковать в цепи. Но, одержимый неутоленной похотью, Махмуд порвал оковы, проломил стену и, вырвавшись в сад, сломал там несколько деревьев. При этом он оглушительно трубил и ревел. В конце месяца Махмуда, а вместе с ним его погонщика перевели в бывшую христианскую церковь, расположенную поблизости от Айя-Софии.

* * *

Никто ничего не подозревал, за исключением Олева.

– Это ведь твоя работа? – как-то раз спросил он у Джахана, хмуро сдвинув брови. Джахан, в глубине души сожалевший о содеянном, молчал. Не дождавшись ответа, Олев продолжил: – Я помню, как ты появился здесь впервые. Тогда твой слон был еще слоненком, а сам ты мальчишкой. Помню, я смотрел на тебя и думал: «Сумеет ли он выжить среди нас, этот добродушный и доверчивый паренек?» Но ты оказался смышленым и быстро усвоил здешние нравы. Теперь ты умеешь за себя постоять. Да, пожалуй, эту науку ты изучил слишком уж хорошо.

– Что ты имеешь в виду? – вскинул глаза Джахан.

– Ты бросаешься в бой даже тогда, когда в этом нет необходимости, – вздохнул укротитель львов. – Помни о том, что ты силен. И остерегайся собственной силы. Тот, кто держит меч, повинуется мечу, а не наоборот, как ты, может быть, думаешь. И рано или поздно тот, кто держит меч, обязательно обагрит свои руки кровью. Избежать этого невозможно.

– Я… я никогда… Не надо меня поучать… – пробормотал Джахан, но он понимал, что Олев прав. А еще он чувствовал, что искушал судьбу, и боялся, что это не пройдет ему даром.

* * *

Султан Селим имел обыкновение часто покидать Стамбул, город, действующий на него удручающе, и отправляться в Адрианополь, где он провел бо́льшую часть своей юности. Там правитель мог охотиться, пьянствовать и предаваться праздности сколько душе угодно, не опасаясь осуждающих взглядов и злых языков. Подобно всякому человеку, убежденному в том, что он окружен всеобщей неприязнью, султан чувствовал особую признательность своим преданным сторонникам, а жители Адрианополя всегда были в числе последних. Через несколько лет после восшествия на престол Селим решил вознаградить их за верность, возведя исполинскую мечеть, носящую имя правителя, не в столице, а в городе, служившем ему излюбленным прибежищем.

Это решение вызвало целую волну домыслов и сплетен. Всякому ясно, почему султан не желает строить мечеть в Стамбуле, говорили недоброжелатели. Селим никогда не командовал армией на поле сражения, а ведь здесь, в столице, каждый камень помнит его великих предшественников. Пристало ли мечети Селима возвышаться рядом с мечетью Сулеймана, если сын не стоит даже мизинца отца? Так что сооружению, которое носит имя столь ничтожного правителя, самое место в захолустном Адрианополе.

Невзирая на ядовитые пересуды, архитектор Синан и четверо его учеников в апреле заложили фундамент мечети Селимие. Султан выразил свое доверие зодчему, пожаловав ему расшитый серебром и золотом халат. Все, кто работал на строительстве – от плотников до галерных рабов, – чувствовали, что их руками создается не просто мечеть, а нечто из ряда вон выходящее. Сознание этого заставляло людей трудиться еще усерднее и одновременно наполняло их сердца трепетом. Мысль о том, что возводить столь грандиозное сооружение – тяжкий грех, ибо строители его вступают в соперничество с Творцом, посещала многих. И хотя имамы, христианские священники и раввины, беседовавшие с рабочими, вслух отвергали подобные опасения, однако в глубине души и они тоже страшились ревности Всемогущего.

Идея построить мечеть посетила султана во сне. Правителю приснилось, будто он беседовал с пророком Мухаммедом, которого узнал не по лицу – ибо никому из ныне живущих не известно, как выглядел Пророк, – а по особому свечению, окружавшему его голову. Султан пообещал Пророку, что если он завоюет остров Кипр и стяжает богатые трофеи, то возведет великолепную мечеть. Пророк сделал знак ангелам, ожидавшим по обе стороны от него. Сияя, словно светлячки, ангелы поднялись в воздух и вскоре вернулись со свитком в руках. Когда Пророк развернул свиток, взору султана предстала мечеть Селимие.

Охваченный сим чудным видением, султан поутру долго не хотел покидать обитель сна. Когда же ему наконец пришлось пробудиться, он первым делом поведал о ниспосланном ему откровении великому визирю. Соколлу, в избытке наделенный проницательностью и здравомыслием, полагал, что сны правителя подразделяются на два разряда: те, что надобно держать в тайне, и такие, которые следует сделать всеобщим достоянием. Нынешний сон, несомненно, относился ко второму разряду.

В тот же день, беседуя с нишанджи, главой придворной канцелярии султана, Соколлу не преминул рассказать ему, что приснилось Селиму. Нишанджи, отличавшийся общительным нравом и словоохотливостью, поведал о ночной беседе правителя с Пророком главному изготовителю халвы, а тот в свою очередь – купцу, снабжающему дворцовую кухню орехами. День не успел подойти к вечеру, а история, покинувшая дворец на повозке, доставившей на кухню фисташки, уже достигла окрестностей Стамбула.

Вскоре на улицах, населенных кожевниками и красильщиками, только и разговоров было что о чудесном сне султана. Ко времени вечерней молитвы слухи буквально носились в воздухе, сотни людей передавали их из уст в уста. Через неделю весь город, включая венецианского посланника, знал: сам пророк Мухаммед явился к султану и возвестил, что тот должен избавить Кипр от власти неверных.

Селим посетил усыпальницы своих предков и гробницу пророка Айюба. Духи усопших благословили его начать войну. Однако, когда настало время отплыть на Кипр, султан не сел ни на один из кораблей. Он решил, что вполне может вдохновлять армию на расстоянии, а лично вести воинов в бой с мечом в руках ему нет никакой необходимости. Тем не менее война оказалась успешной, а добыча – богатой. Город Никосия был захвачен, разграблен и превращен в груду развалин. Осада Фамагусты, продолжавшаяся несколько месяцев, тоже завершилась победой османской армии – вместе с городом были захвачены сотни пленных.

Тем временем в Адрианополе главный придворный строитель и его ученики трудились не покладая рук. Работа была для Синана подобием кокона, в котором он находил убежище от всех жизненных бурь. Спрятавшись в этом коконе, он забывал про окружавший его мир. Синана не интересовали войны, и победы, одержанные империей, отнюдь не служили для него источником радости. Однако, после того как остров Кипр был захвачен, работа пошла быстрее. Деньги хлынули на строительство потоком, количество рабочих увеличилось, самые дорогостоящие материалы доставлялись бесперебойно.

Как это ни удивительно, но по мере того, как мечеть, возводимая в его честь, становилась все выше, сам султан хирел и чахнул. Казалось, между человеком и зданием существует какая-то удивительная, нерасторжимая и в то же время взаимоисключающая связь. Подобно дню и ночи, они не могли сосуществовать одновременно. Когда восходит солнце, луна исчезает. Точно так же каждый новый камень в стенах возводимой мечети забирал у Селима частицу его силы, здоровья, счастья и, наконец, кисмет.

* * *

Строительство мечети Селимие шло полным ходом, когда однажды осенним утром Синан велел передать своим ученикам, что хочет поговорить с ними. Подойдя к шатру учителя, Джахан увидел, что прочие ученики сидят на скамье у входа. Он сел рядом с ними, ожидая, пока Синан закончит разговор со стекольщиками.

Давуд, по своему обыкновению, выглядел хмурым и обеспокоенным.

– Никогда прежде мастер не отрывал нас от работы одновременно, – прошептал он. – Если он позвал всех четверых, значит произошла какая-то серьезная неприятность.

К счастью, стекольщики вскоре покинули шатер Синана, избавив учеников от необходимости строить мрачные предположения. Когда они вошли, учитель сидел на ковре, в центре которого были вытканы цветущие деревья, а по краям целая вереница животных – оленей, газелей, львов и тигров. Ковер этот был соткан в Хорасане и подарен Синану курдским эмиром, по просьбе которого он построил богадельню. В правой руке учитель держал четки, которые медленно перебирал. Джахан знал: у мастера имеется множество четок. По тому, какие именно он выбрал, можно было судить о его настроении: четки из голубого опала свидетельствовали о том, что Синан погружен в раздумья, из золотистого янтаря – означали радость, а если зодчий доставал черный оникс, то он был явно вдохновлен новыми планами. Сегодня в руках архитектора были четки из зеленого берилла, которые он выбирал, когда сердце его томила какая-то забота. На низеньком столике стояли чашка кофе и стакан с водой, а рядом с ними лежал рисунок, на котором был изображен храм Айя-София.

Ученики опустились на ковер напротив учителя. Пока они рассаживались, тот не проронил ни слова. Лишь стук бусин, которые он перебирал все быстрее, нарушал тишину. Но вот Синан заговорил, открывая ученикам причину своей тревоги.

Местность вокруг Айя-Софии была сплошь покрыта хижинами и лачугами, которые в течение множества лет строились здесь незаконно. Все попытки привлечь к этому обстоятельству внимание властей оставались безрезультатными, ибо главный кади Стамбула оставлял жалобы без внимания. В конце концов Синан, видя, что ситуация становится все более угрожающей, направил султану письмо. В этом письме он позволил себе достаточно резко отозваться о невежественных чиновниках, которые, сосредоточив в своих руках власть, не считают нужным заботиться о красоте и процветании города.

– Наш мудрый султан внял просьбе своего смиренного слуги, – сообщил Синан.

Был собран особый совет, куда вошли главный кади, имам мечети, ученые-богословы, а также старшины каменщиков и чертежников. Совету было поручено исследовать, насколько серьезен урон, причиненный Айя-Софии, и сообщить об этом султану. Ознакомившись с представленным ему донесением, султан поручил главному придворному строителю отреставрировать мечеть.

– Мне необходимо вернуться в Стамбул, и я хочу, чтобы вы сопровождали меня, – сказал Синан.

Джахан, вспыхнув от радостного волнения, склонил голову. Неужели им выпала великая честь реставрировать этот непревзойденный шедевр: прежде самый почитаемый из всех христианских храмов, а ныне – прославленную мечеть?! Согласно преданию, увидев только что построенный храм, император Юстиниан был так горд, что воскликнул: «Я превзошел тебя, Соломон!» Воистину, драгоценность эта заслуживает того, чтобы красоваться в веках. И не кто иной, как он, Джахан, внесет свою скромную лепту в реставрацию, призванную сделать так, чтобы время не умалило сияния Айя-Софии. Однако он чувствовал, что учитель чего-то недоговаривает. И прямо спросил:

– Но если мы будем реставрировать мечеть, какая участь ожидает бедные дома, которые окружают ее?

На лицо Синана набежала тень.

– По распоряжению султана дома эти будут снесены, – ответил он.

Джахан испустил глубокий вздох. Теперь он понял, что печалит учителя. Ему пришлось сделать выбор между обычными людьми и прекрасным зданием. Он предпочел последнее.

* * *

Вернувшись в Стамбул, учитель и ученики, к немалому своему удивлению, встретились с султаном и его свитой. Желая собственными глазами увидеть, в каком состоянии пребывает мечеть, султан прибыл туда в сопровождении визирей и советников. Они объехали верхом вокруг Айя-Софии и были несказанно удручены представшим их взорам зрелищем. Вдоль стен мечети тянулись канавы, наполненные мутной водой, по берегам этих канав квакали лягушки, шныряли крысы и виднелись груды нечистот. В одном месте они наткнулись на полуистлевший труп собаки с выпученными, будто от ужаса, глазами.

В большинстве своем люди, чьи жалкие лачуги теснились вокруг мечети, перебрались в Стамбул недавно. Оставив родные деревни, в поисках лучшей доли они устремились в столицу, где у них не было ни крова, ни земли, ни родственников. Узнав, что поблизости от Айя-Софии можно отыскать место для хижины, они пускали здесь корни. Древний храм окружали не только убогие жилища. Здесь были мастерские, конюшни, загоны для овец, курятники, отхожие места. Все эти строения сгрудились около Айя-Софии, обступив ее со всех сторон. На западе, где бедняцкий квартал наступал на мечеть особенно решительно, стены древнего храма прогнулись внутрь.

Спешившись, султан и его свита вошли в одну из мастерских, принадлежавшую сапожнику. У хозяина глаза полезли на лоб, когда он понял, что перед ним повелитель империи собственной персоной. Лишившись от страха дара речи, бедолага лишь трясся и стучал зубами, не в состоянии ответить на самый простой вопрос. Удивительно, как он еще не свалился без чувств. Выйдя на улицу, они увидели в одном из дворов огромный котел, в котором перетапливали на жир внутренности животных – впоследствии из этого жира делали свечи. Зловоние, исходившее от котла, было столь невыносимым, что султан, зажав нос шелковым платком, устремился прочь. Свита спешно последовала за своим господином.

Один из жителей квартала построил скотный двор и трехэтажный дом, чтобы сдавать свободные комнаты студентам и странствующим богомольцам. Другой, пытаясь соорудить колодец, вырыл такую глубокую яму, что повредил фундамент мечети. У третьего недавно рухнул, только чудом никого не придавив, дом из гнилой древесины. После этого незадачливый хозяин возвел новую хибару, которая пока еще с горем пополам стояла. Груда обломков прежнего жилища валялась у него во дворе, а вокруг играли дети и бродили собаки.

Закончив осмотр, султан, восседавший на своем жеребце, потребовал:

– Главный придворный строитель, подойди ко мне! – (Синан вышел из толпы и согнулся в низком поклоне.) – То, что мы видели, возмутительно. Я желаю, чтобы ты вернул мечети прежнее великолепие.

Архитектор опустился на колени, благоговейно прикрыв глаза.

– Благословляю тебя приступить к работе без промедления, – продолжал султан. – Делай все, что сочтешь необходимым. А эти грязные лачуги будут снесены. Все они построены здесь без моего разрешения.

Селим махнул унизанной перстнями рукой, и вперед вышли двое слуг – один расчищал путь, другой нес шелковый халат, отороченный горностаем. Великий визирь взял халат, повернулся к Синану, по-прежнему стоявшему на коленях, и повелел ему подняться. Так главному придворному строителю была оказана великая честь – пожалованный халат означал, что султан питает к нему безграничное доверие.

Давуд, Юсуф, Никола и Джахан, наблюдавшие за происходящим, украдкой переглянулись; по губам их скользнули гордые улыбки.

– Приступай же к работе, – изрек султан и натянул поводья, намереваясь пустить жеребца вскачь.

– О светлейший султан, да будет вам известно, что среди строений, обреченных на снос, есть амбар, принадлежащий сералю, – подал голос Синан. – Следует ли нам уничтожить его вместе с другими домами?

Султан задумался, но раздумье его длилось всего несколько мгновений.

– Делай все, что сочтешь необходимым, – повторил он.

На следующий день Синан и его ученики обследовали окрестности Зейрека и Календерхане. Там они тоже обнаружили множество незаконных строений. Синан решил, что вокруг мечети необходимо расчистить пространство шириной в тридцать пять локтей. Он приказал ученикам составить подробный план работ и снять с него несколько копий. Одну из копий он намеревался послать султану, а другую отправить в архив, расположенный в Вефе. Составляя этот документ, строители тщательно перечислили то, что им предстояло сделать: укрепить внутренние и внешние стены мечети, наладить снабжение ее свежей водой, устроив новые каналы, покрыть протекающую крышу свинцом, заменить обветшавшее деревянное основание минарета кирпичным, расчистить вокруг медресе пространство шириной в три локтя, уничтожив пристройки и сараи, справа и слева от здания расчистить пространство шириной в тридцать пять локтей, подвергнув сносу все незаконно возведенные строения. Камни, кирпичи и древесину, оставшиеся после сноса, предполагалось использовать для реставрации Айя-Софии.

Получив этот план, султан не только выразил свое одобрение, но и издал указ, который гласил следующее:

«Главному кадию города Стамбула

и главному имаму мечети Айя-София

Сей приказ посылается вам, дабы вы следовали ему неукоснительно отныне и вовеки. Узнав, что великая мечеть претерпела урон, нанесенный временем и людским небрежением, и нуждается в ремонте, я соизволил лично посетить ее совместно с главным придворным строителем и прочими сведущими мужами, да хранит их мудрость всемогущий Аллах. Осмотрев помянутую мечеть, я пришел к выводу, что реставрация необходима и, следовательно, будет проведена, ибо поддержание почитаемых святынь в надлежащем состоянии – священная обязанность, вменяемая султану самим Аллахом.

Повелеваю вам оказывать всяческое содействие главному придворному строителю и его помощникам и делать все от вас зависящее, дабы они успешно завершили свой труд».

Вдохновленные этим указом, Синан и его ученики взялись за дело. В их распоряжении находилось восемьдесят пять рабочих, вооруженных молотами и кувалдами, а также изрядное количество пороха. Вместе с людьми предстояло трудиться и животным – волам, верблюдам, мулам и белому слону.

* * *

Подойдя к Айя-Софии, они увидели огромную толпу. Прочная стена из человеческой плоти выросла на пути у рабочих, не позволяя им приблизиться к мечети. Взгляды собравшихся были исполнены мрачной решимости, а губы угрюмо сжаты. Злоба пропитала воздух так густо, что казалась осязаемой. Ученики, которым прежде не доводилось сталкиваться со столь откровенной ненавистью, в растерянности подались назад. Синан, судя по всему, тоже не ожидал подобного. Кровь отхлынула у него от лица, и он, казалось, постарел буквально на глазах.

– Что происходит? – спросил он.

– Люди недовольны тем, что мы собираемся разрушить их дома, – ответил Никола.

– Учитель, позвольте мне поговорить с ними, – предложил Давуд. – Они родом оттуда же, откуда и я. Я сумею найти с ними общий язык. Нельзя допустить, чтобы эти люди стали нашими врагами.

– Он прав, – подхватил Джахан. – Мы должны действовать убеждением, а не силой.

Синан призадумался, закутавшись в плащ, словно его пробирал озноб.

– Ладно, Давуд, будь по-твоему, – произнес он наконец. – Ступай поговори с ними. Объясни этим людям, что мы возместим понесенные ими убытки. Султан дал слово, что владельцы снесенных домов не останутся внакладе. – Потом он повернулся к рабочим и сказал: – Расходитесь по домам. Сегодня мы ничего делать не будем.

На следующее утро улица была пуста. Страсти, судя по всему, улеглись. Но вскоре к Синану подбежал запыхавшийся десятник. Не тратя времени на приветствия, он выпалил:

– Эфенди, беда!

– Что стряслось? – спросил Синан.

– Все наши инструменты похищены, а повозки поломаны. Этот чертов сброд не дает нам работать!

Выяснилось, что по другую сторону мечети вновь собралась толпа, не только превышавшая вчерашнюю размерами, но и еще более озлобленная.

– Что они хотят?

– Твердят, что, мол, этот храм был возведен неверными и потому сносить надо его, а вовсе не их лачуги, – объяснил Снежный Габриэль. – С этим народом нет никакого сладу! Они распространяют о вас самые грязные слухи, мастер, уж простите мне мою откровенность.

– И что же они говорят? – осведомился Синан.

Снежный Габриэль потупил взгляд:

– Они утверждают, будто тот, кто прежде был неверным, никогда не станет истинным мусульманином. Говорят, мол, вы прежде были христианином, а ныне хотите спасти христианскую церковь, разрушив жилища мусульман.

– Мечети, церкви и синагоги возводятся с одной целью – славить имя Господне, – произнес Синан, задумчиво выгнув бровь. – Тот, кто истинно верует, уважает всякий Божий храм.

Но толпа не слышала его слов и не желала принимать его доводы. В последующие дни неприятности посыпались одна за другой. Рабочие были испуганы. Двух волов нашли мертвыми – несомненно, их отравили. Опасаясь, что подобная участь постигнет Чоту, Джахан перестал брать слона на стройку. Работа стояла: ни один гвоздь не был забит, ни один камень не сдвинут со своего места.

Неделю спустя Синан вынужден был послать к главному кади учеников, дабы те попросили у него помощи. Кади, седобородый старик с ввалившимися глазами на настороженном лице, выслушав их рассказ, пришел в ярость. Однако обрушил он эту ярость не на зачинщиков беспорядков, а на самого архитектора.

– Ваш учитель имел дерзновение написать султану, и наш великодушный правитель отнесся к его просьбе уважительно, – процедил кади. – А в результате главный придворный строитель, воспользовавшись милостью султана, посеял среди его подданных смуту и раздор.

– Эфенди, но в чем же виноват мастер Синан? – спросил Джахан. – Эти люди незаконно построили дома вокруг Айя-Софии, и теперь…

– Все это мне известно, – перебил его собеседник. – Посмотрим, можно ли тут чем-нибудь помочь. Но не ждите чудес.

Приунывшим ученикам оставалось лишь покинуть дом кади. Джахан понимал, что на помощь им рассчитывать не приходится. Даже те, кто в состоянии что-нибудь сделать, предпочтут не вмешиваться из лени, злобы или зависти к успехам Синана.

Трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы не фетва,[28] изданная вскоре после этого. Слова верховного муфтия пролились на город подобно благодатному дождю и затушили все большие и малые пожары.

Вот что там говорилось:

«Вопрос. Некоторые утверждают, что коль скоро святая мечеть, восстанавливаемая ныне, прежде являлась церковью неверных, реставрировать ее не имеет смысла, ибо все храмы неверных обречены на разрушение, и это не должно печалить истинных мусульман. Другие вторят им, заявляя, что всякий, потрудившийся на восстановлении храма неверных, и сам становится неверным. Как мы должны относиться к подобным слухам и тем, кто их распространяет?

Ответ. Всякий, кто распространяет столь превратные слухи, сам является неверным и будет подвергнут казни. Всякий, кто препятствует работам по восстановлению мечети, будет наказан. Мечеть необходимо привести в состояние, приличествующее святыне правоверных мусульман».

После появления этой фетвы дела пошли на лад. Уличные сборища прекратились, хотя местные жители и не отказались от мелких происков, время от времени воруя и портя инструменты. Синан и Юсуф вернулись в Адрианополь, дабы завершить возведение мечети Селимие. Джахан был всерьез озабочен этим обстоятельством, ибо в последнее время относился к Юсуфу настороженно. Он до сих пор не знал, зачем тот тайно встречался с итальянцем Томмазо, и не решался спросить об этом напрямую. Мысль о том, что Юсуф останется наедине с учителем, не давала Джахану покоя, но изменить что-либо было не в его власти.

Сам он, вместе с Давудом и Николой, должен был продолжать работу по реставрации Айя-Софии. Поначалу они каждую неделю отправляли учителю письмо, в котором сообщали, что успели сделать. Но постепенно письма стали все более редкими, а потом и вовсе прекратились. Отныне пространство, разделяющее учителя и учеников, стало безмолвным и непроницаемым.

* * *

Синан так никогда и не узнал, до какой степени растерянными и беспомощными ощущали себя его ученики, оставшиеся в Стамбуле. День за днем они пытались убедить обитателей обреченных на снос домов покинуть наконец свои жилища. И хотя времени на то, чтобы перевезти пожитки, людям было предоставлено достаточно, многие продолжали упорно цепляться за насиженное место. Чуть ли не каждый день рабочие становились свидетелями душераздирающих сцен: члены очередной злополучной семьи, обливаясь слезами и извергая проклятия, тащили по улице свой жалкий скарб: посуду, тюфяки, игрушки, колыбель, килим, клетку с птицей.

У Джахана вошло в привычку прогуливаться по окрестностям, чтобы привести мысли в порядок. Иногда он делал это в одиночестве, иногда – в обществе кого-нибудь из своих товарищей. Как-то раз, когда они с Николой проходили по узкому переулку, застроенному обветшалыми мастерскими, к ним подбежали двое босоногих детишек – мальчик и девочка. Судя по внешнему сходству, то были брат и сестра: у них были одинаковые ярко-зеленые глаза, а носы покрывало множество веснушек, придававших их лицам озорное выражение. Волосы у обоих были коротко подстрижены – весьма распространенная предосторожность против вшей.

– Привет, малыши, – сказал Джахан, опустившись на корточки. – Почему это вы гуляете здесь одни? Где вы живете?

Девочка указала на ветхий дом в конце переулка. Никола и Джахан виновато переглянулись. Они собирались снести эту лачугу следующим утром.

Неожиданно мальчик схватил Джахана за руку и со всей силы потянул. Из длинных рукавов рубашки показались его запястья, тоненькие, как два белых прутика. Джахан с ужасом догадался, что мальчик хочет отвести его к себе домой.

– Нет, я не пойду с тобой, – произнес он от смущения слишком резко.

Но дети не собирались отступать. Мальчик продолжал тянуть Джахана, не сводя с него огромных умоляющих глаз, а девочка схватила за руку Николу. В конце концов им обоим пришлось повиноваться.

Стоило ученикам Синана переступить порог лачуги, в которой жили эти ребятишки, как в нос им ударили запахи плесени и гнили. В первой комнате на полу лежал больной, у его изголовья сидела женщина, с ног до головы закутанная в покрывало. Увидев незнакомых людей, она встала и поспешно вышла.

– Это наш отец, – пояснила девочка.

Больной повернулся на звук ее голоса. Взгляд, который он бросил на Джахана, был исполнен муки. Он попытался что-то сказать, но с губ его срывался лишь свистящий шепот. Малышка, ничуть не оробев, наклонилась к отцу, прислушалась и кивнула.

– Он спрашивает, не Азраил ли твое имя, – перевела она.

Джахан вздрогнул. Этот человек явно бредил и принял его за ангела смерти. Надо уходить отсюда как можно быстрее, подсказывал ему внутренний голос. Но вместо этого он пожелал больному скорейшего выздоровления и вслед за детьми прошел в заднюю часть дома. Никола брел за ним. Во второй комнате они увидели младенцев-близнецов, спящих в одной колыбели. Джахан заметил, что у одного из малышей заячья губа. «Этих близняшек будет легко различать», – пронеслось у него в голове.

А дети тянули гостей дальше. Пройдя по низкому темному коридору, они очутились на заднем дворе и с удивлением обнаружили, что находятся у самых стен Айя-Софии. Оглядевшись, строители увидели пустой курятник и дощатую будку, судя по жуткому запаху служившую отхожим местом. У стены курятника стояла корзинка, а в ней лежала полосатая кошка с пятью котятами такого же окраса.

Девочка взяла одного котенка и прижала его к груди. Тот, почувствовав нежность и ласку, не пищал и не вырывался. Внезапно малышка протянула крошечный комочек Джахану и сказала:

– Возьми его себе.

– Спасибо, но я не могу, – покачал головой Джахан.

– Возьми, – настаивала она.

Однако Джахан был неколебим.

– Не могу. Мне не нужен котенок.

На лицо девочки набежала тень.

– Здесь они умрут.

Видя, как расстроена сестра, мальчик выхватил у нее котенка и тоже стал совать его ученику зодчего. Испуганный зверек впился Джахану коготками в большой палец. Тот сморщился от боли и едва сдержался, чтобы не ойкнуть.

– Мне очень жаль, но я не могу спасти ваших котят, – вздохнул он.

Смущенные и раздосадованные, ученики Синана прошли через дом и выскочили на улицу. Там уже собралось множество людей, каким-то образом узнавших, что они здесь. Кто-то бросил камень, попавший Николе в плечо.

Обоим не оставалось иного выхода, кроме как пуститься наутек. Они были так испуганы, что свернули не в ту сторону и очутились в поле, среди колючих зарослей ежевики. Джахан с Николой запыхались и затравленно осматривались по сторонам, опасаясь, что невидимый враг кинется на них из-за кустов. Наконец они замедлили шаг.

– Мне все это порядком надоело, – выдохнул Никола.

– Мне тоже, – кивнул Джахан.

Когда приятели вернулись на стройку, Давуд спросил, где они пропадали. Джахан с Николой рассказали о своем вынужденном визите в обреченную на снос лачугу и о том, что́ они там видели – больного хозяина, донельзя расстроенных ребятишек, грудных младенцев и котят.

– Все это очень печально, но эти люди сами виноваты, – изрек Давуд. – Они не имели никакого права строить дома возле мечети.

– Но теперь им некуда податься.

– Убытки будут им возмещены. Так обещал султан.

– Ты сам знаешь, даже если они и получат какие-то деньги, их не хватит, чтобы купить новый дом, – возразил Джахан.

– Ну и что мы можем поделать? – пробормотал Давуд, теребя пальцами бороду. – Учитель удостоил нас доверия, и мы должны это доверие оправдать.

– Да, и где сейчас учитель? Строит себе спокойно мечеть в честь султана, а на наши плечи взвалил самое гнусное дело – лишать людей крова. – Едва слова эти сорвались с губ Джахана, как он осекся, удивленный собственной злобой. – Прости меня, – пробормотал он.

– Уже простил, – ответил Давуд и улыбнулся с братской теплотой.

В ту неделю они снова не написали Синану, ибо никто не захотел взять на себя этот труд. Изнывая от сознания собственной вины, все трое старались не смотреть друг другу в глаза. Через несколько дней пришло письмо от учителя.

Мои усердные ученики!

Я был бы счастлив находиться среди вас, если бы не настоятельная необходимость в кратчайшие сроки завершить возведение мечети в честь нашего великого султана. Важность и срочность дела, которым я занят, вынуждают меня к разлуке с вами. Я не сомневаюсь, что вы достаточно искусны и сведущи, дабы надзирать за восстановлением мечети Айя-София. Тем не менее я сознаю, что никогда прежде не возлагал на вас столь ответственной задачи. До сих пор вам нечасто приходилось иметь дело с людьми, ибо такова особенность нашего ремесла. Мы водим дружбу с камнями, беседуем с плитами, прислушиваемся к мрамору.

Но ныне вам предстоит столкнуться с людьми, чьи жилища вы вынуждены уничтожить. Это тягостная обязанность. Будь сие в моей власти, я переселил бы каждую из лишенных крова семей в просторный дом с большим садом. Но это, увы, находится за пределами моих возможностей. И ваших возможностей тоже.

Прошу вас, помните о том, что города подобны людям. Камни и дерево, из которых они состоят, подобны живой плоти и крови. Когда городам наносят раны, эти раны кровоточат. Всякий дом, возведенный не в надлежащем месте, – это гвоздь, забитый в сердце Стамбула. Причиняя людям боль, вы не можете не чувствовать жалости. Но ведь город тоже способен испытывать боль и достоин вашего сожаления.

Молю Всемогущего Аллаха ниспослать вам сил и сохранить в ваших душах равновесие.

Синан,

смиренный и недостойный ученик Сета и Ибрагима,

святых покровителей каменщиков и строителей

К исходу осени все хижины вокруг Айя-Софии были снесены с лица земли. Строители, возглавляемые учениками Синана, работали быстро, но жильцы уничтоженного квартала оказались еще проворнее. Едва расчистка была завершена и груды обломков увезли прочь, как в различных частях города стали появляться новые лачуги, ничуть не отличавшиеся от прежних. Уродливые и ненадежные, они тоже строились незаконно. Правила относительно ширины улиц и высоты домов, которые пытался ввести Синан, нарушались повсеместно. Джахан пребывал в мрачном расположении духа. Он с трудом мирился с мыслью о том, что обязанность зодчего – защищать город от его жителей, а прошлое – от будущего.

* * *

Купол будущей мечети Селимие служил предметом всеобщих разговоров, домыслов и слухов. В письмах к придворному строителю султан настаивал, что купол мечети, носящей его имя, должен превосходить размерами купол Айя-Софии. Ведь мечеть в честь Селима – это зримое воплощение победы ислама над христианством. Она должна показать всему миру, куда обращен любящий взгляд Господа. Подобные пересуды вызывали у Джахана тревогу. И правитель, и народ были единодушны, видя в Синане соперника древних зодчих, в стародавние времена построивших храм Святой Софии, двух величайших математиков и архитекторов: Анфимия из Тралл и Исидора Милетского. И правитель, и народ рассчитывали, что Синан выйдет из этого соперничества победителем.

– Что тебя терзает? – спросил учитель Джахана. – Вид у тебя удрученный.

Башмаки их покрывала пыль, а лбы блестели от пота. Невзирая на накопившуюся усталость, они трудились, не жалея себя.

– Мне хочется поскорее закончить все и уехать отсюда, – ответил Джахан.

– Если на то будет воля Аллаха, мы завершим работу через четыре недели, – не слишком уверенно заметил Синан.

«Даже если и так, это слишком долго», – подумал Джахан, но вслух, разумеется, ничего не сказал. Ему стыдно было жаловаться восьмидесятилетнему учителю, который, невзирая на преклонный возраст, работал от рассвета до заката. Напрасно ученики умоляли его отдохнуть. Стройка с ее шумом, пылью и грязью притягивала Синана, как свет лампы притягивает мотылька. В торжественных случаях придворный строитель надевал роскошный шелковый халат, который пристало носить вельможе, но его загрубевшие мозолистые руки с расщепленными ногтями, похожие на руки каменщика, выдавали его истинную природу. Смысл жизни этот человек видел в труде, и его ученики поневоле следовали примеру мастера. Подобно полководцу, вселяющему в солдат мужество, Синан вдохновлял строителей одним своим видом. Стоило ему появиться на площадке, как все начинали работать с удвоенной силой.

– Эта мечеть высасывает из нас все соки, – вздохнул Джахан.

– Иначе и быть не может, – задумчиво кивнул Синан.

Джахан никак не ожидал, что учитель с ним согласится.

– Значит, вы тоже это чувствуете? – удивленно спросил он.

– Так уж заведено. Представь себе женщину, которая носит в чреве плод. Дитя питается соками матери и истощает ее. Строители, возводящие здание, подобны беременной женщине. Произведя дитя на свет, мать не помнит себя от счастья. Мы тоже чувствуем себя счастливейшими людьми на земле, когда завершаем свой труд.

Сравнение это показалось Джахану таким забавным, что он расплылся в улыбке. Но его тут же пронзила новая мысль.

– Я вот чего не могу понять, учитель. Султан ведь не работает вместе с нами. Почему же он хиреет с каждым днем, как будто мечеть высасывает силы и из него тоже?

– Он связан невидимыми узами с мечетью, которая носит его имя, – ответил Синан.

– Но мы возвели множество зданий. Мечети, медресе, приюты, акведуки, мосты… Почему никогда прежде я не ощущал ничего подобного?

– Ощущал, уверяю тебя. Просто ты об этом забыл. Так уж заведено. Когда мы добиваемся того, к чему стремились, то забываем, каких усилий и жертв нам это стоило. Этим мы тоже подобны женщине, произведшей на свет дитя. – Синан смолк, погрузившись в раздумья. – Иногда роды проходят легко, иногда – тяжело и мучительно, – добавил он.

– Учитель… вы хотите сказать: то, что мы создаем, убивает нас?

– Нет, не убивает, но ослабляет, – поправил его зодчий. – Хотя порой может и убить. Но подобное случается редко.

Несколько недель спустя главный придворный строитель получил от султана письмо, в котором правитель империи извещал, что желает прибыть в Адрианополь, дабы своими глазами удостовериться, что строительство близится к завершению. Разумеется, султан намеревался совершить путешествие в сопровождении многочисленной свиты. Поэтому ему требовался слон. Так как Махмуд лишился расположения повелителя, Чота оставался единственным придворным слоном.

Получив благословение учителя, Джахан верхом на Чоте вернулся во дворец. Оставив своего подопечного отдыхать в сарае, Джахан поспешил увидеться со старыми товарищами. На следующее утро слон и погонщик вновь тронулись в путь в составе кортежа, сопровождавшего султана.

То было впечатляющее зрелище. Сиятельную особу повелителя предстояло охранять лучшим стражникам, янычарам и лучникам. Все они были в ярких праздничных одеяниях. В каретах с наглухо зашторенными окнами сидели наложницы, которых султан решил взять с собой. Атмосфера радостного возбуждения и гордости витала над городом. Тем не менее порой в воздухе ощущалось дуновение тревоги, легкое, как облака, которые собираются на горизонте в солнечный день. Христианские правители, раздосадованные потерей Кипра и тем, что их храмы превращаются в мечети, учредили Священную лигу. Они жаждали мести. Войска папы римского, испанцев и венецианцев, забыв прежние распри, объединились. Армия католиков готовилась совершить поход на Адрианополь, а в Коринфском заливе поблизости от Лепанто уже шло морское сражение между оттоманским и христианским флотами.

В назначенный час появился султан Селим. Круглое лицо правителя пламенело багровым румянцем. Поприветствовав солдат, он приблизился к своей лошади – чистокровному вороному жеребцу. И тут произошло нечто странное, Лошадь непонятно почему вдруг взбрыкнула и взвилась на дыбы. Толпа затаила дыхание. Никто не сомневался: то было дурное предзнаменование.

Султан, явно расстроенный, приказал отвести жеребца в стойло. Он не собирался пускаться в путь на лошади, подавшей столь зловещий знак. Вскоре жеребцу была найдена замена: Чота. Поскольку султан намеревался обставить и свой выезд из Стамбула, и свое прибытие в Адрианополь со всем возможным великолепием, в таких обстоятельствах нельзя было сделать лучшего выбора. Джахан получил приказ подготовить хаудах и надеть на слона роскошный головной убор с бубенчиками, который Чота ненавидел всей душой.

Султан с трудом взобрался в хаудах по веревочной лестнице. Он уже устраивался в шатре среди подушек, когда Чота вдруг резко качнулся – то ли его толкнул в бок какой-то зловредный демон, то ли просто головной убор раздражал его кожу. Селим потерял равновесие. Пышный тюрбан, увенчанный перьями, упал с его головы и оказался у ног Джахана. Схватив тюрбан, погонщик поспешно вскарабкался по лестнице.

Впервые они с султаном оказались с глазу на глаз: правитель империи, сидя в хаудахе, вперил взгляд в погонщика. А тот сначала смиренно опустил голову, а потом, подчинившись внезапному порыву, поднял ее. Взгляды их встретились.

– Мой светлейший повелитель, – пробормотал Джахан, одной рукой цепляясь за лестницу, другой протягивая султану тюрбан.

– Давай сюда, – дрожащим от злобы голосом приказал Селим.

Как видно, раздражение сделало правителя неловким – тюрбан выскочил из его рук и опять очутился на земле. Слуги бросились поднимать его. Они передали тюрбан погонщику, а тот вновь протянул злополучный головной убор Селиму. На этот раз султан был осторожнее. Бледный как смерть, он водрузил тюрбан себе на голову и прошипел:

– Ступай прочь, погонщик!

Джахан спустился по лестнице вниз и похлопал Чоту по боку. Слон обхватил его хоботом и усадил на обычное место – у себя на шее. После молитвы процессия двинулась в путь. Зеваки, толпившиеся по обеим сторонам дороги, провожали ее восхищенными взглядами. Тем не менее нельзя было не заметить, что толпа чем-то сильно встревожена. Люди смотрели на султанский выезд в молчании. Тишину нарушали лишь топот копыт, скрип колес и звяканье бубенчиков на головном уборе Чоты. Прежде Джахан и думать не думал, что такая огромная толпа может быть столь безмолвной.

Оказавшись за стенами Стамбула, путешественники несколько воспрянули духом. Но у ворот Адрианополя их ожидала скверная новость. Оттоманская флотилия понесла в бою сокрушительное, позорное поражение. Отныне слова «Киямет» и «Лепанто» приобрели сходное значение. Сотни подданных султана были убиты, пошли ко дну или же были захвачены в плен. Страшное известие поразило всех как гром среди ясного неба. На смену потрясению пришла растерянность, а затем и ярость. Внезапно султан оказался окруженным всеобщей ненавистью.

Впервые в жизни Джахан начал бояться ходить по улицам. Однажды, когда он выгуливал Чоту, кто-то бросил в них камнем, который пролетел над самой головой слона и ударился в ствол дерева. Погонщик огляделся по сторонам в поисках злоумышленника. Несколько мальчишек играли в бабки, какой-то охотник торговал с лотка потрохами, прохожие спешили по своим делам. Камень мог бросить любой из них. Сердце Джахана болезненно сжалось. Он ясно почувствовал, что их обоих – слона, принадлежавшего султану, и его погонщика – окружает всеобщая ненависть.

На строительстве тоже воцарилось уныние. Надежды, совсем еще недавно цветущие столь пышным цветом, безвозвратно увяли. Радость победы сменилась горечью поражения. После разгрома при Лепанто все позабыли о триумфе на Кипре. Мечеть, возводимая в честь победителя, ныне носила имя побежденного. Лишь архитектор Синан, казалось, не разделял всеобщего смятения и продолжал работать как ни в чем не бывало.

Селимие росла на глазах. Минареты ее были изящнее и выше, чем минареты всех прочих мечетей. Благодаря четырем ярусам окон в ней было много света, который отражался от выложенных плитками стен. Поэтому внутри всегда царила жизнерадостная атмосфера, столь не соответствующая настроению рабочих. Фасад, отделанный песчаником теплого медового оттенка, словно приглашал войти внутрь. Каждый, кто переступал порог Селимие, замирал, пораженный объемом ее внутреннего пространства, грандиозность которого подчеркивало отсутствие каких-либо перегородок. В каком бы месте молящийся ни преклонил колени, он видел михраб – нишу в стене мечети, обращенную в сторону Киблы, место, где молится имам. В этой мечети каждый ощущал близость Аллаха.

Расписывали мечеть греческие мастера, прибывшие с острова Хиос. Руководил ими живописец-мусульманин, человек с вечно отсутствующим выражением лица и мечтательным взглядом. Звали его Наккаш Ахмед Челеби. Восхищение, которое внушала ему мечеть, было столь велико, что несколько раз на дню он приходил сюда, в благоговейном восторге опускался на колени и любовался красотой, сотворенной его руками и руками его товарищей. Где-то далеко в открытом море сражались флотилии, тонули корабли, острова переходили из рук в руки, мусульмане и христиане убивали друг друга. Но в замкнутом, как кокон, мире зодчего Синана по-прежнему царило полнейшее спокойствие. Здесь люди работали бок о бок, невзирая на различия вероисповеданий.

Купол, поддерживаемый восемью контрфорсами из мрамора и гранита, опирался на квадратное основание, каждый угол которого венчали полусферы. Размеры его были столь величественны, что у всякого, кто глядел на этот небесно-голубой купол – не важно, находился он внутри или же снаружи мечети, – захватывало дух. Ученые-геометры, объединив свои усилия с Такиюддином, главным придворным астрономом, пытались вычислить его размеры. Всех занимал один вопрос: превосходит ли он высотой купол Айя-Софии или все же уступает ему?

На этот вопрос можно было ответить двояко. Круглый купол мечети Селимие, если измерить его от основания до вершины, был выше купола бывшего христианского храма. Но если брать в расчет высоту всей мечети, от фундамента до верхней точки купола, она уступала Айя-Софии.

Так что новая мечеть одновременно была и победительницей, и побежденной. Впоследствии Джахан не раз укорял себя, что не удосужился тогда спросить учителя, входило ли это в его намерения или же получилось случайно.

* * *

Маркантонио, венецианский посланник, должен был в самое ближайшее время сложить с себя обязанности и покинуть Стамбул. Он провел под турецкими небесами шесть лет и, в отличие от многих чужестранцев, стал, пусть и в малой степени, настоящим жителем Стамбула. Благодаря своему приветливому и добросердечному нраву он завел здесь множество друзей, из которых особенно почитал двоих: великого визиря Соколлу и главного придворного строителя Синана.

Венецианский посланник был человеком образованным, сведущим по части архитектуры и изящных искусств. Поэтому он так ценил общество Синана, творениям которого, по его убеждению, лучше всего подходил эпитет fabuloso.[29] Произнося это слово, Маркантонио неизменно прищелкивал пальцами и заливался благодушным смехом. Синан часто посещал его дом, хотя некоторые явно не одобряли его дружбу с неверным.

В городе было еще одно существо, к которому венецианский посланник привязался всем сердцем, – Чота. Всякий раз, встречаясь с Джаханом, Маркантонио непременно осведомлялся о здоровье слона и частенько передавал для него угощение. Будучи человеком чрезвычайно любознательным, он засыпал погонщика градом вопросов. Причем спрашивал итальянец не только о том, что едят слоны, сколько они весят и долго ли живут. К подобным вопросам Джахан привык, но Маркантонио интересовало также и другое. Правда ли, что слоны, подобно людям, способны страдать от несчастной любви? Посещают ли их какие-либо видения, когда они спят? Сознают ли слоны, что являются самыми крупными животными в мире, и гордятся ли они этим обстоятельством? Естественно, Джахан не мог удовлетворить любопытство венецианца, но зато он позволял Маркантонио ездить на слоне и кормить его, надеясь, что пытливый чужеземец сам найдет ответы на занимающие его вопросы.

И вот однажды весной Маркантонио явился в зверинец в сопровождении двух слуг, которые несли огромную раму, закутанную тканью.

– Это мой прощальный подарок великому визирю, – сияя улыбкой, сообщил гость.

– Можно взглянуть? – попросил Джахан.

Когда покров был снят, он с удивлением увидел, что это портрет венецианского посланника в восточном одеянии – халате и тюрбане. Маркантонио сидел на диване, причем не так, как это принято у европейцев, а скрестив ноги по-турецки. На заднем плане художник изобразил открытое окно, из которого открывался вид на Стамбул – зеленые холмы, перистые облака, морская гладь, паруса, белеющие на фоне лазурного неба.

Откровенно говоря, портрет мало походил на оригинал. На самом деле кожа у Маркантонио была желтоватая, пористая, а человек, изображенный на портрете, просто искрился молодостью и свежестью. Художник выпрямил его горбатый нос и не счел нужным изображать волосы в ноздрях и родинку на щеке, которую посланник каждый день тщательно запудривал. Можно было подумать, что, надев восточный костюм и приняв соответствующую ему позу, Маркантонио оказался в иной реальности, где стал красивее и моложе. К раме была прикреплена табличка с дарственной надписью.

Чем дольше Джахан глядел на картину, тем сильнее ему казалось, что она живая. Паруса двигались, надуваемые ветром; на облаках играли красные отсветы заката. Человек, изображенный на портрете, исподволь поглядывал на оригинал, словно желая удостовериться, что между ними существует сходство. Вздрогнув, Джахан поспешно закрыл картину тканью. Он не сомневался: в ней обитает некий дух, однако не мог с уверенностью сказать, относится он к числу добрых или злых.

Зодчий Синан тоже получил прощальный подарок от Маркантонио – он был доставлен в его дом в среду, когда все ученики трудились над своими чертежами. То была резная шкатулка из палисандрового дерева, украшенная инициалами. В шкатулке лежал фолиант в кожаном переплете – «Десять книг по архитектуре» римского архитектора Витрувия. На первой странице сообщалось, что труд сей перевел на современный итальянский язык и снабдил комментариями не кто иной, как родной брат Маркантонио.

Хотя Синан был хорошо знаком с этим трактатом, он был рад иметь его новое издание на итальянском. Прижав шкатулку к груди, зодчий направился в библиотеку.

– Идем со мной, – позвал он Джахана. – Поможешь мне читать.

Задача оказалась не из легких. Джахан с трудом разбирал строки, написанные на изысканном и велеречивом итальянском языке. Каждая фраза требовала от него усилий. Тем не менее ему удалось одолеть несколько страниц. Учитель слушал, прищурив в задумчивости глаза.

«Архитектура – это наука, – говорилось в книге. – Она опирается на три основы. И зовутся они forza (прочность), utilita (это слово Джахан перевел как «польза») и, наконец, bellezza (красота)».

– Скажи мне, – спросил учитель, – если бы одним из этих качеств непременно следовало пожертвовать, какое бы ты выбрал?

– Красоту, – уверенно заявил Джахан. – Сила нам необходима. Если наша работа не приносит пользы, она лишается всякого смысла. А без красоты вполне можно обойтись.

– Нет, – покачал головой учитель. – Без красоты никак нельзя обойтись.

– Тогда что же можно принести в жертву?

– Ничего, – с едва заметной улыбкой ответил Синан. – Если ты пожертвуешь одной основой, неизбежно рухнут все три.

В этот момент в библиотеку вбежал сын кахьи. В руках у него было письмо, по его словам только что доставленное из дворца. Синан незамедлительно взломал печать и прочел послание. В глазах его вспыхнули янтарные огоньки.

– Султан Селим хочет устроить ужин в честь Маркантонио, – сообщил он. – Это большая честь, доказывающая, что повелитель весьма высокого мнения о венецианском посланнике.

– Наш султан очень великодушен, – произнес Джахан.

– Судя по всему, ты тоже можешь побывать на этом ужине, – вдруг добавил учитель.

– Я? – ушам своим не веря, переспросил Джахан.

Ему казалось невозможным, чтобы султан упомянул в письме его имя.

Разумеется, он был прав. Как выяснилось, во-первых, письмо прислал не султан, а великий визирь Соколлу. А во-вторых, там говорилось про слона, а не про погонщика. Зная, как сильно венецианец привязан к Чоте, великий визирь решил подарить посланнику возможность в последний раз насладиться обществом слона. Едва Джахан узнал об этом, как настроение у него сразу же испортилось.

– Ты выглядишь расстроенным, – заметил учитель.

– Я ученик главного придворного строителя, а великий визирь видит во мне всего лишь погонщика слона.

– Невелика беда, – улыбнулся Синан. – Так или иначе, ты пойдешь со мной на этот ужин, чему я очень рад. Думаю, отведав изысканных яств, ты сразу воспрянешь духом. И порадуешь гостей маленьким представлением.

Стоило Джахану вообразить, что сегодня вечером он будет ужинать не в зверинце, черпая похлебку из миски поочередно с другими работниками, а в роскошном зале, в обществе вельмож, сердце его забилось как бешеное. Но вместо того чтобы поблагодарить учителя, он угрюмо пробормотал:

– Чота не умеет проделывать трюки.

– В этом нет никакой нужды, – заверил его зодчий. – Гости будут рады возможности вдоволь поглазеть на слона. Один лишь вид этого удивительного существа, созданного Аллахом, поразит их сильнее самых затейливых фокусов.

И все же Джахан не мог совладать с волнением. Хотя с тех пор утекло уже немало воды, воспоминания о катастрофе, постигшей их с Чотой во времена султанши Хюррем, по-прежнему были свежи в его памяти. Меньше всего на свете Джахану хотелось сейчас обучать слона каким-либо трюкам, однако он вынужден был заняться именно этим. Чоте были пожалованы новая пурпурная попона, в которой он походил на охваченную пламенем гору, и ножные браслеты – серебряные кольца, усыпанные множеством крошечных бубенчиков. Когда погонщик облачил слона в этот наряд, тот явно пришел в недоумение. Сделав несколько неуверенных шагов, зверь замер, настороженно хлопая ушами, а затем вновь пошел и опять остановился, не в состоянии понять, откуда исходит этот докучливый звук.

* * *

Но вот долгожданный день наконец наступил. С утра Джахан тщательно вымыл Чоту, почистил его щеткой и смазал оливковым маслом от бивней до кончика хвоста. Потом надел на слона попону и ножные браслеты.

– Ах, какой же ты у меня красавец, – приговаривал при этом Джахан. – Будь я слонихой, влюбился бы в тебя без памяти.

При этих словах в маленьких глазках Чоты заиграли шаловливые искорки. В приподнятом настроении слон и погонщик вошли в ворота, ведущие во внутренний двор.

Вечер начался с церемонии раздачи подарков. Венецианский посланник получил роскошные шали, сафьяновые башмаки, пояса, украшенные драгоценными камнями, соловьев в золотых клетках и увесистый кошелек, в котором находилось десять тысяч акче. Сам султан еще не появился, но приглушенный гул голосов выразил восторг перед его щедростью. Посланника проводили на место, где ему надлежало трапезничать. В просторном зале с высокими потолками стояли четыре стола, предназначенные для самых почетных гостей. За одним из них сидели Маркантонио, великий визирь и архитектор Синан.

Султан, согласно дворцовому обыкновению, вкушал пищу в одиночестве. Джахану доводилось слышать, что в землях франков короли и королевы обедают среди своих придворных.

«Трудно сказать, хорошо это или плохо, – рассуждал он про себя. – С одной стороны, кому охота видеть, как монарх обгладывает куриную ногу, а потом рыгает и ковыряется в зубах, подобно простому смертному. То, что никто из придворных никогда не видел, как принимает пищу султан, усиливает возбуждаемый его особой благоговейный трепет. Но, с другой стороны, это отделяет правителя от подданных, делая его недоступным их пониманию. Намного проще любить человека, с которым ты делишь хлеб. Так что обычаи франков тоже не лишены смысла».

Гостей попроще, в том числе и Джахана, развели по залам меньшего размера. За ужином прислуживали около пятидесяти юношей одинакового роста и телосложения, облаченных в одинаковые зеленые шаровары. Двигаясь проворно и бесшумно, слуги принесли несколько больших круглых подносов и установили их на деревянных подставках. На подносах пажи разложили ложки, расставили специи, соленья и оливки в столь крошечных изящных сосудах, что никто не решался тронуть их пальцем, опасаясь сломать. Затем появились серебряные кувшины и тазы для омовения рук. Наконец слуги принесли гостям полотенца и пескиры – салфетки, дабы те разложили их на коленях и могли вытирать пальцы.

Зная, как важны при дворе хорошие манеры, Джахан поглядывал по сторонам, наблюдая, что делают другие. Самый тяжкий грех, который ты можешь совершить за трапезой, – обжорство. Даже если подали твое любимое блюдо, ты должен вкушать его медленно, не обнаруживая ни малейших признаков жадности. Джахан следил за тем, чтобы брать пищу лишь тремя пальцами правой руки и не ронять ни капли масла. Гостей, которые, подобно ему, чувствовали себя неуверенно и смотрели на других, чтобы не совершить промах, нашлось немало. Иногда взгляды их встречались, и тогда они вежливо кивали друг другу.

Сначала подали пшеничный суп с ломтями черного хлеба, такой сытный, что Джахан, проглотив несколько ложек, почувствовал себя совершенно наевшимся. Однако аппетит его разыгрался вновь, когда за супом последовали виноградные листья, начиненные мясом, рис с орехами, куриный кебаб, цыплята, фаршированные грибами, гусь с яблоками, ягненок с пряностями, жареные голуби и куропатки, баранья нога, красная рыба, выловленная в холодных северных водах, анчоусы в рассоле, пирог с рубленым мясом и яйца с зеленым луком. Для утоления жажды гостям принесли чаши с хошафом – компотом из фруктов и кувшины с лимонадом. Ароматы, исходившие от этих яств, были столь соблазнительны, что Джахан не мог не попробовать каждое. Пока гости ели, распорядители прохаживались туда-сюда, наблюдая, чтобы трапезничающие ни в чем не испытывали нужды. Когда настал черед десерта, на подносах появились миндальная пахлава, груши, запеченные в меду, засахаренные вишни, земляника, перемешанная со льдом, и фиги в меду.

Насытившись, гости уселись на приготовленные для них подушки. Пожиратели огня и глотатели мечей, акробаты и жонглеры в блестящих костюмах демонстрировали свое искусство. Потом появились три брата: сембербаз, жонглирующий обручами, шишхебаз, жонглирующий бутылками, и канбаз. Последний жонглировал собственной жизнью, ибо он выделывал самые рискованные прыжки на проволоке, натянутой высоко над полом. Когда настало время выступать Чоте и Джахану, оба держались уверенно. Без всяких досадных накладок они показали те несколько нехитрых трюков, которые успели разучить. В завершение всего слон извлек из-за пояса погонщика цветок и вручил его венецианскому посланнику, который принял подарок с довольным смехом.

По окончании ужина учитель, ученик и слон покинули дворец. Все трое были погружены в задумчивость. Казалось, сам воздух был пропитан неизбежностью разлуки. Венецианский посланник покидал Стамбул, лето близилось к концу. Султан Селим за весь вечер так и не соизволил появиться. Ходили слухи, что здоровье его стремительно ухудшается. Вспоминая события этого вечера, Джахан думал о том, что человеческая жизнь подобна затянувшемуся представлению. Каждому из нас приходится показывать трюки, которые он сумел выучить; иногда выступление длится долго, иногда оказывается совсем коротким, но конец всегда одинаков: все участники неизбежно уходят со сцены, разочарованные, так и не дождавшиеся оваций.

* * *

Вскоре после освящения мечети Селимие султаном овладела меланхолия. Уныние, в которое он погрузился, было так глубоко, что величественный храм, названный в его честь, не доставил правителю никакой радости.

«Ну до чего же странно все устроено в этом мире, – размышлял Джахан. – Простые люди, которые приходят в мечеть помолиться, восхищены ее красотой, а властитель, по воле которого она возведена, остался глубоко равнодушным».

Молва утверждала, что причина мрачного настроения султана кроется в его телесных недугах. Селим страдал от переизбытка черной желчи, которая повергает человека в печаль. Пытаясь исцелить султана, лекари пускали ему кровь, ставили банки и давали рвотное, но все их усилия оказывались тщетными.

Джахан вместе с учителем, другими ученикам и Чотой вернулся в Стамбул. Белый слон и его погонщик вновь поселились в придворном зверинце. Как-то раз, холодным декабрьским днем, сюда пожаловал сам султан. Он привел с собой суфия, немолодого человека по имени Халфети Шейх Сулейман.

Джахан как раз был в сарае, проверял, достаточно ли у слона корма. В последнее время ему помогали ухаживать за Чотой несколько молодых работников, но Джахан по-прежнему сам следил за тем, чтобы его питомец ни в чем не испытывал нужды. Услышав шаги, он вскарабкался на сеновал и сквозь щели в дощатых стенах увидел султана и его спутника, идущих между розовыми кустами. Селим располнел, его одутловатое лицо приобрело нездоровый желтоватый оттенок, борода висела клочьями. Судя по припухшим красным векам, султан вновь принялся искать утешения в вине. А может быть, содрогнувшись, предположил Джахан, он часто проливал слезы.

Султан и суфий опустились на каменную скамью поблизости от клетки с дикими кошками. Джахан не мог поверить, что повелитель правоверных, преемник Пророка и властелин мира удовольствовался столь жестким и грубым сиденьем. Голоса султана и его спутника напоминали журчание ручья, и погонщику мало что удавалось разобрать. Все же он расслышал слова, слетевшие с губ султана:

– Это правда, что Аллах любит чистых душою?

Джахан знал, он имеет в виду суру Покаяние. Султан так любил эту суру, что приказал запечатлеть ее слова на стене мечети, возведенной по его повелению в Конье. Печаль, пронзившая сердце Джахана, придала ему смелости. Он оставил свое укрытие и вышел навстречу почетным гостям.

– Как поживает слон? – спросил султан, так и не удосужившийся запомнить имя погонщика.

– Прекрасно, мой милостивый повелитель. Светлейший султан желает покататься на слоне?

– В другой раз, погонщик, – бросил Селим.

Но другой раз так и не наступил. Несколько дней спустя султан, поскользнувшись в хаммаме, упал и ударился головой. Поговаривали, будто он был так пьян, что едва держался на ногах. Правда, согласно другой версии, Селим был совершенно трезв, но столь рассеян, что не видел, куда ступает. Так или иначе, слишком слабый сын слишком властного отца, правитель слишком большой империи, человек со слишком чувствительной душой, любитель сладостных созвучий, мечтатель и поэт, султан Селим II, носивший прозвища Белокурый Селим, Селим Пьяница и Несчастный Селим, покинул этот мир в возрасте пятидесяти лет. Личный лекарь Нурбану обложил тело умершего льдом, дабы сокрыть от подданных кончину султана до тех пор, пока его любимый сын, шехзаде Мурад, не прибудет из Анатолии.

Вскоре султан Мурад взошел на престол. Прежде чем похоронить отца, он приказал казнить всех своих братьев. Подобно прочим оттоманским правителям, Мурад III питал пристрастие к грандиозным сооружениям, однако, в отличие от своего деда Сулеймана, не умел ценить величия, а в отличие от своего отца Селима, не понимал красоту. Ни forza, ни bellezza не являлись для него ценными качествами, он придавал значение лишь utilita. Польза, по его мнению, должна была главенствовать над всем. Подобные убеждения властелина империи не могли не сказаться на жизни архитектора Синана и его учеников.

* * *

Как-то ночью все обитатели зверинца были разбужены ужасным шумом. Невероятная какофония звуков – ржание, лай, рычание, вой – наполнила воздух. Джахан сбросил одеяло и поспешно вскочил. Остальные работники были уже на ногах. Тарас Сибиряк, сохранявший спокойствие в любой ситуации, успел выйти в сад, пока остальные одевались и обувались. Джахан вышел вслед за ним. В саду царила темнота, едва разгоняемая слабым светом луны, и двигаться приходилось почти на ощупь. Выйдя на открытое пространство, Джахан поднял голову к небу и увидел зарево, полыхавшее всеми оттенками багряного. Ему хватило мгновения, чтобы обо всем догадаться.

– Пожар! – закричал кто-то, подтверждая его догадку.

Во дворце поднялась суета. Сады, павильоны и коридоры, обычно погруженные в тишину столь глубокую, что можно было расслышать, как с головы падает волос, теперь сотрясались от топота и криков. Кодекс молчания, восходящий к временам султана Сулеймана, расплавился в дыму и огне.

Пожар вспыхнул по другую сторону стены, в восточном конце второго внутреннего двора. Джахан знал, что там находится дворцовая кухня. Буфетная, кладовая и зал, где готовилась пища, были охвачены огнем. Совсем недавно архитектор Синан и его ученики отремонтировали все эти помещения. Теперь их пожирало пламя. Пожар медленно, но неумолимо двигался на запад, угрожая перекинуться на птичник. Хорошо бы кто-нибудь из слуг успел выпустить птиц на волю, подумал Джахан, и тут же вспомнил, что у большинства пернатых подрезаны крылья. Мысль о сотнях птиц, которые беспомощно хлопают крыльями, не в силах взлететь, пронзила его ужасом.

Первый внутренний двор огонь пока не тронул, но пламя могло охватить его каждую секунду. Ветер был очень силен, хотя и переменчив, его порывы приносили серые хлопья пепла, похожие на мертвых бабочек. Глаза у людей щипало от дыма, дым наполнял легкие, вызывая кашель. Обезьяны, охваченные ужасом, причины которого они были не в силах постичь, визжали и скалили зубы, вцепившись в железные прутья клетки. Работники зверинца понимали: необходимо как можно быстрее перевезти животных в безопасное место.

Сделать это было отнюдь не просто. В минуты опасности четвероногие делаются неуправляемыми. Зверинец стал для них родным домом, и невозможно было предсказать, как они поведут себя, когда их станут выгонять из клеток и грузить на повозки. К тому же повозок было мало, и поэтому дело продвигалось крайне медленно. Растерянные и испуганные, работники зверинца без конца спорили и препирались между собой. Конюхи-черкесы заявили, что пальцем не пошевелят, пока не получат распоряжений от главного белого евнуха. Но когда очередной порыв ветра обдал их жаром и осыпал пеплом, стало ясно, что медлить более нельзя.

Первым делом на повозки погрузили обезьян, но вовсе не потому, что те обладали наибольшей ценностью. Просто никто уже не мог выносить их душераздирающих воплей. Джахан вывел из сарая Чоту. Слон, мудрый и уравновешенный, не поддался всеобщей панике. Напротив, он старался быть полезным. Чоту запрягли в повозку, где мартышки и гориллы прыгали и визжали, подобно ораве пьяниц.

Тем животным, которые могли идти сами: лошадям, верблюдам, зебрам, жирафам, газелям и оленям – была предоставлена такая возможность. Их связали друг с другом, устроив подобие диковинного каравана. Работники зверинца – кто верхом, кто пешком – сопровождали своих питомцев. Несмотря на все их усилия успокоить животных, зебры, едва оказавшись за дворцовыми стенами, как безумные устремились в сторону холмов, увлекая за собой весь караван. Погонщики орали, не жалея глоток. Обливаясь по́том и изрыгая проклятия, они все же сумели схватить беглянок под уздцы, прежде чем весь караван превратился в бесформенную кучу.

С помощью палок и кнутов, угроз и лакомств работники затолкали на повозки всех остальных животных. Сначала они погрузили змей, хамелеонов, страусов, черепах, павлинов, хорьков, енотов и до смерти перепуганных лам. Потом настал черед лисиц, гиен, пантер и леопардов. Выехав из дворцовых ворот, повозки направились вниз, к гавани – никто не знал, как далеко распространится пожар, и местность у моря представлялась всем наиболее безопасной.

Слон и погонщик совершили несколько поездок, доставляя животным воду и корм. Когда у Чоты появилась возможность отдохнуть, Джахан водрузил перед ним корзину со свежими листьями и, оставив его на попечение китайцев-близнецов, вернулся в зверинец. Другим работникам он сказал, что хочет удостовериться, что тот пуст. Но это было правдой лишь отчасти.

Узнав о том, что капитан Гарет покинул пределы империи, Джахан прекратил промышлять воровством. Но, как всякий бывалый вор, он не мог преодолеть власть привычки. К тому же Джахан знал, что во время пожара завладеть чужими сокровищами легко, как никогда. Впрочем, желание поживиться не было единственной причиной, по которой он вернулся в охваченный пожаром дворец. Ему не давала покоя мысль о Михримах. После смерти своего брата Селима она редко посещала дворец. Но Джахан знал: этой ночью его любимая находилась в гареме. Быть может, сейчас бедняжка умирает от страха, наблюдая, как огонь подбирается к ее покоям, думал Джахан, а ее старая больная нянька задыхается в дыму. Нет, он должен удостовериться, что обе женщины в безопасности, а если это не так, то прийти к ним на помощь.

Стражники, стоявшие у ворот, были слишком встревожены, чтобы обратить внимание на какого-то погонщика. За это время пожар успел приблизиться к зверинцу, языки пламени лизали стены розария, снопы искр взлетали в воздух. Подойдя к вольеру для львов, Джахан с удивлением увидел, что его обитатели – две самки и один самец – по-прежнему там. Могучие звери в беспокойстве расхаживали туда-сюда, время от времени оглашая воздух рычанием, словно пытались испугать невидимого врага.

У клетки стоял Олев, как всегда невозмутимый и жизнерадостный.

– Привет, индус! – крикнул он. – Ты зачем вернулся?

– Хотел удостовериться, что мы вывезли всех. Вижу, что это не так. Ты почему оставил своих зверей?

– Да тут такое дело: девчонки перепугались, а парень не желает выходить из клетки. Придется тащить его за хвост. Мне вовсе не хочется, чтобы бедные зверюги превратились в груду углей.

Хохоча над собственной шуткой, Олев, без всякого оружия в руках, открыл дверь вольера и вошел внутрь. Приблизившись к одной из львиц, он принялся уговаривать ее спокойным, ровным голосом. Огромная кошка замерла, вперив в человека взгляд. Укротитель осторожно обвязал вокруг ее шеи веревку, вывел самку наружу и затолкал в деревянную клетку, стоявшую на повозке. Столь же ловко он управился и со второй львицей. Самец провожал подруг напряженным взглядом, глаза его поблескивали в сумраке.

На лбу у Джахана выступила испарина. Он чувствовал, что положение становится по-настоящему опасным. На востоке занимался рассвет. Лицо Олева стало сосредоточенным, ноздри его слегка подрагивали, губы были плотно сжаты. Теперь он находился в клетке наедине со львом. Веревка, перекинутая через руку укротителя, свисала так небрежно, будто он не знал, что с ней делать. Впервые Джахан наблюдал, как его старший товарищ медлит в нерешительности. Лев издал едва слышное ворчание: он, судя по всему, тоже пребывал в замешательстве. С бешено бьющимся сердцем Джахан схватил дубинку и устремился к клетке.

– Отойди! – рявкнул Олев. – Сказано тебе, не лезь!

Погонщик слона повиновался, затаив дыхание.

– Закрой дверь!

Джахан выполнил и этот приказ. От страха он плохо соображал и не стал спорить. Огненно-рыжие волосы Олева, прежде связанные в конский хвост, рассыпались по плечам. Пот катил с него градом. Смахивая капли пота со лба, укротитель на секунду отвел взгляд ото льва. Зверь тут же испустил угрожающий рык, словно только что заметил Олева, стоящего всего в нескольких шагах, и не узнал в нем человека, который несколько лет подряд кормил его и всячески о нем заботился. Хищник поднял лапу с выпущенными когтями. В следующее мгновение он совершил прыжок.

Олев упал. Лицо его не выражало боли, одно лишь безграничное удивление. То был взгляд отца, которой горько разочаровался в родном сыне. Джахан метался у клетки как безумный, крича и размахивая руками. Вспомнив про дубинку, которую по-прежнему сжимал в руках, он принялся колотить ею по прутьям клетки, надеясь отвлечь внимание зверя. Это ему удалось. Лев подбежал к решетке и уставился на Джахана.

Олев неуверенно поднялся на ноги. Но вместо того чтобы броситься к двери, он сделал шаг в сторону льва, окликая его. Дальше все произошло стремительно, словно в кошмарном сне. Дикий зверь, позабыв про Джахана, набросился на своего укротителя и вонзил клыки в шею Олеву.

Джахан завизжал так дико, что сам не узнал собственного голоса. Он яростно колотил дубинкой по прутьям клетки, но лев даже не взглянул в его сторону. Джахан в отчаянии отбросил ненужную дубинку. Оставалось только молиться, но от ужаса все молитвы вылетели у него из головы. Когда Джахан отважился войти в клетку, Олев лежал в луже крови. Лев, утратив к нему всякий интерес, вернулся в дальний угол. Не сводя с хищника глаз и едва передвигая трясущиеся ноги, Джахан вытащил смертельно раненного товарища наружу. Глаза Олева были открыты, недоуменный взгляд устремлен в пространство, изо рта хлестала кровь. Шея его была исполосована львиными клыками, яремная вена разорвана. Джахан запер дверь клетки. Участь льва его не волновала. Пусть сгорит заживо. Так ему и надо.

Олева похоронили на кладбище, расположенном поблизости от сераля. Лев, к великому сожалению Джахана, уцелел. Пожар не дошел до зверинца, так что все усилия, положенные на то, чтобы вывести животных в безопасное место, были потрачены впустую.

Дворцовая кухня, а также часть гарема и тайная опочивальня сгорели дотла. Архитектору Синану и его ученикам предстояло отстроить их вновь.

* * *

После похорон Олева, на которых присутствовали только работники зверинца и конюхи, в душе Джахана словно что-то надломилось. Им овладели тягостные предчувствия, как будто гибель Олева была предвестницей новых смертей. Пламень гнева тлел в его груди, но злился Джахан не только на льва, растерзавшего его старого друга. Он упрекал самого себя за трусость и нерешительность, досадовал на нового султана, которому было наплевать на гибель верного слуги, сердился на учителя Синана, который продолжал работать как ни в чем не бывало. Джахан гневался даже на всемогущего Бога, обрекающего людей на страдания и ожидающего от них благодарственных молитв. Спору нет, мир, созданный Творцом, прекрасен, но теперь красота только раздражала Джахана. Счастлив человек или же пребывает в скорби, прав он или виноват, мир вокруг остается неизменным и равнодушным. Когда уйдут все, кто живет на земле ныне, солнце будут по-прежнему вставать по утрам, а луна изливать с небес свой серебристый свет. Единственным существом, которое не вызывало у Джахана ни злости, ни досады, был белый слон. Незыблемое спокойствие Чоты действовало на него благотворно, и он старался проводить со своим питомцем как можно больше времени.

Гнев был не единственным чувством, разъедающим душу Джахана. Им овладели амбициозные притязания, которых он не знал прежде. Какая-то часть его существа страстно желала избавиться от власти Синана, который сделал его своим учеником, султана, который видел в нем лишь погонщика, и самого Аллаха, который создал его слабым и ничтожным человеком. Но сильнее всего Джахан жаждал избавиться от власти Михримах, женщины, которая все эти годы заставляла его безмолвно страдать от несчастной любви. Теперь Джахан много работал и мало говорил. Вот в каком настроении он пребывал, когда учитель Синан и трое других учеников прибыли во дворец, дабы исправить последствия пожара.

* * *

– Мы возведем на берегу новые бани и павильоны, – сообщил Синан. – Гарем и тайная опочивальня также нуждаются в серьезной перестройке. Мы расширим эти помещения и сделаем их более удобными. Но помните, все наши новшества должны отвечать общему духу дворца. – Он помолчал и добавил: – Я хочу, чтобы каждый из вас составил свой план. Тот, чья работа покажется мне наиболее удачной, и станет моим главным помощником.

Джахан был удивлен, услышав это. До сих пор учитель не делал ни малейших различий между своими учениками. Он относился к ним так, будто все они обладали равными способностями, хотя это и не соответствовало действительности. Но теперь Синан захотел, чтобы они вступили друг с другом в состязание. Джахан понимал, что должен стремиться выйти из этого состязания победителем, но сердце его оставалось равнодушным. Тем не менее он принялся за чертежи. Правда, в отличие от прочих учеников, которые устроились в саду, в тени деревьев, Джахан отправился в сарай, чтобы работать в обществе Чоты.

Несколько дней спустя зодчий пожелал срочно поговорить с Джаханом. Он протянул ему несколько свитков – то были чертежи и рисунки, которые ученики выполнили к тому времени.

– Посмотри и скажи, что ты об этом думаешь.

Джахан принялся рассматривать рисунки, не зная, кому из его товарищей они принадлежат. Разумеется, он сравнивал их с собственными эскизами. Судя по всему, из всех четверых лишь он один предложил полностью снести старые бани и построить новые, в задней части гарема. Хотя Михримах больше не жила в серале, создавая свой план, он по-прежнему думал о ее удобствах. Чем дольше Джахан смотрел на рисунки, тем явственнее узнавал манеру каждого из своих товарищей: смелые, решительные линии Давуда, легкую, летящую руку Юсуфа, тщательные, скрупулезные штрихи Николы.

– Ну и каково твое мнение? – осведомился мастер.

Смущенный Джахан перечислил достоинства каждого из представленных планов.

– Я знаю, в чем их сильные стороны, – сказал на это Синан. – Укажи мне на слабые.

– Вот в этом чувствуется поспешность, – произнес Джахан.

Ткнув пальцем в другой рисунок, он заметил, что тот лишен самобытности, ибо автор его слишком прилежно копирует своего учителя.

– А как насчет этого? – поинтересовался зодчий, указывая на свиток с его собственным проектом, а затем добавил: – Мне по душе, что автор этого плана заботится об обитателях гарема и пытается сделать их жизнь более комфортной.

Щеки Джахана вспыхнули от удовольствия. Однако он счел нужным возразить:

– Но он мало думает о том, как вписать новые постройки в существующее окружение. Ему не удалось достичь гармонии между старым и новым.

В глазах Синана заплясали веселые искорки. Он указал на последний свиток:

– А что скажешь об этом?

– Тут все продумано с большим тщанием. Автор уважительно отнесся к старому зданию и расширил его, соблюдая гармоничные пропорции.

– Все верно. Я хотел бы только знать, почему на твой проект, который, вне сомнения, является лучшим, во дворце не обратили внимания.

На лицо Джахана набежала тень.

– Это мне неведомо, учитель.

– У твоего плана есть лишь один изъян. Мы возводим здания не в пустом пространстве. Ты об этом забыл. Поэтому, как ты сам признал, тебе не удалось достичь гармонии между старым и новым, отразить в своих постройках дух сераля.

В результате главным помощником учителя стал Юсуф. Узнав об этом, немой до ушей залился румянцем, а на губах его заиграла застенчивая улыбка. Юсуф вперил взгляд в землю, словно хотел провалиться сквозь нее от смущения. Что до Джахана, то он извлек из этого случая важный урок. Он осознал, что достиг переломной поры и отныне лишь от него самого зависит, будет ли его талант развиваться далее или же зачахнет. Давуд, Юсуф или Никола ни в коей мере не являются его соперниками. Единственный соперник Джахана – он сам.

* * *

Все лето они занимались перестройкой и расширением пострадавших от пожара зданий. На строительстве царила непривычная тишина. Рабочие не вели между собой разговоров, не обменивались шутками, не смеялись, не покрикивали друг на друга. В полном молчании они таскали доски, закрепляли шкивы, ели в обеденный час похлебку. Даже когда несколько десятков человек, натирая ладони тросами, устанавливали огромную мраморную колонну, не слышно было возгласов: «Аллах, Аллах». Если работа шла хорошо, десятники воздерживались от похвал, если же дело стопорилось, не позволяли себе громогласных упреков и ругательств. Даже грохот топоров и визг пил, казалось, были не такими оглушительными, как обычно. Люди двигались, словно бесшумные тени, и возникало впечатление, будто бы все они только что очнулись от тяжкой дремоты. Близость султана Мурада повергала всех в трепет.

В течение этих нескольких недель Джахан познакомился с дворцовыми слугами, которых не знал прежде, и побывал в покоях, куда раньше не заглядывал даже краешком глаза. Дворец представлял собой настоящий лабиринт, хитросплетение залов и коридоров столь сложное, что его можно было сравнить со змеей, проглотившей свой хвост. Всякий, кто оказывался там, ощущал себя таким одиноким, что радовался обществу собственной тени, но при этом дворец был столь многолюден, что обитатели его задыхались от недостатка воздуха. Ныне в серале насчитывалось куда больше жителей, чем во времена султана Сулеймана: возросло и количество наложниц в гареме, и количество стражников у ворот, и число поваров на кухне. Подобно огромной рыбе, которая не ведает чувства насыщения, дворец заглатывал все больше и больше людей.

Закончив с кухней, зодчий Синан и его ученики приступили к перестройке гарема. Наложницы, скрывающиеся во внутренних покоях, разумеется, не попадались им на глаза. Джахан мечтал увидеть если не саму Михримах, то хотя бы какой-нибудь предмет, ей принадлежащий: носовой платок с инициалами любимой, бархатную туфельку, гребень из слоновой кости. Но ничего подобного ему ни разу не встретилось. Однако несколько дней спустя Михримах передала ему записку, в которой говорилось, что они вместе с дадой вернулись в свой особняк. «Завтра в полдень мы будем проходить через Первые ворота», – говорилось в записке.

В назначенный час Джахан, устроившись в ветвях высокой яблони, весь обратился в ожидание. Солнечные лучи раскаляли спелые яблоки, которые никто не осмеливался срывать, ибо они принадлежали султану. Сам же Мурад не имел времени, чтобы заниматься подобными пустяками. Сердце Джахана радостно затрепетало, когда он услышал стук колес. К воротам приближалась карета. Двигалась она очень медленно, или, может быть, так казалось Джахану, для которого каждая секунда превратилась в вечность. Стук его сердца наполнял просторы вселенной. С отстраненностью, неведомой ему прежде, Джахан наблюдал за земными делами. До него доносились шелест листьев, шорох песчинок, шум крыльев бабочки. Он упивался каждой мельчайшей особенностью этого бесконечного мгновения, ибо знал, что оно больше не повторится. Время превратилось в реку. Одинокий и неприкаянный, Джахан стоял на поросшем травой берегу и смотрел на воду. Но вот карета остановилась. Белая ручка, грациозная, как птица, мелькнула в окне, раздвигая занавески. Михримах взглянула вверх и увидела Джахана, примостившегося в ветвях. Лицо ее просветлело, когда она встретила его взгляд, исполненный обожания. Доли секунды хватило дочери Сулеймана, чтобы понять: несмотря на протекшие десятилетия, несмотря на разделяющую их пропасть, несмотря на морщины, покрывшие их лица, и седину, заблестевшую в их волосах, чувство, которое погонщик слона и ученик зодчего питал к ней, осталось неизменным. Джахан не отрываясь смотрел Михримах прямо в глаза; на этот раз он не спешил склонить голову в почтительном поклоне. На щеках женщины заиграл легкий румянец, губы тронула нежная улыбка. Она извлекла пропитанный благовониями платок, лежавший у нее на груди под платьем, и бросила его на землю, зная, что Джахан поспешит поднять этот бесценный подарок.

* * *

Стоял знойный и душный день священного месяца Рамадана. Вследствие поста работа изрядно замедлилась. Джахан не слишком страдал от голода, но жажда была для него невыносима. И не важно, сколько воды он выпивал за сахуром,[30] ибо потом во рту у него все равно было сухо, а язык, казалось, покрывала пыль. Промучившись несколько часов и ощущая, что терпению его настал предел, Джахан отправлялся в садик за кухней, где бил небольшой фонтан. Прополоскав рот, он, конечно, не утолял жажду, но хотя бы избавлялся от привкуса пыли. Иногда случалось, что ученик зодчего глотал несколько капель. Бесспорно, то был грех, который не укроется от всевидящего взгляда Аллаха. Но Джахан надеялся, что Создатель, владеющий всеми водами этого мира, не пожалеет для своего раба одного жалкого глотка.

Однажды, направляясь к фонтану, Джахан заметил впереди какого-то человека, который быстро исчез за кустами. Тем не менее Джахан узнал немого Юсуфа и поспешил вслед за ним. Он решил, что настало самое время выяснить, что тот скрывает.

Юсуф подошел к пруду, где любил купаться Чота. С непроницаемым лицом он уселся на берегу. Поначалу Джахан подумал, что его товарищ тоже хочет тайком утолить жажду. Но немой продолжал сидеть у воды, глядя на свое отражение. Вид у Юсуфа при этом был печальный и подавленный, словно его только что разлучили с человеком, который был для него дороже всех на свете. Джахан наблюдал за ним, не торопясь начинать разговор. Юсуф сидел так неподвижно, что если бы не взгляды, которые он время от времени бросал в сторону стройки, его можно было бы принять за каменное изваяние.

Затем рассеянно, словно во сне, он снял перчатки. Руки у него были белые, нежные, без всяких следов ожогов. «Зачем же он лгал?» – изумился Джахан. А в следующее мгновение произошло нечто еще более невероятное. Юсуф начал мурлыкать песню. Его голос, которого никто никогда не слышал, оказался высоким и мелодичным. Джахан затаил дыхание. Он прекрасно понимал, что случайно столкнулся с чужой тайной, и не представлял, как поступить.

Юсуф смолк. Сообразив, что момент для разоблачения упущен, Джахан решил незаметно скрыться, но неосторожно наступил на сухой сучок. Услышав треск, Юсуф резко повернулся. Взгляд его встретился со взглядом Джахана. На лицо «немого» набежала тень, а губы изогнулись, как у ребенка, который собирается заплакать. Испуг Юсуфа был так велик, что Джахану захотелось подбежать к нему, успокоить и заверить, что он никому не выдаст его тайну. Вместо этого он поспешно повернулся и зашагал в сторону стройки. Остаток дня Джахан пытался выбросить случившееся из головы, но взгляд его непроизвольно устремлялся к Юсуфу. Однако человек, которого все считали немым, упорно ходил с потупленной головой, вперив взгляд в землю.

Вечером, после ужина, Джахан вновь размышлял о странном происшествии. Перед его мысленным взором возник Юсуф, сидевший на берегу пруда. Лицо, лишенное усов и бороды, длинные загнутые ресницы, маленькие руки, изящная поза. В голове у Джахана забрезжила догадка. На следующее утро он подошел к Юсуфу, который чертил что-то на листе бумаги. Когда тот заметил приближающегося товарища, спина его напряглась.

– Нам надо кое-что обсудить, – бросил Джахан. – Пожалуйста, пойдем со мной.

Юсуф послушно последовал за ним. В молчании они отыскали укромное местечко в тени дерева. Оба уселись на траву, скрестив ноги.

Джахан прочистил горло и начал:

– Я всегда тебе завидовал. У тебя большие способности. Неудивительно, что учитель назначил тебя своим главным помощником.

Появление проходившего мимо рабочего, который нес на плечах корзину, полную камней, заставило его замолчать. Когда тот скрылся из виду, Джахан заговорил вновь:

– Но я давно заметил, что ты ведешь себя как-то странно. Я даже подозревал, что ты причастен к несчастным случаям, которые происходили на стройке.

Лицо Юсуфа выразило недоумение.

– Но теперь я понял: ты скрываешь нечто совсем другое. На самом деле ты вовсе не немой. Ты просто не хочешь, чтобы люди слышали твой голос… потому что ты женщина.

При этом заявлении у Юсуфа буквально глаза на лоб полезли. Он или, точнее, она смотрела на Джахана с таким испугом, словно узрела привидение. Губы ее двигались, поначалу беззвучно: голос, скрываемый долгие годы, отказывался ей повиноваться.

– Ты всем расскажешь? – наконец произнесла она.

– Нет, я хотел лишь…

Женщина всплеснула руками и перебила:

– Если ты меня выдашь, мне конец.

Джахан уважительно взглянул на нее и покачал головой:

– Даю слово, что буду молчать.

* * *

Джахан подозревал, что в тайну фальшивого немого посвящен не только он один. Скорее всего, учитель Синан тоже знал правду. Более того, вполне вероятно, что сама идея изначально принадлежала именно ему. Синан пошел на обман, дабы подарить способной девушке возможность обучаться ремеслу архитектора и работать на стройке в окружении сотен мужчин. Но, может, все это лишь его собственные досужие домыслы, а Синан даже и не подозревает, кто скрывается в обличье немого ученика? Джахан долго и тщетно ломал себе голову, а потом решил поговорить с учителем и попробовать прояснить ситуацию.

– Здравствуй, индус, – приветствовал его Синан. – Если хочешь о чем-то спросить, я к твоим услугам.

– Учитель, если это возможно, я хотел бы узнать: по какому принципу вы выбираете себе учеников?

– У них должны быть способности – это главное, что я принимаю в расчет.

– Но в дворцовой школе занимается немало способных юношей. Многие из них прекрасно рисуют и чертят…

– Да, но дело в том, что… – Неоконченная фраза Синана повисла в воздухе.

– Прежде я думал, что мы самые одаренные молодые люди, которых вам довелось встретить. Поразительно, насколько велико было мое тщеславие! Теперь, когда пора юности осталась для меня позади, я понял: хотя каждый из нас не лишен способностей, однако в этих способностях нет ничего из ряда вон выходящего. Вы выбираете отнюдь не самых лучших, а тех, кто… – Джахан замялся, подыскивая подходящее слово. – Тех, кто чувствует себя одиноким… покинутым… неприкаянным.

Прежде чем заговорить, Синан вперил в него долгий пристальный взгляд.

– Да, ты прав. Я выбираю учеников с большой осторожностью. И предпочитаю тех, кто может и хочет обучаться моему ремеслу… и кому некуда больше пойти.

– Но почему?

Синан испустил тяжкий вздох.

– Тебе ведь приходилось плавать на корабле по морю, верно? – (Джахан кивнул, не понимая, к чему клонит зодчий.) – Видел ты когда-нибудь огромных морских черепах, бредущих по берегу? Они упорно движутся вперед, но путь, который черепахи избрали, никуда не ведет. Нужно, чтобы кто-нибудь развернул их в сторону моря, направил навстречу стихии, к которой они принадлежат.

Джахан слушал мастера, и в сознании у него всплыло слово, которое он тщетно пытался подыскать, говоря об учениках Синана: «надломленные». Теперь он понимал, почему учитель остановил свой выбор именно на них четверых. Он сам, Давуд, Никола и Юсуф – все они были надломлены в борьбе с жизненными невзгодами. И все эти годы учитель не только передавал им свое мастерство – он лечил их души.

* * *

Джахан сдержал слово. Он хранил секрет Юсуфа, не открыв его даже Чоте. Ему казалось, что от слона тайна попадет в хаудах, а оттуда перейдет к людям, которым доведется в нем прокатиться. Конечно, все эти измышления были полной ерундой, но Джахан предпочитал молчать. В часы отдыха они с Юсуфом часто уединялись, и вскоре Джахан узнал историю своего товарища. Выяснилось, что в прежней жизни его – точнее, ее – звали Санча.

Жила Санча в испанском городе Саламанка, в большом белом доме, увитом глициниями. Отец ее был знаменитым лекарем, весьма сведущим в медицине. Внимательный и чуткий с больными, с женой и детьми он вел себя строго и требовательно. Больше всего на свете этот человек хотел, чтобы все три сына пошли по его стопам. Своей единственной дочери он тоже пожелал дать образование, так что учителя, приходившие в дом, занимались со всеми детьми. В год, когда девочке исполнилось восемь лет, город поразил чумной мор. Одного за другим страшная болезнь унесла ее старших братьев. Санча осталась в живых, изнывая от сознания собственной вины: ну до чего же несправедливо, что именно ее, а не сыновей, столь дорогих сердцу родителей, смерть решила пощадить. Мать ее, убитая горем, удалилась в монастырь в Вальядолиде. Девочка осталась в опустевшем доме вдвоем с отцом. Она заботилась о нем, но все ее заботы вызывали у отца лишь раздражение. Однако постепенно печаль его притупилась, и лекарь принялся обучать дочь. Конечно, он не учил Санчу медицине, ибо полагал, что женщина по природе своей не способна трудиться на этом благородном поприще. Он занимался с дочкой алгеброй, геометрией, философией, полагая, что начатки этих наук будут для девушки не лишними. Санча оказалась прилежной ученицей, она все схватывала буквально на лету. Поначалу ею двигала не столько жажда познаний, сколько желание заслужить одобрение и любовь отца. Но со временем она ощутила, сколь велика притягательность образования. Через несколько лет отец передал дочери все, что знал сам. У девушки появились другие учителя. Один из них был архитектором, немолодым уже и впавшим в крайнюю нужду. Он познакомил Санчу с основами своего ремесла, а в перерывах между уроками пытался сорвать с ее губ поцелуй.

У отца Санчи было немало друзей, столь же образованных, как и он сам. Среди них были и conversos – принявшие христианство иудеи, и католики, и мусульмане. Город переживал не лучшие времена: в нем царила атмосфера страха и подозрений. Чуть ли не каждый день на главной площади предавали огненной казни еретиков, и ветер разносил по улицам запах тлеющей человеческой плоти. Отец Санчи, здоровье которого начало ухудшаться, сообщил, что через год ей предстоит выйти замуж за дальнего родственника. То был богатый купец, которого девушка ни разу в жизни не видела и к которому заочно воспылала ненавистью. Рыдая, она умоляла отца не выдавать ее замуж, но все ее мольбы были тщетны.

Корабль, на котором Санча отправилась к жениху, был захвачен пиратами. После нескольких мучительных недель, о которых ей не хотелось вспоминать, девушка оказалась в Стамбуле, где ее продали в рабство. Хозяином Санчи стал придворный музыкант, который волею случая был знаком с зодчим Синаном. Музыкант, человек добрейшей души, хорошо обращался с молодой наложницей и даже, уступив ее просьбам, купил Санче карандаши и бумагу. Но обе его жены безжалостно притесняли девушку. Завидуя ее молодости и красоте, они постоянно жаловались мужу, утверждая, что наложница не желает помогать им по хозяйству и проводит время в праздности. Знания и ум Санчи пугали законных супруг, ибо они полагали, что уделом женщины должно быть глубокое невежество. Хотя обе имели возможность осмотреть девушку с головы до пят и удостовериться в том, что тело ее обладает всеми присущими слабому полу особенностями, они то и дело подвергали ее женскую природу сомнению. Санча приняла ислам и получила имя Негриз, но в минуты досуга она рисовала христианские храмы с крестами и колокольнями, и это навлекало на нее новые укоры. Жены музыканта прожужжали ему все уши, описывая эти кощунственные рисунки, однако он ни разу не удосужился взглянуть на них собственными глазами.

Однажды, когда музыкант был в отъезде, злобные женщины выкрали все рисунки и разорвали их в клочья, а несчастную девушку жестоко избили. На счастье Санчи, хозяин вернулся домой вечером того же дня. Вернись он несколькими днями позже, синяки и ссадины на лице Санчи успели бы зажить и судьба ее сложилась бы по-иному. Но теперь, увидав, сколь свирепую расправу учинили над наложницей его жены, он пожелал узнать, был ли их гнев оправдан, и потребовал принести злополучные рисунки. Среди клочков, которые ему предъявили, оказался один нетронутый лист с изображением храма. Музыкант показал рисунок Синану. К великому его удивлению, главный придворный строитель пришел в восторг и пожелал познакомиться с художником. Музыканту пришлось объяснить, что автор рисунка – его наложница, утратившая девственность, но тем не менее прекрасная, как солнечный луч. Он сочтет за честь и благо подарить молодую рабыню Синану, добавил хозяин Санчи. Если он оставит ее в своем доме, его жены затопчут несчастную, как половую тряпку.

Вот так девушка и оказалась в доме главного придворного строителя. С утра до полудня она должна была помогать Кайре, жене Синана, в домашних делах, а в остальное время ей позволено было рисовать и даже пользоваться библиотекой. Вскоре Синан принялся заниматься с ней. Успехи ученицы доставляли ему немалую радость, но он не решался брать девушку с собой на строительство.

В день, когда был заложен первый камень мечети Шехзаде, Санча принялась умолять учителя позволить ей работать вместе с ним. Получив отказ, она схватила ножницы, отрезала свои длинные волосы цвета золотистого янтаря и оставила их у дверей мастера. На следующее утро, выйдя из своей спальни, Синан наступил на шелковистый волосяной ковер и все понял. В тот же день он принес ей мужскую одежду. Когда девушка переоделась и взглянула на себя в зеркало, ее взяла оторопь. Из зеркала на нее смотрел юноша. Главным препятствием был голос Санчи, высокий и нежный. И еще ее маленькие белые руки. Однако проблема была решена, когда она натянула перчатки и обрекла себя на молчание. Синан придумал историю, объясняющую, почему его ученик лишился голоса.

Все это Санча рассказала Джахану, когда они трудились на строительстве мечети Муллы Челеби. Она представляла собой шестиугольное здание, увенчанное полукруглым куполом и окруженное четырьмя островерхими башнями. Оба ученика архитектора сидели на каменной скамье неподалеку от входа.

– Кто-нибудь еще знает правду? – спросил Джахан.

– Кайра, жена мастера.

– И всё?

– Нет, есть еще один человек. Итальянский зодчий Томмазо. Он давно следит за нашим учителем. Боюсь, он слышал мой голос.

Джахан собирался ответить, когда до слуха его долетел легчайший шорох – такой издает ночное животное, скрываясь в зарослях. Джахан резко обернулся, но никого не увидел. Тем не менее он чувствовал: рядом только что кто-то был. С лихорадочно бьющимся сердцем Джахан огляделся по сторонам. В отдалении он увидел нескольких человек. Один из них показался ему знакомым. То был младший брат Салахаддина, чертежника, погибшего во время несчастного случая на строительстве акведука. В памяти тут же всплыли горькие упреки, которые юноша бросил Джахану на кладбище. Джахан знал: тот ненавидит Синана и считает его виновным в смерти брата. Быть может, он пришел сюда с тайной целью отомстить придворному архитектору. А может, эти люди замышляют что-то украсть. Вокруг строительной площадки всегда шныряло множество воров, рассчитывающих поживиться ценным мрамором или плиткой. Не желая попусту пугать Санчу, которой и без того хватало тревог, Джахан ничем не выдал своих подозрений.

– Однажды я видел тебя в обществе Томмазо, – продолжил он прерванный разговор. Тут его пронзила догадка, и лицо его омрачилось. – Он шантажирует тебя, верно? – (Санча молча потупила взгляд.) – Но денег у тебя нет. Чего же он хочет?

– Не денег, – проронила несчастная женщина, теребя пальцами край одежды. – Он потребовал, чтобы я показывала ему чертежи учителя.

Джахан в ужасе взглянул на нее:

– И ты согласилась?

– Все, что я показала ему, – несколько заурядных проектов. Томмазо думает, будто они принадлежат мастеру Синану. На самом деле чертежи сделала я сама.

Губы Джахана тронула улыбка. Он почувствовал, что отныне их объединила истинная дружба, глубокая привязанность, которую, не окажись Юсуф женщиной, вполне можно было бы назвать братской. Тогда он не ведал, что Санча скрывает в своем сердце еще одну тайну, о которой в тот день она сочла за благо умолчать. Понадобились годы, чтобы Джахан проник в этот секрет, придающий слабой женщине сил и мужества. В одинокие ночи, обливая слезами свою подушку, Санча утешалась лишь тем, что единственный человек, которого она любит, спит с ней под одной крышей. Да, он рядом с ней, и тем не менее расстояние между ними непреодолимо. Но он заботится о ней, пусть как отец, а не как любящий мужчина. Мысль об этом согревала бедной женщине душу.

Она была его ученицей и его рабыней. По возрасту она годилась ему в дочери. И все же Негриз-Юсуф, урожденная Санча Гарсия де Эррера, хрупкая женщина, получившая за свою жизнь слишком много имен, всем сердцем любила зодчего Синана.

Больше им с Джаханом не представилось возможности поговорить столь же доверительно. В тот день произошла очередная трагедия. Каменная плита соскользнула с опоры, причинив тяжкие увечья двум галерным рабам и убив любимого десятника Синана Снежного Габриэля.

Печальное происшествие было отнесено к разряду несчастных случаев, однако нельзя было не заметить, что подобные случайности повторяются слишком уж часто и настойчиво.

* * *

– Железо, пребывающее в праздности, покрывается ржавчиной; человек, пребывающий в праздности, впадает в грех, – часто повторял учитель Синан. – Работа – вот единственный способ не свернуть с пути спасения.

Следуя наставлениям мастера, его ученики трудились столь усердно, словно завтра должен был наступить Судный день, на котором им предстояло держать ответ за все содеянное. Они строили мечети, медресе, мосты, бани, больницы, зернохранилища, приюты для бедных и караван-сараи для путешественников, прибывших со всех концов света. Некоторые из этих зданий они возводили по приказу самого султана, другие – по повелению валиде, матери правителя, его жен, дочерей и визирей.

Однако далеко не всегда архитектор Синан работал по заказу сильных мира сего. Порой ему случалось возводить гробницы святых на свои собственные средства. В таких случаях ученики помогали мастеру с особым рвением. А единственной причиной, заставлявшей зодчего взять на себя тяжкий труд, зачастую являлся вещий сон, в котором перед кем-либо из жителей империи представал давно почивший святой. Синан, будучи главным придворным строителем, видел свой долг не только в том, чтобы делать города прекраснее; он воплощал в реальность пророческие видения.

Любой простолюдин – будь то солдат, трактирщик, повар или даже нищий – мог прийти к зодчему и поведать о подобном видении. Почтительно, но настойчиво люди стучались в его дверь. Лица их светились от гордости, ведь они удостоились послания небес. Войдя в дом придворного архитектора, они спешили рассказать ему о своих вещих снах. Как правило, в этих снах им являлся тот или иной святой мученик (или же мудрец) и сетовал, что могила его пребывает в запустении. Порой мученики, лишенные погребального обряда, показывали, где лежат их останки, и просили, чтобы их похоронили должным образом. Иногда героями снов оказывались бродячие проповедники, казненные за ересь и похороненные их тайными последователями.

Так или иначе, мертвые вели себя до крайности настойчиво и нетерпеливо. Те, кого они удостоили своим доверием, – сновидцы, как назвал их Джахан, – заражались их требовательностью. Они не сомневались, что зодчий и его ученики должны бросить все свои дела – даже если они строили мечеть – и выполнить наказ святого. Некоторые даже пытались угрожать.

– Это очень могущественный святой, – говорили они. – Если ты не послушаешься его, на тебя падет проклятие.

Каждую неделю одному из учеников вменялось в обязанность принимать и выслушивать сновидцев. То было нелегкой задачей: определить, кто из них честен, а кто кривит душой, делясь досужими выдумками. В тот четверг был черед Джахана общаться с посланниками святых. Сидя на табуретке, он внимал очередному посетителю, а писец, находившийся в той же комнате, без устали скрипел пером. Все сны, даже откровенно лживые и наполненные несусветной чепухой, непременно записывались. Прежде чем гости приступали к своим рассказам, Синан выходил к ним, радушно приветствовал и сообщал, что его ученик, облеченный особым доверием мастера, внимательно их выслушает. После этого, незаметно подмигнув дежурному ученику, зодчий уходил по своим делам.

Встречи со сновидцами казались Джахану наиболее тягостной из всех лежащих на нем обязанностей. Под пристальными взглядами десятков глаз он чувствовал себя так неуютно, что покрывался испариной. Комната, до отказа набитая посетителями, их непомерными претензиями и ожиданиями, казалась ему тесной и душной.

Странники прибывали отовсюду: из шумных портовых городов и затерянных в горах крохотных деревушек. В большинстве своем то были мужчины самого различного возраста. Иногда приходили даже мальчики, сопровождаемые отцами. Представительницы слабого пола среди сновидцев встречались редко. Если какой-нибудь святой избирал своей посредницей женщину, она смиренно ждала у дверей, пока отец или брат передаст содержание ее сна придворному архитектору.

В тот день Джахану довелось выслушать нескольких крестьян, явившихся с просьбой починить фонтан, который снабжал их деревню водой еще со времен Византийской империи. Кади, к которому они обращались прежде, не счел нужным помочь их беде. Но недавно одному из жителей деревни, меднику, явился во сне некий могущественный святой, пребывающий в великом гневе. Он поведал, что в земле под фонтаном лежат останки дервишей-суфиев. Пока фонтан работал, души дервишей пребывали в мире. Но теперь, когда вода иссякла, они не знают покоя. Поэтому фонтан необходимо починить как можно скорее.

Вечером, когда Джахан излагал учителю все, что услышал за день, Синан обратил на эту историю особое внимание.

– Но, учитель, можем ли мы быть уверены, что они говорят правду? – возразил Джахан.

– Людям необходима вода: это истина, не подлежащая сомнению, – последовал ответ. – Все остальное не так уж важно.

Они восстановили фонтан, прочистив протоки, по которым вода поступала из горных источников. Радость селян не знала пределов, да и Синан тоже был доволен.

Вскоре после этого в его дом явился некий мельник. Он сообщил, что, перемалывая зерно на своей мельнице, слышит пение. Поет женский голос, пленительный и благозвучный. Испугавшись, что это происки джиннов, он оставил мельницу и отправился в холмы. Но на следующее утро его разбудил все тот же нежный голос, хотя перед тем, как лечь спать, мельник бросил через левое плечо щепотку соли и трижды плюнул в огонь. Деревенский старейшина посоветовал ему читать перед сном Коран. Он так и сделал. Ночью ему явилась женщина, лицо которой испускало такое яркое сияние, словно под кожей у нее скрывался светильник. Роскошные белокурые волосы рассыпались по плечам. Она не открыла своего имени, однако поведала, что по приказу валиде, матери султана, ее задушили, а тело бросили в море, привязав к ногам камень. С тех пор неприкаянная душа ее бродит по земле в поисках тела. Не так давно в сети бедному рыбаку попался черепаховый гребень, выпавший из ее прически, сказала утопленница. Не зная, как поступить с этой безделушкой, рыбак положил гребень в шкатулку и забыл про свою находку. Несчастная женщина попросила мельника отыскать гребень и похоронить его вместо ее останков. Когда у нее появится могила, она обретет успокоение.

– Почему же утопленница не обратилась напрямую к рыбаку? – недоверчиво спросил Джахан.

– Откуда мне знать, – пожал плечами мельник. – Я знаю только, что рыбак этот живет в Румелии, неподалеку от крепости. Дом у него голубой, как яйца малиновки.

– Значит, ты был у него?

– Конечно нет, эфенди. Все это рассказала мне она, та женщина. Я человек бедный, жена болеет, сыновей нет, так что заменить меня на мельнице некому. Сам я не могу отправиться в такую даль.

– Я тоже, – покачал головой Джахан. – У меня много работы здесь.

Разочарованный взгляд мельника пронзил собеседника насквозь, подобно пылающей стреле. Но на этом дело не кончилось. Когда Джахан изложил историю мастеру, тот, к великому удивлению ученика, приказал ему отправиться в дом рыбака и выяснить, что к чему. И вот на следующее утро Джахан двинулся в путь – по обыкновению, верхом на слоне.

Найти дом рыбака не составило труда, а вот вступить с ним в разговор оказалось невозможно. Стоило взглянуть на его сжатые губы, давно не знавшие улыбки, в его настороженно посверкивающие глаза, как становилось ясно: душа этого человека зачерствела и покрылась жестким панцирем. На то, что рыбак сам отдаст гостю гребень, рассчитывать было нечего. В голове у Джахана созрел иной план. Удалившись от дома рыбака на достаточное расстояние и оказавшись среди холмов, он приказал Чоте остановиться, спрыгнул, а слона привязал к стволу ивы, которую тот при желании мог без особых усилий вырвать с корнем.

– Подожди, я скоро вернусь, – сказал Джахан и быстро зашагал по дороге назад.

Стараясь двигаться бесшумно, как мышь, он прокрался во двор рыбака и проскользнул в сарай, насквозь пропахший рыбой. Там стояло несколько ящиков, но ни в одном из них гребня не обнаружилось. Джахан уже собирался уходить, когда взгляд его упал на корзинку на полу. Дрожащими руками он принялся перебирать ее содержимое. Потрескавшийся черепаховый гребень, украшенный янтарем, лежал на самом дне. Джахан сунул его в карман и метнулся к дверям.

К счастью, Синан так никогда и не узнал, каким образом его ученик раздобыл необходимую вещь. Когда Джахан вернулся со своим трофеем, мастер сказал:

– Мы должны помочь душе той женщины обрести покой. Как у всех мертвых, у нее должна быть могила.

– Но неужели вместо мертвого тела мы положим в могилу гребень? – спросил Джахан.

– Почему бы и нет? Ведь это все, что от нее осталось, – последовал ответ.

Синан и его ученики вырыли глубокую яму под тутовым деревом. Опустили туда гребень. Забросали могилу землей и прочли погребальные молитвы. Таким образом, женщина, явившаяся мельнику во сне, – существовала она в реальности или нет – наконец-то обрела пристанище. На могильном камне высекли надпись:

Помолитесь о душе той, чье имя забыто людьми,

Аллах не лишил ее своей любви. Он помнит все имена.

* * *

Весной 1575 года главный придворный астроном Такиюддин стал посещать дом архитектора Синана чаще, чем прежде. Хозяин и гость удалялись в библиотеку, где беседовали часами. В воздухе носился аромат ожидания, явственный, словно запах свежеиспеченного хлеба. И аромат этот так волновал двух мудрых пожилых мужей, что они вновь ощущали себя юношами.

А надо вам сказать, что главный придворный звездочет и главный придворный строитель всегда питали друг к другу уважение. Такиюддин неизменно присутствовал на церемониях освящения мечетей, возведенных Синаном. Как и Синан, он был чрезвычайно сведущ в математике и порой помогал зодчему делать измерения и расчеты. И архитектор, и астроном свободно изъяснялись на нескольких языках: турецком, арабском, персидском, латинском, оба немного знали итальянский. На протяжении многих лет они обменивались книгами и идеями, а может, как подозревал Джахан, и делились друг с другом сокровенными тайнами. Их объединяла не только любовь к числам и математическим законам, но и любовь к своему делу. Оба непоколебимо верили, что у человека имеется лишь один-единственный способ отблагодарить Аллаха за те способности, что Он ему даровал: трудиться, не жалея сил.

Но несмотря на то, что у них было немало общего, трудно было найти двух более несхожих людей. Такиюддин был человеком, одержимым страстями. На лице его, как в открытой книге, можно было прочесть обо всех чувствах, живущих в его сердце. Когда в душе звездочета царила радость, глаза его блестели и светились. Пребывая в задумчивости, он столь яростно перебирал четки, что нить не выдерживала и лопалась. Страсть астронома к знаниям была так сильна, что, по слухам, он подкупал нищих бродяг, которые раскапывали могилы и приносили ему для изучения мертвые тела. На вопрос, почему он так интересуется строением человеческого тела, Такиюддин давал неизменный ответ. «Бог, творец всего сущего, одновременно создавал бескрайний космос, населенный звездами, и малый космос человеческого тела, – говорил он. – Поэтому и познавать эти творения следует одновременно». Больше всего на свете придворного астронома огорчали людское невежество, косность и надменность улемов, с которыми ему нередко приходилось вступать в споры. Неугасимый огонь духа полыхал в этом человеке с такой ослепительной яркостью, что его друзья подчас опасались, как бы огонь этот не сжег Такиюддина изнутри. Неизменная пылкость звездочета составляла резкий контраст с хладнокровием Синана, которому никогда не изменяло самообладание.

Но в последнее время Синан тоже казался возбужденным и даже обеспокоенным. По обыкновению, зодчий целыми днями читал или занимался своими чертежами, но рассеянный взгляд его часто устремлялся в окно, чего не случалось прежде. Несколько раз Джахан слышал, как учитель спрашивает у слуг, не приносили ли ему письмо из дворца.

Долгожданный посланник прибыл в среду, когда все четверо учеников работали в доме мастера. Под их любопытными взглядами Синан взломал печать и пробежал взглядом письмо. Непроницаемое лицо его смягчилось, в глазах вспыхнула радость.

– Мы будем строить Обсерваторию! – сообщил он.

Да, им предстояло построить дом, откуда люди будут вести наблюдения за бескрайними просторами Вселенной. Это сооружение должно было превзойти высотой все прочие здания Востока и Запада. Когда они завершат свой труд, астрономы со всего мира съедутся в Стамбул, дабы совершенствовать здесь свои познания. Султан Мурад обещал оказывать всяческую помощь и поддержку Такиюддину, одержимому одним желанием: во всех подробностях изучить невидимый купол Мироздания.

– Благодаря нашему труду людям проще будет постичь законы Вселенной, – изрек Синан.

– Но какое нам дело до законов Вселенной? – спросил Давуд.

– Знание, илм, подобно повозке, которую тащат несколько лошадей, – ответил на это учитель. – Если одна из лошадей пойдет быстрее, другим тоже придется ускорить шаг, дабы поспевать за ней. В результате путешественник, алим, окажется в выигрыше. Открытия, сделанные в одной сфере, способствуют более глубокому постижению всех прочих. Поэтому архитектура должна дружить с астрономией, астрономия – с математикой, арифметика – с философией и так далее. И вот еще что, – помолчав, добавил Синан. – Обсерваторию будете строить именно вы. Конечно, я буду рядом. Но на вас четверых лежит главная ответственность.

Ученики недоверчиво посмотрели на мастера. Под его руководством им доводилось возводить самые разные здания, но никогда прежде они не работали самостоятельно.

– Учитель, вы оказали нам великую честь, – произнес Никола. – Наша благодарность не знает границ.

– Да облегчит Аллах ваш путь, – кивнул Синан.

В течение следующих недель ученики работали над своими проектами и показывали их мастеру. Под строительство Обсерватории был выделен участок на одном из холмов в Тофане. Ученики проводили там пробы почвы, определяя степень ее влажности. Они действовали объединенными усилиями, хотя по-прежнему видели друг в друге соперников – каждому хотелось заслужить особое одобрение мастера и стать его любимчиком. Однако перспектива самостоятельной работы так воодушевляла их, что ревность отступила на второй план.

Такиюддин чувствовал себя самым счастливым человеком в Оттоманской империи. Утратив покой и сон, он проводил на строительной площадке целые дни напролет, засыпая учеников архитектора вопросами, которые казались им совершенно бессмысленными. Более всего на свете астроном теперь боялся умереть, не дождавшись, пока Обсерватория будет построена. Наделенный от природы слабым сложением, Такиюддин был подвержен многим недугам и молил Аллаха лишь об одном – продлить его дни и даровать ему возможность увидеть, как осуществится мечта всей его жизни.

А со всех концов империи уже свозили инструменты, необходимые для астрономических наблюдений, а также книги и карты звездного неба, которым предстояло храниться в библиотеке Обсерватории. Библиотека располагалась на верхнем этаже, куда вела винтовая лестница. Просторное, круглое, залитое светом, проникающим сквозь множество окон, помещение это особенно нравилось Джахану. Он гордился тем, что приложил руку к созданию храма науки.

Во время работы Джахан ближе познакомился с Такиюддином. Он узнал, что главный придворный астроном родился в Дамаске, а учился в Наблусе и Каире. Придя к выводу, что Стамбул – город, где астрономия пребывает в наибольшем почете, ученый решил обосноваться именно здесь. Благодаря успехам, которых он добился в своей науке, он стяжал почет и славу, получив звание главного придворного астронома. Ему даже удалось убедить султана в том, что придворная обсерватория является для города насущной необходимостью. Это, конечно, не означало, что все приближенные султана разделяли подобное мнение. Такиюддин относился к числу людей, неизменно возбуждающих пылкую любовь и столь же горячую ненависть; у него хватало преданных друзей, но и заклятых врагов было ничуть не меньше.

Придворный звездочет не сомневался, что, используя открытия математика Джамшида Аль-Каши и взяв на вооружение инструменты, усовершенствованные Насиром ад-Дин ибн-Туси, он сумеет развить достижения Самаркандской обсерватории, построенной Улугбеком, выдающимся астрономом, математиком и правителем.

– Еще два столетия назад, – говорил Такиюддин, – лучшим умам удалось постичь многие тайны Вселенной. Но, увы, свершения тех ученых были позабыты. Ценнейшие знания оказались потерянными для будущих поколений. Достойно сожаления, что человечество зачастую пренебрегает сокровищами мудрости и втаптывает в землю драгоценные камни, которые первооткрывателям удалось извлечь из бездонных недр Мироздания. Меж тем бережливая память – столь же необходимое условие познания, как и жажда новых открытий.

Такиюддин часто упоминал имя Тихо Браге – звездочета, живущего где-то в землях франков. Произошло удивительное совпадение: как раз в то время, когда был заложен фундамент будущего храма науки в Стамбуле, в далекой Дании, на острове Вен, началось строительство Ураниборга – обсерватории, в которой предстояло работать Браге. Оба ученых мужа видели друг в друге не соперников, но соратников и обменивались письмами, исполненными взаимного уважения и приязни.

– Мы оба служим одной возлюбленной, – сказал как-то Такиюддин.

– О чем вы, эфенди? – не понял Джахан.

– Астрономия, наука о звездном небе, – вот та возлюбленная, что безраздельно царит в наших сердцах. К сожалению, любовь наша не вечна, ибо мы смертны. Но после нашего ухода астрономии будут служить другие ученые.

После того как все необходимые инструменты заняли почетные места на кованых железных подставках, Такиюддин разъяснил ученикам зодчего, для чего именно предназначены все эти диковины. Джахан с удивлением разглядывал астрономические часы с тремя циферблатами, выполненными с большим искусством и великим тщанием. В задней комнате стояло несколько водяных насосов различного размера. Звездочет пояснил, что они не имеют ни малейшего отношения к изучению небесного свода, просто он интересуется также и механикой и насосы – еще один предмет его увлечения. Наверху находилась массивная дхат аль-халяк – астролябия с шестью кольцами. Этот прибор необходим для определения широты и долготы, сказал Такиюддин. Был здесь и гномон – вертикальный стержень, позволяющий по наименьшей длине его тени в полдень определить угловую высоту Солнца. Длинные куски дерева, казавшиеся ученикам зодчего совершенно бесполезными, как выяснилось, были предназначены для измерения параллакса Луны. Устройство с медным кольцом применялось для определения азимута звезд; рядом с ним стоял прибор, с помощью которого высчитывалась долгота светового дня. Джахану особенно понравился секстант, измеряющий высоту Солнца над горизонтом.

В каждой комнате они знакомились с инструментом, помогающим постичь еще одну тайну небесного свода. К небесным телам, как и ко всем прочим вещам и явлениям, существующим в этом мире, необходимо подобрать верный ключ, пояснил придворный астроном. Сейчас он занимался изучением двух ярчайших звезд – Венеры и Альдебарана. Последнее название так понравилось Джахану, что он твердил его про себя, словно стихотворную строчку.

В отличие от сверкающих новизной инструментов, почти все книги и рукописи в библиотеке, напротив, поражали своей древностью. Такиюддин показал ученикам зодчего многочисленные сочинения по геометрии, алгебре и физике. Его очень обрадовал недавний указ султана, адресованный главному кади Стамбула. Согласно этому распоряжению, всем людям, владеющим научными трактатами по астрономии и геометрии, предписывалось передать их в придворную обсерваторию.

«Изыми у владельцев книги по сим наукам и передай их моему досточтимому астроному Такиюддину, дабы тот, под моим покровительством и с моего одобрения, мог продолжать свои драгоценные изыскания», – говорилось в указе.

* * *

Церемония открытия Обсерватории была поистине великолепна. День выдался погожий, солнце сияло в безоблачном синем небе. Тем не менее в воздухе веяло прохладой и свежестью – казалось, что и зима и лето пожелали присутствовать на столь грандиозном событии. Даже чайки, кружившие в небесной вышине, в этот день воздержались от своих пронзительных криков. Ласточки купались в мраморных фонтанах, журчавших во внутреннем дворе. Запах мирры, испускаемый халатами и бородами собравшихся, смешивался со сладким ароматом халвы, которой, по приказу Такиюддина, угостили всех рабочих, трудившихся не покладая рук, чтобы завершить строительство к назначенному сроку.

Синан, облаченный в высокий тюрбан и шелковый халат цвета корицы, тоже присутствовал на церемонии. Пальцы его правой руки беспрестанно двигались, перебирая невидимые четки. Ученики стояли чуть позади учителя, стараясь, чтобы обуревавшая их гордость не слишком бросалась в глаза. Конечно, первым делом были вознесены молитвы о здоровье и благоденствии султана Мурада, мудрого и просвещенного правителя, выделившего деньги на строительство. Затем помолились также и о том, чтобы главный придворный астроном, для которого была воздвигнута Обсерватория, достиг на своем поприще успехов. Но ученики архитектора знали: в том, что заветная мечта ученого стала реальностью, есть немалая доля и их собственных заслуг. Конечно, учитель наблюдал за их работой, но они четверо имели полное право назвать Обсерваторию своим детищем. И теперь, когда ученики Синана глядели на это детище, сердца их переполняло ликование. То было их творение, их попытка украсить мир, созданный Аллахом и принадлежащий лишь Ему одному.

За стенами Обсерватории собралась целая толпа зевак; ветер доносил их возбужденные голоса. Чужеземные посланники с любопытством глядели по сторонам; купцы прикидывали, можно ли извлечь из Обсерватории какую-нибудь выгоду; паломники бормотали молитвы; нищие клянчили милостыню; воры-карманники высматривали, чем бы поживиться; дети, сидя на плечах отцов, во все глаза таращились на огромный дом, откуда солнце, луна и звезды видны как на ладони.

Такиюддин, высокий и прямой, облаченный в белоснежный халат, стоял посреди внутреннего двора. Утром торжественного дня в его присутствии была принесена благодарственная жертва – сорок баранов и сорок коров. Мясо их раздали бедным, но капли крови жертвенных животных до сих пор алели на лбу у придворного звездочета. Справа и слева от Такиюддина стояли двадцать четыре астронома, лица их светились от радости.

Внезапно воцарилась полная тишина. Почтительный шепот, подобно волне, прокатился по толпе зевак. Прибыл султан Мурад. Едва люди расслышали топот копыт, свидетельствующий о приближении султанского кортежа, как благоговейный трепет, подобно мощному порыву ветра, проник во внутренний двор, заполнив собой пространство. Тень Всемогущего Бога на земле явился, дабы почтить своим присутствием церемонию открытия грандиозного храма науки, подобного которому не было во всем мире. Когда султан и его свита заняли свои места, имам-суфий принялся читать молитву. Голос его был звучен и нежен одновременно.

– Да пребудет с нашим великим султаном милость Аллаха!

– Амин! – хором подхватила толпа, смакуя это слово, словно лакомый кусочек.

– Да пребудет милость Аллаха с нашей великой империей! Да не оставит нас милосердный Аллах своей помощью и наставлениями во всех наших благих деяниях, а когда мы покинем сей мир, да позволит Он нам примкнуть к сонмищу тех, кто беспорочно завершил свой земной путь. Да пребудет благорасположение Аллаха над сим домом! Да благословит нас Аллах постигнуть секреты неба, кое служит Ему обителью.

– Амин!

Джахан внимал словам суфия, а взгляд его скользил по лицам улемов, религиозных старейшин, присутствующих на церемонии. Ходили слухи, что шейх-уль-ислам, которому было предложено возглавить общую молитву, ответил отказом. Джахан вперил в него внимательный взгляд: шейх-уль-ислам выглядел совершенно безучастным, взгляд его был спокоен, как стоячая вода в пруду. Неожиданно губы этого человека изогнулись, словно он отведал чего-то горького. Все вокруг были так поглощены молитвой, что никто, кроме Джахана, не заметил этого. Но Джахан осознал зловещий смысл этой мимолетной гримасы, и сердце его сжалось от дурного предчувствия.

В одно мгновение – краткое, словно полет ринувшегося на добычу ястреба, – Джахан понял: на самом деле все далеко не так безоблачно, как это может показаться со стороны. Он интуитивно почувствовал, что и Синан тоже разделяет его опасения – об этом свидетельствовали беспокойные движения пальцев учителя. А вот Такиюддин, пребывавший от счастья на седьмом небе, не чувствовал близкой опасности.

Впоследствии Джахан вновь и вновь воскрешал в памяти тот день. Синану редко доводилось иметь дело с улемами, однако он не сомневался: Обсерватория вызывает у религиозных старейшин глубокую неприязнь. Такиюддин, напротив, сталкивался с улемами чаще, чем кто-либо другой. Помимо всего прочего, он исполнял обязанности судьи, теолога, муваккита – хранителя времени – и учителя в медресе. Но тревога, пронзившая сердца архитектора и его ученика, обошла главного придворного звездочета стороной. Возможно, размышлял Джахан, близость порой порождает слепоту, а расстояние способствует прозорливости.

* * *

Такиюддин работал над трактатом о небесных телах, который сам он называл зидж. В этом труде говорилось о расположении Солнца, Луны и звезд, об орбитах, по которым они движутся, и о расстояниях, отделяющих их друг от друга. На это исследование ушли многие годы его жизни, говорил придворный астроном, но когда трактат будет завершен, он станет бесценным руководством для желающих постичь бесконечность.

– Зидж – это карта, – пояснял Такиюддин. – Карта Мироздания.

Он поведал ученикам архитектора, что в древние времена некий язычник по имени Аристотель – то был муж великой учености, передавший свои знания Александру Великому, – утверждал, что Земля является центром Вселенной и пребывает в неподвижности, в то время как все прочие небесные тела вращаются вокруг нее. Наша Вселенная состоит из нескольких сводов и орбит, считал он. Аристотель не сомневался, что со временем астрономы сумеют определить количество планет, которые совершают свой бесконечный путь в небесах над нашими головами.

– Эфенди, а вам удалось сосчитать эти планеты? – заинтересовался Джахан.

В тот день, последовавший вскоре за церемонией открытия Обсерватории, они с Давудом решили навестить главного придворного астронома.

– Да, их восемь, – последовал уверенный ответ.

Разумеется, Творец не случайно остановился именно на этом числе, пояснил Такиюддин. Весь миропорядок: просторы Вселенной, форма Земли и небесных тел, траектории движения планет – устроен Богом с величайшим разумением. Человеку следует изучать законы сей божественной гармонии и размышлять над ними. Чем больше говорил Такиюддин, тем сильнее он воодушевлялся. Даже столь могучий ум, как Аристотель, впал в заблуждение, сообщил он. Центром Вселенной является Солнце, а вовсе не Земля. Остальные небесные тела вращаются вокруг этого огромного огненного шара, и орбиты их представляют собой абсолютно правильные круги. Астроном показал Джахану книгу, в которой, по его словам, приводились неопровержимые доказательства вышесказанного. Джахан открыл первую страницу, пробежал глазами строки, написанные по-латыни. Автором сего трактата был некий Коперник. Это странное имя главный придворный астроном произносил с таким трепетом, что оно звучало как заклинание.

– Сей великий муж никогда не был женат, – сообщил Такиюддин, поглаживая переплетенный в кожу фолиант, словно живое существо. – Он вырастил детей своей сестры, но своих собственных никогда не имел.

– Почему же он не женился? – полюбопытствовал Давуд.

– Это известно одному Богу, – пожал плечами звездочет. – Полагаю, он не захотел никого обрекать на печальную участь. Женщине трудно смириться с тем, что ее супруг более всего на свете любит звездное небо.

Давуд и Джахан переглянулись, одновременно подумав об одном и том же. Хотя Такиюддин был женат, почти все ночи он проводил в Обсерватории. Возможно, говоря о Копернике, этот человек имел в виду и себя, хотя ученики архитектора не отважились спросить, так ли это.

Поблагодарив астронома и его помощников и простившись с ними, Давуд и Джахан вышли на улицу. Стоило им ступить за порог, как обоих поглотил туман, густой и зловещий. Двигаясь чуть ли не ощупью, подобно двум слепцам, они отыскали Чоту, забрались ему на спину и медленно, очень медленно двинулись к городу.

Едва слон сделал несколько шагов, Джахан ощутил неодолимое желание оглянуться. Туман творил чудеса. Обсерватория, состоявшая из двух высоких зданий, растворилась в нем полностью. Сквозь молочно-белую пелену не проглядывал даже огонек освещенного окна. В это мгновение Джахану показалось, что Обсерватория – это всего лишь плод его воображения, а речи, которым он внимал под ее крышей, не более чем галлюцинация.

* * *

Как-то раз, в ненастный ветреный день, вернувшись с работы (Джахан на шее слона, а мастер и прочие ученики – в хаудахе), они увидели во внутреннем дворе Такиюддина, лицо которого выражало величайшую озабоченность. Джахан давно не навещал главного придворного астронома и был поражен произошедшей с ним переменой. Воодушевление, сиявшее во взгляде ученого после открытия Обсерватории, погасло, и ныне Такиюддин казался изможденным стариком. Обменявшись приветствиями, звездочет и архитектор удалились в один из садовых павильонов, обвитых плющом. Ученики напряженно прислушивались к долетавшим оттуда встревоженным голосам.

Не смея подойти ближе и не желая стоять на ветру, Джахан и его товарищи отправились на кухню. Несмотря на ворчание повара, они устроились у окна, дабы не пропустить момент, когда учитель выйдет из беседки. Теперь до них не доносились даже отдаленные отзвуки разговора. Все, что им оставалось, – строить собственные предположения и догадки.

– Не сомневаюсь, произошла беда, – пробормотал Давуд.

– Может, им просто нужно что-нибудь обсудить, – возразил Никола, которому не изменяла его привычная невозмутимость.

Астроном привел с собой помощника, молодого звездочета с изрытым оспой лицом и невероятно жидкой бороденкой огненно-рыжего цвета. Ученики Синана окружили гостя со всех сторон, требуя рассказать им, что случилось. Сначала он пытался увильнуть от расспросов, но вскоре понял, что это бесполезно.

– Мой учитель обнаружил комету в созвездии Стрельца, – сообщил астроном.

Джахан бросил взгляд на своих товарищей. Никола выглядел растерянным, Давуд – озадаченным, заглянуть в глаза Санче ему не удалось, ибо взгляд ее был устремлен на дверь. Убедившись, что он не одинок в своем невежестве, Джахан отважился спросить:

– А что такое комета?

Молодой астроном изумленно взглянул на него и пояснил:

– Звезда с длинным хвостом. Огромная-преогромная. Она летит прямо к Земле.

– И что из этого? – поинтересовался Давуд.

– Это вам лучше спросить у учителя.

– Уж конечно, ты тоже неплохо осведомлен, – настаивал Давуд. – Почему ты не хочешь рассказать нам?

– Порой кометы вызывают всяческие катастрофы. Например, землетрясения или наводнения. В одной далекой стране по вине кометы у всех беременных женщин произошли выкидыши. В другом государстве с небес обрушился дождь из трехногих лягушек.

Ошеломленные ученики архитектора лишились дара речи. А молодой звездочет продолжал перечислять бедствия, одно ужаснее другого:

– Как-то раз комета явилась причиной засухи, которая продолжалась семь лет. Другая комета вызвала ураган, столь сильный, что он вырвал с корнем множество деревьев. А те растения, что остались в земле, сожрала саранча.

– Тише, они идут, – подал голос Никола.

Смущенные, словно нашкодившие дети, ученики выбежали в сад, навстречу своим наставникам. Стоило взглянуть на Синана, чтобы понять: тревога, терзавшая сердце Такиюддина, передалась и ему подобно заразе.

– Посмотри-ка, похоже, они уже все знают, – сказал Такиюддин, указывая на учеников.

– Молва летит быстрее кометы, – изрек Синан слегка насмешливым тоном, к которому прибегал, когда хотел выразить недовольство.

– Да, и причина подобной скорости в том, что некоторые люди не умеют держать язык за зубами, – усмехнулся Такиюддин и с отеческим укором взглянул на своего ученика. Тот зарделся румянцем и потупил голову. Астроном негромко добавил: – Впрочем, я тебя нисколько не виню. Вскоре новость узнает весь город.

Ободренный этими его словами, Джахан спросил:

– А чем на этот раз угрожает нам комета, эфенди?

– Сие ведомо одному лишь Аллаху, – последовал ответ. – Нам, простым смертным, не дано проникнуть в Его промысел до той поры, пока Он сам того не пожелает.

По спине у Джахана пробежала дрожь. Ответ астронома, хотя и был весьма уклончивым, поверг его в трепет. Остальные, судя по всему, разделяли его чувства. До этого момента ученики Синана испытывали скорее любопытство, чем страх: опасности, о которых рассказывал молодой звездочет, казались им далекими и невероятными. Теперь они ощутили близость грозной силы, которую невозможно победить людям, даже самым мудрым и могущественным.

Синан был прав: молва распространилась по городу с поразительной скоростью. Несколько дней в Стамбуле только и разговоров было что о комете. Мрачные домыслы и предчувствия, казалось, проникали сквозь трещины в стенах, наполняли расщелины булыжной мостовой, просачивались в замочные скважины, изливались из водосточных канав и отравляли воздух. Вскоре султан объявил о своем намерении собрать заседание дивана, призвав на него визирей, улемов, а также всех вельмож, занимающих важное положение при дворе. На этом совете Такиюддину предстояло дать отчет обо всех возможных бедствиях, которыми было чревато приближение кометы. Узнав, что зодчий Синан тоже приглашен туда, Джахан пришел в чрезвычайное возбуждение.

– Прошу вас, учитель, возьмите меня с собой, – взмолился он.

Синан вперил в него пронзительный взгляд.

– Зачем? Лишь для того, чтобы ты мог удовлетворить свое любопытство? – спросил он.

– Если не хотите взять меня, возьмите любого другого из нас. Мы все строили Обсерваторию и… – Продолжать Джахану не потребовалось.

– Ладно, ты пойдешь со мной, – перебил его Синан. – Давай готовься.

* * *

После полуденной молитвы учитель и ученик отправились во дворец. Как и прочих мужей, получивших приглашение на совет, их провели в Зал собраний. Участников совета было около сорока, многие пришли в сопровождении своих близких или же слуг. Все выстроились по обеим сторонам просторного зала, в центре которого восседал на позолоченном троне султан Мурад.

Ввели Такиюддина. Он опустился на колени, поцеловал край одежды султана, потом поклонился вновь, приветствуя членов дивана, и замер в ожидании, почтительно опустив голову. Десятки глаз были устремлены на главного придворного астронома. В эту минуту никто не пожелал бы оказаться на его месте.

– Главный придворный звездочет, поведай же мудрому султану, что может принести нам комета, каковую ты увидел в небе, – изрек великий визирь Соколлу.

– Если мне будет позволено, я прочту то, что написано в этом свитке, – сказал Такиюддин.

Султан кивнул. Звездочет развернул свиток и принялся читать:

– «Я, Такиюддин ибн-Маруф, удостоенный звания главного придворного астронома, сподобился увидеть в созвездии Стрельца огромную хвостатую звезду, называемую кометой. Подобно тому как некогда сделал великий Насир ад-Дин ибн-Туси, я сверился с картой звездного неба и прибегнул к посредству астрономических приборов. Мне удалось определить, что помянутая комета находится на двадцать шестом градусе долготы созвездия Стрельца и двадцать втором градусе северной широты. Для своих вычислений я воспользовался тремя ориентирами, тремя яркими звездами: это Альдебаран из созвездия Тельца, Альгораб из созвездия Ворона и Альтаир из созвездия Орла. До сего дня я наблюдал за движением кометы, дабы определить скорость и направление ее полета. Результаты своих наблюдений я тщательно записал, дабы ученые астрономы могли пользоваться ими после того, как душа моя отправится в мир иной». – Такиюддин смолк. В зале стояла такая тишина, что можно было расслышать, как пролетит муха. – Последние несколько ночей я провел без сна, – вновь заговорил главный придворный астроном. – Мы с моими учениками по очереди…

– Избавь нас от перечисления того, что делал ты, – перебил его Соколлу. – Мы желаем знать, что делает хвостатая звезда.

Такиюддин тяжело перевел дыхание и обвел глазами комнату, встречая устремленные на него взгляды врагов и друзей. Возможно, в эту минуту он ощущал себя не менее одиноким, чем комета, о которой шла речь. Вцепившись пальцами в свой свиток, астроном принялся читать дальше:

– «Я выяснил, что комету притягивает Венера. Она движется с севера на юг, а хвост ее простирается в восточном направлении. Изучив свойства кометы, а также планеты, притяжение которой она испытывает, я пришел к следующему выводу: в отличие от подобных ей небесных тел, что посещали наш небосвод в давние времена, сия комета имеет благожелательную природу и не причинит нам никаких бедствий».

По залу прокатился гул облегчения. Когда он стих, султан в первый раз за все время подал голос.

– Это хорошо, – изрек он, кивнув головой. – Рассказывай далее.

– Возможно, комета принесет обильные дожди, которые обеспечат нам щедрый урожай, – сообщил астроном.

– А как насчет успехов на поле брани? – осведомился властелин мира.

– Наша армия одержит немало славных побед, о светлейший султан.

По залу вновь прокатилась волна возбужденного гула. Глаза почтенных мужей светились ликованием. На этом совет завершился.

Увы, предсказания Такиюддина не сбылись. Война с Персией принесла империи не триумф, а разочарование. Хотя оттоманская армия одержала победу, потери, которые она понесла, были столь опустошительными, что радоваться этой победе мог лишь безумец. Летом наступила жестокая засуха. В течение нескольких месяцев кладовые пустовали, дети и взрослые страдали от голода. Но самым страшным бедствием стало сильнейшее землетрясение, превратившее несколько городских кварталов в груды развалин. Вскоре после землетрясения в Стамбуле вновь вспыхнула эпидемия чумы. Люди умирали сотнями, городские кладбища были переполнены. Стоны и слезы неслись со всех сторон.

Комета принесла неисчислимые горести не только империи, но и главному придворному астроному, столь жестоко обманувшемуся насчет ее благожелательной природы. Улемы, давно питавшие к звездочету неприязнь, начали плести против него интриги. Заклятый недруг Такиюддина, новый шейх-уль-ислам Ахмед Шамседдин, дождавшись подходящего момента, нанес ему сокрушительный удар.

– Обсерватория – вот главная причина того, что на город обрушились кары небесные, – заявил он. – Разве человеку дозволено проникать взором в небо, сокровенную обитель Творца, и наблюдать за Ним? Нет, Аллах все устроил иначе: это Он, устремив свой взор на землю, наблюдает за человеком, смиренно потупившим глаза. И если люди дерзнут нарушить сей порядок, они неминуемо навлекут на себя заслуженное наказание.

Султан, вняв обличениям религиозных старейшин, приказал снести Обсерваторию с лица земли.

* * *

Услышав страшную новость, ученики архитектора бросились в дом учителя. Не в состоянии вымолвить ни слова, они смотрели вокруг невидящими глазами, словно лунатики, бродящие во сне.

Синан провел целый день в садовой беседке. Возможно, он вспоминал, как еще совсем недавно сидел здесь с Такиюддином и оба они были полны самых радужных надежд. После вечерней молитвы мастер вышел к ученикам и произнес голосом столь мягким, что жестокий смысл его слов не сразу дошел до них:

– Вы построили эту Обсерваторию. Вам же придется ее и уничтожить.

– Но, учитель… – попытался возразить Никола.

Джахан более не мог держать себя в руках. Гнев, копившийся в его сердце со дня смерти Олева, вырвался наружу.

– Так вот почему вы позволили нам строить Обсерваторию, учитель? – произнес он дрожащим от злобы голосом. – Вы знали, что ей недолго суждено простоять.

У остальных учеников глаза на лоб полезли от изумления. Каждому наверняка приходила на ум точно такая же мысль, но никто не ожидал, что у Джахана хватит дерзости сказать об этом вслух.

– Я не знал, какая участь уготована Обсерватории, да и не мог об этом знать, – спокойно ответил Синан. – Неужели ты думаешь, будто я намеренно заставил вас трудиться втуне?

Но Джахан уже не мог остановиться.

– Почему вы не попытались защитить нашу Обсерваторию?! – воскликнул он. – Как вы могли допустить подобное?

Губы Синана тронула печальная улыбка; морщины, бороздившие его лицо, стали глубже.

– Есть вещи, которые находятся в моей власти, и есть вещи, которые пребывают за ее пределами, – сказал он. – Если людьми овладело желание разрушать, я не могу помешать им. Все, что я могу, – продолжать строить.

* * *

Вечером накануне того дня, когда Обсерваторию должны были снести, все разбрелись по дому, не в силах смотреть друг другу в глаза. Учитель поднялся в гаремлик, к своей семье. Никола сидел в мастерской. Давуд куда-то исчез. Санча ушла к себе в комнату, расположенную в задней части дома. Что же касается Джахана, он поспешил в сарай, где его ждал слон. Несчастная кахья, поняв, что ей не удастся собрать всех к ужину, велела слугам разнести по комнатам подносы с едой.

В последнее время Джахану не часто удавалось проводить время наедине с Чотой, и он скучал по своему питомцу. В тот вечер он отпустил помощника, сказав, что позаботится о слоне сам. В глубине души Джахан считал, что никто, кроме него, не в состоянии ухаживать за Чотой как должно. Вспомнив прежние времена, он вытер лужи слоновьей мочи на полу, убрал помет, наполнил водой бочку, из которой зверь пил, насыпал свежих листьев в кормушку. Он вымыл Чоте подошвы: на передних ногах огромные круглые, а на задних – овальной формы и поменьше. Джахан знал, что подошвы у слонов очень нежные и чувствительные, и старался не повредить кожу. Затем он один за другим подстриг, вычистил и смазал бальзамом все восемнадцать когтей своего питомца. Работа на строительных площадках и путешествия по крутым холмам не прошли для Чоты даром. Четыре его когтя треснули, один был почти сорван.

Покончив с ногами, Джахан осмотрел хобот и с радостью удостоверился, что на нем нет ни единой бородавки. Проверил, не завелись ли в хвосте блохи и клещи. За ушами у слонов есть участки мягкой кожи, и там иногда гнездятся вши, которые причиняют им неимоверные страдания. Как ни удивительно, эти громадные звери абсолютно беспомощны перед крошечными паразитами. Вошь, которую трудно разглядеть невооруженным глазом, способна превратить жизнь гиганта в ад. За ушами у Чоты обнаружилось несколько небольших коричневых шишек, но, к счастью, никаких вшей не оказалось. Джахан вымыл слона, проверяя, нет ли у него на спине ран или болячек, а когда тот высох, натер его оливковым маслом. Чота переносил все безропотно, явно наслаждаясь тем, что о нем так заботятся. Джахан тоже получал огромное удовольствие, ухаживая за слоном. Боль, терзавшая его сердце, притупилась, хотя он и догадывался, что вскоре она вернется с прежней остротой. Закончив возиться с Чотой, Джахан отступил на шаг в сторону, любуясь своим питомцем. Слон несколько раз взмахнул хоботом, словно спрашивая, как он выглядит.

– Красавец, просто глаз не отведешь! – заверил его Джахан.

Внезапно сквозь приоткрытую дверь донеслись шаги.

– Оставь здесь! – крикнул Джахан, решив, что это слуга, который принес ему ужин. Но то был мастер Синан. Ученик поспешно вытер руки тряпкой и поспешил навстречу мастеру. – Добро пожаловать, учитель, – сказал он и тут же понял, что приглашать подобным образом зодчего в сарай довольно глупо. – Вы хотите поговорить со мной?

– Да, хочу.

Джахан набросил на копну сена бархатную попону Чоты, устроив что-то вроде сиденья.

– Я и думать не думал, что когда-либо мне придется обратиться к тебе с подобной просьбой, – произнес Синан, усевшись.

– О чем же вы хотите просить, учитель? – поинтересовался Джахан, отнюдь не уверенный, что желает услышать ответ.

– Тебе придется пустить в ход свое искусство. Я имею в виду не мастерство рисовальщика. Речь идет о других твоих навыках, если только их можно так назвать.

Щеки Джахана покрыла бледность. А зодчий, сделав над собой усилие, пояснил:

– Мне известно, что в прежние времена ты не упускал случая присвоить кое-какие безделушки, принадлежавшие другим людям. Я знаю также, что ты уже давно оставил это бесславное занятие.

Джахан едва не сгорел со стыда заживо. Неужели учителю было ведомо, что он промышляет мелким воровством?! Более всего на свете Джахану хотелось провалиться сквозь землю. Но это было невозможно, а отрицать свою вину он счел бессмысленным.

– Да… я… это правда… но я не понимаю… – пробормотал он.

– Чего же тут непонятного, сынок? – пожал плечами Синан. – Я хочу, чтобы ты кое-что украл. – (Джахан изумленно уставился на учителя.) – Завтра, как ты знаешь, Обсерваторию снесут. А там находятся редкие книги и ценные инструменты. Беда разразилась так стремительно, что Такиюддин не успел ничего вывезти. Сейчас двери Обсерватории заперты, и проникнуть туда нельзя. – (Джахан кивнул, начиная догадываться, чего от него хотят.) – Если мы спасем хотя бы несколько книг, это послужит утешением нашему дорогому другу.

– Вы правы, учитель.

– Конечно, ты можешь отказаться, – продолжал Синан, понизив голос до шепота. – Возможно, я совершаю ошибку, толкая тебя на подобный поступок.

– Я сделаю то, о чем вы просите, учитель.

– Помни, сынок, ты подвергаешь себя опасности.

– Воровство – вообще чрезвычайно опасное ремесло, учитель. Если только можно назвать его ремеслом.

Губы Синана тронула задумчивая улыбка. Он смотрел на своего ученика так, словно тот одновременно и огорчал и радовал его.

– Пусть это останется нашей тайной, – сказал Синан.

– Мы разделим ее только с Чотой, – кивнул Джахан. – В отличие от лошади, слон передвигается почти бесшумно. И на нем больше можно увезти.

– Хорошо. Мы поедем на слоне.

– Мы? Вы хотите сказать, что поедете со мной?

– А как же иначе? Неужели я позволю тебе рисковать в одиночку?

Джахан не ожидал подобного поворота событий. Ведь одно дело, если схватят с поличным погонщика слона: его накажут как обычного вора. Но если на месте преступления поймают главного придворного строителя, он потеряет всё: и свою репутацию, и положение при дворе. Семья мастера, его ученики и рабочие – все те, кого он не оставлял своим попечением, лишатся поддержки и опоры. Этого никак нельзя было допустить.

– Учитель, я могу работать только в одиночку, – произнес Джахан непререкаемым тоном. – Иначе ничего не получится.

Мастер пытался уговорить ученика, но тот твердо стоял на своем. В конце концов Синан заявил, что от столь рискованного намерения следует отказаться. Путь назад уже отрезан, возразил Джахан. Теперь, когда учитель заронил ему в душу мысль спасти редкие книги и инструменты, он сделает это во что бы то ни стало. Они еще долго не могли прийти к согласию. То был странный спор. Противники не переступали границ вежливости, но каждый насмерть стоял на своем.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. – Синан махнул рукой, признавая свое поражение. Или выражая Джахану полное доверие?

Так или иначе, он вручил ученику кошелек с деньгами, чтобы тот, столкнувшись с ночным дозором, попытался подкупить стражников. Конечно, стражники могут оказаться неподкупными и схватить его. Но с тем же успехом могут и отпустить, соблазнившись деньгами. Все зависело от воли Провидения.

Заслышав шаги за стенами сарая, учитель и ученик настороженно смолкли. То был мальчик-слуга, принесший поднос с ужином: миска с похлебкой, хлеб, кувшин с водой и тарелка с пахлавой.

– Ешь! – распорядился Синан. – Нынешней ночью тебе понадобятся силы.

Джахан отщипнул кусочек хлеба, обмакнул его в похлебку и принялся жевать. И внезапно спохватился:

– Скажите, учитель, а есть в Обсерватории какая-нибудь вещь, которую мне следует вынести в первую очередь?

Синан как будто ждал этого вопроса.

– Думаю, ты поступишь разумно, если прежде всего попытаешься спасти книги, – ответил он. – Инструменты слишком тяжелые и громоздкие. Постарайся найти зидж: ты знаешь, сколько труда вложил в него наш друг.

«Зидж – это карта звездного неба, на которую были потрачены годы кропотливой работы. Почему же главный придворный астроном не хранил ее у себя дома?» – удивился Джахан. Но вслух ничего не сказал.

Учитель словно прочел его мысли:

– Такиюддин считал своим домом Обсерваторию. Именно там он хранил то, что имело для него наибольшую ценность.

Джахан проглотил несколько ложек супа, а остаток хлеба сунул в сумку, висевшую у него за поясом.

– Я готов, учитель.

* * *

Над городом стояла полная луна – этот небесный фонарь, свидетель вечности. Джахан направил Чоту в сторону Тофаны.

Два высоких здания Обсерватории жались друг к другу, подобно двум гигантам, обнявшимся перед разлукой. Сердце у Джахана болезненно сжалось, когда он подумал, что завтра на этом месте будут валяться лишь груды обломков. Соскочив со спины слона, он прислушался. Все было тихо. Джахан приказал Чоте ждать здесь и угостил его орехами и грушами, которые слон с удовольствием отправил в рот. Джахан захватил с собой несколько мешков, чтобы вынести книги. Трижды поцеловав слона в хобот – он верил, что это приносит удачу, – Джахан направился к воротам Обсерватории.

Сначала он попытался проникнуть в здание через главные ворота, но там висел ржавый замок. Джахан повозился с ним, пустив в ход острый гвоздь, который принес с собой. Ученик архитектора быстро сообразил, что открыть замок не составит труда, а вот повесить его назад целым и невредимым вряд ли удастся. А значит, люди, которые придут сюда завтра утром, стразу догадаются, что ночью в Обсерватории кто-то побывал.

Допустить этого было нельзя. Джахан прокрался вдоль стены. Оба здания были снабжены черным ходом, а поскольку они были соединены крытым переходом, не имело значения, в какую именно дверь проникнет ночной гость. Двери были заперты, но Джахан быстро отыскал то, что ему было нужно: большое круглое окно на нижнем этаже. Зимой Такиюддин жаловался, что окно закрывается неплотно, и просил починить раму, однако просьбу его так и не выполнили – руки не дошли. А когда наступила теплая пора, об окне и вовсе позабыли.

Джахан метнулся к окну, распахнул его и проскользнул внутрь. В Обсерватории стояла кромешная тьма. Джахан этого не ожидал. Он замер в растерянности, не представляя, в какую сторону двигаться. Но вскоре его глаза привыкли к темноте, и он начал различать очертания предметов. Поднявшись по винтовой лестнице, Джахан оказался в библиотеке. Запах бумаги, пергамента, чернил и кожи ударил ему в нос. На полках стояли книги, обреченные на уничтожение. Здесь были тысячи научных трактатов, карт, манускриптов. Джахан в замешательстве скользил глазами по кожаным корешкам. Как понять, какие из книг имеют наибольшую ценность? По каким признакам судить об этом? В первую очередь брать самые древние? Или же спасать труды прославленных авторов?

Джахан бродил вдоль полок, выхватывая книги наугад, и относил их к окну, через которое проникал лунный свет. В этом неровном свете он листал страницы, написанные на латыни, греческом, арабском, иврите, турецком, персидском и прочих языках. Внезапно им овладела досада на самого себя. Зачем он теряет драгоценное время, предаваясь сомнениям? Открыв мешок, ученик Синана принялся запихивать в него все книги без разбора. Если уж нет возможности выбирать, он поступит иначе. Он спасет все книги до единой.

Джахан опустошил первую полку, затем вторую, третью. Мешок был полон. Второй мешок поглотил содержимое трех следующих полок. Джахан взвалил мешки себе на плечи и покачнулся, точно пьяный. Ноша была слишком тяжела. Он поспешно вытащил несколько томов. Руки у него тряслись, зубы стучали, словно он стоял на ледяном ветру.

– Я скоро вернусь, – прошептал Джахан, обращаясь к оставшимся книгам.

Он выбрался наружу, отыскал Чоту, выгрузил содержимое мешков в хаудах и вернулся, запыхавшись от бега.

«И почему только я не додумался захватить тачку? – упрекал себя Джахан. – Тогда дело пошло бы намного быстрее».

Он наполнил мешки, опустошив еще несколько полок, и снова устремился к окну. Подобных ходок Джахан совершил так много, что сбился со счета. Дышал он настолько тяжело, что даже боялся: вдруг кто-нибудь услышит его пыхтение и поднимет тревогу.

Джахан облизывал пересохшие губы, вытирал пот, градом катившийся со лба, но не давал себе даже минутной передышки. А за окном уже занимался рассвет. Пора заканчивать, решил ученик зодчего. Еще одна ходка – и все. Хорошо, что удалось спасти хотя бы часть книг. Больше он ничего сделать не в силах.

И тут произошло нечто невероятное. Впоследствии никому и никогда, даже в глубокой старости, Джахан и словом не обмолвился об этом чуде. Книги, рукописи и карты начали звать его по имени. Поначалу зов их был совсем тихим, но вскоре стал настойчивым и жалобным. Книги умоляли его спасти их. Джахан видел, как по их страницам текут чернильные слезы. Потом книги начали спрыгивать с полок. Расталкивая друг друга, они становились у него на пути, страницы их шелестели от ужаса. Джахан чувствовал себя спасателем, который посадил в свою лодку десять человек и оставил сотню тонуть в разбушевавшемся море.

На глазах у него выступили слезы. В последний раз наполнив мешки, он опрометью бросился прочь, будто преследуемый невидимой силой. Впоследствии он не мог вспомнить, как вскарабкался на шею слона, как добрался до дома Синана. Он отнес мешки в библиотеку учителя и поспешил выйти обратно, опасаясь, что книги вновь заговорят с ним.

– Сын мой, я и не надеялся, что ты сумеешь спасти такое множество книг! – воскликнул Синан.

– Еще больше я оставил на погибель, – вздохнул Джахан.

Синан принялся доставать книги из мешков. Каждую он внимательно разглядывал, протирал и относил в укромное место. На следующий день учитель сообщил Джахану, что тот спас четыреста восемьдесят девять книг.

Лишь когда ученик зодчего растянулся на тюфяке в своей комнате, его пронзила страшная мысль: в спешке он позабыл отыскать зидж, карту звездного неба. Драгоценный труд придворного астронома был навеки потерян для потомства. Знания и мудрость должны накапливаться, передаваясь из поколения в поколение, но, увы, цепь оказалась насильственно прерванной, и астрономам, которые явятся в этот мир после Такиюддина, придется пройти тяжкий путь познания с самого начала.

* * *

На следующий день, едва на небе вспыхнули кровавые проблески рассвета, все шестеро – архитектор Синан, четверо его учеников и белый слон – стояли напротив своего детища, обреченного на уничтожение. Утро выдалось поразительно тихим – ни ветерка, ни пения птиц. Все молчали, словно лишившись дара речи. Джахан заметил, что на глазах учителя выступили слезы.

В течение долгого, бесконечно долгого дня они руководили десятками рабочих, вооруженных кувалдами и молотами. Двери и оконные рамы были сняты, в стенах зданий зияли пробоины. К деревянным сваям привязали веревки и заставили Чоту тянуть их. Люди собрались посмотреть, как трудится слон. Некоторые хлопали в ладоши и подбадривали Чоту, но в большинстве своем рабочие угрюмо молчали. Пять дней спустя все было кончено. Последний камень увезли на повозке прочь. Были прочитаны благодарственные молитвы – точно так же, как и в тот день, три года назад, когда ученики архитектора заложили первый камень в основание будущей Обсерватории. Только на этот раз люди благодарили Аллаха за то, что Он надоумил их уничтожить рассадник греха.

Что-то внутри Джахана надломилось и словно бы рухнуло вместе с Обсерваторией. Если бы не любовь к Михримах и не преданность учителю, он навсегда оставил бы этот город, не принявший его дара. «Уходи, уходи», – нашептывал ему внутренний голос. Но куда идти? Джахан был уже не в том возрасте, чтобы устремиться навстречу неведомому. К тому же он чувствовал: несмотря на горькую обиду, нанесенную ему Стамбулом, город этот навеки пленил его душу и ему трудно будет вырваться из этого плена. Теперь, даже пребывая во власти сна, Джахан более не уносился за городские стены. Да и имеет ли побег хоть какой-то смысл? Мир – это котел, в котором кипят страсти. Боль, страх и разочарование настигнут его повсюду, куда бы он ни скрылся.

На протяжении долгих лет Джахан верно служил городу, в котором был – и оставался до сих пор – чужестранцем. Он отдал свою любовь женщине, которая не принадлежала ему и никогда не будет ему принадлежать. Он посвятил себя изучению ремесла, способного увековечить его имя, но, как выяснилось, творения его оказались весьма уязвимыми и зависимыми от хода событий. То, что создавалось в расчете на века, было разрушено всего за несколько дней. То, что вчера казалось необходимым и важным, сегодня с презрением отвергалось. Он понял: в этом мире нет ничего, защищенного от капризов судьбы. А в том, что судьба капризна и переменчива, у Джахана давно уже не осталось ни малейших сомнений.

Последующие дни были проникнуты тоской и унынием. Почему ни султан, ни простые люди не пожалели их усилий? – спрашивал себя Джахан. Почему Бог допустил, что труды их пропали втуне? Ведь они никоим образом не замышляли нанести оскорбление Всемогущему, и Ему должно быть это известно. Властителей, для которых они работают, заботит только одно: грандиозные размеры зданий, отражающих мощь и величие империи. Почему же учитель с таким тщанием занимается отделкой мельчайших деталей, ведь, кроме него самого и нескольких утонченных знатоков, никто не способен их оценить?!

Ничто не разрушает человеческую душу сильнее, чем скрытое негодование. Со стороны казалось, что с Джаханом не происходит ничего особенного. Он занимался своими обычными делами: по-прежнему помогал учителю и ухаживал за Чотой, хотя и передал часть забот о слоне молодым помощникам. Но обида, втайне терзавшая сердце Джахана, лишала его возможности радоваться жизни, досада поглощала все светлые мгновения, как талая вода мгновенно поглощает след, оставленный на мокром снегу. Ученик зодчего утратил веру в свое дело. Тогда он еще не знал, что порой за долгую жизнь подобное случается с человеком не единожды; впоследствии подобные перипетии лишь делают веру крепче.

* * *

Старожилы утверждали, что в течение сорока лет Стамбул не знал столь морозного дня, как тот, когда умерла Михримах. Птицы замерзали на лету и камнем падали вниз; кошки примерзали к крышам, превращаясь в ледяные изваяния. Нищие, пилигримы, странствующие дервиши – словом, все, кто не имел крова, искали убежища в приютах и богадельнях. Джахан недоумевал, почему Михримах выбрала именно этот день, дабы оставить сей мир. Она, которая родилась весной и больше всего на свете любила цветы.

Болезнь Михримах продолжалась несколько месяцев. Несмотря на все усилия лучших лекарей, дочери Сулеймана день ото дня становилось хуже. В течение этого тягостного времени Джахан неоднократно посещал Михримах. Всякий раз он с горечью видел, что она становится все более бледной и изможденной. Хесна-хатун, хотя и без особой охоты, часто приходила к нему в зверинец, приносила записки от Михримах и ожидала, пока Джахан напишет ответ. Не обращая внимания на сердитое пыхтение старой няньки, Джахан не спешил, тщательно подбирая каждое слово. Когда Джахан передавал ей запечатанное письмо, Хесна пронзала его злобным взглядом и уходила не попрощавшись.

В то январское утро, увидев в саду старуху, закутанную в меховой плащ, Джахан решил, что она принесла очередное письмо. Но на этот раз письма не было.

– Она хочет тебя видеть, – сообщила Хесна-хатун.

Дворцовые ворота широко распахнулись перед ними, стражники отвернулись, делая вид, что не замечают Джахана. Старая нянька позаботилась о том, чтобы они не чинили ему никаких препятствий. Войдя в спальню Михримах, Джахан отчаянным усилием растянул губы в улыбке. Лицо умирающей пылало, тело опухло. Руки, ноги, шея и даже пальцы Михримах раздулись так, словно ее искусали осы, которых она так боялась в детстве.

– Джахан, любимый мой… – прошептала она.

Джахан, не в силах более сохранять самообладание, прижался лбом к краю ее постели. Это было очень символично: ведь именно так, на краешке ее судьбы, он провел долгие годы. Увидев, что он плачет, Михримах слегка приподняла руку и выдохнула:

– Не надо. – Джахан принялся было извиняться, но она прервала его, вновь повторив: – Не надо.

Воздух в комнате был тяжелым и спертым из-за плотно закрытых окон и толстых занавесей. Джахану захотелось немедленно распахнуть окна настежь, но он не двинулся с места.

Умирающая попросила его придвинуться ближе, и он выполнил ее просьбу под испепеляющим взором Хесны-хатун. Михримах опустила ладонь на его голову. Ему и прежде случалось ощущать ее прикосновения, неизменно робкие и мимолетные, но лишь сейчас он почувствовал, что все преграды между ними исчезли. Джахан поцеловал любимую в губы и ощутил вкус земли.

– Ты и твой белый слон… вы приносили в мою жизнь радость, – выдохнула Михримах.

Джахан пытался найти какие-то слова утешения, но понимал, что все они бессмысленны. Через некоторое время служанка принесла своей госпоже чашку с заварным кремом, политым фруктовым соусом. Однако соблазнительный запах, прежде возбуждавший у нее аппетит, ныне вызвал у больной рвоту. Джахан подал Михримах воды, которую она с жадностью выпила.

– Наверное, обо мне будут ходить слухи, которые тебе будет тягостно слышать, – произнесла она.

– Вряд ли на свете отыщется человек, способный распускать о вас дурные слухи, моя бесценная повелительница, – ответил Джахан.

Михримах устало улыбнулась:

– Что бы ни случилось после моего ухода, прошу: вспоминай обо мне с любовью. Обещаешь не внимать клевете и сплетням?

– Я всегда презирал сплетни, моя бесценная повелительница.

Михримах вздохнула с облегчением, но тут же лицо ее омрачила новая мысль.

– Но что, если ты вдруг усомнишься во мне?

– Клянусь, я никогда не…

Она не дала ему договорить.

– Если сомнение вдруг закрадется в твою душу, помни: у всего, что происходит в этом мире, имеется тайная причина.

Джахан хотел было спросить, что она имеет в виду, но тут до него донесся шум шагов. В спальню вошли трое детей Михримах. Джахан с удивлением отметил, как сильно выросла Айше с тех пор, как он видел ее в последний раз. Дети по очереди подходили к матери и целовали ей руку. Напряженная тишина висела в воздухе. Младший сын Михримах из последних сил сдерживал слезы, но дрожащая нижняя губа выдавала его горе.

Когда дети ушли, Джахан бросил умоляющий взгляд на Хесну-хатун. Старая нянька беспокойно переминалась с ноги на ногу, и он чувствовал: ей хочется, чтобы он скорее ушел. Но у него вовсе не было желания уходить. К облегчению Джахана, Михримах, почувствовав его растерянность, прошептала:

– Останься.

В сумерках дыхание умирающей сделалось тяжелым и частым. Джахан и Хесна-хатун не отходили от ее постели. Старая нянька молилась, а ученик архитектора предавался воспоминаниям. Час проходил за часом. Перевалило за полночь. Глаза у Джахана слипались, но он отчаянно боролся со сном, охваченный странным убеждением: пока он смотрит на свою возлюбленную, она будет жить.

* * *

Призыв к утренней молитве, долетевший с ближайшего минарета, разбудил Джахана. В комнате стояла мертвая тишина. Охваченный тяжким предчувствием, Джахан вскочил на ноги. Старая женщина устремила на него пристальный взгляд бессонных глаз.

– Уходи, – проронила она. – Моя газель покинула этот мир.

* * *

Десять месяцев спустя мастер Синан и его ученики завершали строительство мечети, посвященной великому визирю Соколлу. Круглый купол, шесть арок, шесть столпов и двухэтажный внутренний двор. Крытый портик купался в солнечных лучах, льющихся из многочисленных окон. Минбар[31] из белоснежного мрамора был отделан бирюзовыми плитками. По стенам внутреннего двора тянулась изящная галерея. Не будучи столь грандиозной, как мечеть, посвященная султану, эта постройка отличалась силой характера, присущей великому визирю.

В тот день сам Соколлу изволил посетить строительство в сопровождении своих советников, стражников, слуг и льстецов-прихлебателей. Он внимательно осмотрел здание, призванное прославить его имя в веках, задал бесчисленное множество вопросов и поторопил рабочих. Великий визирь, пользовавшийся репутацией самого прозорливого человека в империи, держался с неизменным достоинством. Он успел послужить уже трем султанам: Сулейману, Селиму и Мураду. Все вокруг недоумевали, как это Соколлу удается держаться у кормила власти так долго, в то время как другие царедворцы лишаются головы за малейшую оплошность. Ходила молва, что ему якобы покровительствует некая колдунья, страстно в него влюбленная. Имя этой таинственной помощницы было неведомо никому из живущих на земле. Всякий раз, когда над Соколлу нависала опасность, могущественная возлюбленная помогала ему выйти сухим из воды.

Джахан издалека наблюдал за суматохой, поднявшейся с приездом высокого гостя. Он помнил, как давным-давно в далеком Сигетваре по приказу великого визиря усадил в хаудах тело усопшего султана Сулеймана, дабы скрыть его смерть от воинов. С тех пор время, подобно искусному резчику, обточило черты Соколлу, сделав их более жесткими. Как раз в тот момент, когда Джахан размышлял о том, что старость никого не красит, великий визирь вдруг остановился и резко повернулся. Во взгляде его пронзительных глаз вспыхнул огонек узнавания.

– Погонщик слона! – воскликнул Соколлу, пренебрежительно щелкнув пальцами. – Да ты стал совсем седой! Время не пощадило тебя!

Джахан почтительно поклонился, но не произнес ни единого слова. С тех пор как умерла Михримах, груз прожитых лет давил на его плечи с особенной тяжестью.

– Джахан – один из лучших моих учеников, о милостивый господин, – сообщил подошедший Синан.

Соколлу спросил у Джахана, чем он занимается на строительстве и как поживает слон, но ответы явно пропустил мимо ушей. Вскоре великий визирь удалился в сопровождении своей свиты. Джахан провожал его глазами до тех пор, пока облако пыли, поднятое копытами лошадей, не растаяло в воздухе. Ночью в городе разразилась страшная гроза, поломавшая десятки деревьев, сорвавшая крыши с нескольких домов, переполнившая сточные канавы и причинившая множество других разрушений.

На следующее утро строительная площадка превратилась в грязное месиво, мутные ручьи и потоки текли со всех сторон. Джахан увидел, как десяток рабочих пытаются вытащить повозку, завязнувшую в грязи. Другие рабочие, хором выкрикивая: «Аллах, Аллах!» – поднимали с помощью металлических шкивов массивную деревянную балку. Мускулы их вздувались, а лица были напряжены, словно они сражались с могущественным врагом. Несколько человек, вскарабкавшись на крышу, исправляли причиненные бурей повреждения. Куда ни бросишь взгляд, повсюду кипела работа. Один лишь Чота предавался праздности, с наслаждением поливая себя водой из грязной лужи.

Неподалеку от мечети, напротив нартекса, был разбит шатер, в который мастер Синан удалялся, чувствуя потребность в отдыхе. В тот день, страдая от боли в спине, он провел там несколько часов, лежа на плоском тюфяке, закутанный нагретыми полотенцами. Лекарь-иудей, призванный Синаном, осмотрев больного, выпустил ему две чаши крови, дабы разогнать дурные соки, и прописал горячие припарки на поясницу.

После вечерней молитвы Синан вышел из шатра, бледный, но бодрый. Он помахал Джахану, и тот уже вскинул было руку для ответного приветствия, когда произошло нечто неожиданное. Один из рабочих тащил по крыше лист свинца, обвязанный веревкой, которая внезапно лопнула. Тяжеленный лист сорвался вниз, угрожая рухнуть прямо на голову Синану.

Пронзительный крик разрезал воздух. Несомненно, то был голос женщины.

– Учитель, берегитесь! – Слова эти сами собой сорвались с губ Санчи.

Свинец с грохотом рухнул на землю. Синан, чудом успевший отскочить, остался невредим. Прояви он чуть меньше проворства, и оловянный лист рассек бы его надвое подобно Дамоклову мечу.

– Все хорошо, я жив и здоров, – повторял он окружившим его рабочим.

В следующее мгновение все взоры обратились к Санче. Она стояла, прикусив губу и залившись румянцем до ушей.

В наступившей неловкой тишине Синан произнес:

– Это маленькое происшествие повлекло за собой великое благо: мы услышали голос Юсуфа. Страх чудесным образом развязал узы немоты.

Санча, содрогаясь всем телом, потупила голову. Остаток дня она избегала людей, и Джахан не решался к ней приблизиться. Рабочие явно что-то заподозрили.

«Среди нас появилась хунса», – перешептывались они. Хунса – это диковинное существо, наполовину мужчина, наполовину женщина, после смерти обреченное вечно пребывать в чистилище. То, что Юсуф – самая обыкновенная представительница слабого пола, никому не приходило в голову.

На следующий день главный помощник Синана не явился на строительство. На другой день тоже. Рабочим объяснили, что Юсуф захворал и в течение нескольких недель работать не будет. Никто не стал расспрашивать, где он сейчас и какой недуг его поразил. Люди чувствовали, что этой тайне лучше остаться неразгаданной. Лишь Джахан знал, что это конец. Никогда более Санча уже не появится на стройке. Она понимала, что, вернувшись, подвергнет риску и себя, и учителя. Поэтому она предпочла участь, которая была ей столь ненавистна: участь запертой в четырех стенах наложницы.

* * *

Несколько дней спустя Джахан, в задумчивости шагая по строительной площадке, наткнулся на рваную веревку, которую Чота затоптал в грязь. Когда ученик зодчего поднял веревку и рассмотрел ее, по спине у него пробежал холодок. В месте разрыва часть волокон, из которых она была сплетена, растрепалась и измочалилась, однако другая часть оставалась гладкой и ровной. Эти волокна явно были перерезаны лезвием. Кто-то очень постарался, чтобы веревка лопнула. Поскольку злоумышленник перерезал лишь часть волокон, веревка, внешне оставаясь прочной, стала ненадежной, как гнилая соломинка.

Джахан опрометью бросился к учителю.

– Происшествие с упавшим свинцовым листом кто-то подстроил, – заявил он, протягивая Синану веревку.

Тот внимательно оглядел находку.

– Ты имеешь в виду, что это была не случайность? Уверен?

– Не знаю, – пожал плечами Джахан. – Скажите, учитель, а почему вы вышли из шатра именно в этот момент?

– Мне показалось, что кто-то зовет меня.

– Наверняка вас позвал тот, кто все это подстроил. Он знал, что веревка вот-вот порвется. Бедная Сан… Бедняга Юсуф спас вас и навлек на себя беду.

– Беду? – переспросил Синан и взглянул на своего ученика с невыразимой печалью. – Если ты так хорошо обо всем осведомлен, то должен знать, что Санча живет в моем доме, в лоне моей семьи.

– Учитель, у нее в жизни была лишь одна радость – работать рядом с вами. Вы должны уговорить ее вернуться на стройку.

Синан покачал головой:

– Это невозможно. Если она вернется, то самым невероятным слухам и сплетням не будет конца.

Джахан прикусил губу, не давая вырваться словам, о которых мог впоследствии пожалеть.

– Вы не хотите выяснить, кто это сделал? – спросил он, указывая на злополучную веревку.

– Каким образом? – пожал плечами Синан. – Не могу же я допросить каждого, кто здесь работает. Если рабочие поймут, что я подозреваю их в злом умысле, у них пропадет всякое желание трудиться.

Джахан в замешательстве переминался с ноги на ногу. В отличие от учителя, он как раз таки полагал, что им необходимо допросить всех рабочих и найти злоумышленника. Наконец он набрался смелости и произнес:

– Когда умер ученик Микеланджело, тот скорбел о нем, как о родном сыне. А вы… Вам, судя по всему, нет до нас никакого дела. Конечно, мы вам необходимы – так же, как камень, мрамор, стекло, металл… Полагаю, для вас мы все не более чем инструменты, которые могут пригодиться на строительстве, да?

Повисла долгая тишина, которую прервал голос Синана:

– Ты ошибаешься.

Но Джахан уже не слушал учителя.

* * *

Несмотря на то что архитектор Синан лишился одного из своих учеников, строительство мечети в честь великого визиря Соколлу было завершено в назначенный срок. На церемонии освящения, как и полагается, были прочитаны благодарственные молитвы и принесены в жертву овцы и бараны с окрашенными хной рогами. На радостях Соколлу дал рабочим щедрый бакшиш, а сотне своих рабов даровал свободу. Вскоре после этого на одно из заседаний дивана явился человек, одетый дервишем, и потребовал встречи с великим визирем. Он сообщил, что, подобно Соколлу, является уроженцем Боснии. По причинам, оставшимся для всех тайной, Соколлу приказал пропустить дервиша в зал заседаний.

Приблизившись к великому визирю, незнакомец нанес ему смертоносный удар кинжалом. Никому не суждено было узнать, почему он это сделал, ибо в следующие несколько мгновений злоумышленник был схвачен и убит. Мехмед-паша Соколлу (или Соколович, как его называли на родине), великий визирь, ценитель искусств и покровитель архитектуры, покинул этот мир. И его возлюбленная-колдунья, если только она впрямь существовала, на сей раз не успела прийти к нему на помощь.

После смерти Соколлу султан сменил нескольких визирей, но никто из них не мог сравниться со своим предшественником. Между тем проблемы и трудности накапливались с каждым месяцем. То, что произошло далее, можно уподобить котлу с ядовитым варевом, который до поры до времени кипел на медленном огне, плотно закрытый крышкой, но с которого эта самая крышка внезапно слетела. Выяснилось, что казна империи пуста, а деньги стремительно обесцениваются. Янычары пребывали в ярости, крестьяне страдали от голода, улемы выражали недовольство. Зодчий Синан к тому времени постарел и одряхлел, а талантливый немой ученик уже не мог помогать ему как прежде.

* * *

Во сне Джахан вернулся в родную деревню. Он шел по тропе, ведущей к дому, и солнце припекало ему шею. Ворота были не заперты, и Джахан беспрепятственно вошел. Во дворе – ни души. Под деревом мелькнула какая-то тень, и, бросив взгляд в ту сторону, Джахан увидел тигра. По траве разгуливал павлин, неподалеку пасся олень. Джахан сделал несколько шагов, стараясь двигаться бесшумно. Предосторожность оказалась тщетной: полосатый хищник уже заметил его. Однако в глазах тигра не вспыхнуло ни малейшего интереса. Пройдя по двору, Джахан увидел множество других животных: носорога, медведя, жирафа. Судя по всему, здесь устроили настоящий зверинец.

Дом изменился до неузнаваемости: над ним надстроили еще один этаж, пристроили новые помещения. Джахан долго бродил по мраморным коридорам, пытаясь найти мать и сестер, но их нигде не было. Наверху, в комнате, роскошью убранства напоминавшей дворцовые палаты, он увидел отчима. Отчим молча указал в окно на сад позади дома – точнее, туда, где прежде был сад. Теперь там бурлила река. В лодке, увлекаемой стремительным течением, сидел Синан.

Джахан закричал. Услышав его голос, учитель поднялся в своей лодке и потерял равновесие. Он взмахнул руками подобно птице, которая собирается улететь. Лодка опрокинулась, и Синан оказался в воде. Чей-то голос раздавался над самым ухом спящего, чья-то рука трясла его за плечо:

– Эй, Джахан, проснись!

Джахан открыл глаза. Сердце его бешено колотилось. Перед ним стоял человек, которого он никак не ожидал увидеть, – Мирка, укротитель медведей. Джахан нахмурился. Воспоминания о том, что случилось между ними давно, в самую первую ночь, сверкнули у него в памяти, как выхваченный из ножен кинжал.

Мирка отступил на шаг и вскинул руку, словно защищаясь.

– Вставай, – сказал он. – У нас тут кое-что стряслось. И без тебя никак не обойтись.

Только тут Джахан заметил, что рядом с Миркой стоит молодой парнишка – худенький темнокожий африканец лет шестнадцати. То был Аби, новый работник, которому поручили ухаживать за Чотой. Душа у него была добрая, но опыта не имелось совершенно никакого. Джахан не доверил бы ему и кролика, не то что слона.

– Что случилось? – выдохнул он.

Мирка отвел глаза:

– Слона нет в сарае. Похоже, сбежал.

Джахан отбросил одеяло, вскочил на ноги и принялся отчаянно трясти Аби за плечи.

– А ты где был? Почему ты за ним не приглядывал?

Юноша болтался в его руках, как тряпичная кукла. Мирка оттащил Джахана в сторону.

– Парень ни в чем не виноват. Зверь начал буйствовать, порвал цепи. Никто и никогда не видел его в такой ярости.

– Значит, на то была причина, – буркнул Джахан. – Чем ты рассердил Чоту?

– Ничем, – дрожащим голосом ответил Аби. – Не представляю, что это на него вдруг нашло.

Джахан натянул шаровары и побрызгал себе в лицо водой. Втроем они вышли из сарая. Сарай был пуст, слона и след простыл.

– В какую сторону он пошел? – спросил Джахан.

Мирка и Аби переглянулись.

– К главным воротам. Стражники не смогли его остановить.

У Джахана упало сердце. Сумеет ли он отыскать Чоту в огромном городе, прежде чем слон попадет в беду?

– Мне нужны лошадь и разрешение выехать за ворота, – сказал он.

– Мы немедленно пойдем к главному белому евнуху, – пообещал Мирка. – Конечно, он будет в ярости, когда узнает, что мы упустили слона. Но отыскать зверюгу необходимо.

Вскоре Джахан уже скакал по городским улицам, не имея ни малейшего понятия, в каком направлении двигаться. Город представлялся ему запутанным лабиринтом, в котором затерялся слон. Немолодой гнедой жеребец переходил на галоп крайне неохотно, предпочитая ему рысцу. Площади и базары, мимо которых проезжал Джахан, были пусты и непривычно тихи.

Свернув за угол, Джахан столкнулся с ночным дозором – караульным и двумя янычарами. Караульный взмахнул дубинкой и заорал:

– Ну-ка, стой!

Джахан покорно остановился.

– Ты кто, джинн?

– Нет, эфенди, я такой же человек, как и вы, – ответил Джахан.

– Тогда слезай с лошади. Что ты делаешь на улице в такой час? Почему нарушаешь порядок, заведенный султаном?

– Эфенди, я работаю во дворце, – сообщил Джахан, держась одной рукой за седельную луку, а другой протягивая караульному письмо с разрешением выехать за дворцовые ворота ночью. – У нас сбежал один зверь. Я должен поймать его и вернуть назад.

Караульный пробежал письмо глазами и спросил:

– А что за зверь?

– Слон, – ответил Джахан. И, поняв по глазам своего собеседника, что это слово не говорит ему ровным счетом ничего, пояснил: – Слон – самый большой зверь на земле.

– Как же ты собираешься поймать такую громадину?

– Я всю жизнь ухаживаю за ним, – произнес Джахан, и голос его дрогнул. – Он меня послушается.

В правоте собственных слов Джахан отнюдь не был уверен, но, к счастью, караульный прекратил расспросы, вернул погонщику письмо и кивнул, разрешая ему продолжать путь. И караульный, и янычары провожали всадника глазами до тех пор, пока он не скрылся за поворотом.

Лишь увидав муэдзина, идущего к мечети для утренней молитвы, Джахан осознал, как долго продолжаются поиски. Он вспомнил старое кладбище над бухтой Золотой Рог и разговор, который давным-давно состоялся у них с Санграмом.

«Про слонов рассказывают удивительные истории, – сказал тогда индус. – Говорят, они сами выбирают место, где им хотелось бы умереть».

Когда Джахан добрался до кладбища, легкое облачко закрыло луну, а ветер принес соленое дыхание моря. Он сразу увидел среди могил темный силуэт, огромный, как гранитный валун. Соскочив с лошади, Джахан устремился вперед:

– Чота?

Гранитный валун тихонько качнулся.

– Зачем ты сюда пришел?

Чота поднял голову и тут же виновато опустил ее. Беззубый его рот открывался и закрывался, как будто он хотел что-то сказать в свое оправдание.

– Дурачок ты, дурачок! До чего же ты меня напугал! Не делай так больше!

И Джахан, заливаясь слезами, обнял хобот слона.

Вместе они встретили рассвет. Вместе наблюдали, как небо стало алым, точно драгоценный шелк, развернутый купцом на прилавке. Перед ними расстилался Стамбул: холмы, извилистые улицы, кипарисы. Джахан смотрел на город, слушал крики чаек и явственно ощущал: наступает пора прощания. Время, которое ему было суждено провести в этом городе, подходит к концу. Удивительно, но он не чувствовал печали. Он знал, что печаль придет позднее. Она всегда запаздывает.

Джахану удалось уговорить Чоту вернуться в зверинец. Слона поместили в сарай, приковали цепями, наполнили поилку водой, а кормушку – свежим кормом. Казалось бы, о происшествии можно забыть. Но Джахану после этого пришлось осознать то, о чем он прежде ухитрялся не думать. Слон чувствовал близость смерти. И хотел встретить свой конец в одиночестве.

После учителя

* * *

В раю произрастает дерево, не похожее на все прочие. Ветви его прозрачны, как стекло, корни поглощают молоко, а не воду, ствол испускает сияние, словно покрытый ледяной изморозью. Но тот, кто приближается к этому дереву, не испытывает холода, ибо оно никогда не бывает холодным. Каждый лист на этом дереве носит имя какого-нибудь человека. Раз в году, в месяц шаабан, в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое, ангелы прилетают к этому дереву, окружают его и одновременно хлопают крыльями. Поднимается ветер, который сотрясает прозрачные ветви дерева. Некоторые листья срываются и падают на землю. Иногда листу приходится висеть на дереве долго, очень долго. Иногда он падает, едва успев распуститься. В тот момент, когда лист касается земли, человек, имя которого он носит, испускает последний вздох. Поэтому люди, наделенные мудростью и знанием, никогда не наступают на сухие листья. Им ведомо, что прежде они были чьими-то душами.

Дождливым летним днем 1588 года лист с именем учителя Синана сорвался с ветви и коснулся земли. Главный придворный строитель, несмотря на преклонный возраст, сохранял телесную бодрость и ясность разума и до последнего продолжал работать. Лишь за неделю до смерти он слег в постель. Все трое учеников вместе с десятниками, долгие годы работавшими с Синаном, собрались вокруг него. Женщины безмолвно стояли у дверей. В тусклом свете, проникающем сквозь плотно задернутые шторы, Джахан мог различить лишь очертания закутанных в покрывала фигур. Он догадывался: под одним из покрывал прячется Санча, наложница, отдавшая Синану свое сердце.

Голосом слабым, как шелест травы, главный придворный строитель сообщил, что он заблаговременно составил, подписал и запечатал свое завещание.

– Когда меня не станет, вы вскроете печать, – сказал он.

– Вы не покинете нас, учитель! – воскликнул Никола, украдкой смахивая слезу. – Все мы молим Бога, чтобы Он оставил вас с нами, и верим, что вы проживете еще долго.

Синан вскинул руку, прерывая поток бесполезных утешений:

– Вам следует узнать кое-что важное. Помните несчастные случаи и другие происшествия на стройке?.. Ну, рухнувшие леса… перебои с материалами… Я выяснил их причину… Все творилось у меня на глазах… но я был слеп…

В комнате повисла тишина. Все затаили дыхание, чтобы не пропустить ни единого слова. Если минуту назад воздух был насквозь пронизан печалью, то теперь звенел от напряженного ожидания.

– Через сорок дней после моей смерти откройте завещание, – с трудом шевеля губами, изрек Синан. – Тогда вы узнаете, кто из вас станет моим преемником. Вы должны продолжать работу. Должны строить. Вам следует превзойти меня, ибо так положено от Бога.

– Учитель… вы говорили о несчастных случаях… Разве вы не скажете нам, кто был их виновником? – осмелился спросить Джахан.

– Джахан… пылкий духом… ты всегда был самым любопытным, – произнес Синан, и губы его тронула едва заметная улыбка. – Все, что происходит в этом мире, имеет свои причины. Помните об этом и не позволяйте ненависти завладеть вашими сердцами.

Джахан вспомнил последние слова Михримах, и сердце его пронзила боль столь острая, что он едва мог дышать. Она тоже говорила о тайных причинах, которые скрываются за каждым событием.

Через некоторое время ученики удалились, дабы не утомлять умирающего. Более Джахан не видел учителя живым. Ночью Синан забылся сном, от которого ему не суждено было проснуться.

Так человек, более пятидесяти лет носивший звание главного придворного строителя и построивший четыреста превосходных зданий, не считая гробниц и мостов, покинул этот мир. В каждом здании, которое возводил мастер Синан, он намеренно оставлял незаметный изъян, дабы показать Богу, что не претендует на совершенство, присущее одному лишь Творцу всего сущего. Умирая, он остался верен этому правилу и завершил свой земной путь, лишь несколько месяцев не дожив до столь совершенного возраста, как столетний юбилей.

* * *

На седьмой день после смерти Синана его близкие собрались, чтобы прочесть молитвы об упокоении его души. Родственники, соседи, ученики, рабочие – все они пришли в дом покойного, чтобы участвовать в ритуале. Собравшихся было так много, что они не поместились во внутреннем дворе и вынуждены были стоять на улице. Даже те, кто никогда не видел Синана, оплакивали его смерть как невосполнимую утрату. Гостям вынесли леденцы и шербет, а также рис и мясо, которые раздавали и богатым, и бедным. Согласно традиции, Коран был прочитан от начала до конца; во время чтения сожгли оливковую ветвь. Абдульменнан оглу Синанеддин Юсуф – таково было полное имя усопшего, которое собравшиеся повторяли хором, вновь и вновь, подобно заклинанию, объединяющему их сердца в едином скорбном порыве. Порыв ветра принес аромат, хорошо знакомый Джахану: смесь жасмина и серой амбры, обычно исходивший от одежды учителя. Осиротевший ученик осмотрелся по сторонам, словно надеясь увидеть мастера. В какой-то момент он ощутил, что Синан и в самом деле незримо присутствует среди них: великий зодчий слушает, что о нем говорят люди, и на губах его играет улыбка, мудрая и безмятежная.

Джахан подумал о Санче, скрытой от него стенами дома. Наверное, она сейчас припала к окну, короткие волосы ее покрывает легкая шаль. Вспомнив о том, что бедняжке не суждено более работать вместе с ними, Джахан содрогнулся. Усилием воли он погнал горькие мысли прочь, точно стадо черных коров.

После молитвы ученики архитектора – Никола, Давуд и Джахан – вместе вышли на улицу. Серое и сумрачное небо, казалось, отражало их унылое настроение. Ветер нес сухие листья. Чайки с криками носились в вышине. Все трое хранили молчание. Языки им сковала не только печаль. Между ними словно выросла стена отчуждения, которой не было прежде. Джахан понял: все эти годы учитель, подобно незримой нити, соединял их. Конечно, зависть и ревность нередко вспыхивали в сердцах учеников, но лишь по одной причине: каждому хотелось доказать, что он имеет особое право на любовь мастера. Ныне Джахан сознавал, насколько они несхожи между собой: подобно трем ветрам, они устремлялись в различных направлениях. Судя по всему, подобное чувство посетило не только его одного. Люди, проработавшие бок о бок десятки лет, не знали, что сказать друг другу, точно незнакомцы.

Проходя мимо базара, они остановились, чтобы купить лепешек с пекмезом – сладким виноградным сиропом. В доме покойного никто из учеников не проглотил ни куска, и теперь все ощущали голод. Джахан расплачивался с торговцем, когда за спиной у него кто-то чихнул. Оглянувшись, он увидел, что Никола смущенно прикрыл рот ладонью. Когда он отвел руку, Джахан заметил, что на ладони у Николы алеют капли крови.

– Ты не болен? – спросил Джахан.

Никола отрицательно покачал головой. Давуд, разглядывавший черепах, которых продавал какой-то крестьянин, не замечал ничего вокруг. В те дни черепахи пользовались большим спросом: считалось, что, если смолоть их панцирь в порошок и добавлять этот порошок в суп из кислого молока, можно исцелить множество болезней.

Усевшись в тени плакучей ивы, ученики архитектора принялись за еду. Разговор их вертелся вокруг сегодняшней церемонии. Они вспоминали тех, кто там был, и тех, кто не удосужился прийти. Но ни один из троих не отважился задать вслух вопрос, волновавший каждого: кому теперь предстоит занять место учителя? Для того чтобы узнать ответ, надо было ждать, пока вскроют завещание. Строить домыслы и предположения не имело смысла. Как могли они предугадать, что готовит им судьба, если это было неведомо даже астроному Такиюддину, умевшему читать по звездам? Поэтому ученики Синана предпочитали перебрасываться ничего не значащими словами. Беседа не клеилась, и вскоре они разошлись.

На следующий день Джахана вызвал к себе главный белый евнух и сообщил, что бывший ученик зодчего назначен учителем в придворную школу. То было почетное назначение, и, узнав о нем, Джахан одновременно испытал гордость и тревогу.

Впервые встретившись со своими учениками, Джахан пристально вглядывался в их юные лица, исполненные любознательности, наивности, смышлености, невежества, самоуверенности и лени. Какое же из этих качеств сумеет одержать верх над всеми остальными, размышлял Джахан. Смогут ли знания, которые эти мальчики получат в школе, изменить их участь, или же путь, который им предстоит пройти, предначертан заранее? Будь жив учитель Синан, он непременно сказал бы: «Каждому человеку дарован его собственный кисмет, ибо Бог никогда не повторяет одну и ту же судьбу дважды».

Поглощенный собственными делами и заботами, Джахан не замечал, как проходят дни. Лишь через неделю он вспомнил, что давно уже не получал вестей ни от Давуда, ни от Николы. Он послал обоим записки и, не дождавшись ни от кого из них ответа, встревожился. Особенно его беспокоил Никола. У Давуда были жена и дети, Санча по-прежнему жила в доме мастера Синана, сам Джахан имел стол и кров в придворном зверинце, а теперь еще и получил место учителя. Что касается Николы, тот прежде жил со своими престарелыми родителями, а после того как они покинули этот мир, остался в полном одиночестве. Внезапно до Джахана дошло, что он почти ничего не знает о своем товарище. После долгих лет, наполненных совместным трудом и совместным ученичеством, они оставались друг для друга тайной.

* * *

Утром во вторник Джахан решил навестить Николу. В тот день город окутал густой туман; солнце едва пробивалось сквозь его плотные серые слои. На первый взгляд, в поселении Галата, раскинувшемся на северном берегу бухты Золотой Рог, не произошло никаких перемен. Стоявшие рядами дома, наполовину каменные, наполовину деревянные, напоминали гнилые зубы. Тут и там возвышались христианские церкви без колоколов; из часовен долетал аромат зажженных свечей и ладана. По улицам сновала пестрая толпа, в которой можно было встретить греков, армян, евреев, уроженцев Флоренции и Венеции, а также францисканских монахов.

Джахан, пустив лошадь неспешной рысью, обозревал окрестности. По мере того как он углублялся в лабиринт узких переулков, толпа редела. Улицы становились все более безлюдными и тихими. Слишком безлюдными и тихими. Это насторожило Джахана. Охваченный дурными предчувствиями, он глядел на плотно закрытые ставни, запертые двери, стаи бродячих собак и дохлых кошек, валявшихся на тротуарах. Воздух был насквозь пропитан гнилостным запахом. Джахан свернул на улицу, где жил Никола. По спине у него забегали мурашки, словно он ощутил дуновение ледяного ветра. На многих домах были нарисованы кресты. Рядом виднелись слова молитв на латинском и греческом, накарябанные в спешке, едва различимые.

Джахан соскочил с лошади и приблизился к дверям дома Николы, тоже отмеченным крестом. Он сам не знал, сколько простоял в нерешительности, боясь переступить порог, но и не в состоянии развернуться и уйти. Наконец на улице показался прохожий – согбенный старик, по всей видимости живущий по соседству.

– Что тебе надо? – обратился он к Джахану.

– Здесь живет мой друг. Его имя Никола. Вы его знаете?

– Я знаю всех, кто здесь живет. Не заходи в этот дом. Уходи прочь.

– Но почему?

– Проклятие вернулось.

– Вы хотите сказать… – Джахан осекся, встретив презрительный взгляд старика, пораженного его неведением. Город вновь поразила чума. – Но как же… Почему мы ничего об этом не слышали?

– Глупец! Неужели ты до сих пор не знаешь: люди слышат только то, что хотят слышать, – бросил его собеседник и продолжил свой путь.

Он не ушел далеко. Усевшись на крыльце собственного дома, стоявшего поблизости, старик принялся наблюдать за Джаханом.

А тот снял кушак и обвязал им лицо, закрыв рот и нос. Лишь после этого Джахан толкнул дверь дома. Окажись она запертой, он повернулся бы и ушел. Но дверь была открыта, более того, приперта колышком. Тот, кто, уходя, сделал это, намеревался вернуться сюда и знал, что никто не сможет открыть ему.

Едва Джахан вошел в коридор, узкий и темный, как в лицо ему ударило зловоние. Несколько мгновений он помедлил, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Первая комната оказалась пуста. Во второй, освещенной тусклым светом свечи, лежал на тюфяке какой-то человек. Кожа его имела мертвенно-бледный оттенок, темные волосы свалялись, высокий лоб покрывали капли пота, подбородок порос щетиной. В этом человеке трудно было узнать Николу, и все же это был он. Рядом с ним стояла небольшая деревянная фигурка – мужчина с бородой и длинными волосами.

Поблизости от больного Джахан заметил две чашки: одну с водой, другую с уксусом. Одежда Николы насквозь пропиталась по́том, губы пересохли и потрескались. Джахан положил руку на его пылающий лоб. Ощутив прикосновение, больной вздрогнул, с усилием повернул голову и устремил на Джахана невидящий взгляд.

– Это я, Джахан.

Затрудненное дыхание Николы походило на потрескивание горящего в очаге полена, которое вот-вот погаснет.

– Воды, – простонал он.

Джахан подал ему воды, и больной с жадностью сделал несколько глотков. В распахнувшемся вороте рубашки Джахан увидел на его груди багровые пятна, обведенные зловещим черным ореолом. Из подмышечных впадин несчастного исходил жуткий запах гниения. Джахан ощутил неодолимое желание броситься прочь. Но хотя трусливый рассудок приказывал ему спасаться бегством, тело не двинулось с места. Через некоторое время за дверью раздался шорох шагов, и в комнату вошли две монахини. На обеих были длинные черные плащи, лица закрывали маски из белого муслина.

– А ты кто такой? – спросила старшая из монахинь. – И что тебе здесь нужно?

– Я его друг, – ответил Джахан. – Мы вместе работали у главного придворного строителя, того, что недавно умер.

В воздухе повисло неловкое молчание.

– Простите, что была с вами груба, – произнесла монахиня. – Я приняла вас за вора.

Джахану стало жутко: ему показалось, что эта женщина, глаза которой были непроницаемы, словно камни, видит его насквозь. А монахиня, не подозревая о том, что творится у него в душе, продолжала:

– Все обходят стороной дома зачумленных. Кроме воров. Они проникают сюда, не опасаясь заразы, и… – Не договорив, женщина наклонилась над Николой, дала тому напиться из фляжки, которую принесла с собой, и отерла ему лоб тряпицей, смоченной уксусом.

Прикасаясь к больному, она, в отличие от Джахана, не испытывала ни страха, ни брезгливости. Тем временем другая монахиня убрала нечистоты с простыни, которой был застелен тюфяк.

«Неужели эти женщины не боятся смерти?!» – думал Джахан. Вопрос этот вертелся у него на языке, но он не решился задать его монахиням. А вместо этого прошептал:

– Много в городе больных?

– Пока нет, но скоро будет много.

Никола зашелся в приступе кашля. Брызги крови вылетали из его носа и рта. Старшая монахиня, заметив испуганный взгляд Джахана, сказала:

– Вам лучше уйти. Нет смысла оставаться здесь.

Услышав это, Джахан едва подавил вздох облегчения. И поинтересовался:

– Но может, я хоть чем-то могу помочь?

– Молитесь, – последовал ответ.

Джахан направился к дверям, но внезапно остановился.

– Кто это? – спросил он, указав на деревянную фигурку на полу.

– Святой Фома. – Его собеседница устало улыбнулась. – Покровитель плотников, строителей и архитекторов. Он известен еще под именем Фомы Неверующего, ибо имел привычку подвергать все сомнению. Но Господь любил его, несмотря ни на что.

Через два дня Джахан получил весть о смерти Николы. В этом мире, изменчивом и непостоянном, как речной поток, ученик зодчего нечасто встречал людей, достойных доверия; одним из них был мастер Синан, другим – Никола. Ныне оба они оставили земную юдоль.

Между тем чумное поветрие набирало силу. Количество жертв недуга исчислялось уже сотнями. Из Галаты чума перекинулась в Ускюдар, затем в Стамбул и, словно отброшенная гневной рукой, вернулась в Галату. На улицу вновь высыпали толпы озлобленных людей, пытавшихся отыскать виновников страшного бедствия. Обитатели сераля были столь же беззащитны перед моровым поветрием, как и прочие горожане. Чума унесла жизни близнецов-китайцев, ухаживающих за обезьянами. Обезьяны, скучая по ним, вопили и буйствовали. Тарас Сибиряк старался не выходить на улицу, но не из страха перед заразой: ему было стыдно, что он, глубокий старик, все еще жив, в то время как смерть похищает молодых.

Не пощадила чума и Санграма. Этот добрый, мягкосердечный человек, верный слуга сераля, мечтавший когда-нибудь вернуться в свою любимую Индию, испустил последний вздох вдали от родной страны. Следующей жертвой недуга стал Симеон, старый книготорговец из Перы. После его смерти вдова, одураченная всякого рода мошенниками, продала богатейшее собрание книг за бесценок. Редкие фолианты, привезенные в Стамбул со всего мира, покинули родной кров на скрипучих повозках. Некоторые из них оказались впоследствии на полках книжных лавок, другие были утрачены безвозвратно. Симеон, всю жизнь лелеявший одно желание – стать хранителем богатой библиотеки, не смог передать собственное достояние в надежные руки.

Джахан, узнавший о смерти книготорговца с большим опозданием, с ужасом ждал, кого болезнь унесет следующим. По причинам, оставшимся для него неведомыми, сам он не стал добычей чумы, подобно хищной птице накрывшей своими темными крылами города и деревни. Когда поветрие миновало, он посетил христианское кладбище и отыскал могилу Николы. Она располагалась поблизости от святого источника, забившего на месте разрушенной церкви. На могильном камне была высечена надпись:

Здесь лежит прах архитектора Николы,

душа которого вознеслась к небесам,

подобно тем башням, которые он возводил.

Да откроются пред ним врата Царствия Небесного,

где его встретит святой Фома.

* * *

Вернувшись в придворный зверинец, Джахан застал Чоту в одиночестве. Увидев старого друга, слон радостно затрубил, переминаясь с ноги на ногу. Джахан погладил питомца по хоботу и угостил грушами и орехами, которые принес с собой. Раньше Чота почуял бы запах этих лакомств задолго до того, как Джахан появился в дверях сарая. Но к старости слон утратил не только силу, но и обоняние.

Опустившись на бочонок, Джахан рассказал ему о своем походе на кладбище и о могиле Николы. Слон внимательно слушал, по обыкновению слегка склонив голову. Когда на глазах у Джахана выступили слезы, слон потянулся к нему хоботом и осторожно обнял его. Джахан вновь почувствовал то, что чувствовал всегда, беседуя с Чотой: белый слон понимал каждое его слово.

Вскоре они услышали шаги, и в дверях появился сын Санграма, столь похожий на своего отца и внешне, и характером, что все называли его Санграмом-младшим, хотя он носил совсем другое имя. Когда Джахан смотрел на мальчика, ему казалось, что душа старого индуса нашла себе новое обиталище в этом юном теле, а значит, смерть не властна над людьми. Вслед за Санграмом-младшим в дверь проскользнул Аби, молодой негр, ухаживающий за Чотой.

– Джахан пришел! – радостно воскликнул мальчик. Он был очень привязан к погонщику слона и считал его кем-то вроде родного дядюшки.

– Я-то пришел, а вот где, интересно, пропадал этот бездельник? – проворчал Джахан, указывая на Аби. И тут же обрушился на своего помощника: – Почему ты оставил слона без присмотра? У него коготь сломан. Ты хоть представляешь, какую сильную боль это причиняет несчастному животному? Надо привести ему ноги в порядок и вымыть подошвы. И почему ты развел здесь такую грязь? Когда ты в последний раз подметал пол в сарае?

Аби, бормоча что-то в свое оправдание, схватил метлу и принялся яростно ею размахивать, поднимая облака пыли. Пылинки кружились и танцевали в свете солнечных лучей, проникающих сквозь щели в дощатых стенах. Санграм-младший подошел к Джахану и с тревогой заглянул ему в лицо:

– Ты уже слышал новость?

– Какую новость?

– Насчет Давуда. Он высоко взлетел.

– Что ты имеешь в виду?

– Все только об этом и говорят. Твой друг стал главным придворным строителем.

– Наш Давуд? – выдавил из себя Джахан.

– Ну, теперь он уже не наш. Он теперь вон где! – усмехнулся Санграм и указал на потолок, где в паутине болталась дохлая муха, добыча прожорливого паука.

– Значит… завещание учителя уже вскрыли?

Санграм взглянул на Джахана с нескрываемой жалостью:

– Вскрыли. Ваш учитель выразил желание, чтобы его преемником стал Давуд.

– Что ж… значит, так тому и быть, – пробормотал Джахан.

Он чувствовал, что под ногами у него разверзлась бездна и он стремглав летит туда.

* * *

Несколько дней спустя Кайра, вдова Синана, следуя древней традиции, отпустила на волю нескольких рабов. Первой получила берат[32] Санча.

Джахан всегда подозревал, что необычная наложница, проживающая под крышей ее дома, вызывает у Кайры смешанные чувства. Супруга Синана не могла не испытывать ревности к женщине, разделявшей труды и заботы ее мужа, недоступные пониманию самой Кайры. Но даже если жене Синана и не слишком нравилось, что наложница, переодетая в мужской костюм, работает наравне с мужчинами, она не подавала виду. Джахан не сомневался, что любовь, которую Санча питала к учителю, тоже не осталась тайной для Кайры. Разумеется, это не делало ее отношение к наложнице более приязненным. Между двумя женщинами пролегла пропасть затаенного недоброжелательства, и даже такой опытный строитель, как Синан, не мог навести через эту пропасть мосты. Теперь, когда великий зодчий покинул этот мир, у вдовы не было ни малейшего желания видеть в своем доме Санчу. Тем не менее она вовсе не желала расставаться с ней враждебно. На прощание Кайра не только благословила Санчу, но и осыпала ее дорогими подарками: шелками, тафтой и благовониями. Так, проведя несколько десятилетий в неволе, Санча Гарсия де Эррера, дочь прославленного испанского лекаря, вновь обрела свободу.

Джахан получил от нее письмо, строки которого были исполнены волнения и тревожных предчувствий. В этом письме Санча робко спрашивала, не поможет ли он ей в приготовлениях к отъезду, ибо она даже не представляет, с чего начинать. К Давуду она обратиться не может, говорилось в послании, поскольку тому неведома вся правда о ней. Впрочем, признавалась Санча, временами она и сама уже не понимает, в чем состоит правда и кто она в действительности: ученик архитектора Юсуф или наложница Негриз.

Джахан ответил без промедления.

Моя драгоценная Санча!

Твое письмо доставило мне невыразимую радость и одновременно погрузило меня в пучину отчаяния. Весть о твоем освобождении наполняет мою душу счастьем, весть о твоем отъезде приводит в уныние. В ближайший четверг я приду к тебе и постараюсь помочь. Поверь, у тебя нет повода для тревог и волнений. Не сомневаюсь: перемены, ожидающие тебя в будущем, будут благоприятны, ибо ты давно уже к ним готова.

В назначенный день Джахан встретился с Санчей, которая по-прежнему жила в доме Синана. Впервые за все время их долгого знакомства он увидел ее в женской одежде – в платье с фижмами и кринолином из китового уса, почти такого же зеленого оттенка, как и ее глаза. Волосы, все еще короткие, скрывал головной убор, подобный тем, что носят дамы в землях франков.

– Не смотри на меня так, – попросила она, зардевшись под его пристальным взглядом. – Я чувствую себя смешной и уродливой.

– Но почему? – удивился Джахан.

– Я слишком стара, чтобы носить красивые платья.

Джахан, любуясь порозовевшими щеками Санчи, не отказал себе в удовольствии немного подразнить ее:

– Хорошо, что каменщики на стройке не знали, какая красавица трудится с ними бок о бок. Наверняка они бросили бы работу и стали сочинять любовные стихи в твою честь. Не спрячь ты свою красоту под мужской одеждой, мы не возвели бы ни единого здания.

Санча засмеялась и опустила глаза. Пальцы ее беспокойно перебирали складки платья.

– В этом одеянии ужасно неудобно ходить, – пожаловалась она. – Шнуровка такая тугая, что я едва дышу. И как только бедные женщины постоянно терпят подобные страдания?

– Ты скоро привыкнешь к дамским нарядам, – возразил Джахан.

– Сейчас мне кажется, что на это уйдут годы. Эти платья меня уморят. – Губы Санчи тронула мимолетная улыбка. – Жаль, что учитель не видел меня такой, – добавила она со вздохом.

За окном сияло небо, голубое и чистое, как зеркало. По улице проехала повозка, груженная клетками, в которых сидели охотничьи соколы в колпачках, закрывающих им глаза. Джахан засмотрелся на птиц и не сразу заметил, что Санча плачет. Мужчина, который на самом деле был женщиной; немой, наделенный даром речи; наложница и ученик архитектора в одном лице – она провела всю жизнь во лжи, впрочем, так же как и он сам.

– О чем же ты горюешь? – ласково спросил Джахан. – Я думал, что, получив свободу, ты будешь на седьмом небе от счастья.

– Так оно и есть, – улыбнулась сквозь слезы Санча. – Только… Здесь останется его могила. Здесь останутся все дома и мечети, которые мы построили вместе. Он сделал для этого города больше, чем любой султан.

– Учителя больше нет, – покачал головой Джахан. – С этим надо смириться. Но покинуть этот город вовсе не означает покинуть Синана.

Санча молчала, погруженная в собственные мысли.

– Как ты думаешь, учитель меня любил? – спросила она, поднимая глаза.

– Да… любил, а как же иначе… – ответил Джахан с запинкой. – Не люби он тебя, разве сделал бы своим учеником… ученицей? А ведь учитель подвергал себя немалому риску. Узнай кто-нибудь правду о тебе, Синан не избежал бы неприятностей.

– Да, это правда, учитель и впрямь подвергал себя риску из-за меня, – не без гордости повторила Санча. – Но он никогда не любил меня. По крайней мере, той любовью, какой любила его я.

Джахан не ответил. Впрочем, его собеседница и не ожидала ответа.

– Я слыхала, что в гавани стоит венецианский корабль, который через две недели отправится в плавание, – сказала она.

Джахан кивнул. Проходя поблизости от порта, он видел мачты этого корабля, возвышающиеся над крышами домов и верхушками деревьев.

– Ты поплывешь на этом корабле. Я обо всем договорюсь, – пообещал он.

– Буду тебе очень признательна, – сказала Санча, и ресницы ее дрогнули. – Поедем со мной, – неожиданно предложила она. – Все равно с этим городом тебя больше ничего не связывает.

Джахан был потрясен, услыхав эти слова. Санча словно бы прочла его тайные мысли. Однако он отнюдь не был уверен, что ее предложение стоит принимать всерьез. А она продолжала его уговаривать:

– Мы станем вместе строить дома для испанских вельмож. Не сомневаюсь, мы не будем испытывать нужды в заказах и сумеем найти себе богатых покровителей. А еще мы будем поддерживать друг друга.

Джахан смотрел на ее лицо, знакомое до последней черточки и в то же время преобразившееся до неузнаваемости, и сердце его сжималось. Ему тоже не хотелось расставаться с Санчей, и он чувствовал, что готов провести остаток жизни рядом с этой женщиной. Их многое связывает: память об учителе, общее ремесло. То, что между ними нет любви, не помешает им служить поддержкой и утешением друг другу. Жить без любви даже проще, ибо любовь неотделима от боли и страданий.

– Будь я помоложе, мы могли бы иметь детей, – произнесла Санча медленно, точно взвешивая каждое слово.

Сам того не желая, Джахан расплылся в улыбке и подхватил:

– Да, и у наших дочерей были бы зеленые глаза, такие как у тебя. И они были бы такими же храбрыми.

– А наши сыновья были бы такими же добрыми, как ты. И такими же любознательными.

– Все это очень заманчиво, но как быть с Чотой? – спохватился Джахан.

– Чота уже совсем старый. Ему хорошо в придворном зверинце. О нем там позаботятся. А нам с тобой нужно продолжать строить дома.

«Мудрость не изливается с небес, но прорастает из земли, с трудом пробивая себе путь», – вспомнились Джахану слова учителя.

– Мы должны строить храмы, – продолжала Санча. – Храмы, которые будут напоминать людям о Боге. О том, что Бог призывает живущих на земле не к злобе и мести, а к любви и милосердию.

Джахан опустил голову на руки и закрыл глаза.

– Мне страшно ехать одной, – донесся до него голос Санчи. – Прошло столько лет с тех пор, как меня оторвали от родной земли. Вернувшись, я буду чувствовать себя там чужой.

– Ты скоро освоишься, – попытался успокоить ее Джахан.

– Освоюсь, если рядом будешь ты. Так что ты решил?

В это мгновение Джахан осознал, что человеческая жизнь – это череда неосуществленных возможностей. Бог постоянно ставит человека перед выбором, открывая перед ним пути, которыми тот не может воспользоваться. Никогда прежде он не испытывал к Санче столь горячего сочувствия, как сейчас, в тот самый момент, когда ему придется разбить ее надежды. Она обо всем догадалась по выражению его лица. Глаза женщины потемнели от боли, но она удержалась от слез. Плакать она могла лишь по учителю, по единственной своей любви.

– Обещай, что никогда меня не забудешь, – пробормотал Джахан.

– Я буду помнить тебя до последнего вздоха, – произнесла Санча, и голос бедняжки слегка дрогнул, выдавая горечь охватившего ее разочарования.

* * *

Примерно через неделю венецианское судно, трехмачтовая каррака с закругленной кормой, было готово к отплытию. В последнее время венецианские купцы утратили свое привилегированное положение в Стамбуле, уступив его французским, голландским и английским торговцам. Капитан, разумеется, был недоволен этим обстоятельством. Лицо его столь явственно выражало досаду, словно ему невыносимо жали башмаки. Впрочем, суета, связанная с отплытием, не позволяла капитану предаваться мрачным раздумьям. Матросы, загружавшие в трюм бочки, беспрестанно сновали туда-сюда, громко перекрикиваясь и топая по дощатой палубе. Пассажиры ожидали у трапа, когда им будет дозволено подняться на борт. Среди них были священники-иезуиты, католические монахини, путешественники и даже английский аристократ, которого сопровождало несколько слуг. Всем этим людям предстояло совершить длительное морское путешествие в обществе грубых, неотесанных матросов.

Джахан, защищая ладонью глаза от солнца, оглядывался по сторонам. Санчи нигде не было видно. Он уже начал думать, что она отказалась от своего намерения. Возможно, проснувшись утром, она вдруг поняла, что далекая страна, где прошло ее детство, недостижима, как сон, не имеющий ничего общего с реальностью. Но тут Джахан увидел Санчу. Она шла, понурив голову, а длинная тень женщины ползла рядом, словно цепляясь за землю, которую ей предстояло покинуть.

К удивлению Джахана, Санча вновь была в мужской одежде.

– Мне так больше нравится, – сказала она, встретив его недоуменный взгляд.

– Где твои вещи? – спросил Джахан, заметив, что рядом нет ни одного носильщика с багажом, и она указала на небольшой заплечный мешок, лежавший у ее ног. – А как же твои наряды? Подарки Кайры?

– Я все раздала бедным. Только, пожалуйста, не говори ей. Вот все, что мне захотелось взять с собой.

Санча развязала мешок, в котором лежали резная шкатулка, сделанная для нее Синаном, несколько свитков и ожерелье из самоцветов.

– Мои чертежи и подарки учителя, – пояснила она. – Больше мне ничего не надо.

В молчании они подошли к трапу.

– Я не успела проститься с Давудом, – сказала Санча. – Передай ему мои наилучшие пожелания. До сих пор не могу поверить, что он стал главным придворным строителем. Поздравь его от меня.

– Да, непременно, – кивнул Джахан.

По правде говоря, он сам до сих пор не смог заставить себя поздравить Давуда. Встречаться с прежним товарищем у него не было ни малейшего желания.

Набрав в легкие побольше воздуха, он произнес:

– Будь осторожна. Никто на корабле не должен догадаться, что ты женщина. Иначе…

– Не волнуйся, я сумею о себе позаботиться, – перебила его Санча.

– Я знаю.

Она взглянула ему прямо в глаза:

– Я… Этой ночью мне приснился кошмарный сон. Мне снилось, что ты попал в беду. Я слышала твой голос, зовущий на помощь, но никак не могла тебя отыскать. Обещай мне, что тоже будешь осторожен и осмотрителен.

С борта корабля донесся голос капитана, призывающий пассажиров подняться. Все слова, которые Джахан хотел сказать на прощание, застряли у него в горле. Он чувствовал, как бег времени убыстряется и жизнь протекает у него между пальцами подобно песку. Михримах ушла за Великий Перевал, и теперь ему остается лишь надеяться, что он сумеет ее догнать, когда настанет его час. Учитель и Никола покинули его. С Давудом они, возможно, никогда более не увидятся. Недалек тот день, когда ему придется расстаться и с Чотой тоже. А сегодня ему предстояла разлука с Санчей. Странно, не так давно он сочувствовал Николе, который остался один как перст. А сейчас осознал, что и сам обречен на одиночество. Джахан ощутил неодолимое желание уехать вместе с Санчей, единственным человеком на свете, который питал к нему привязанность. Но было одно обстоятельство, которое делало это желание неисполнимым. Он не мог бросить слона.

В тот день, слушая крики чаек, Джахан провожал глазами корабль, который, разрезая морскую гладь, постепенно растаял в солнечном мареве, прозрачном, как легчайший муслин. Он чувствовал, как огромный пласт его жизни отступает в прошлое, откуда нет возврата.

* * *

Так и не сумев заставить себя поздравить Давуда лично, Джахан решил отправить бывшему товарищу письмо. Однако ему никак не удавалось найти приличествующие случаю слова. Отчаявшись, он нанял писца, искушенного в составлении подобного рода посланий. Выслушав Джахана, писец немедленно взялся за перо и принялся водить им по бумаге, прерываясь лишь для того, чтобы обмакнуть перо в чернила. Вскоре дело было сделано. Джахан держал в руках поздравительное письмо, составленное в самых любезных и благожелательных выражениях. Это стоило ему шесть асперов.

Джахан понимал, что от человека, взлетевшего столь высоко, ожидать скорого ответа не следует. Тем не менее Давуд ответил ему довольно быстро. Письмо было запечатано красной сургучной печатью и, судя по изяществу почерка, написано писцом высшего разряда. «Перемена моей участи произошла весьма стремительно, – говорилось в письме. – Наш мудрый султан, да продлит Аллах его дни, узнав волю мастера Синана, выраженную в его завещании, оказал мне, смиреннейшему из его слуг, великую честь. Он повелел мне покрыть мои недостойные плечи драгоценным халатом нашего незабвенного учителя. Можно ли было отказаться от подобной чести?» – вопрошал Давуд, словно ответ на этот вопрос не был очевиден. Он приглашал старого товарища навестить его, дабы предаться воспоминаниям и поговорить о будущем, обсудив, как в былые времена, предстоящие им дела и свершения.

Джахану хотелось принять приглашение, но он чувствовал, что делать этого не следует. В сердце его полыхал огонь зависти, и порой ему казалось, что зависть сочится из всех пор его кожи. Джахан опасался: едва взглянув на него, Давуд догадается, что творится у него на душе. До недавней поры они находились в равном положении. Ныне же его прежний товарищ оказался избранником судьбы. Теперь Джахан на собственном опыте понял, как трудно смириться с тем, что идущий рядом внезапно вырывается вперед. Если ему удавалось на время потушить пламень зависти, им тут же овладевало чувство вины. Вместо того чтобы радоваться успеху Давуда и молиться о его дальнейшем процветании, он негодовал и считал себя несправедливо обойденным. Будь жив учитель, он стыдился бы своего ученика, сокрушался Джахан.

Поэтому он не спешил навестить Давуда. Проходили дни и недели, и, хотел того Джахан или нет, молва доносила ему вести о прежнем товарище: на церемонии посвящения в придворные строители Давуд получил золотой резец, а также кошелек, набитый золотыми монетами, и жадеитовое кольцо с печаткой, прежде принадлежавшее мастеру Синану. Поток слухов был воистину неиссякаем. Кто-то видел Давуда, облаченного в драгоценный халат, который можно носить лишь с особого дозволения султана. Кто-то слышал, что он питает пристрастие к наложницам-черкешенкам и повсюду скупает их для своего гарема. Поговаривали также, будто Давуд взял себе вторую, а затем и третью жену, причем обе его новые супруги прекрасны, как пери. Рассказывали, что в саду у Давуда разгуливают павлины и что он приобрел нескольких охотничьих соколов, привезенных из Самарканда. Джахан не сомневался, что половина этих слухов не соответствует истине. Тем не менее и оставшейся половины было вполне достаточно, чтобы подлить масла в огонь, бушующий в его сердце.

Джахан продолжал преподавать в придворной школе, и общение с учениками приносило ему немалое утешение. По ночам, лежа без сна, он мысленно возводил здания, которые ему не суждено было построить в реальности. Одной из его придумок был огромный сад, где дикие животные разгуливают на свободе, а люди ходят по прозрачным стеклянным коридорам, которые позволяют им любоваться обитателями зверинца, не подвергая себя опасности. Чота между тем потерял еще три когтя. Джахан понял, что причина этого не в дурном уходе, и больше не бранил Аби. Слон постарел, и тут уж никуда не денешься. Джахан тоже постарел, хотя и не желал признавать этого.

Через месяц он получил письмо, в котором сообщалось, что на четвертом городском холме будет возведена новая мечеть и он назначен главным десятником. Плата за работу предлагалась более чем щедрая. Подобное назначение доказывало, что Давуд по-прежнему доверяет старому товарищу. Пока Джахан изводился от зависти, главный придворный строитель думал о том, как найти ему достойное применение. Избегать встречи и далее было невозможно. На этот раз Джахан сам взялся за перо и написал письмо, в котором благодарил Давуда за оказанную честь и просил разрешения повидаться с ним. В ответном послании Давуд пригласил его в свой новый дом, расположенный в Эйюпе, на берегу бухты Золотой Рог.

Найти дом Давуда не составило труда. Первый же прохожий указал Джахану этот просторный особняк, окруженный огромным цветущим садом. У кованых железных ворот Джахана встретил слуга, который провел гостя по садовой дорожке и распахнул перед ним дверь. Джахан оказался в просторной светлой комнате окнами на юг. Мебели там было мало, но она отличалась роскошью и изяществом. Шкаф, инкрустированный перламутром, и несколько низких столиков с такими же инкрустациями; диван с расшитыми подушками; золотые канделябры на стенах; шелковый персидский ковер, такой красивый, что на него страшно было ступать; посреди комнаты – медная жаровня, сейчас не горевшая. Где-то тихо позвякивал колокольчик, качаемый легким ветерком. За исключением этого мелодичного звона, ни единый звук не нарушал тишины. В комнату не доносились ни стук колес по мостовой, ни голоса женщин из гарема. Даже крики чаек были здесь не слышны. Любопытно, как отнеслась первая жена Давуда к столь значительным переменам в жизни семьи, подумал Джахан. Ей ведь пришлось не только привыкнуть к роскоши, но и смириться с появлением у ее супруга новых жен. Каким образом нескольким женам одного мужчины удается уживаться под одной крышей? Это всю жизнь оставалось для него загадкой. Появившийся слуга отвлек Джахана от размышлений.

– Господин готов принять гостя, – сообщил он.

Вслед за слугой Джахан поднялся по лестнице наверх в кабинет.

Давуд, в лазурно-голубом халате и высоком тюрбане, сидел за столом с пером в руке: он только что подписал какой-то документ. Джахан с трудом узнал своего давнего товарища в этом сильно располневшем человеке с холеной, аккуратно подстриженной бородой. В комнате находились четверо учеников Давуда. Скрестив руки на груди и почтительно склонив головы, они стояли по двое по обеим сторонам стола, точно в карауле. Одеты все четверо были одинаково.

Увидав вошедшего в комнату Джахана, Давуд поднялся и расплылся в улыбке.

– Наконец-то ты соизволил прийти! – воскликнул он.

Джахан на мгновение замешкался. Он не знал, как вести себя с человеком, который прежде был его товарищем, а ныне стал его покровителем. Он уже собирался было согнуться в поклоне, когда Давуд, поспешно приблизившись, положил руку ему на плечо.

– Вне этого дома я главный придворный строитель. В его стенах – твой старый друг.

Слова эти были приятны Джахану, однако он не мог не заметить, что в голосе Давуда проскальзывают виноватые нотки. Стараясь держаться спокойно и с достоинством, он поздравил Давуда с высокой честью, пожелал новых достижений и извинился за то, что не приходил так долго.

– Главное, что ты все-таки здесь, – ответил хозяин дома.

Джахан сообщил ему, что Юсуф покинул город, но не стал вдаваться в подробности. Если Давуд и догадывался, что Юсуф совсем не тот, за кого себя выдает, то не подал виду.

– А Никола умер, – вздохнул он, выслушав Джахана. – Так что из четверых учеников Синана остались только мы с тобой. Мы его наследники. И мы должны поддерживать друг друга.

В комнату вошел чернокожий слуга с подносом, на котором стояли кувшины с напитками и чаши. Поставив поднос на столик, он бесшумно удалился. Ученики Давуда по-прежнему стояли неподвижно.

«Уж не приросли ли эти юнцы к полу, пустив под ковром корни?!» – усмехнулся про себя Джахан.

Шербет из лепестков роз, поданный с пряностями и охлажденный колотым льдом с горных вершин Бурсы, имел поистине райский вкус. Вкушать такой шербет мог позволить себе лишь очень богатый человек. Рядом на подносе стояли тарелка с несколькими видами пахлавы и чаша с густыми сливками.

Когда они осушили по чаше шербета, Давуд сказал:

– Дел так много, что у меня просто голова идет кругом. Мои жены недовольны. «Как же так, – говорят они, – ты главный придворный строитель, а ограду вокруг собственного дома починить не можешь». – (Джахан вежливо улыбнулся.) – Мне нужен помощник, честный человек, которому я могу полностью доверять, – продолжал Давуд. – Такой, как ты. Надеюсь, ты станешь не просто главным десятником, а моей правой рукой. Вместе мы горы сможем свернуть.

Польщенный Джахан рассыпался в благодарностях. Впрочем, в сердце его шевельнулось сожаление, когда он вспомнил о мальчиках из придворной школы, с которыми ему теперь придется расстаться.

Как видно, это не укрылось от Давуда, ибо он спросил:

– Что тебя печалит? Быть может, мысль о том, что отныне я стану отдавать тебе приказы?

– Вовсе нет, – решительно ответил Джахан, хотя оба они знали, что это правда. – Тебе показалось, все хорошо.

– В таком случае, мы обо всем договорились, – сказал Давуд и радостно хлопнул в ладоши. – Что же ты не ешь?

Джахан принялся за пахлаву. Давуд же делился с ним своими заботами. Из-за бунтов и мятежей, которые постоянно вспыхивают в долинах Анатолии, доставлять оттуда строительные материалы становится все труднее. Величественных мечетей более не строят, ибо казна не располагает для этого средствами. Время, когда городское строительство процветало, осталось в прошлом. В отсутствие военных трофеев ни один правитель не может себе позволить тратить деньги на возведение грандиозных зданий. Лишь победоносная война способна возродить архитектуру, которая ныне хиреет и чахнет.

– Наш учитель умер вовремя, – задумчиво изрек Давуд. – Доживи он до наших дней, ему было бы тягостно видеть то, что творится вокруг.

Небо за окнами окрасилось багровыми оттенками заката. Давуд и Джахан продолжали беседовать, обсуждая, на кого из рабочих можно положиться, а кого лучше не подпускать к строительной площадке. То была дружеская беседа, непринужденная и легкая, как хоровод пылинок, пляшущих в солнечных лучах.

Разговор их прервал посыльный, доставивший письмо – судя по всему, чрезвычайно срочное. Давуд, торопясь написать ответ, уселся за стол, у которого по-прежнему несли караул его неподвижные ученики. Джахан, решив, что главному придворному строителю сейчас не до него, поднялся.

– Останься, – бросил Давуд, не поднимая глаз от письма. – Поужинаем вместе.

– Не хочу отнимать у тебя время.

– Останься, – настаивал Давуд.

И Джахану пришлось повиноваться. Он подошел к окну и уставился вдаль, на рыбачью лодку, уносимую течением все дальше и дальше от берега. Потом взгляд его скользнул по книжным полкам в углу комнаты. Приблизившись к ним, он с удовольствием вдыхал аромат древности, запахи бумаги, чернил и пергамента и поглаживал пальцами корешки книг. Тут было много его старых знакомых. Вот сочинение христианского богослова Мартина Лютера, озаглавленное «О войне против турок». А вот «Книга, именуемая Правитель» англичанина Томаса Элиота – трактат по этике, посвященный воспитанию дворянина, чье предназначение заключается в службе государю. Рядом стояли книги из библиотеки венгерского короля Матьяша I Корвина. Среди переплетенных в кожу томов, толстых и тонких, Джахану попалась «La Divina Commedia» Данте – книга, которую в свое время подарил ему книготорговец Симеон. Он прочел ее множество раз, а затем отдал учителю. Дрожащими руками Джахан снял книгу с полки, ощущая ее знакомую тяжесть, открыл и пробежал глазами несколько страниц. Вне всякого сомнения, это был именно его экземпляр. Теперь книга принадлежала Давуду, как и вся библиотека покойного Синана.

Слуга, неслышно ступая по ковру, зажег свечи в канделябре. По стене заметалась тень Джахана, длинная, беспокойная. Поставив на место «La Divina Commedia», он вытащил и подержал в руках «De architectura» Витрувия, книгу, прибывшую в Стамбул из далекой Буды. Неожиданно он заметил за книгами какой-то измятый свиток. Развернув его, Джахан моментально понял, что это чертежи и планы мечети Селимие. Рассматривая их, он восхищался величием архитектурного замысла Синана еще сильнее, чем прежде. На чертежах он увидел пометки, явно сделанные более светлыми чернилами. Кто-то внес в проект изменения уже после того, как он был закончен. Наверное, это сделал сам учитель, решил Джахан. Но какая причина заставила Синана вернуться к этим чертежам? На нижней кромке пергамента Джахан различил дату – 18 апреля 1573 года. Но напрасно он пытался вспомнить, чем они были заняты в это время, – события той давней поры стерлись из его памяти. Наконец Давуд закончил писать, поднялся и начал отдавать слугам распоряжения насчет ужина. Джахан поспешно водворил свиток на место и отошел от книжных полок.

На ужин подали холодный суп из кислого молока, ягненка с рисом, каплунов, тушенных в щавелевом соусе, фазанов, сваренных в говяжьем бульоне, пирог с бараниной и еще какое-то не известное Джахану мясо, которое лежало на большой овальной тарелке.

– Попробуй вот это! Такое едят только на небесах! – воскликнул Давуд, хотя хозяину и не пристало расхваливать собственное угощение.

– А что это такое? – спросил Джахан, хотя гостю и не пристало интересоваться, чем его угощают.

– Мясо оленя, которого убили на охоте не далее как нынешним утром.

Внутренности Джахана болезненно сжались: он вспомнил тот давний памятный день, когда дерзнул заговорить с султаном Сулейманом на охоте. Однако, не желая быть невежливым, он заставил себя проглотить кусочек.

– Тает во рту, как сахар, – продолжал Давуд. – Я заметил: чем быстрее животное умирает, тем вкуснее его мясо. Страх отравляет вкус.

Джахан старательно работал челюстями, ощущая во рту лишь горечь.

– Я и не знал, что ты стал охотником, – сказал он, наконец прожевав оленину.

Давуд, заметив, что гостю деликатес явно не пришелся по вкусу, отодвинул от него тарелку.

– Нет, я не имею времени ездить на охоту, – покачал он головой. – И, честно говоря, подобная забава мне вовсе не по сердцу.

После ужина Давуд проводил старого приятеля до дверей. Прощаясь с хозяином дома, Джахан уловил исходящий от его одежды странный аромат, напоминающий запах сухих листьев. Запах этот показался Джахану до странности знакомым, однако ветер унес его прежде, чем он успел вспомнить, когда и при каких обстоятельствах ощущал его прежде.

* * *

Возвращаясь со стройки или же из придворной школы, где Джахан, с трудом выкраивая время, продолжал давать уроки, он первым делом спешил проведать Чоту. Устроившись в сарае, на куче сена, которую другие работники зверинца в шутку называли троном, Джахан занимался своими чертежами и набросками. Чота с любопытством наблюдал за ним, хотя погонщик вовсе не был уверен, что слон действительно его видит. Чота и без того никогда не отличался острым зрением, а в последнее время оно стремительно ухудшалось.

Бедняга Аби буквально сдувал со слона пылинки, и не потому, что боялся Джахана; он всем сердцем привязался к белому гиганту. Но, несмотря на все его заботы, Чота потерял еще один зуб из оставшихся у него трех. Он больше не мог пережевывать пищу и худел на глазах. Иногда ноги слона сводило судорогой, и тогда он терял равновесие, раскачиваясь из стороны в сторону. Чем бы Чота ни занимался – пил, ел, плескался в пруду или гулял по саду – им все чаще внезапно овладевала дремота, и он бессильно опускал голову, удаляясь в царство снов. Джахан с болью наблюдал, как дряхлеет и слабеет его старый друг. Порой, встречая печальный взгляд слона, он чувствовал, как на глазах у него выступают слезы.

Джахан и Аби тщательно измельчали для своего питомца листья, орехи и фрукты, а затем разбавляли их водой и с помощью воронки кормили Чоту этой кашицей. Правда, бо́льшую часть пищи Чота выплевывал, но хотя бы малая толика попадала ему в желудок. Новых попыток побега слон не предпринимал, день ото дня становясь все более вялым и апатичным. Он все чаще отказывался даже от коротких прогулок к своему любимому пруду. Аби содержал сарай в чистоте, натирал Чоту маслом, поил его молоком и шербетом, но ему, как и всем прочим, было очевидно, что дни слона сочтены.

Джахан утратил покой и сон. По ночам он ворочался с боку на бок, думая о том, что делает сейчас Чота. В одну из таких бессонных ночей, лежа в тишине, он вспомнил о завещании учителя. Мысль о том, что Синан не упомянул в завещании не только его, но и Чоту, представлялась Джахану невероятной. Учитель должен был оставить двум существам, которые несколько десятилетий работали с ним бок о бок, хоть какую-то малость на память о себе. Санча увезла на родину резную шкатулку, чертежи и ожерелье, завещанные ей мастером. Неужели Синан позабыл о Джахане и Чоте? Нет, это невозможно. Вне всякого сомнения, он что-то оставил им обоим, но никто не побеспокоился сообщить об этом Джахану, сочтя наследство слишком незначительным. И Джахан решил незамедлительно выяснить, как обстоит дело. Если мастер завещал что-то Чоте, слон должен получить подарок как можно скорее, ибо времени в этом мире у него осталось немного. Подгоняемый этими соображениями, Джахан отправился к главному белому евнуху.

– Я бы хотел поговорить о завещании архитектора Синана, – сказал он. – Вы читали его?

Главный белый евнух прищурил свои голубые глаза, обведенные сурьмой:

– Почему ты пришел ко мне?

– Потому что, кроме вас, эфенди, никто не скажет мне, о чем там говорится.

– Что ж… я читал завещание.

Лицо Джахана просветлело.

– Там упоминается Чота?

– Да, теперь, когда ты спросил, мне пришло на память: покойный придворный строитель завещал слону расшитую попону. Можешь не сомневаться, зверь получит ее в самом скором времени.

– Я вам очень признателен, – пробормотал Джахан и уставился на собственные ноги так угрюмо, словно они чем-то перед ним провинились. – А что насчет меня? Учитель упомянул обо мне?

– Тебе Синан завещал свои книги.

– Почему же тогда мастер Давуд ничего не сказал мне об этом? Я видел в его доме труды из библиотеки учителя. Значит, на самом деле они принадлежат мне?

– Возможно, в завещании идет речь о других книгах, – нетерпеливо бросил Гвоздика Камиль-ага. – Ты задаешь слишком много вопросов, индус. Я распоряжусь, чтобы прислали попону и книги, которые завещал тебе Синан. А теперь иди и не докучай мне. И не проводи так много времени в зверинце, рядом со слоном. Ты же строитель. Вот и будь достоин своего звания.

Джахан счел за благо не возражать и покорно ушел. Однако он чувствовал: здесь кроется какая-то загадка.

* * *

На следующий день – к тому времени уже прошло три недели после побега Чоты – Джахан, вернувшись из придворной школы, застал Аби в слезах.

– Слон… – пробормотал молодой негр и махнул рукой, не в силах договорить.

Джахан осторожно приоткрыл дверь сарая. Чота был один, бока его тяжело вздымались. Джахан погладил хобот своего питомца, предложил ему воды, но тот отказался пить. Взгляд его покрасневших глаз был неотрывно устремлен на погонщика, и в этом взгляде Джахан увидел отражение всех тех дорог, коротких и длинных, которые они прошли вместе. Он вспомнил, каким Чота сошел на стамбульскую пристань: грязный, заморенный, едва живой слоненок. С тех пор минуло пятьдесят лет, в течение которых слон и погонщик были неразлучны.

– Не покидай меня, – молил Джахан, заливаясь слезами. – Мне будет без тебя так одиноко.

Весь день Джахан не отходил от слона и ночевать устроился тоже в сарае. Сквозь дрему он слышал тяжелое дыхание своего друга. Если ему и снились в ту ночь какие-то сны, то впоследствии он не мог их припомнить. Утром Джахана разбудил стук дятла, долбившего ближайшее дерево. В сарае стояла мертвая тишина. Джахан боялся взглянуть на Чоту, но все же заставил себя сделать это. Слон лежал без движения. Бока его раздулись, как будто во время сна воздух проник в его тело через хобот.

– Чота заслужил достойные похороны, – произнес Джахан вслух, хотя никто не мог его услышать.

Он собственными руками обмыл слона, натер его бальзамом и благовониями. Все эти хлопоты так утомили его, что он был вынужден отдохнуть. Но мысль о том, как уберечь тело Чоты от разложения, не давала ему покоя. Джахан вспомнил, что лекарь Нурбану, дабы сохранить тело султана Сулеймана, обложил его льдом. Он принес из погреба несколько кусков льда, но понял, что это вряд ли поможет – слон был слишком велик, ему требовался целый ледник. Тем не менее найти какой-то выход было необходимо, ведь погребальная церемония, достойная Чоты, требовала длительных приготовлений.

Весть о кончине слона достигла ушей главного белого евнуха. И вскоре Гвоздика Камиль-ага, ставший за свою долгую жизнь свидетелем многих утрат, безумств и несчастий, появился в зверинце собственной персоной.

– Я слышал, ты считаешь, будто мы должны устроить для слона торжественный погребальный ритуал, – изрек он.

– Чота был прислан великим шахом Индии в дар великому султану Оттоманской империи, – ответил Джахан.

– Но это всего лишь зверь, – пожал плечами его собеседник.

– Самый большой в мире зверь, да к тому же всю жизнь прослуживший при дворе.

Камиль-ага, скорее удивленный, чем раздраженный подобной настойчивостью, небрежно бросил:

– Довольно глупостей. Попрощайся со своим слоном. Тело его будет отослано господину Бреве, французскому посланнику, который намерен его вскрыть.

Джахану показалось, что в живот ему вонзили кинжал. Он едва не задохнулся от боли.

– Что? Выпотрошить Чоту? – переспросил он дрожащим голосом. – Я никогда этого не допущу!

– Такова воля султана.

– Но разве он… – Джахан осекся, не договорив.

Он хотел спросить: «Разве султан не понимает, что это не обычный зверь?» Однако вопрос застрял у него в горле. О, будь жив мастер Синан, уж тот бы знал, как поступить. Учитель нашел бы нужные слова и сумел бы объяснить султану, что белый слон не заслуживает подобной участи.

В тот же день тело Чоты, украшенное венками и цветочными гирляндами, погрузили на колесницу, запряженную пятью волами. Белый слон отправился в свой последний путь по улицам Стамбула. Жители города радовались новому развлечению. Зеваки, толпившиеся на обочинах, вытягивали шеи, чтобы лучше видеть покойного слона, кричали и хлопали в ладоши. Позабыв о привычных делах, люди, увлекаемые скорее любопытством, чем печалью, следовали за колесницей. Джахан ехал верхом впереди, невидящий его взгляд был устремлен в пространство. Изнемогая от скорби, он остановился у ворот особняка французского посла и передал ему слона, как передают мяснику приготовленного в жертву ягненка.

* * *

На следующий день главный белый евнух вызвал Джахана к себе. Наверное, Камиль-ага хочет отчитать его за то, что он нарушил запрет и в ночь смерти Чоты остался ночевать в зверинце, решил Джахан. К тому же он осмелился воспротивиться воле султана и заявил, что не отдаст тело своего питомца на поругание французскому послу. То, что протест его изначально был обречен, не умаляло вины дерзкого слуги. За подобное своеволие Гвоздика Камиль-ага мог мстить годами. Как ни странно, Джахан думал о грозящих ему карах без всякого трепета. Неведомое прежде спокойствие снизошло на его душу.

Войдя в покои главного белого евнуха, Джахан медленно, словно нехотя, поклонился и замер в ожидании, уставившись в мраморные плиты пола.

– Подними голову! – раздался резкий, как удар хлыста, приказ.

Джахан повиновался. Впервые с того дня, когда он, совсем еще мальчишкой, едва прибыв во дворец, получил от высокомерного царедворца оплеуху, он взглянул ему прямо в глаза – темно-голубые, как морская вода.

– Я наблюдал за тобой все эти годы, – изрек главный белый евнух. – Ты быстро поднимался вверх и многого сумел достичь. Но я питаю к тебе расположение совсем по иной причине. Хочешь знать по какой?

Джахан хранил молчание. Он и думать не думал, что Камиль-ага питает к нему расположение.

– Каждый девширме сделан из расплавленной стали. Точнее, переплавленной. Ты долго жил среди нас, индус. Странно, что никто и никогда не пытался обратить тебя в истинную веру. Ты сделал это сам. Но знаешь, в чем твоя ошибка? Знаешь, как она называется?

– Откуда мне знать, эфенди?

– Любовь! – Губы главного белого евнуха брезгливо изогнулись, как будто это слово было ему неприятно на вкус. – В этом городе сотни людей обучаются у других людей наукам и ремеслам. Все они почитают своих учителей. А ты своего учителя любил. То же самое и со слоном. Тебе следовало просто ухаживать за зверем, кормить его и чистить. Любить его было совершенно ни к чему.

– Я сделал это ненамеренно, эфенди, – ответил Джахан. – Так уж получилось.

– Любовь делает человека уязвимым, – с легким вздохом произнес Камиль-ага. – И теперь, раз зодчего Синана больше нет, я стану твоим покровителем и наставником. Доверься мне, и поражения будут тебе неведомы.

– Поражения? Но я ни с кем не веду войны, эфенди.

Главный белый евнух сделал вид, что пропустил эти слова мимо ушей.

– Я помогу тебе справиться с горем. Мне известен дом, где с человека смывают уныние, как в хаммаме смывают грязь. Его так и называют – «хаммам для тех, кто пребывает в печали».

Джахан растерянно моргнул. Какие-то смутные воспоминания шевельнулись в его душе, воспоминания о событиях столь далеких, что казалось, они происходили в иной жизни.

– Оттуда ты выйдешь с легкой душой. Легкой и чистой. Понял?

Джахан ровным счетом ничего не понимал, но счел за благо кивнуть в знак согласия.

– Иди готовься. Мы поедем туда нынешним вечером.

В сумерках за Джаханом зашел слуга – здоровенный широкоплечий детина, глухонемой, как и многие слуги в серале. Следуя за огоньком факела, который слуга держал в руке, Джахан пересек внутренний двор и проскользнул в неприметную заднюю дверь. Люди, попадавшиеся навстречу, смотрели сквозь них, словно они были прозрачными. Если бы не мошки, кружившиеся над их головами, норовя попасть в глаза и ноздри, Джахан решил бы, что он и его спутник и в самом деле стали невидимками.

Иссиня-черный покров ночного неба, раскинувшийся над городом, казался бархатным. На улице Джахана ожидала карета, запряженная четверкой лошадей. Даже в темноте карета поразила его своей роскошью: позолоченные дверцы, резные панели из слоновой кости. Окна были плотно зашторены. Оказавшись внутри, Джахан увидел главного белого евнуха в длинном плаще, отороченном горностаем. Как только Джахан опустился на сиденье, евнух постучал тростью в потолок кареты, и они тронулись.

Карета помчалась по улицам, поднимая оглушительный шум. Джахан догадывался, что редкие ночные прохожие: пекари, спешащие выпечь к утру свежий хлеб, воры, отправившиеся на промысел, пьяницы, бредущие по городу в поисках выпивки, – провожают ее любопытными взглядами. Конечно, всем им было неведомо, что в карете сидит главный белый евнух. Знал ли кто-нибудь во дворце об их ночной поездке? Так или иначе, все посвященные будут хранить молчание, в этом Джахан не сомневался. В Стамбуле даже тайны, известные многим, остаются тайнами.

Карета остановилась у поворота в переулок столь узкий и грязный, что проехать по нему не было никакой возможности. Дальше пришлось идти пешком. Кучер с факелом в руке освещал путь. Джахан с недоумением оглядывался вокруг. По обеим сторонам улицы жались друг к другу ветхие деревянные домишки, похожие на горбатых старух. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они добрались до резных ворот. Гвоздика Камиль-ага трижды постучал в них своим перстнем, а потом немного подождал и постучал еще два раза, уже рукой.

– Это Гиацинт? – раздался голос из-за дверей.

– Да, Гиацинт! – ответил главный белый евнух.

У Джахана от неожиданности перехватило дыхание. Неужели этому человеку известно имя, которым в детстве называла его мать?! Желание повернуться и броситься прочь было столь сильным, что Джахан с трудом сдержался. Тут ворота распахнулись.

Никогда прежде Джахан не видел столь крошечной женщины, как та, что стояла перед ним сейчас. За исключением пышной груди, все у нее было невероятно маленьким – руки, ноги, уши, пальцы.

Заметив изумление гостя, она расхохоталась:

– Ты что, никогда не видел женщины? Или никогда не видел карлицы?

Джахан залился смущенным румянцем, что развеселило хозяйку дома еще больше.

– Где ты его отыскал? – повернулась она к Камиль-аге.

– Во дворце, где же еще. Его зовут Джахан. Он зодчий. Способный малый, но слишком уж мягкосердечный.

– Ничего, это мы исправим, – пообещала карлица. – Добро пожаловать в наш хаммам для тех, кто пребывает в печали!

Войдя в дом, главный белый евнух, который явно был здесь частым гостем, уселся на низкий мягкий диван и приказал Джахану сесть рядом. Вскоре появились пять наложниц, в руках у них были музыкальные инструменты: лютня, тамбурин, лира и тростниковая свирель. Джахан скользил взглядом по их лицам, пока одна из женщин не приковала его внимание. Высокий лоб, точеный нос, острый подбородок, огромные, как у газели, глаза – сходство ее с Михримах было поистине потрясающим. У Джахана голова пошла кругом. А женщина, почувствовав, сколь сильное впечатление произвела, бросила на гостя призывный взгляд и шаловливо улыбнулась. Наложницы заиграли и запели какую-то веселую песню.

Служанка внесла поднос, на котором лежали шарики размером с грецкий орех, слепленные из какого-то пастообразного вещества цвета шафрана. Джахан взял один и принялся осторожно вертеть между пальцами. Камиль-ага проглотил три катышка один за другим и откинулся на подушки дивана, удовлетворенно закрыв глаза. Джахан, набравшись смелости, тоже положил свой орех в рот. Вкус у него был странный. Поначалу – острый и сладкий одновременно, затем – пряный, что-то вроде дикого майорана. Служанка вновь внесла в комнату поднос, на этот раз на нем стояли графины с красным вином. Джахан, никому и ничему здесь не доверявший, осторожно пригубил вино.

Карлица опустилась на диван рядом с ним:

– Я слышала, ты потерял того, кого любил.

– Да. Недавно умер мой любимый слон.

Джахан ожидал, что она в ответ усмехнется, но взгляд крошечной женщины был серьезен и исполнен сочувствия.

– Я знаю, как тяжело тебе сейчас, – произнесла карлица, вновь наполнив его стакан вином. – У меня была собака, в которой я души не чаяла. Когда она умерла, я была безутешна. Никто меня не понимал. «Глупо так горевать по собаке, Зейнаб», – слышала я со всех сторон. Глупы те, кто так говорит! Животные достойны любви больше, чем люди.

– Ты права, – кивнул Джахан, сделав глоток вина. – Животным можно доверять. Им неведома ложь.

Музыка играла все громче. Вновь появился поднос с шафранно-желтыми катышками. На этот раз Джахан выбрал самый большой шарик, проглотил его и запил вином. Хотя он прилагал отчаянные усилия, дабы не смотреть на женщину, так похожую на Михримах, взгляд его сам устремлялся в ее сторону. Даже ее улыбка, легчайший изгиб губ, напоминала манеру улыбаться, присущую покойной дочери султана. В этой улыбке было что-то неземное, почти ангельское. Лицо наложницы обрамляли складки воздушного газового покрывала, прозрачного, как утренний туман. Держалась она более непринужденно и уверенно, чем все прочие женщины. Казалось, на душе у нее нет никаких тревог и забот.

Голос Зейнаб заставил Джахана повернуть голову.

– Хочешь, я покажу тебе ее одежду?

– Что?

– Вещи моей собаки. Хочешь на них посмотреть?

– Хочу.

Главный белый евнух, к тому времени изрядно набравшийся, нахмурился, услышав их разговор. Однако он ничего не сказал, и Джахан, радуясь возможности убраться от него подальше, вслед за Зейнаб прошел в заднюю часть дома. Она провела его в свою комнату, где все было таким же крошечным, как и она сама: кровать, столы, стулья. В углу стоял миниатюрный комод розового дерева. Карлица принялась доставать из ящиков кожаные башмачки, нарядные жилеты и меховые попонки. Судя по размеру этих вещиц, собака была небольшой, под стать хозяйке. Свою любимицу она нашла на улице, когда та была еще совсем щенком, всхлипнув, сообщила карлица. Одиноким, никому не нужным созданием, таким же, как и сама Зейнаб. С тех пор они стали неразлучны.

Джахан протянул карлице свой носовой платок. Она благодарно кивнула, вытерла увлажнившиеся глаза и взглянула на Джахана с таким любопытством, словно видела его в первый раз.

– Посади-ка меня сюда, – попросила она, указав на единственный высокий стул в комнате.

Зейнаб была легкой, как ребенок. Когда Джахан усадил ее на стул, она произнесла, глядя ему прямо в глаза:

– Я владею хаммамом для тех, кто пребывает в печали, вот уже тридцать лет. За это время навидалась всякого. Бывали у меня хорошие времена, а бывали такие, что и врагу не пожелаешь. Я до сих пор жива лишь потому, что всегда умела держать язык за зубами и никогда не совалась в чужие дела. Мне довелось встретить стольких людей, что волей-неволей я научилась читать по лицам. На твоем лице написано, что ты добрый человек.

Из соседней комнаты донесся легкий шорох. Возможно, то была мышь, пробежавшая под половицами.

– Опасайся того, кто тебя сюда привез, – произнесла карлица, понизив голос до шепота.

– Но почему?

– Будь с ним осторожен, и всё, – отрезала она и соскочила со стула.

Когда они вернулись в большой зал, музыка и пение продолжались, хотя царившая здесь атмосфера успела измениться. Жизнерадостность уступила место меланхолии. Зейнаб села рядом с главным белым евнухом и принялась расточать ему хвалы, подливать гостю вина и потчевать сладостями.

Джахана клонило ко сну, веки у него стали тяжелыми, как свинец. Он уже готов был задремать, опустившись на подушки, когда женский голос, долетевший сквозь музыку, заставил его открыть глаза:

– Не возражаешь, если я посижу рядом?

Это была она – двойник Михримах. Сердце Джахана бешено заколотилось.

Женщина опустилась рядом с ним. Теперь она была так близко, что рукава ее платья касались его коленей. Наложница налила ему вина, а когда он осушил стакан, сняла с него обувь и принялась нежно массировать ступни. Джахан едва дышал, раздираемый противоречивыми чувствами. Он страстно вожделел эту женщину и одновременно боялся своего вожделения. Сам не зная, что делает, он сжал ее руку, возможно пытаясь избежать ее возбуждающих прикосновений, а возможно, наоборот, уступая желанию прикоснуться к ней.

– Тебе нравятся мои руки? – спросила наложница.

Он не ответил на вопрос, а вместо этого признался:

– Ты мне кое-кого напоминаешь.

– Правда? Женщину, которую ты любил?

Джахан осушил очередной стакан, и она тут же вновь налила ему вина. И поинтересовалась:

– А где теперь эта женщина?

– Умерла.

– Бедный ты, бедный, – ласково протянула она и поцеловала его.

Губы ее были сладкими, как шербет. Язык ее проник к нему в рот и коснулся его языка. Горячая волна возбуждения подхватила Джахана, и он почувствовал, что не в состоянии бороться с этой волной. Женщина обхватила ладонями его шею, сжимая все крепче. Внезапно Джахан осознал, что комната пуста. Музыкантши, карлица Зейнаб, главный белый евнух – все куда-то исчезли.

– Где остальные? – с тревогой спросил Джахан.

– Успокойся. Все разошлись по комнатам. А мы с тобой останемся здесь.

Губы их вновь слились в поцелуе. Руки женщины скользили по телу Джахана, побуждая его ласкать ее упругие груди и округлые пышные бедра. Он принялся стаскивать с наложницы юбки, которых было великое множество, и они с шуршанием падали на пол. Пальцы его оказались между ее ног, проникли в заветную пещеру, влажную и бархатистую. Тяжело дыша, раздеваясь на ходу, он покрывал поцелуями ее тело, распростертое на полу.

– Мой отважный лев, – прошептала женщина ему на ухо.

Он укусил ее в шею: сначала легонько, потом сильнее.

– Называй меня Михримах, – выдохнула она.

В голове у Джахана словно бы что-то взорвалось. Он оттолкнул женщину и поднялся на дрожащие ноги.

– Откуда тебе известно это имя?

– Ты сам мне его сказал, – испуганно заморгала она.

– Неправда.

– Сказал, клянусь! Ты просто забыл.

Может быть, она права и дорогое имя невольно сорвалось с его губ? Джахан не мог отрицать этого с полной уверенностью. Почувствовав его замешательство, наложница осмелела:

– Вино замутило тебе рассудок и лишило памяти. Ты сам назвал мне имя покойной возлюбленной. Откуда еще я могла его узнать?

Джахан, охваченный внезапным приступом тошноты, сжал голову руками. Слова этой женщины звучали так убедительно. Он поверил бы красотке, если бы едва заметное подергивание губ не выдавало ее испуга. Впрочем, возможно, единственная причина этого испуга – странное поведение необычного гостя.

– Прошу тебя, уходи, – процедил он.

– Да что за муха тебя укусила?! – насмешливо улыбнулась наложница и попыталась его обнять. – Хватит дуться.

Ощутив прикосновение ее упругих грудей, Джахан понял, что попал в ловушку. Он сжал ее запястья так крепко, что у него побелели суставы. В глазах женщины вспыхнули довольные искорки. Как видно, она решила, что упрямец сдался, не в силах более противиться ее чарам. Но уже в следующее мгновение он резко оттолкнул ее. Наложница тяжело рухнула на пол. С губ ее сорвался вздох, и она затихла.

В наступившей мертвой тишине Джахан увидел, что женщина ударилась головой о железную решетку очага. В глазах у него потемнело. Прежде чем он успел выйти из оцепенения, в комнату ворвалась Зейнаб. Наклонившись над лежащей, она припала ухом к ее груди, пытаясь услышать биение сердца. Лицо карлицы исказилось от ужаса.

– Она мертва, – прошептала Зейнаб. Повернулась к Джахану и добавила дрожащим голосом: – Ты убил любимую потаскуху главного белого евнуха.

* * *

Джахан выскочил из дому как ошпаренный, пробежал через сад и опрометью помчался по темному переулку, шарахаясь от каждой тени. Когда он добежал до улицы, где они оставили карету, лоб его покрывали капли пота, а сердце колотилось так громко, что бедняге казалось: стук этот слышен в хаммаме для тех, кто пребывает в печали. Он вынужден был остановиться, но не только затем, чтобы перевести дыхание. Внезапно до Джахана дошло, что ему некуда идти, и он содрогнулся от ужаса. Вернуться во дворец означало добровольно отдать себя в мстительные руки главного белого евнуха. Конечно, Джахан мог бы попросить помощи у работников зверинца, но не все они заслуживали доверия, а один-единственный предатель мог обречь его на страшную участь.

Омут паники уже готов был поглотить Джахана с головой, но идея, внезапно осенившая его, помогла бедняге удержаться на поверхности. Давуд, вот кто его спасет. В его просторном особняке Джахан может укрываться в течение нескольких дней, а то и недель. Влиятельный, окруженный всеобщим уважением, придворный строитель непременно найдет способ защитить своего друга от мести главного белого евнуха. Но идти в Эйюп пешком, да еще посреди ночи, невозможно. Нужно найти лошадь. Карета, на которой они приехали, ожидала в конюшне неподалеку. Джахан направился к ней, надеясь, что кучер крепко спит.

Надежды его не оправдались. Кучер не только не спал, но и проводил время в приятном обществе потаскухи. Слуга следовал примеру своего господина. Пока Гвоздика Камиль-ага развлекался в борделе, одурманив свой разум вином и гашишем, кучер тоже не терял времени даром. Джахан обошел карету на цыпочках, хотя в этом не было ни малейшей нужды. Любовники, поглощенные друг другом, не замечали ничего вокруг. Лошади беспокойно переступали с ноги на ногу, уши их были насторожены, а глаза возбужденно блестели. Казалось, происходящее возбуждает у них самый живой интерес.

Джахан приблизился к серому жеребцу, осторожно освободил его от упряжи, взял под уздцы и медленно повел к воротам. В этот момент кучер, пребывающий на вершине блаженства, испустил пронзительный вопль. Джахан вздрогнул и дернул за поводья слишком резко. Жеребец недовольно вскинул голову, но, к счастью, не заржал. Джахан мысленно вознес благодарственную молитву Аллаху, надоумившему его выбрать самую послушную лошадь из четырех. Ему казалось, будто кто-то из тех, кого он любил, в этот момент незримо присутствует рядом с ним, поддерживая и направляя. Может, то был дух Михримах, или же учителя Синана, или Николы. Возможно даже, дух Чоты. Среди мертвых у него было больше друзей и защитников, чем среди живых.

Вскочив на лошадь, Джахан помчался во весь опор, так что ветер свистел у него в ушах. Он не боялся джиннов, таящихся в темных закоулках и подворотнях, ибо давно убедился, что они менее опасны, чем люди. Встреч с людьми он старался избегать, сворачивая в тень всякий раз, когда до него доносились голоса стражников, обходивших город дозором. Вскоре Джахан был у ворот дома Давуда. Слуги, озадаченные появлением гостя в столь неурочный час, тем не менее провели его наверх, к хозяину, который уже лег.

– Что случилось? – спросил Давуд, окинув Джахана изумленным взглядом.

– Прошу прощения за столь поздний визит. Но у меня не было другого выхода.

Джахан с жадностью осушил чашу мускатного шербета, принесенную слугой. Правда, руки его так тряслись, что бо́льшая часть напитка пролилась на ковер. Он попытался вытереть пятно рукавом, но только размазал его. Окончательно смутившись, Джахан уставился себе под ноги и тут заметил нечто, прежде ускользавшее от его внимания. Достойно удивления, что в момент, когда сердце его замирало от страха, а в голове царил сумбур, он обратил внимание на подобную мелочь и вспомнил, что видел этот ковер в доме учителя Синана.

* * *

– Я… убил человека, – выдохнул Джахан.

Лицо Давуда залила бледность.

– Кого? Как? Когда?

– Женщину… Любимую наложницу главного белого евнуха.

Джахан смолк, не зная, как лучше приступить к рассказу.

Наконец он собрался с мыслями и более или менее связно поведал о событиях этого вечера: о поездке в хаммам для тех, кто пребывает в печали, о карлице и наложницах-музыкантшах и о шлюхе, которая пыталась его соблазнить. Он не стал упоминать лишь о том, что благодаря разительному сходству с Михримах она почти преуспела в своих намерениях.

– Сам не знаю, как это вышло… – переведя дух, признался Джахан. – В последнее время со мной вообще происходят странные вещи. И у меня такое ощущение, что все каким-то образом связано с покойным Синаном.

Давуд укоризненно вскинул бровь.

– Наш учитель, да пребудет душа его в райских садах Аллаха, ныне далек от суеты этого мира, – изрек он.

– Это так, да будет благословенна его память. Но мы продолжаем его дело. Ты сам сказал это в прошлый раз. Из всех учеников Синана нас осталось лишь двое. – Джахан помолчал, пристально глядя на друга, и добавил: – Возможно, и над тобой тоже нависла опасность.

Давуд махнул рукой, давая понять, что считает подобное предположение безосновательным.

– Не переживай попусту. Мне ничего не угрожает.

– Я убил ее… – пробормотал Джахан, словно не веря собственным словам, и понурил голову, как ребенок, ожидающий утешения.

– Утром я постараюсь все выяснить, – пообещал Давуд. – Может, ты ошибся и на самом деле эта женщина жива. А сейчас тебе необходим отдых.

Выполняя приказ хозяина, слуги приготовили Джахану постель и поставили на стол кувшин с бузой и тарелку с финиками и хурмой. Джахан утолил голод и провалился в тяжелый тревожный сон.

Несмотря на то что душу его терзали демоны, спал он долго. Когда он очнулся, уже перевалило за полдень и комнату заливали солнечные лучи, проникавшие сквозь занавеси. На диване была разложена новая, с иголочки, одежда. Джахан оделся и поспешил поблагодарить Давуда, который ожидал его внизу, в обществе трех своих детей. Младшей девочке еще не исполнилось и четырех лет, а два ее старших брата были точной копией отца и, несомненно, обожали его. Увидев детей своего старого товарища, Джахан ощутил острый укол печали. У него самого не было ни жены, ни потомства, и рассчитывать на то, что они когда-нибудь появятся, вряд ли имело смысл. Он был сейчас столь же одинок, как и много лет тому назад, когда прибыл в этот город теней и призраков, по улицам которого разгуливает гулкое эхо прошлого.

– У меня плохие новости, – шепотом сказал Давуд, стараясь, чтобы дети его не услышали. – Ты был прав. Эта женщина действительно мертва.

Джахан покачнулся, будто получив удар в грудь. До сей поры он надеялся, что наложница всего лишь потеряла сознание.

– Что ты намерен делать? – участливо спросил Давуд.

– Оставаться в Стамбуле я не могу. Значит, мне надо уехать.

– Здесь, в моем доме, ты можешь оставаться сколько хочешь.

Джахан невольно улыбнулся. Великодушие Давуда тронуло его до глубины души. Как правило, люди, занимающие столь видное положение, избегают тех, кто попал в беду. А Давуд доказал, что на его дружбу можно положиться. Еще вчера, пробираясь в его дом, Джахан намеревался провести здесь какое-то время. Но теперь, увидев невинных детей, он понял, что не должен подвергать их опасности.

– Я очень тебе признателен, но злоупотреблять твоим гостеприимством не стану, – сказал он. – Мне лучше уйти.

Давуд погрузился в задумчивость. Через несколько мгновений лицо его просияло.

– Я знаю, где ты сможешь переждать, пока эта история позабудется. У моего тестя есть большой фруктовый сад поблизости от Тарса, а в этом саду – уютный домик. Там тебя никто не будет искать. Я дам тебе лошадь. Отправляйся туда и жди от меня вестей.

Они решили, что будет безопаснее дождаться наступления сумерек. Джахан провел весь день, играя с детьми и вздрагивая при малейшем шуме, долетавшем снаружи. После ужина Давуд дал ему коня, теплый плащ и кошелек с деньгами.

– Не унывай, – сказал он на прощание. – Скоро все уладится, и ты сможешь вернуться.

– Сумею ли я когда-нибудь отплатить тебе за твое добро?

– Мы идем по жизни вместе, – ответил Давуд. – Помнишь, что говорил нам учитель? «Вы не только братья. Каждый из вас проходит свой жизненный путь на глазах у другого».

Джахан кивнул, чувствуя, что во рту у него пересохло и к глазам подступают слезы. Он прекрасно помнил это наставление Синана. Помнил слова, которыми оно заканчивалось: «Каждый из вас проходит свой путь на глазах у другого. И если кто-то из вас собьется с пути истинного, другие сумеют его предостеречь. Следуйте тропой мудрых, тропой любящих, тропой бдительных, тропой трудолюбивых».

Друзья обнялись, и обоим вдруг показалось, что к биению их сердец присоединилось и биение третьего сердца, словно учитель Синан был рядом, смотрел на своих учеников и молился за них.

* * *

Джахан медленно и осторожно двигался среди теней, выбирая лишь самые темные улицы. Еще днем он решил, что не покинет Стамбул, не отдав последний долг Чоте. Правда, он счел за благо не посвящать Давуда в свои намерения. Сейчас Джахан стоял у ворот особняка французского посланника. Конечно, наносить визит чужеземцу – да и соотечественнику тоже – в столь поздний час и к тому же без приглашения было до крайности неучтиво. Но Джахан надеялся, что посланник простит его дерзость.

Слуга, открывший ему дверь, явно пребывал в глубоком замешательстве. Месье Бреве, его господин, терпеть не мог, когда его тревожили во время сна. Но необычный посетитель был настойчив. Препираясь друг с другом, они подняли такой шум, что из глубины дома раздался сонный голос:

– Кто там, Ахмад?

– Какой-то нахальный бедняк, господин.

– Дай ему хлеба, и пусть убирается восвояси.

– Он просит не хлеба. Он говорит, что должен срочно поговорить с вами насчет слона.

– Вот как? – Повисла недолгая пауза. А затем посланник распорядился: – Пропусти его, Ахмад.

Без напудренного парика, в ночной сорочке, доходившей до колен и обтягивающей огромный живот, французский посол ничуть не походил на ту важную персону, которую Джахан видел прежде.

– Эфенди, простите, что потревожил вас в ночной час, – низко поклонившись, сказал он.

– Кто ты такой?

– Погонщик слона, которого вы разрезали, милостивый господин.

– Понятно, – кивнул месье Бреве, припоминая угрюмого погонщика, который так неохотно передал ему труп слона. – Ну и что тебе нужно?

Джахан прибегнул к лживой выдумке, которую припас заранее:

– Прошлой ночью мне приснился очень тревожный сон. Бедный слон, вне себя от муки, умолял меня похоронить его.

– Но мы уже сделали это, – пожал плечами месье Бреве. – Труп начал разлагаться, и я распорядился предать его земле.

Стрела печали пронзила Джахану грудь.

– Где его могила? – выдавил он из себя.

Этого посланник не знал. Он приказал слугам избавиться от трупа, и они выполнили его приказ. Заметив, как глубоко опечален ночной посетитель, месье Бреве попытался его утешить.

– Не надо грустить, мой друг, – сказал он. – Идем, я тебе кое-что покажу.

Вслед за посланником Джахан вошел в библиотеку, где по стенам тянулись полки, заставленные книгами, рукописями и всяческими диковинками. Месье Бреве, в отличие от прочих посланников, которых занимали только придворные интриги, питал интерес к наукам и искусствам. Его занимали традиции Оттоманской империи, и он в совершенстве знал турецкий, арабский и персидский языки. Изучив работу арабских типографий, он устроил нечто подобное в Париже, дабы книги могли странствовать по всему свету так же свободно, как и люди.

Теперь Джахан понял, почему месье Бреве столь снисходительно отнесся к его неурочному визиту и не был возмущен дерзкой настойчивостью ночного гостя. Посол был откровенно рад, что нашел слушателя, которому может рассказать о вскрытии слона. Торопясь поделиться своими открытиями, он показал Джахану собственноручно сделанные зарисовки. Француз был не слишком хорошим художником, тем не менее рисунки его во всех подробностях отражали анатомию слона.

– Когда-нибудь я непременно напишу об этом трактат, – мечтательно изрек посол. – Люди должны знать, как устроен слон. Не каждому выпадает счастливый случай заглянуть внутрь столь удивительного создания!

Глаза Джахана сами собой устремились к полке, где стоял отполированный до блеска слоновий бивень. Проследив за направлением его взгляда, хозяин пояснил:

– То, что от него осталось. Большая редкость.

– Можно потрогать? – спросил Джахан.

Посланник кивнул, и Джахан благоговейно взял бивень в руки. Воспоминания нахлынули на него, и глаза его увлажнились слезами.

Месье Бреве пристально смотрел на гостя, и на лице его отражалась внутренняя борьба. В конце концов он со вздохом сказал:

– Можешь взять бивень себе!

– Правда?

– Ни один человек на свете не любил этого зверя так сильно, как ты. У тебя должно остаться хоть что-то на память о нем. – Посланник соболезнующе махнул рукой. – А у меня есть мои рисунки. Их вполне достаточно, чтобы произвести в Париже фурор.

* * *

Джахан вышел из дома француза, сжимая в руке бивень. Если прошлой ночью он находился на грани отчаяния, то сейчас был полон надежд. Ему казалось, что от бивня исходит тепло, согревающее его душу. Казалось, что Чота вновь рядом с ним. На плече у него висела сумка с вещами, которые дал ему месье Бреве: полотенце, свеча, красный шарф и веревка. В голове у Джахана созрел план.

Он пошел к тому месту, где оставил лошадь, вскочил в седло и поскакал к мечети Михримах. Спешившись, он пошел вдоль стен мечети. Возле дерева, осыпанного розовыми цветами, Джахан остановился и принялся копать яму, глубокую, квадратную. Конечно, ему очень хотелось оставить бивень у себя, но он полагал, что это будет неправильно. Чота заслуживает могилы и надгробного камня.

В память о сильных мира сего – султанах, визирях и вельможах – воздвигаются грандиозные монументы. Когда умирает простой человек, память о нем живет в сердцах и молитвах его родственников и друзей. Все люди, вне зависимости от званий и сословий, покидая этот мир, оставляют в нем хоть что-то, напоминающее о их пребывании на земле. А вот животные лишены подобного утешения. Они служат людям верой и правдой, сражаются за своих хозяев на поле брани, подвергая себя опасности, однако после смерти их ожидает полное забвение. Джахан не мог смириться с тем, что столь печальная участь постигнет и Чоту. Он хотел, чтобы память о белом слоне, пронизанная уважением и любовью, жила на земле еще долго. Вероятно, его рассуждения можно было счесть настоящим богохульством, но Джахана это мало тревожило. Мысль о том, что душа Чоты никогда не войдет в райские кущи, была для него мучительна. Если люди будут молиться за белого слона, утешал себя Джахан, может быть, он все-таки рано или поздно вознесется на небеса.

Джахан бережно опустил бивень в яму и прошептал:

– Прощай, мой дорогой друг! До встречи в райских садах. Я слышал, что там много красивых деревьев с очень вкусными листьями.

В этот момент душой Джахана внезапно овладело спокойствие. Впервые за долгое время он пребывал в мире с самим собой. Сейчас Джахан ощущал себя частицей Мироздания, а мир вокруг стал частью его существа. Так вот о чем говорил учитель, пришло ему в голову. Центр Мироздания невозможно отыскать, совершая длительные странствия по свету. Центр Мироздания находится там, где человек отдается во власть любви. Там, где любящий хоронит любимого. Он засыпал яму землей и разровнял поверхность. Положил на землю веревку, обозначив контуры могилы. Воткнул в изголовье сухую ветку и привязал к ней красный шарф. Рядом поставил свечу. А затем уселся у могилы, скрестив ноги. Все, что ему оставалось теперь, – это ждать.

Ожидание оказалось недолгим. Вскоре к нему подошел тощий молодой парень, судя по одежде, пастух.

Он недоуменно посмотрел на Джахана, перевел взгляд на могилу и снова уставился на Джахана.

– Что это, эфенди?

– Могила.

Юноша, безмолвно двигая губами, стал молиться. Завершив молитву, он спросил:

– Кто здесь лежит? Ваш друг или родственник?

– Ш-ш-ш. Тот, кто здесь лежит, заслуживает почета и уважения.

Глаза пастуха полезли на лоб от изумления.

– Но кто же он такой?

– Святой. Причем очень могущественный.

– Я никогда не слышал, чтобы в нашей округе рассказывали о каком-нибудь святом.

– Он пожелал остаться в неизвестности на ближайшие сто лет.

– Но тогда как же вы узнали о нем, эфенди?

– Он явился ко мне в вещем сне и указал, где находится его могила.

Пастух опустился на колени рядом с Джаханом и склонил голову, словно надеялся проникнуть взглядом сквозь землю и узреть останки святого.

– А он способен исцелять болезни? – спросил юноша.

– Этот святой исцеляет все недуги, каким только подвержены люди.

– Моя сестра бесплодна. Она замужем вот уже три года и до сих пор не может забеременеть.

– Приведи ее сюда. Святой непременно ей поможет. И мужа сестры тоже приведи – может, причина в нем.

– А как имя святого?

– Чота-Баба.

– Чота-Баба, – благоговейно повторил его собеседник.

Джахан медленно поднялся:

– Я должен идти. А ты присматривай за могилой. Следи, чтобы никто не осквернил ее. Отныне ты станешь хранителем гробницы могущественного святого по имени Чота-Баба. Можно доверить тебе столь почетное дело?

Пастух кивнул:

– Не волнуйтесь, эфенди. Я оправдаю ваше доверие.

Вот так в городе, раскинувшемся на семи холмах, городе множества гробниц – мусульманских, христианских, иудейских и языческих – появился новый святой, к которому люди обращались и в дни уныния, и в дни радости.

* * *

Джахан ехал верхом весь день и к вечеру очутился у развилки, где дорога разделялась надвое. Та, что уходила направо, на север, тянулась вдоль пересохшего русла реки. Именно по этой дороге советовал ему ехать Давуд. Дорога, уходившая налево, извивалась между долинами и круглыми холмами. Несомненно, она выглядела более привлекательно, ибо ее окружали зеленые поля и рощи, но Джахан знал, что привлекательность эта обманчива. Этот путь в Тарс был не только длиннее, но и значительно опаснее, поскольку в лесах вдоль дороги скрывались разбойничьи шайки. Джахан уже собирался было повернуть направо, когда его внезапно осенила мысль: будь Чота жив, он наверняка выбрал бы другую дорогу – веселую и зеленую. Подобного соображения оказалось достаточно, чтобы Джахан тоже двинулся налево.

Пустив лошадь галопом, он любовался окрестностями. Влажный воздух пах сосновой хвоей. Джахан и сам толком не понимал, по какой причине изменил маршрут, который они тщательно обсудили с Давудом, но интуиция подсказывала ему, что он поступил правильно. Вскоре солнце село. На востоке появился тонкий серебристый серп молодого месяца. Джахану вспомнился постоялый двор, где они с Давудом – совсем еще молодые, полные надежд ученики зодчего – ночевали, возвращаясь из Рима. Если память не изменяла ему, двор этот находился где-то поблизости.

К тому времени как он добрался до трактира, темнота сгустилась. Конюх отвел лошадь в стойло, а Джахан вошел в дом. Внутри все было в точности так же, как и много лет тому назад: просторный шумный зал, длинные столы, аппетитный запах жареного мяса. В этом мире, где все так ненадежно и непостоянно, придорожный трактир чудом избежал каких-либо перемен. Казалось бы, это обстоятельство должно было подействовать на Джахана успокаивающе, но он, напротив, ощутил приступ смутной тревоги.

В воображении у него ожили видения недавнего прошлого. Хаммам для печальных душ, наложница, столь поразительно похожая на Михримах, вкус ее поцелуев. Временами Джахану начинало казаться, что он убил не шлюху, а именно Михримах, женщину, которую любил всю жизнь. Он гнал от себя эту нелепую мысль. Но внутренний голос, притаившийся в самых сокровенных глубинах его души, настойчиво твердил, что, лишив жизни Михримах, он исполнил свое давнее заветное желание.

Джахан уселся за грубо сколоченный стол неподалеку от очага и погрузился в печальные размышления. До него доносились потрескивание поленьев, гул голосов и взрывы смеха. Слуги, схожие друг с другом, как родные братья, сновали туда-сюда. Через некоторое время один из них подошел к Джахану. Сияя приветливой улыбкой, он спросил, что гость желает, а заодно осведомился, кто он такой и куда держит путь. В глазах его плясали веселые огоньки. Джахан узнал этот пытливый взгляд, свойственный юности. В былые времена он тоже был уверен, что жизнь готовит ему множество радостей, свершений и чудесных открытий, и все, что от него требуется, – смело идти им навстречу.

Когда юноша принес ему дымящийся горшок с похлебкой из говядины и овощей, Джахан сказал:

– Когда я был в этом трактире в последний раз, ты, наверное, еще и не родился.

– Правда? – заинтересовался парень. – Полагаю, вас обслуживал мой отец.

– А где он сейчас? – спросил Джахан, отправив в рот очередную ложку похлебки.

– Здесь, где же еще. Отец хозяин этого трактира. Правда, в последнее время он стал глуховат на правое ухо. А вот левое слышит отлично. Я расскажу ему о вас. Старик страсть как любит поболтать о прошлых временах.

Джахан кивнул и вновь принялся за еду. Когда он собирал остатки похлебки кусочком хлеба, к столу подошел трактирщик. За прошедшие годы он сильно разжирел и отрастил брюхо, напоминающее бочонок. Джахан заметил, как несколько мгновений назад юноша указал на него отцу и что-то прошептал тому на ухо. Как видно, трактирщик очень заинтересовался гостем, ибо немедленно направился к Джахану.

– Сын рассказал мне, что вы зодчий и что вы останавливались у нас много лет назад.

– Верно, – кивнул Джахан и добавил, слегка повысив голос: – Тогда мы были вдвоем с другом.

Трактирщик прищурился. Молчание несколько затянулось и уже становилось неловким. Наконец хозяин постоялого двора медленно проронил:

– Да, я помню вас обоих.

Слова эти показались Джахану полнейшей нелепостью. За минувшие годы в придорожном трактире наверняка перебывали сотни постояльцев. Как мог этот человек припомнить их с Давудом? Словно прочтя его мысли, трактирщик опустился на лавку напротив и пояснил:

– Я так хорошо вас запомнил, потому что спутник ваш показался мне малость странным. «Любопытно, – спрашивал я себя тогда, – кто эти двое: друзья или враги?»

Озадаченный Джахан уставился на него:

– Что вы имеете в виду?

– Помнится, товарищ ваш потребовал принести большой нож. Я, конечно, поинтересовался, зачем он ему понадобился. Сами понимаете, у нас здесь всякого сброда хватает и лишние неприятности мне не нужны. Откуда мне знать, может, парень задумал вонзить этот нож кому-нибудь в грудь? Но ваш спутник заверил меня, что ничего плохого не замышляет. Обещал вскоре вернуть нож в целости и сохранности, и, надо отдать ему должное, сдержал обещание.

Джахан отодвинул пустой горшок. Внезапно им овладело дурное предчувствие. Ему даже захотелось, чтобы трактирщик замолчал. Но тот был полон решимости продолжить свой рассказ.

– Так или иначе, на душе у меня было неспокойно. Я решил заглянуть в замочную скважину, посмотреть, что этот парень будет делать с ножом. Вы еще сидели тогда внизу, в этом самом зале.

– И что же вы увидели? – дрогнувшим голосом спросил Джахан.

– Вашего друга. – Последнее слово трактирщик произнес с откровенной насмешкой. – Странное занятие он себе нашел, ничего не скажешь. Кромсал на части какую-то книгу в кожаном переплете. Словно то был его злейший враг.

– Нас… нас тогда как раз обокрали, – пробормотал Джахан. – Забрали все мои рисунки. И мой дневник. Все пропало…

– Нет, эфенди, воры здесь ни при чем, – заявил его собеседник. – В моем заведении сроду никаких краж не бывало. Тут вещи гостей всегда остаются в целости и сохранности. Это ваш друг превратил ваши рисунки и книги в крошево. Уж не знаю, куда он спрятал потом клочки бумаги.

– Но… зачем?

– Ха! Я долго ломал себе над этим голову, да только тщетно, – усмехнулся трактирщик. – Если вдруг когда-нибудь выясните, расскажите мне, сделайте такую милость.

После того как старик ушел, Джахан заказал кружку эля, которым славились эти места. Его то и дело пробирала дрожь, словно он сидел на сквозняке. Допив эль, он щедро расплатился и отправился на конюшню.

– Мою лошадь накормили и напоили? – осведомился он.

– Да, эфенди, – ответил конюх.

– Оседлайте ее.

– Вы хотите двинуться в путь на ночь глядя? Но собирается гроза. К тому же в лесу ночью небезопасно.

– Я не поеду через лес, – покачал головой Джахан. – Мне надо вернуться обратно в город.

* * *

Джахан скакал в Стамбул во весь опор. Дорогу пересекали бурлящие ручьи, на обочине шумели старые вязы. Гроза мчалась за ним по пятам, как охотничья собака, преследующая добычу. Лошадь испуганно вздрагивала при каждом очередном раскате грома, которые звучали все ближе и ближе. Но пока всаднику удавалось опередить свинцовые дождевые тучи. Вокруг стояла темнота столь полная и непроглядная, что она поглощала все тени. Наверное, подобная темнота окружает человека после смерти, пришло в голову Джахану. Что ж, даже если это и так, в темноте нет ничего пугающего, в ней лишь таится неизвестное.

Джахан пересек долину, усеянную гранитными валунами, которые издалека напоминали сжавшихся от холода людей. Ему даже показалось, что люди эти наблюдают за ним. Взгляды их были полны понимания и усталости, как у мудрых стариков, которые, испытав на своем веку и упоение надежд, и горечь разочарований, осознали, сколь бессмысленны страсти человеческие.

На подступах к Стамбулу гроза сумела обогнать Джахана и обрушилась на город. Молнии сверкали в ночном небе, выхватывая из сумрака холмы и купола мечетей. Казалось, небесный свод разверзается, на долю мгновения открывая людским взорам голубое сияние райской обители.

«Какой все-таки прекрасный город Стамбул, – подумал Джахан. – И до чего же он жестокий».

Вскоре разбитая проселочная дорога под копытами лошади сменилась булыжной мостовой. Джахан направился к Белградским воротам. Он знал, что из всех городских ворот только эти открыты всю ночь напролет.

Он был прав. Ворота оказались открыты. Несколько янычаров в высоких тюрбанах, с мечами и щитами в руках, стояли рядом в карауле. Один из них дремал стоя. Джахан сообщил, что он учитель из придворной школы, и предъявил свою печать. Янычары поглядывали на него с откровенным подозрением, однако держались почтительно, ибо понимали, что человек, занимающий подобное положение, может иметь связи в серале. Задав всаднику несколько вопросов, они решили его пропустить.

Некоторое время Джахан ехал вдоль моря, которое издали казалось темным, как чернила. Неистовые порывы ветра вздымали волны и ломали молодые деревья. Внезапно на землю сплошной стеной обрушился ливень. Подобный разгул стихии жители Стамбула называли Малым Судным днем, то есть своего рода подготовкой к концу света. И тщетно Джахан пытался спастись от дождя под кронами деревьев: добравшись до особняка Давуда, он промок до нитки. Где-то залаяла собака, какой-то человек прокричал несколько слов на незнакомом языке. Потом воцарилась тишина, которую мерный шум дождя не нарушал, но делал еще более глубокой.

Прежде, посещая Давуда, Джахан не обращал внимания на то, что он превратил свой дом в настоящую крепость: высоченные стены, железные ворота, живая изгородь из колючего кустарника. В памяти у него всплыли слова Давуда: «Мои жены недовольны. Говорят: мол, ты главный придворный строитель, а ограду вокруг собственного дома починить не можешь». Привязав лошадь к столбу, Джахан двинулся вдоль ограды, выискивая место, нуждавшееся в ремонте. Наконец он увидел то, что искал: несколько подгнивших досок. Приложив немало усилий, Джахан сумел выломать две из них, проделав в ограде отверстие, достаточное для того, чтобы в него протиснуться. Сад встретил его благоуханием. Джахан обошел вокруг дома, прикидывая, каким способом проникнуть внутрь.

Это оказалось даже проще, чем он предполагал. Дом был бы прекрасно защищен от вторжения, если бы не одно обстоятельство – самоуверенная небрежность владельца. Не сомневаясь в том, что мощная ограда станет непреодолимым препятствием для любого вора, он не счел нужным обеспечить свое жилище надежными запорами. Давуд позабыл о том, что даже самые крепкие стены имеют обыкновение со временем разрушаться, а самые острые лезвия – притупляться. Джахан отыскал низенькую деревянную дверцу, едва державшуюся на проржавевших петлях, толкнул ее и оказался в темном помещении. Судя по запахам, то была кладовая. Когда глаза привыкли к темноте, Джахан рассмотрел, что со всех сторон его окружают горшки с медом и черной патокой, бочонки с козьим сыром и сливочным маслом, связки сухих овощей и фруктов, мешки с зерном и орехами. Стоило Джахану представить, как обрадовался бы Чота, окажись он посреди подобного изобилия, его губы тронула невольная улыбка. Потом ему припомнилась ночь, когда он проник в придворную Обсерваторию. В то далекое время учитель был еще жив и полон сил, так же как и Чота, да и женщина, которую он любил, тогда еще не покинула этот мир.

Стараясь ступать бесшумно, Джахан вышел в коридор. В нише тускло горела масляная лампа. Джахан взял ее и поднялся по лестнице. Комната, в которой они с Давудом обедали, показалась ему огромной, словно темнота расширяла пространство. Джахан подошел к книжным полкам. Он сам не знал, что именно должен искать, но не сомневался: интуиция сразу подскажет, что поиски увенчались успехом. Поскольку у него не было времени просматривать все свитки подряд, Джахан выхватывал их наугад. Развернув первый, скользнул по нему глазами. Ничего необычного. На изучение второго и третьего свитков – то были проекты базара и больницы – он потратил еще меньше времени. Из глубины дома донесся какой-то шорох – то ли мышь пробежала, то ли ударилась о стекло лампы ночная бабочка. Джахан замер, весь обратившись в слух. Но его окружали темнота и тишина, более не нарушаемая ни единым звуком.

Развернув очередной свиток, он узнал почерк учителя.

Мой верный ученик Джахан!

Сегодня я пришел в тюрьму, где ты томишься, но мне вновь было не суждено с тобой увидеться. Вот уже во второй раз меня не пропускают к тебе. «Приказ великого визиря», – говорят стражники. Я попытаюсь повидаться с нашим милостивым султаном и испросить у него дозволения навещать тебя, сын мой. Посылаю тебе это письмо, дабы ты знал, что я беспрестанно молюсь о твоем благоденствии. Пока ты пребываешь в заключении, я не буду знать ни радости, ни веселья.

У Джахана перехватило дыхание. Наконец-то он узнал правду. Учитель не раз приходил в тюрьму, чтобы повидаться с ним, но его не пускали. Однако тайна, мучившая Джахана так долго, разрешившись, породила новую загадку. Почему он не получил этого письма? Кто и по какой причине перехватил его и прятал все это время?

Трясущимися руками Джахан развернул следующий свиток – то был проект городского акведука. Во время строительства этого сооружения произошел третий несчастный случай, унесший жизни восьми рабочих, включая Салахаддина. Он снова узнал руку учителя, изысканные росчерки его золотого пера. И разглядел на чертежах какие-то пометки, сделанные явно другим человеком, да к тому же чернилами более темного оттенка. Сходные пометы Джахан обнаружил и на чертежах мечети Сулеймание – как раз в том месте, где обрушились строительные леса.

Развернув очередной свиток – проект мечети Муллы Челеби, – Джахан увидел нечто такое, что у него просто глаза на лоб полезли. Здесь тоже имелись пометки, сделанные чужой рукой, – на этот раз в части, изображавшей купол над михрабом. В душе Джахана моментально ожили воспоминания. Он вспомнил Санчу, ее бледное лицо, тихий, чуть запинающийся голос, длинную тень на траве. В тот день они устроились в укромном уголке, и она поведала ему историю своей жизни. Пока Санча говорила, Джахан заметил, что поблизости бродят какие-то люди, в одном из них он узнал младшего брата погибшего Салахаддина. Тогда он насторожился, но решил, что это обычные воры, которые замышляют похитить со стройки ценные материалы. Подобные кражи были не редкостью. Как правило, людей толкала на них бедность, иногда – удовольствие присвоить себе чужое.

Теперь Джахан понял, что брат Салахаддина и его сообщники явились на стройку с иными, хотя и не менее преступными намерениями. Они не сумели осуществить свой замысел, так как у них не хватило терпения дождаться, пока Джахан и Санча уйдут. Тогда они избрали иное место, и несчастный случай произошел в другой части молитвенного зала. Кто же он, неведомый злоумышленник, сделавший пометы на чертежах зодчего Синана? Несомненно, он занимался этим, подготавливая катастрофы, а вовсе не пытаясь уяснить их причину. В замешательстве Джахан выронил свиток и тут же мысленно проклял собственную неуклюжесть. Он опустился на колени, чтобы поднять чертеж, и вдруг перед глазами у него возникли три пары ног.

То был Давуд, облаченный в ночную рубашку, в сопровождении двух слуг.

– Вот так сюрприз! – воскликнул он. – Вор, проникший в мой дом, оказался старым другом!

Джахан медленно поднялся на ноги. Пускаться в объяснения или оправдываться не имело смысла.

– Что это ты здесь разглядываешь? – спросил Давуд.

– Проект мечети Муллы Челеби, – ответил Джахан, ощущая, как лоб его покрывается бисеринками пота.

– Не самое грандиозное из наших творений, но, несомненно, одно из наиболее красивых, – кивнул Давуд. На лице его мелькнула и тут же погасла улыбка. Когда он заговорил вновь, голос его звучал спокойно и жестко. – Мне следовало давным-давно уничтожить эти чертежи. Но я не мог заставить себя сделать это, ибо они напоминали мне о давно минувших золотых деньках. Теперь я вижу, что совершил ошибку. Меня подвела проклятая чувствительность.

Взгляд Джахана невольно скользнул по лицам слуг. Глаза их поблескивали в свете свечей, которые они держали в руках. Внутри у Джахана все сжалось от ужаса, когда он узнал одного из слуг: то был глухонемой, который всего несколько дней назад проводил его до кареты главного белого евнуха. Сейчас казалось, что это было в другой жизни.

– Зачем ты вернулся? Разве я не обеспечил тебя резвой лошадью и надежным пристанищем? – вопросил Давуд.

– Обеспечил, как же иначе, – резко ответил Джахан. – Теперь я понял: ты хотел от меня отделаться.

– Будь благодарен за то добро, что тебе сделали. Помни: благодарность неведома лишь шайтану.

– Одного я никак не могу взять в толк: зачем тебе понадобилось назначать меня старшим десятником?

– Аллах свидетель, я хотел тебе помочь. Думал, мы сможем работать вместе. Но ты сам все испортил: начал задавать слишком много вопросов, интересоваться завещанием учителя. Почему бы не принять все случившееся как должное? – Давуд отвел глаза от Джахана и уставился в окно. Дождь по-прежнему без устали бил в стекла. – Ты всегда был таким, – устало вздохнул он, и в голосе его послышалось разочарование. – Слишком любопытным, себе же во вред.

– Значит, вы с главным белым евнухом – сообщники?

– Сообщники, – эхом повторил Давуд. – Ну что же, можно и так сказать, хотя мне это слово представляется слишком грубым.

– А какое слово предпочитаешь ты?

Не сочтя нужным ответить на вопрос, Давуд продолжал:

– Я сразу сказал ему, что идея отвезти тебя в это пристанище греха представляется мне не слишком удачной. Но Гвоздика Камиль-ага и слушать ничего не хотел. Вбил себе в голову, что шлюх и гашиша будет достаточно, чтобы тебя утихомирить. Весьма прискорбная недальновидность. – Давуд взглянул Джахану в лицо, словно ища сочувствия. – Если бы главный белый евнух дал себе труд ко мне прислушаться, все сложилось бы иначе.

– Учителя всегда беспокоило, что его чертежи и рисунки куда-то исчезают, – произнес Джахан. – Значит, это ты их воровал. А все несчастные случаи… их тоже подстроил ты. Брат Салахаддина действовал по твоей указке. Бедняга так и не понял, кто убил его старшего брата. Тебе удалось обмануть не только его, но еще многих. Скажи, как ты мог?

Повисло тяжелое молчание. Давуд повернулся к слугам и приказал:

– Идите, подождите за дверьми.

Похоже, глухонемые слуги – если только оба действительно были глухонемыми – умели читать по губам, ибо они моментально повиновались. Джахан и Давуд остались в комнате вдвоем. Теперь, когда слуги унесли с собой свечи, их окружала почти полная темнота, разгоняемая лишь тусклым светом масляной лампы, которую принес с собой Джахан.

– Все беды, которые с нами случались, – твоих рук дело, – продолжал Джахан, чувствуя, как от волнения у него пересохло во рту. – Когда мы реставрировали Айя-Софию, ты разжигал недовольство среди местных жителей, подстрекал их устраивать беспорядки. Что ты им говорил?

– Правду, – пожал плечами Давуд. Слово сорвалось с его губ, словно искра, вылетевшая из очага. – Я разъяснил людям, что их дома будут уничтожены, дабы султан и его приближенные смогли без помех любоваться храмом неверных. – Давуд смолк, охваченный воспоминаниями. – Вы с Николой были до смешного доверчивы и наивны. Помнишь тех двух чумазых детишек, которые тебя жутко растрогали? Это ведь я их нанял. Велел им затащить вас обоих в хижину, показать больного отца и этих несчастных котят. Знал, что вы оба распустите нюни.

– А еще ты знал, что в несчастьях этих людей мы будем обвинять учителя, – процедил Джахан. – Ты его предал.

– Нет, я не предавал учителя, – произнес Давуд, и во взгляде его мелькнула неподдельная боль.

– Ты делал все, чтобы навредить ему, – возразил Джахан. – Разве это можно назвать иначе, чем предательство?

– Нет, я не предавал учителя, – упрямо повторил Давуд.

– Помнишь, когда мы были в Риме, то видели там картину? – стараясь унять дрожь в голосе, спросил Джахан. – Учитель сидит за столом в окружении двенадцати своих учеников, один из которых стал предателем. Ты пошел по его стопам.

– Я помню эту картину. Только я не апостол, а наш учитель – не пророк Иса.

– Тот человек, Томмазо… И другие итальянцы… Они действительно хотели заполучить проекты учителя или это была лишь уловка, которую ты измыслил?

– Этот пройдоха Томмазо? Жаден он был чертовски, но слишком глуп. За деньги мог сделать все, что угодно. Я его использовал, это верно. А потом надобность в его услугах отпала.

Лицо Давуда отражало сложную смесь чувств: ярость, печаль, возмущение. Но сколько Джахан ни вглядывался, он не мог различить на этом лице даже легкой тени раскаяния.

– Ты ничуть не жалеешь о том, что сделал? – спросил он.

– Почему я должен сожалеть? Джахан, вот ты небось думаешь, что я человек без чести, и я не намерен убеждать тебя в обратном! Можешь считать меня хоть прихвостнем шайтана, если тебе угодно… – Давуд произнес эти слова шепотом, а затем вновь возвысил голос: – Да, я лгал нашему учителю. Говорил, что в деревне у меня якобы остались родственники. Писал им письма, посылал подарки. Но это был чистой воды обман.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Джахан.

Его собеседник саркастически расхохотался:

– На самом деле никого в деревне у меня не осталось. Все мои родные были убиты нашим великим султаном.

– Которым именно?

– Разве это имеет значение? – махнул рукой Давуд. – Разве не все наши султаны одинаковы: что Сулейман, что Селим, что Мурад? Сын идет по стопам отца, внук – по стопам деда. Наши великие правители берут пример со своих славных предков.

– Я не знал, что тебя постигло такое горе, – прошептал Джахан.

– Родных моих убил султан Сулейман. В наших краях выдалось несколько неурожайных лет, и мы не смогли заплатить подать. Мы не были шиитами, но в деревне ходили разговоры, что, когда настанет зима, нам придется покинуть родные места и отправиться в Персию. Многие считали, что в чужих краях нам будет лучше, чем здесь. Наши поэты слагали песни о переселении в Персию, а женщины их пели. Однако султан решил преподать своим подданным урок верности. И выполнил свое намерение. Мне было тогда десять лет.

Ливень за окнами стих, превратившись в мелкую морось. Джахан слышал доносившийся с моря плеск весел – наверное, то была рыбачья лодка.

– Нескольким моим односельчанам отрубили головы, – продолжал Давуд. – Насадили их на шесты и оставили так на много дней. Тогда остальные попытались поднять бунт. Многих повесили. Тела их болтались на ветру в течение недели. Я до сих пор вижу эту картину в кошмарных снах. Бунт вспыхнул вновь. На этот раз солдаты вырезали всю деревню подчистую.

– Как же тебе удалось выжить?

– Мать спрятала меня в кладовой. Я ждал, когда она меня выпустит. Голод мучил меня куда сильнее, чем страх. Тогда я был совсем еще глупым мальчишкой. Наконец я отважился выбраться. Была уже ночь, светила луна. В лунном сиянии я увидел множество трупов. Братьев, матери, родных, соседей…

Джахан долго молчал, прежде чем спросить:

– Но почему ты не рассказал об этом учителю Синану? Он сделал бы все, чтобы тебе помочь.

– Любопытно, каким образом? – Давуд метнул в него насмешливый взгляд. – Разве учитель умел воскрешать мертвых, как пророк Иса? Ты и в самом деле не видишь между ними никакой разницы?

– Учитель любил тебя, как сына.

– Я тоже любил его, как отца. Именно так. Ведь отца любят, несмотря на все его слабости и заблуждения. Синан был великим архитектором, это верно. И великим трусом. Сталкиваясь с жестокостью, он неизменно предпочитал молчать. Безропотно смирялся с самой вопиющей несправедливостью. Даже когда ты гнил в темнице, он и пальцем не пошевелил, чтобы тебя спасти!

– Будь милосерден. Что он мог поделать? Освободить меня было не в его власти!

– Имей он отважное сердце, пришел бы к султану и сказал: выпусти моего ученика, о достославный повелитель, или я больше не буду строить для тебя мечетей.

– Ты что, от злобы лишился рассудка? Это означало бы обречь себя на верную смерть.

– То была бы достойная смерть, – заявил Давуд. – А учитель предпочел ничего не делать и писать тебе жалостные письма.

– Так ты знал об этих письмах? – Джахан изменился в лице. – Ясно. Синан доверял тебе. Ты убедил его, что найдешь способ передать послания мне в темницу. Но ты и не думал этого делать. Ты хотел, чтобы в душе моей поселилась обида на учителя.

Давуд пожал плечами, показывая, что считает обвинение безосновательным.

– У нашего учителя было одно лишь желание – строить, – заявил он. – Здание за зданием, мечеть за мечетью. А вот о людях, которые будут молиться в этих мечетях, он никогда не задумывался. Их беды его не тревожили. Ему было наплевать, что они несчастны и голодны. Работа – вот что наполняло жизнь Синана. Откуда брались средства на сооружение величественных мечетей? Их приносила война. Кровь, убийства, горе. Ему было все равно. Ничего, кроме работы, он не считал важным.

– Это не так!

– Так, так, и ты сам это знаешь! Благодаря очередной победоносной войне империя получала богатые трофеи, а мы – возможность возвести очередную грандиозную мечеть. Война – это сожженные дотла деревни и тысячи убитых. Но разве нашего учителя это печалило? Он делал вид, будто не понимает, что между войнами и получением денег на строительство существует нерасторжимая связь.

– Замолчи!

– Джахан, ты приехал из другой страны. Тебе всего этого попросту не понять, – произнес Давуд примирительно, словно разговаривал с капризным мальчишкой.

Джахан понурил голову.

– Не ты один умеешь выдумывать лживые истории, – выдавил он из себя. – На самом деле я никогда не бывал в Индии. Никогда не целовал руки индийского шаха. Всю жизнь я врал, как и ты.

Давуд вперил в него пронзительный взгляд:

– И учитель знал об этом?

– Думаю, он догадывался. И делал все, чтобы меня защитить.

– А слон? Откуда у тебя взялся слон?

– Нас свела судьба. Бог захотел, чтобы мы шли по жизни вместе.

– Значит, у нас есть кое-что общее, – изрек Давуд. – Однако же мы с тобой отнюдь не схожи. За свою жизнь я успел понять, что существует два разряда людей. Одни жаждут счастья, а другие ищут справедливости. Ты относишься к первой категории, а я – ко второй. Поэтому нам не суждено понять друг друга.

Джахан направился к двери.

– Куда ты намерен идти? – окликнул его Давуд.

– Не знаю. Но находиться в твоем доме я больше не хочу.

– Глупец! Неужели ты воображал, что я тебя выпущу?

До сей поры Джахану и в голову не приходило, что Давуд может причинить ему вред. Словно снизойдя к его непонятливости, хозяин дома пояснил:

– Ты слишком много знаешь.

Джахан открыл дверь, и глухонемые слуги моментально преградили ему путь. Ему ничего не оставалось, кроме как отступить в комнату.

– Скажи своим псам, чтобы не трогали меня! – завопил Джахан.

– Мне очень жаль, что все так вышло, – бросил Давуд, направляясь к двери. – Прощай, мой старый товарищ.

Джахан в страхе заметался по комнате, крича во все горло. Кто-нибудь наверняка услышит его вопли и придет посмотреть, что здесь происходит. Ведь в доме полно народу: жены, дети, наложницы.

– Помогите! Помогите! – надрывался Джахан.

Один из слуг толкнул его с такой силой, что он полетел на пол. Бедняга попытался было молиться, но слова молитв разом вылетели у него из головы. Он уже приготовился к тому, что сейчас крепкие руки сожмут его шею мертвой хваткой. Однако никто не стал его душить. Джахан с трудом встал на ноги. За окнами занимался рассвет. На дереве чирикала какая-то птица.

Мощный удар по затылку вновь заставил его упасть. Чириканье птицы было последним, что он услышал, прежде чем все звуки поглотила темнота.

* * *

Голова его была обмотана какой-то жесткой плотной тканью, мешавшей смотреть и дышать. Попытавшись освободиться от пелены, Джахан выяснил, что его руки связаны и ноги тоже. Сквозь прорехи в ткани он попытался рассмотреть, что его окружает, но очертания предметов двоились и расплывались. Постепенно Джахан понял, что на голове у него ничего нет. Он плохо видел. Правый глаз распух и отказывался открываться. Левый, наполовину открытый, испуганно мигал.

Джахан ощущал во рту привкус крови. Наверное, он прикусил язык, когда его били. В том, что его били, Джахан не сомневался: все кости ныли, суставы ломило, в затылок как будто вбили гвоздь, и, что хуже всего, правую ногу насквозь пронзала боль. Одна его щека горела, и он никак не мог понять почему. Джахан помнил, как Давуд вышел из комнаты, отдав его на растерзание своим слугам. Потом все заволокла тьма. Очнулся он уже в карете, которая ехала неведомо куда. Глухонемые слуги, сидевшие по обеим сторонам от Джахана, не ожидали, что их жертва так скоро придет в сознание. Увидев, что враг их хозяина открыл глаза, они вновь принялись его колотить. Джахан пытался защищаться, хотя это было не просто. В отчаянии он открыл дверцу кареты, мчавшейся во весь опор, и выскочил наружу. Прыжок оказался неудачным – Джахан скатился в канаву, подвернув ногу. Бежать он не мог, и через несколько минут глухонемые нашли его. После этого Джахан вновь провалился в темный колодец забытья.

Попытавшись вдохнуть поглубже, он ощутил боль в груди. Воздух в помещении был спертый, застоявшийся. Джахан коснулся пальцами жесткой поверхности и догадался, что лежит на земляном полу в какой-то хижине. Откуда-то доносился непрерывный шорох, что, как ни странно, действовало на него успокоительно. Джахан не представлял, как долго он пролежал без сознания. В хижине было так холодно, что он беспрестанно стучал зубами. По всей видимости, он провел в забытьи целый день, ибо сейчас вновь наступила ночь. А может, у него было темно в глазах.

Испражняться ему пришлось прямо под себя. После того как Джахан сделал это впервые, стыд и вонь многократно усугубили его муки. Вскоре к этим его страданиям прибавился голод, который, впрочем, был вовсе не страшен в сравнении с жаждой. Жажда грызла его плоть, как топор древесину. Бедняге казалось, что в жилах его течет не кровь, а сухой песок. Джахан без конца облизывал губы.

«Со стороны можно подумать, будто я только что проглотил лакомый кусочек», – пронеслось у него в голове. Джахан рассмеялся, такой забавной показалась ему эта мысль. В следующее мгновение он испугался, что сходит с ума.

Наконец он понял, что́ за неумолчный шорох раздается за стенами хижины. То был шум моря. Открытие, сделанное Джаханом, одновременно успокоило и испугало его. Успокоило, потому что он всегда любил море. Испугало, потому что он вспомнил бесчисленные истории о рабах и наложницах, брошенных на съедение рыбам. Он закричал во всю глотку, призывая на помощь. Никто не откликнулся. Будь рядом Чота, Джахан рассказал бы ему, как это странно – умирать в одиночестве в городе, до отказа набитом людьми. Впрочем, будь рядом Чота, он бы не был одинок.

Бо́льшую часть времени Джахан пребывал на зыбкой границе между дремотой и явью. Иногда резкая боль заставляла его вздрогнуть и очнуться. Но стоило его сознанию проясниться, как душой овладевала ярость. Он, ученик великого зодчего Синана, не должен был завершить свой жизненный путь столь бесславно. Неужели низость Давуда так велика, что он обречет своего бывшего товарища на медленную мучительную смерть в собственных нечистотах? Каждую минуту Джахан ожидал, что двери хижины откроются и перед ним предстанет Давуд собственной персоной. Но тот все не появлялся, как и его приспешники. Джахан окончательно утратил представление о времени, он уже не пытался понять, день сейчас или ночь. Любопытно, как долго человек может прожить без воды, размышлял он. Где-то он читал, что слон способен терпеть жажду в течение четырех суток. Не исключено, что человек окажется более выносливым, а может быть, и нет.

Потом им снова овладевала дремота. Во сне он видел Михримах, тринадцатилетнюю Михримах, весело смеющуюся под кустом жимолости. Он созерцал ее юное тело, не знавшее еще мужских прикосновений, и сияющий взгляд, не ведавший еще тоски, взгляд, в котором светилась чистая и доверчивая душа. Такой она была, когда они встретились в первый раз. Солнечная девочка, живое воплощение счастья.

– Иди ко мне, – шептала Михримах, протягивая руки ему навстречу.

Джахан попытался шагнуть к ней. Но тут раздался какой-то шум, и дворцовый сад исчез. Джахан вновь лежал на полу в вонючей хижине. За стенами раздавались шаги. Кто-то остановился под окном. Через мгновение раздался скрежет рамы, и из распахнувшегося окна потянуло свежим прохладным воздухом.

– Никого, – произнес чей-то голос. – Залезай.

Кто-то тяжело спрыгнул на пол. Джахан разглядел, что это был мужчина. За ним последовал второй. Незнакомцы оглядывались по сторонам, не замечая Джахана. Лампа, которую они принесли с собой, выхватывала из темноты лишь узкую полоску.

– Надо найти тюк с добром. Он наверняка здесь.

– А чем это так жутко воняет?

– Да небось где-нибудь валяется дохлая крыса.

– А ты уверен, что в этой дыре есть что-нибудь ценное?

– Конечно есть! Говорят тебе, два олуха втащили сюда здоровенный такой тюк. Я видел это собственными глазами.

– С пьяных глаз тебе и не такое могло померещиться.

– Да заткнись ты, болван! Тюк с добром точно здесь. Чем зря пасть разевать, лучше поищи его хорошенько.

Воры! Джахан вздрогнул. Обнаружив вместо вожделенных сокровищ избитого человека, они, пожалуй, с досады еще разорвут его на куски. Впрочем, терять ему все равно нечего. Он так или иначе умрет. С губ Джахана сорвалось сухое покашливание.

– Что это?

– Кто здесь?

У Джахана перехватило дыхание.

– Кто здесь? – повторил один из грабителей дрожащим от страха голосом. Если бы Джахан промолчал, они убрались бы восвояси, решив, что в пустой хижине поселился гульябани – злой дух.

– Помогите мне, добрые люди, – взмолился Джахан.

Грабители наконец набрались храбрости и решили выяснить, кому принадлежит голос. Для того чтобы отыскать Джахана среди пустых ящиков, им не потребовалось много времени. Джахан положился на милость судьбы. Он был готов принять любой конец, но все же решил, что притвориться бесчувственным будет безопаснее, и крепко зажмурил глаза. Один из грабителей схватил его за плечи и тряхнул, словно усыпанную плодами ветку шелковицы.

– Зачем ты его трясешь?! – возмутился второй. – Бедняге и так здорово досталось.

– Хочу привести его в чувство!

– Так он у тебя и вовсе окочурится.

– Если ты такой умный, сам попробуй.

– Принеси воды.

Они вылили на голову Джахана ведро морской воды. Соль обожгла раны и ссадины, вызвав нестерпимую боль. Джахан не выдержал и застонал.

Тут до него донесся еще один голос – хрипловатый, до странности знакомый:

– Эй, что это вы здесь делаете?

– Господин, мы нашли этого человека здесь. Посмотри, кто-то избил его до полусмерти.

Обладатель голоса приблизился к Джахану.

– Эх вы, бараньи головы! Не видите, что этот бедолага умирает от жажды? Кто-то отметелил его, как старую тряпку, а вы решили теперь его доконать! Нечего сказать, хорошее средство – сполоснуть раны соленой водичкой. Отойдите прочь, недоумки!

Джахан услышал звук открываемой фляги. Губы его ощутили прикосновение смоченного водой носового платка. Джахан принялся жадно сосать влажную ткань.

– Еще, – попросил он.

– Потерпи, брат. Тебе сейчас надо пить понемногу.

Незнакомцы осторожно обтерли ему лицо, смыв грязь и запекшуюся кровь. Джахан хотел поблагодарить их, но был так измучен, что язык отказывался ему повиноваться. Тяжело переведя дух, он вновь опустил веки.

– Всемогущий Бог, поднесите-ка лампу поближе! – удивленно воскликнул тот, кого называли господином. – Пусть небесный свод упадет на наши грешные головы, если это не Джахан! Да, этот малый здорово умеет находить неприятности на свою голову! Помню, когда мы познакомились, я вытащил его из холодной воды. Потом мы встретились в тюрьме. А сейчас он валяется здесь в собственном дерьме и вот-вот испустит дух. Не знаю, то ли у него совсем нет ума, то ли он уродился на редкость невезучим!

– Ба… Балабан… – пробормотал Джахан.

– Он самый, брат.

Джахан зашелся в приступе смеха, напоминающего кудахтанье подыхающей курицы.

– Похоже, бедняга окончательно рехнулся, господин! – сказал один из цыган.

– На его месте всякий бы рехнулся, – сочувственно изрек второй.

– Ничего, – покачал головой Балабан. – Он скоро оклемается. Поверьте мне на слово, этот тип вынослив, как слон.

Цыгане освободили Джахана от пут и помогли ему подняться на ноги. Выяснилось, что идти он при всем желании не может. Его правая нога чудовищно распухла и приобрела зловещий багровый оттенок. Цыганам пришлось вести его, взяв под руки с обеих сторон. Порыв ветра, ударивший в лицо Джахану, показался ему пригоршней толченого стекла. Но он не обращал внимания на боль. Главное, что он спасен. Смирившись с неизбежностью, Джахан уже готовился идти ко дну, но крепкая рука цыгана вытолкнула его на поверхность. Такое уже случалось в его жизни прежде и сейчас повторилось вновь.

* * *

Жена Балабана, заботам которой поручили Джахана, прикладывала к его ранам припарки и голубиный помет. По нескольку раз на дню она заставляла его глотать целебный отвар, цветом и вкусом напоминавший ржавчину. Цыганка решительно заявила, что порез на щеке, который начинал кровоточить, стоило только Джахану заговорить, необходимо зашить. За это ответственное дело она взялась сама и, несмотря на стоны и завывания больного, орудовала иглой так хладнокровно, словно штопала старый фартук. Завершив работу, она заверила Джахана, что отныне женщины будут падать к его ногам, ибо они обожают мужчин, украшенных боевыми шрамами.

– Но я-то получил шрам не в бою, – слабо возразил Джахан.

– Кто ж об этом догадается? Говорю тебе, красавицы будут млеть, едва тебя увидев. Попомни мои слова. – Для пущей убедительности жена Балабана плюнула себе на ладонь и приложила ее к стене. – А вот нога твоя мне не нравится. Придется позвать костоправа.

– Это еще кто?

– Увидишь, – загадочно улыбнулась цыганка. – Ничего, он мигом приведет тебя в порядок. Станешь в точности таким, каким ты вышел из рук Аллаха.

Костоправ явился в тот же день. Тощий и гибкий, как тростинка, одетый в лохмотья, с болтавшейся на шее деревянной ложкой, он показался Джахану человеком самым что ни на есть заурядным. Однако первое впечатление было обманчивым. Едва взглянув на ногу Джахана, лекарь определил, что она не сломана, а лишь сильно вывихнута. Прежде чем Джахан успел спросить, что целитель намерен делать, тот сунул ложку ему в рот, схватил поврежденную ногу своими крепкими, как железо, пальцами, повернул ее и дернул. Джахан заорал так, что крик его мог напугать голубей во дворе мечети Сулеймание. Через несколько минут костоправ уже показывал больному отметины, которые его зубы оставили на деревянной ложке. Подобных отметин там было множество.

– Кто же покусал твою ложку? – изумленно спросил Джахан, когда к нему вернулся дар речи. – Люди со сломанными костями?

– Не только. Еще женщины, которые мучились родами. Они оставили самые глубокие отметины, – ответил костоправ и, удостоверившись, что вывихнутая нога встала на место, заявил: – А теперь я бы хотел взглянуть на твою мочу.

И он пояснил, что опытному целителю не нужно понапрасну тратить время, осматривая больного, вполне достаточно внимательно посмотреть на его мочу и определить ее цвет. Тут Джахан попутно узнал, что в природе существует шесть оттенков желтого, четыре оттенка красного, три оттенка зеленого и два оттенка черного. Джахан послушно помочился в горшок, и костоправ принялся разглядывать его мочу, нюхать ее и даже пробовать на вкус.

– Внутреннего кровотечения нет, – наконец заключил он. – Ты склонен к водянке и подвержен меланхолии. А за исключением этого совершенно здоров.

Вымытый, накормленный, заштопанный, Джахан спал без просыпу двое суток. На третий день, открыв глаза, он увидел у своей постели Балабана. Ожидая его пробуждения, старый цыган плел корзинку.

– Добро пожаловать в мир живых! – провозгласил он. – Хотел бы я знать, когда и где мне доведется спасти тебя в следующий раз.

Джахан засмеялся, хотя из-за швов на щеке смех причинял ему боль.

– Как поживает твой слон? – поинтересовался Балабан.

– Чота умер.

– Грустная весть, брат. Мне очень жаль.

Несколько мгновений оба молчали. Джахан первым нарушил тишину:

– Как ты думаешь, животное может попасть в рай? Имамы утверждают, что нет.

– Что имамы знают о животных? Ровным счетом ничего. Другое дело крестьяне или мы, цыгане. – Балабан вновь погрузился в молчание, а после добавил с хитрой улыбкой: – Не переживай. Когда я окажусь на небесах, непременно поговорю с Богом. Если Он скажет, что в раю нет места для животных, я попрошу его сделать исключение для Чоты.

У Джахана глаза на лоб полезли от удивления.

– Ты это серьезно? Вот так номер! Человек ворует, пьет, раздает взятки, играет в азартные игры и при этом рассчитывает попасть в рай! Не боишься, что тебя не пустят – уж больно много ты нагрешил?

– Как тебе сказать, брат… Грехи, конечно, дело серьезное. Но за свою жизнь я вдоволь нагляделся на всяких там святош, считающих себя безгрешными. И нимало не сомневаюсь: уж если им уготовано местечко в раю, то я точно там окажусь, потому что ничем не хуже любого из них. – Балабан налил себе вина, вздохнул и произнес загадочную фразу: – Да-а, очень жаль, что он не увидит своего отца.

– Кто?

– Сын Чоты, кто же еще.

– У Чоты есть сын? – изумился Джахан. – Не может быть!

– Еще как может! А ты думал, твой слон зря крутил любовь с нашей красоткой Гульбахар? Уж конечно, она после этого понесла. А ты и не знал?

– Откуда мне знать?!

– Так вот, бедняжка Гульбахар была в тягости целую вечность. У слоних беременность продолжается очень долго, уж про это ты наверняка слышал. Ну, наконец мы дождались того радостного дня, когда она разрешилась от бремени прекрасным сыном.

– Как вы его назвали?

– Помнишь, ты как-то рассказывал мне, что земля держится на четырех слонах. И если хотя бы один из них шевельнется, происходит землетрясение. – Балабан отпил вина. – Я решил назвать его Пандж. На нашем языке это значит «пятый». На тот случай, если понадобится поставить еще одного слона, в самом центре.

Джахан почувствовал, как в горле у него вспухает ком.

– Хочешь его увидеть? Ведь этот слон, можно сказать, приходится тебе внучатым племянником.

– Конечно хочу!

Старый цыган помог Джахану забраться в повозку, запряженную гнедой лошадью, которая отвезла их в амбар на дальнем краю табора. Там, помахивая хоботом, стоял сын Чоты, серый, как грозовая туча. Опираясь на плечо Балабана, Джахан приблизился к слону и коснулся его кожи. Под подозрительным взглядом слонихи-матери он погладил ее сына по хоботу и угостил орехами, которые тот с удовольствием отправил себе в рот. Фыркнув, Пандж протянул хобот за новым угощением. Глаза Джахана увлажнились. Он смотрел на слона, веселого, смышленого, державшегося чуть настороженно, и ему казалось, что он видит перед собой Чоту. Частица его верного друга ожила в этом существе, которому не суждено было увидеть своего отца и которое так походило на него абсолютно во всем, за исключением цвета.

Они вышли из амбара и устроились на повозке. Лошадь лениво тронулась. Когда они пересекали внутренний двор, Джахан уловил какой-то запах, пробудивший в нем смутные воспоминания.

– Стой! – закричал он.

Старый цыган в испуге взглянул на своего спутника, решив, что дорожная тряска причинила ему боль.

– Откуда этот запах? – спросил Джахан.

– Какой еще запах? – отмахнулся Балабан. – Здесь ничем не пахнет. Сиди спокойно.

Один из цыган, проходивших мимо, понимающе усмехнулся:

– Я знаю, о чем он. Даки дей жжет свои травы.

– Позовите ее, – распорядился Балабан.

Через некоторое время в шатер, где лежал Джахан, вошла старая женщина с прямой, несмотря на годы, спиной и черными усиками над верхней губой.

– Мне сказали, господин, что ты хочешь меня видеть, – произнесла она.

– Ты жгла какую-то траву. Как она называется?

– Коровяк. Ее надо жечь каждый понедельник утром. И еще в полнолуние. Дым отпугивает злых духов. А если у тебя есть враги, тебе стоит искупаться в отваре цветков коровяка. Хочешь, приготовлю его для тебя?

– Скажи мне… кто еще использует эту траву? Кроме цыган, я имею в виду? – обратился к ней Джахан.

Старуха задумалась.

– Люди, которым временами становится тяжело дышать. Они носят коровяк с собой повсюду, чтобы не задохнуться, – ответила она.

– Люди, больные астмой, – потрясенно пробормотал Джахан. Он закрыл глаза, чувствуя, как мир вокруг начинает кружиться, становясь ненадежным и зыбким.

Вечером, когда они сидели вокруг костра, в котором потрескивал торф, жена Балабана бросила в огонь щепотку соли. Взметнулся сноп золотых искр. Глядя в огонь как завороженный, Джахан сообщил:

– Вскоре мне придется вас покинуть.

Балабан кивнул. Он ожидал услышать это, но все же спросил:

– Зачем?

– Есть один человек, с которым мне надо встретиться, чтобы завершить все свои дела в этом городе.

Давуд был прав, утверждая, что Джахану неведома мстительность. И все же он ошибался, полагая, что его бывший товарищ ищет в жизни лишь счастья. Джахан стремился узнать правду.

* * *

Она пристально глядела в серебряный таз, наполненный водой. Внезапно по поверхности ее прошла рябь, вода стала мутной. Старуха нахмурилась, ибо то, что она увидела, пришлось ей не по душе. Дыхание со свистом вырвалось из ее груди. Недуг, преследовавший ее многие годы, становился все мучительнее. Женщина взяла на руки любимую кошку и погладила ее морщинистой ладонью со вздувшимися жгутами вен.

– Видишь, что он задумал? Может, этот человек вовсе не так глуп, как мне всегда казалось?

Она взглянула в сторону окна, из которого тянуло сквозняком. Сколько раз она приказывала служанке держать окна плотно закрытыми. Но глупая девчонка пользовалась любой возможностью, чтобы их распахнуть, утверждая, что в комнатах жарко и душно. Конечно, она делала это, чтобы избавиться от запаха. Запаха старости. Не только пота, несвежего дыхания и газов, но некоего въедливого запаха, пропитавшего насквозь ее одежду и кожу, как аромат пыли пропитывает страницы древней книги. Служанка боялась своей хозяйки. Считала ту ведьмой. Впрочем, за глаза ее вообще иначе, как ведьмой, никто не называл.

На ней было шелковое платье, яркое и нарядное. Слишком яркое и нарядное для ее возраста, сказали бы люди. Но ей было все равно, что о ней говорят. Ей было все равно, что носить. Под роскошным сверкающим шелком ее вспухшие суставы и старые кости ныли так же сильно, как и под грубой дешевой тканью. Ее тело давно превратилось в могилу воспоминаний. Тени и призраки окружали ее со всех сторон. Раньше она спорила с Богом, пытаясь допытаться у Него, почему ее земной путь оказался столь длинным, в то время как все вокруг так быстротечно. Теперь эта женщина смирилась. Несла груз своих лет как проклятие и одновременно гордилась возложенным на нее бременем. Шутка ли, сто двадцать один год. Вот сколько лет она прожила на этой земле. Ее волосы стали седыми и перестали виться, но по-прежнему были гуще, чем у многих девушек. А голос оставался звучным, лишенным даже намека на старческое дребезжание. То был голос молодой женщины, живущей в этом дряхлом теле.

Она отодвинула таз, словно опасаясь, что человек, лицо которого она видела на поверхности воды, тоже смотрит на нее. Протянув руку, взяла мешочек, лежавший на столе, высыпала на ладонь шепотку сухой травы и глубоко вдохнула. Когда хрипы, бушующие в ее груди, немного стихли, старуха пробормотала:

– Он обо всем догадался, этот индус. Он идет сюда.

* * *

Обитель отверженных – так называли этот огромный особняк, наполовину скрытый мощными стенами и росшими вокруг соснами. Здесь жили наложницы, надоевшие султану или же такие, кому ни разу не удалось пробудить в правителе вожделение. Зачастую под этим кровом оказывались и чересчур ревнивые и завистливые одалиски, пытавшиеся упрочить свое положение путем интриг и потерпевшие неудачу в коварных замыслах. Служанки гарема, которые уже не могли больше служить вследствие старости или болезней, тоже заканчивали свои дни в этих печальных стенах. Среди обитательниц этого дома можно было встретить самых разных женщин: молодых и старых, красивых и невзрачных, цветущих и немощных.

То было безрадостное жилище: под его высокими сводами редко раздавался смех, ноги танцующих никогда не истирали ковров. Казалось, даже из труб на крыше этого дома вместе с дымом выходит горечь обид и разочарований. Если кто-либо заводил песню, она была такой грустной, что вскоре все носовые платки были мокры от слез. Женщины, обитавшие здесь, не мечтали о будущем, ибо никакого будущего у них попросту не было. Настоящего, впрочем, не было тоже. Все, что у них оставалось, – прошлое. Целыми днями они предавались воспоминаниям, сожалея о совершенных ошибках, упущенных возможностях, не пройденных путях и напрасно потраченной молодости. Зимними ночами, такими холодными, что слова молитв замерзали в воздухе, не достигая ушей Аллаха, несчастные женщины чувствовали, что сердца их превращаются в глыбы льда, и нагретые камни, которые они клали в свои постели, не могли растопить этот лед.

Многие из них, не в силах смириться со своей участью, становились злобными и раздражительными. Некоторые решали посвятить остаток дней Аллаху и становились на путь благочестия. Но это не приносило в души несчастных мира, ибо их благочестие не было искренним. Женщины без конца твердили, что все дела этого мира пребывают в руках Всемогущего, но при этом обвиняли в своих несчастьях других людей, а вспоминая о светлых моментах жизни, приписывали их исключительно собственным достоинствам. Контраст между султанским гаремом и его мрачным двойником был воистину разительным. Несмотря на всю строгость царивших в гареме правил, он был миром, где жизнь била ключом. Его обитательницы были полны надежд и желаний, по ночам они предавались сладким грезам. В обители отверженных попросту не знали, что такое грезы. Сны, которые снились его жительницам, были такими же блеклыми и увядшими, как и они сами.

Именно здесь Хесна-хатун провела последние пятнадцать лет своей жизни. Все прочие женщины так боялись ее, что решено было поселить старуху в отдельном трехкомнатном флигеле, стоявшем в саду. Хесна-хатун ничего не имела против. Пожелай она только, то могла бы жить во дворце, который завещала ей Михримах. Но пустынные просторы этого дворца действовали на престарелую няню угнетающе. Здесь, в обстановке куда более скромной, ей было гораздо уютнее. К тому же аромат роз, в изобилии растущих в саду Михримах, вызывал у старухи сильный кашель и приступы удушья. Впрочем, и здесь, вдали от цветущих роз, состояние ее день ото дня ухудшалось. Но Хесна-хатун никогда не жаловалась. Ненависть и страх, которые ее окружали, она воспринимала как должное. Жалеть себя она не позволила бы никому.

– Их всех ожидает ад, – проскрежетала Хесна-хатун, не отдавая себе отчета, что говорит вслух.

В последнее время подобное случалось нередко. Вследствие старческой рассеянности она выдавала свои потаенные мысли, которые было бы лучше держать при себе.

Подойдя к очагу, старуха протянула к огню озябшие руки. Ей всегда было холодно. И зимой и летом в ее жилище горел огонь. Согревшись немного, она взяла щетку и повернулась к кошке, дремавшей на подоконнике:

– Давай-ка наведем красоту, моя девочка.

Устроившись на диване, она посадила кошку на колени и принялась расчесывать ей шерсть. Кошка не двигалась, в глазах ее застыло выражение усталой покорности.

В дверь постучали. Вошел раб, мальчик лет семи.

– Пришел посланник, нине,[33] – сообщил он. – Принес вам важное письмо.

– Скажи ему, кем бы он ни был, что для меня в этом мире ничто уже более не важно. Пусть уходит.

Мальчик нерешительно переступал с ноги на ногу. Он так трепетал перед хозяйкой, что боялся поднять на нее глаза.

– Чего же ты медлишь, глупый мальчишка?

– Этот человек сказал: если твоя госпожа откажется меня видеть, передай ей, что я принес письмо от Михримах Султан.

Услышав это имя, Хесна-хатун вздрогнула, кровь прилила к ее напоминавшим пергамент старческим щекам. Но за свою долгую жизнь она привыкла держать чувства в узде, и через мгновение лицо ее вновь стало непроницаемым.

– Сколько он заплатил тебе, негодник? – спросила она. – Я вижу, ты совсем лишился стыда.

Нижняя губа мальчика изогнулась, он тихонько заскулил, готовый разрыдаться в голос. Хесна-хатун, впрочем, сменила гнев на милость.

– Ладно, что проку распекать такого недоумка, как ты? Ступай приведи этого мошенника. Я с ним сама разберусь.

Мужчины – за исключением евнухов или малолетних детей – в обитель отверженных не допускались. И уж конечно, сюда не мог войти незнакомец. Но старая нянька жила по своим правилам. Воистину, если все тебя боятся и считают зхади, у этого есть свои преимущества.

Через несколько мгновений на пороге появился Джахан, сопровождаемый мальчиком. Последний не решился войти и остался ждать за дверью.

– Стало быть, это ты, – изрекла Хесна-хатун.

Они смотрели друг на друга с неприязнью, которую ни один из них не считал нужным скрывать. Джахан видел, как сильно нянька одряхлела, но в этом не было ничего удивительного, учитывая, сколь невероятно долгую жизнь она прожила. Лицо старухи бороздили глубокие морщины, спина согнулась, пальцы скрючились, как птичьи когти. Из-под покрывала выбивались седые волосы, на концах рыжие от хны. Вероятно, глядя на Джахана, Хесна-хатун тоже мысленно перечисляла приметы, оставленные на его лице временем. Впрочем, взгляд ее был таким же холодным и безучастным, как всегда.

– Как ты посмел использовать имя моей голубки? – проскрежетала старуха. – За это тебя следует хорошенько высечь.

– У меня не было выбора, – ответил Джахан. – Иначе вы не согласились бы впустить меня, дада.

Старуха отпрянула, услышав слово, которым называла ее Михримах, и одна только Михримах. От ярости она лишилась дара речи, рот ее беззвучно открывался и закрывался.

Джахан, довольный произведенным эффектом, внимательно наблюдал за старухой. Он стоял прямо, вскинув голову. Ни кланяться, ни целовать ее руку он не счел нужным. Подобная неучтивость не прошла незамеченной.

– Зачем пожаловал? – спросила Хесна-хатун. – Еще раз доказать, что ты дурно воспитан?

Джахан сделал шаг вперед и только тут заметил белоснежную кошку, свернувшуюся клубочком на коленях старухи. Он бережно извлек из сумки шпильку, которую Хесна-хатун потеряла целую вечность назад, и положил на стол:

– Я хотел вернуть вот это.

– Очень любезно с твоей стороны, – насмешливо заявила она. – Без этой шпильки я бы совсем пропала. Это все, что привело тебя сюда?

– Нет. Я хотел сообщить вам, что уезжаю. Навсегда.

– Доброго пути, – ухмыльнулась старуха.

– Прежде чем уехать, я хочу завершить все свои дела в этом городе, – произнес Джахан. – Поэтому и пришел.

– Разве у нас могут быть общие дела? Вот уж не думаю.

Задетый ее язвительным тоном, он опустил веки. Теперь вместо лица старухи перед глазами у него была темнота.

– Вы были не просто нянькой, которая заботилась о Михримах с младенчества, – сказал Джахан, обращаясь к этой темноте. – Вы были для нее родной душой, которой она доверяла безраздельно. От вас у нее не было тайн.

– Да, я вырастила ее. Султанша Хюррем, да помилует Аллах ее черную душу, не желала заниматься собственными детьми. У нее и на сыновей-то времени не было, а о дочери уж и говорить нечего. Мать вспомнила о Михримах, лишь когда пришла пора выдавать ту замуж. Вот тогда-то она и решила использовать бедную девочку в своих играх. – Хесна-хатун смолкла, тяжело переводя дыхание. – А тебе известно, что я была к тому же ее кормилицей? Михримах вскормлена моим молоком, – с гордостью сообщила старуха.

Джахан хранил молчание, ощущая, как острая игла сожаления, слишком хорошо ему знакомая, пронзает грудь.

– Когда Михримах горела в лихорадке, я, а вовсе не ее родная мать, проводила дни и ночи у ее постели. Когда малышка падала, я вытирала ей слезы и смазывала разбитые коленки бальзамом. Когда к ней впервые пришла женская кровь, Михримах прибежала ко мне. Бедняжка, она решила, что тяжело заболела и умирает. В таких случаях девочку полагается шлепнуть. Но я не могла поступить так с дочерью султана. Я сжала ее в объятиях и сказала: «Ты не умираешь, свет очей моих. Просто ты стала женщиной». – Рассказывая все это, старуха иссохшей рукой беспрестанно поглаживала кошку, лежавшую у нее на коленях. – А султанша? Она вспоминала о детях, лишь когда писала письма своему супругу: «О мой отважный лев, оставь поле битвы и возвращайся в мои объятия. В твое отсутствие сердце мое пожирает огонь тоски, который невозможно затушить. Твои дети безутешны, платок Михримах насквозь промок от слез». Вечно напридумывает целую кучу всяких глупостей!

– Вам-то откуда известно, что именно Хюррем писала своему супругу? – спросил Джахан.

Старуха в ответ разразилась хриплым смехом.

– В гареме секретов нет, – сказала она. – Хюррем умела угодить мужу, этого у нее не отнимешь. А вот матерью она была никудышной. Правда, сыновей она обожала. Но для Михримах места в ее сердце не осталось.

Джахан, охваченный воспоминаниями, вновь прикрыл глаза. Ему вспомнился день, когда Михримах пожаловалась ему на одиночество. Удивление его не знало пределов. Прежде Джахану и в голову не приходило, что дочь султана может чувствовать себя одинокой.

– Может, Хюррем и правда не слишком заботилась о дочери, – произнес он, – но султан хотел, чтобы Михримах получила хорошее образование. У нее были лучшие учителя, и наверняка вы присутствовали на всех уроках. Михримах была так к вам привязана, что не стала бы слушать учителей, не будь вас рядом. Таким образом, вы обучились всему, чему обучали ее.

– Что же в этом плохого?

– Ровным счетом ничего, – покачал головой Джахан. – Хюррем было все равно, что Михримах души в вас не чает. Ее занимали только султан и интриги, которые она плела. Воспитание дочери эта женщина полностью переложила на вас. А потом вдруг что-то произошло. Хюррем более не желала, чтобы вы были рядом с Михримах.

– Откуда ты знаешь?

– От самой Михримах. Она упоминала об этом, но я не пытался сложить воедино кусочки мозаики. До сей поры. Так почему Хюррем внезапно разгневалась на вас?

– Султанша… – Старуха зашлась кашлем, точно слово это было отравой, которую она пыталась извергнуть из своего тела. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал напряженно и глухо. – Как-то раз султанша решила поехать с детьми в Бурсу. Моей Михримах было в ту пору девять лет. Она ни за что не хотела со мной расставаться. Заявила матери: «Я поеду, только если с нами поедет дада». Вот тогда Хюррем и поняла, что ее дочь любит няньку сильнее, чем родную мать.

– И она отослала вас прочь?

– Да. Хюррем дважды пыталась от меня избавиться.

– Но безуспешно. Как вам удавалось вернуться?

– Михримах отказывалась от пищи. Бедная девочка так ослабла, что родители стали бояться за ее жизнь. Волей-неволей им пришлось меня вернуть. Едва войдя во дворец, я приказала принести тарелку супа и собственноручно накормила малышку.

– Тогда-то о вас впервые и пошли слухи, – подхватил Джахан. – Люди стали считать вас ведьмой. Поговаривали, что вы навели на дочь султана порчу.

– Если кто и был ведьмой, так это Хюррем. Самой настоящей зхади. Все это знали. А что до слухов обо мне, их распускала она сама. О, сердце этой женщины было полно злобы.

– Схватка двух ведьм, – усмехнулся Джахан.

Хесна-хатун метнула в него презрительный взгляд.

– Ныне Хюррем мертва, а я все еще пребываю в этом мире, – заявила она, и в голосе ее послышалось торжество, от которого у Джахана мурашки побежали по коже.

– Да, но как вы вернулись во второй раз? – спохватился он. – Вы сказали, что султанша дважды пыталась от вас избавиться.

– Во второй раз… это было, когда Михримах просватали за Рустем-пашу. Хюррем решила, что я ей больше не нужна. Хотя именно тогда бедная девочка нуждалась во мне сильнее, чем когда-либо. Султанша отослала меня в паломничество. Садясь на корабль, я заливалась слезами. Аллах свидетель, мне не хотелось покидать Михримах.

– Я слышал, что на обратном пути на ваш корабль напали корсары.

– Все это было подстроено. – Очередной приступ кашля сотряс ветхое тело старухи. – Султанша хотела со мной покончить. Она наняла пиратов, чтобы те убили меня или взяли в плен. Ей казалось, что между пленом и смертью не существует разницы. Но она ошиблась.

– Вы сумели освободиться?

Глаза Хесны-хатун повлажнели от слез.

– Меня спасла моя девочка. Она вновь перестала есть. Бедняжка выплакала все глаза. И, видя, как глубоко горе дочери, султан Сулейман отправил целую флотилию, чтобы освободить меня, простую няньку. Когда еще бывало подобное?

– Откуда же вы черпали силы, дада? Может, вы и впрямь ведьма?

– Колдовство тут ни при чем, – отрезала она. – Силы мне давала любовь. Любовь моей девочки.

Джахан подался вперед, вперив взгляд в кошку:

– Да, Михримах любила вас, а вы – ее. Но не только она одна царила в вашем сердце. Я много размышлял об этом и догадался: вы были влюблены в султана. Не понимаю, как это ускользало от меня прежде.

На лицо старухи набежала тень.

– Вы были одержимы страстью к нему, – настаивал Джахан.

– Это он был одержим страстью ко мне, – сверкнув глазами, заявила Хесна-хатун. – Сулейман вожделел меня, а вовсе не Хюррем. Эта гадина встала между нами.

– Вы и в самом деле в это верите? Боюсь, вы повредились в рассудке, – произнес ее собеседник едва слышным шепотом. – Вы живете не в реальности, а в мире своих грез и несбыточных желаний.

Но старуха не слушала его.

– Если бы не эта стерва, Михримах была бы моей дочерью. Но она и так была моей дочерью, моей кровиночкой. Моей и султана Сулеймана.

Несколько мгновений оба молчали: Джахан растерянно, а старуха – угрюмо. Он заговорил первым:

– Когда султанша Хюррем умерла, Михримах стала самой могущественной женщиной в империи. Вы всегда были рядом с ней. Но оставались в тени. И поэтому не возбуждали подозрений. – Неожиданно Джахан не выдержал и спросил: – Почему ваша кошка не двигается?

– Спит, – пожала плечами Хесна-хатун. – Я так и не поняла, с какой целью ты явился?

– Выяснить истину.

– Истина подобна бабочке, порхающей с цветка на цветок. А люди гоняются за ней с сачком. Поймав ее, они счастливы. Но пойманная бабочка живет недолго. Это очень нежное создание.

Грудь ее тяжело вздымалась, руки тряслись. Джахан видел, что старуха чуть жива от усталости, но не мог оставить ее в покое.

– Когда вы впутали в свои интриги Давуда? – (Нянька молчала, прикусив губу.) – Я знаю, долгие годы он был послушным орудием в ваших руках. Это вы устраивали несчастные случаи. По вашей вине гибли люди. Но зачем это вам понадобилось?

Хесна-хатун все глубже запускала скрюченные пальцы в шерсть кошки. Та по-прежнему была неподвижна. Не мурлыкала, не била хвостом.

– Мне и в голову не приходило подозревать вас, дада, – продолжал Джахан. – Кто мог заподозрить, что старая нянька способна на подобные злодейства? К тому же вы действовали очень осмотрительно. И умели заметать следы.

– Как видно, я все же совершила просчет, – с горечью бросила она. – Иначе сейчас ты не стоял бы здесь передо мной.

– Целебная трава, которая помогала вам во время приступов удушья, – вот что вас выдало. Волосы и одежда Михримах пропахли этой травой насквозь. А как-то раз я почувствовал, что и от Давуда исходит такой же запах. Потом вспомнил, где я ощущал его прежде. И обо всем догадался.

– У тебя острый нюх, индус, – усмехнулась старуха.

– Это слон научил меня быть внимательным к запахам, – ответил Джахан.

Несколько мгновений он молчал, теребя бороду. Старуха ждала, прижав к себе кошку.

– Вы долго использовали Давуда, но настал момент, когда он вышел из повиновения, – вновь заговорил Джахан.

Лицо старухи оставалось непроницаемым, как камень.

– Скажите, зачем вы всё это делали? Чего собирались достичь? Богатства? Власти? Или, может, вас подкупили? Но кто? Итальянцы? Это они хотели навредить моему учителю?

– О, замолчи… Сил нет слушать, какую чушь ты несешь, – досадливо поморщилась Хесна-хатун. – Ты хочешь узнать правду? Неужели ты действительно думаешь, что я действовала без ведома моей девочки, моей обожаемой госпожи?

– Вы лжете. Михримах мертва. Она не может защитить себя от мерзких наговоров, – возмутился Джахан. – Да как только у вас язык повернулся обвинять ее в столь низких деяниях? Я думал, вы и правда ее любили.

– Я любила ее больше жизни. Именно поэтому я беспрекословно выполняла ее приказы и никогда не задавала вопросов.

– Ложь!

– Каждый верит лишь в то, во что хочет верить, – прохрипела старуха.

Страшное предчувствие сжало душу Джахана подобно железным тискам.

– Но почему Михримах хотела навредить моему учителю?

– Она ничего не имела против твоего учителя. А вот против отца в ее сердце накипело немало обид.

– Против Сулеймана Великолепного?

– Он был великим султаном и великим грешником, да простит Аллах его душу. Я-то сама никогда не возмущалась дурными деяниями Сулеймана, ибо знала: его увлекает на путь греха Хюррем, это порождение ада. Но Михримах не могла обвинять свою мать. Всю вину она возлагала на человека, которого любила сильнее всего на свете, – на своего отца.

– Ничего не понимаю.

– Султан Сулейман и Михримах были очень близки. Она была его единственной дочерью, его ненаглядным сокровищем. Он не любил расставаться с девочкой и, пока она была ребенком, повсюду брал ее с собой. Но со временем нрав Сулеймана изменился. Он стал жестоким и мстительным. У него появилось множество врагов, а Михримах он уже не уделял былого внимания. Моей голубке это причиняло страшную боль, но она никогда не жаловалась. Потом Сулейман казнил своего великого визиря – человека, к которому Михримах была так привязана, что звала дядей. Следующего великого визиря Сулейман тоже обрек на смерть. Как раз в это время вы и начали возводить мечеть в честь великого султана. А он приказал убить своих родных сыновей, братьев Михримах. Стоит ли удивляться, что моя девочка обезумела от горя, – продолжала Хесна-хатун. – Любовь и ненависть к отцу, соперничая в ее сердце, разрывали его на части. Она пыталась избегать султана, но в разлуке тосковала по нему. Дела Сулеймана внушали Михримах ужас и отвращение, и все же она по-прежнему его обожала. Бедная моя кровиночка, как ей было тяжело. Сокровищ у нее имелось больше, чем в султанской казне. Никто не мог соперничать с ней в могуществе. Но сердце моей горлинки было разбито. Замужество не принесло ей радости. Аллах свидетель, союз этот с самого начала был обречен стать несчастным. Рустема она никогда не любила. Никогда.

Джахан, чувствуя, что голова у него идет кругом, подошел к низенькому шкафчику, стоявшему в углу, и оперся на него. Отсюда ему были хорошо видны глаза кошки, лежавшей на коленях старухи. Это были необычные глаза: один жадеитово-зеленый, другой – голубой, остекленевший.

– Несчастные случаи впервые начались именно во время строительства мечети Сулеймание, – пробормотал Джахан. – Вы пытались помешать нашей работе.

– Михримах знала, что ей никогда не одержать верх над отцом, да у нее и не было подобных намерений, – снова заговорила Хесна-хатун. – Все, что она хотела, – омрачить его жизнь. Мечеть, которую возводил твой учитель, должна была обессмертить Сулеймана и прославить его величие в веках. Да, мы хотели помешать ее строительству. Это была наша маленькая месть.

– И рассудили, что ваши коварные планы будет легче осуществить, если один из учеников Синана станет вашим сообщником, – подсказал Джахан.

– Именно так. Мы долго размышляли, кто из вас лучше подходит для этой цели. Никола был слишком робок. Юсуф никого не подпускал к себе близко; он был замкнут, как моллюск в раковине. Тебя мы не хотели впутывать. Оставался Давуд – озлобленный, себялюбивый.

– Слишком себялюбивый для того, чтобы всю жизнь действовать по вашей указке!

– Поначалу он повиновался мне беспрекословно. Но с годами становился все более алчным. Надо было убрать его. Но мы этого не сделали. Теперь-то я понимаю, что мы совершили ошибку. После смерти султана Сулеймана Михримах вызвала Давуда к себе. Сказала ему, что игра закончена. Он поклялся, что более не будет мешать работе вашего учителя. Однако не выполнил своего обещания. Я так думаю, у него имелся зуб на зодчего Синана.

У Джахана засосало под ложечкой.

– Я ощутил запах ваших целебных трав, исходящий от одежды Давуда, но это было уже после смерти учителя, – напомнил он. – Значит, вы с ним продолжали видеться?

Старуха ответила не сразу.

– Давуд очень хотел стать главным придворным строителем, – наконец сказала она. – Он требовал, чтобы я помогла ему. Угрожал, если я этого не сделаю, раскрыть правду о тайных происках Михримах.

– Он шантажировал вас! – воскликнул Джахан. Старуха молча поджала губы. А он продолжал расспросы: – Что говорилось в завещании учителя? Синан действительно назначил своим преемником Давуда?

– Нет. – Она безучастно покачала головой. – Своим преемником он назвал тебя. – (Джахан уставился на нее, не находя слов.) – Так было написано в завещании Синана. Он хотел, чтобы ты стал его преемником. Такова была воля великого зодчего. Один экземпляр завещания он хранил у себя дома. А другой отправил в Вефу, в архив.

– Именно поэтому Давуд и присвоил всю библиотеку учителя? Чтобы уничтожить завещание?

– Да, он хотел удостовериться, что среди книг не осталось других документов, – подтвердила старуха. – Теперь ты все знаешь. Уходи, я устала.

И Хесна-хатун повернулась к окну, утратив к незваному гостю всякий интерес. В свете заходящего солнца лицо ее казалось вырезанным из камня. Джахан чувствовал себя глубоко задетым – не столько откровенным пренебрежением, сколько ее невозмутимостью. Даже сейчас, на пороге смерти, она была далека от сожаления и раскаяния.

– Скажите, Михримах меня любила? – задал он самый важный для себя вопрос.

– Зачем спрашивать подобные глупости?

– Я должен знать. Не хочу больше жить в плену обмана. Всю жизнь я чувствовал себя виноватым всякий раз, когда другая женщина возбуждала у меня желание.

Во взгляде, устремленном на него Хесной-хатун, презрение соседствовало с жалостью.

– Да кто ты такой? – процедила она. – Погонщик слона? Жалкий мышонок, забравшийся на гору? Это же надо: ничтожнейший из слуг султана осмелился влюбиться в его единственную дочь! И у тебя еще хватает дерзости спрашивать, любила ли она тебя. Какой же ты простофиля!

Старуха взмахнула рукой, и тут Джахан как следует рассмотрел кошку. Это была Корица, давняя любимица Хесны-хатун. Точнее, ее чучело с глазами из двух драгоценных камней – сапфира и изумруда.

– Ты нравился Михримах, как нравится домашнее животное или какая-нибудь безделушка. Как нравится какое-нибудь лакомство, например лукум. Но если есть лукум каждый день, он быстро надоест. Нет, моя голубка никогда тебя не любила.

Джахан закусил губу, отчаянным усилием сдерживая слезы.

– Дурачок, вот как она тебя называла. Мой пригожий дурачок. Михримах считала тебя красивым, это верно. Но разве это можно назвать любовью?

Джахан сделал несколько шагов на нетвердых ногах. Он легко мог положить конец этой пытке. Мог убить старуху. Задушить ее подушкой. Дверь была закрыта. Никто ничего не узнает. А если и узнает, горевать о ней некому. Убийцу старой ведьмы вряд ли станут искать. Взглянув на Хесну-хатун, он увидел, что лицо ее искажено страхом.

– Сколько вам лет, дада? Наверняка перевалило за сотню. Может, благодаря колдовству вы обрели возможность жить на земле вечно?

Старуха хотела рассмеяться, но вместо этого зашлась сухим кашлем.

– Не я одна такая… – с трудом произнесла она. – Ты прекрасно знаешь, что были и другие.

– О ком вы? – испуганно спросил Джахан.

Но прежде чем вопрос этот слетел с его губ, он уже знал ответ.

– Ну подумай сам: разве любой человек, стремящийся к вершинам мастерства и славы, не хочет жить так же долго, как и я? – донесся до него скрипучий голос старухи.

– Если вы намекаете на моего учителя, то это был человек исключительного благородства и непревзойденных достоинств. Синан не имел ничего общего с вашими ведьминскими ухищрениями.

– А в каком возрасте он умер, а? То-то и оно!

Старуха злорадно захихикала, и смех ее вновь перешел в кашель. Не в силах более сдерживаться, Джахан метнулся к Хесне-хатун, схватил с ее коленей чучело кошки и швырнул его в огонь. Сухая шерсть моментально вспыхнула, драгоценные глаза посверкивали среди языков пламени.

– Не надо! – завопила она, но было слишком поздно.

– Оставьте мертвых в покое, дада.

Взгляд Хесны-хатун был неотрывно устремлен на пылающую кошку, подбородок ее мелко трясся.

– Погоди же, зодчий! Ты на себе узнаешь силу моего колдовства, – произнесла она дрожащим от ярости голосом.

Джахан со всех ног бросился к двери. Но голос старухи настиг его прежде, чем он успел скрыться:

– Ты на коленях будешь просить Всемогущего Аллаха прервать твои дни, ибо путь твой слишком долог и тягостен, а силы давно иссякли. Он услышит твои мольбы, и сердце Его преисполнится жалости к тебе, любимый ученик своего учителя. Но даже тогда Он не позволит тебе умереть.

* * *

Каждое утро Балабан посылал кого-нибудь из своих людей в гавань.

– Иди узнай, не прекратился ли шторм, не развеялись ли тучи, – напутствовал он каждого очередного посланника.

Но всякий раз тот возвращался с одним и тем же ответом:

– По-прежнему штормит, господин. И тучи никуда не делись.

Это означало, что приспешники Давуда продолжают шнырять в гавани, выискивая среди пассажиров Джахана, и проверяют приготовленный к погрузке багаж на тот случай, если злоумышленник попытается проникнуть на корабль тайно. Джахан понимал, что было бы разумнее отказаться от морского путешествия. Он мог бы ускользнуть от преследователей, покинув город в карете и отправившись в другой порт, например в Смирну или в Салоники. Однако, несмотря на нависшую над ним угрозу, Джахан упорствовал в своем желании оставить Стамбул тем же способом, каким он много лет назад прибыл сюда. Давуд, хорошо знавший Джахана, догадывался, что его бывший товарищ не откажется от своего намерения.

Как следует поразмыслив, Балабан и Джахан решили, что единственный способ обмануть ищеек Давуда – выдать беглеца за другого человека.

– Я могу переодеться цыганом, – предложил Джахан.

Он не сомневался, что в толпе цыган в пестрых нарядах сможет проскользнуть на корабль незамеченным.

Балабан отнесся к этой идее без особого восторга. Он понимал: подобный план связан с многочисленными сложностями.

– Вряд ли тебе понравится долго находиться в нашей шкуре, брат, – заметил он. – Поверь мне, жизнь цыгана – это далеко не райские кущи.

Лучше нарядить Джахана купцом, решили они. Если он будет производить впечатление человека важного и состоятельного, то попадет на корабль без труда. Но тут есть и оборотная сторона: как только судно выйдет в открытое море, моряки могут попытаться ограбить его, а то и убить. Так что изображать из себя богача опасно – достаточно выглядеть просто уважаемым человеком. В конце концов друзья пришли к выводу, что Джахану надо прикинуться итальянским художником – этаким мечтателем и искателем приключений, который некогда отправился на Восток в надежде, что здесь он сумеет выгодно продать свой талант. Ныне, постарев и став мудрее, художник решил вернуться в родные края. Если кто-нибудь поинтересуется, где же его картины, можно ответить, что он отправил их в Италию раньше, другим кораблем. Через десять дней Джахан прибудет во Флоренцию, – разумеется, если все сложится благополучно.

Поиск подходящего костюма не составил для Балабана трудности. Значительно сложнее оказалось раздобыть вещи, подходившие Джахану по размеру. Когда Джахан примерил одежду, принесенную Балабаном: льняную рубашку, камзол, кожаную куртку и штаны до колен – выяснилось, что все вещи изрядно ему велики.

Балабан расхохотался, увидав приятеля в новом обличье:

– Синьор Джаханиони, да вы здорово усохли от стамбульской жары!

Веселье его было таким заразительным, что Джахан рассмеялся тоже. Они покатывались со смеху, как мальчишки, которыми оба, несмотря на седые бороды, оставались в глубине души. Выяснилось, что цыгане средь бела дня раздели посланника венецианского дожа, который отличался куда более плотным сложением, чем Джахан. Все вещи, впрочем, были превосходного качества. Жена Балабана хорошенько поработала иглой, и наряд стал сидеть на Джахане как влитой. Старая цыганка предложила также выкрасить волосы и бороду беглеца хной. После того как она это проделала, ученик зодчего с трудом узнал себя в зеркале. Наряд его завершила бархатная шляпа, черная, с пурпурной лентой. Лишь шрам на щеке напоминал о прежнем Джахане и о той страшной ночи, о которой сам он предпочел бы забыть.

* * *

В день отъезда Балабан и его люди отправились провожать Джахана на повозке, запряженной осликом. В честь путешественника гриву осла украсили цветами и лентами. В повозку набилось столько людей, что бедное животное с трудом передвигало ноги. Провожающим оставалось лишь проклинать закон, запрещающий цыганам использовать лошадей, и вести бесконечные споры о том, кому следует вылезти из повозки, а кому – остаться. Отказаться от чести проводить Джахана не желал никто. В конце концов вместо одной повозки в сторону порта двинулись целых три. Прохожие на улицах провожали необычный кортеж взглядами, исполненными удивления, презрения и страха, словно цыгане, в отличие от них самих, не были потомками Адама и Евы.

Дядя Балабана затянул песню. Ветер далеко разносил его голос, низкий и хрипловатый, но не лишенный приятности. Молодой цыган вытащил из сумки тростниковую флейту и принялся подыгрывать певцу.

Когда Джахан спросил, о чем поется в этой песне, Балабан ответил едва слышным шепотом:

– О человеке, который пришел на свадьбу. Все веселятся, танцуют, пьют вино. Он тоже танцует. И при этом плачет.

– Почему?

– Неужели не догадываешься, дурачина? Потому что он любит невесту. И она тоже любит его. Бедняжку выдали за другого против ее воли.

Джахан почувствовал, как сердце его сжалось. Песня стихла – сначала умолк голос, потом музыка. Но грустное настроение, навеянное песней, овладело всеми. Болтовня и смех стихли. Путь они продолжали в полном молчании. Неподалеку от порта, у зеленого холма, повозки остановились.

– Лучше простимся здесь, – сказал Балабан.

Один за другим цыгане соскочили на землю. Джахан скинул плащ, под которым скрывался наряд итальянца. Он поочередно обнялся со всеми, расцеловал детей в щеки, поцеловал руки старикам. Балабан стоял в сторонке, пожевывая травинку. Попрощавшись с остальными цыганами, Джахан подошел к их предводителю. Он заметил, что Балабан держит в руках что-то круглое и синее, как яйцо малиновки.

– Что это?

– Амулет. Его сделала для тебя даки дей. Он защитит тебя от дурного глаза. Когда будешь в море, носи его вот так. Доберешься до берега – переверни.

Джахан прикусил губу и судорожно сглотнул подступивший к горлу ком.

– Я так благодарен тебе за все, Балабан.

– Слушай, насчет той шлюхи… которую ты якобы убил. Мои люди хорошенько все разузнали. Так вот, в этом хаммаме для тех, кто пребывает в печали, по-прежнему живет восемь женщин.

– Правда?

– Правда. Ни одной не убавилось и не прибавилось.

– И… что же это означает?

– Да то, что никого они не хоронили. Все это какая-то хитрость, ловушка. Думаю, брат, тебе не стоит терзаться до самой смерти, считая себя убийцей. Похоже, ты никого не лишил жизни, даже случайно. Эти люди тебя обманули.

– Но эта карлица… – пробормотал Джахан. – Она была со мной так добра. Мне показалось, что она мне сочувствует.

Старый цыган испустил тяжкий вздох:

– Хоть мне и жаль с тобой расставаться, а все же ты правильно сделал, что решил уехать. Ты слишком доверчив и простодушен, чтобы жить в Стамбуле, брат. – Балабан неловко привлек Джахана к себе. Они обнялись крепко, как настоящие братья. – Кого же я теперь буду вытаскивать из всяческих переделок? – спросил Балабан, шутливо толкнув Джахана в бок.

– Сына Чоты. Береги его, прошу тебя.

– О нем можешь не беспокоиться. Мы непременно расскажем ему, какой у него был замечательный отец.

Пока Джахан тщетно подыскивал подходящие слова, Балабан вскочил в повозку. Цыгане последовали примеру своего вожака. Каждый на прощание похлопал Джахана по плечу. Когда провожающие уселись, Балабан хлестнул ослика, и повозка двинулась с места. Все махали Джахану на прощание – кроме Балабана. Джахану отчаянно хотелось в последний раз встретиться взглядом со своим давним другом. Однако старый цыган упорно смотрел вперед. Его длинные седые волосы развевались на ветру. Но вот повозка сделала поворот, и Балабан наконец оглянулся. Расстояние, разделявшее их, было слишком велико, но все же Джахан разглядел, что на губах предводителя цыган играет улыбка. Джахан вскинул руку в прощальном жесте. Балабан сделал то же самое. Через несколько мгновений повозка скрылась из виду.

Печаль, острая, как отточенное лезвие, пронзила сердце Джахана. Он опустился на пень и погрузился в размышления. Джахан не знал, какую участь уготовило ему Провидение. Он вновь шел навстречу судьбе с безрассудством человека, которому нечего терять. Так или иначе, мосты были сожжены. Подобно солнцу, ежедневно совершающему путь с востока на запад, Джахан был обречен следовать своей дорогой.

В гавани, как обычно, царила суматоха. Путешественники, моряки и рабы сновали туда-сюда, тесня и толкая друг друга. Едва ступив на причал, Джахан затерялся в толпе. Стамбульский порт по праву считался одним из лучших в мире. Корабли могли заходить туда, не дожидаясь попутного ветра и не используя весел. Капитаны знали: достаточно довериться течению, и оно само внесет судно в гавань. В отличие от города, раскинувшегося на его берегах, пролив Босфор обладал спокойным и предсказуемым нравом. На него можно было положиться. У причалов стояло множество кораблей. Но лишь немногие были готовы к отплытию, и среди них – изящная трехмачтовая каррака, державшая курс в Венецию. Джахан поспешно направился к паруснику.

Памятуя, что теперь он итальянский художник, Джахан с подчеркнутым любопытством озирался по сторонам и приподнимал шляпу перед каждой женщиной, будь то монахиня или знатная дама. Джахан подошел к толпе пассажиров, ожидавших посадки. В основном то были пилигримы, монахи-иезуиты в сутанах и плащах с капюшонами и чиновники с въевшимися в пальцы рук чернильными пятнами. За самодельным столом сидел писец. Люди, толпившиеся вокруг, наблюдали за движением его пера. Джахан завязал разговор с торговцем, у которого купил стакан медового шербета. Внимание его привлек какой-то человек, пытавшийся завести по трапу лошадь, породистого вороного жеребца, глаза которого были закрыты шорами. С сочувствием глядя на прекрасное животное, Джахан думал о том, выдержит ли оно долгое морское путешествие.

Наблюдая за лошадью, Джахан заметил краем глаза двух глухонемых слуг Давуда. Они двигались в его сторону, проталкиваясь через толпу. У Джахана перехватило дыхание, глоток шербета застрял у него в горле. К счастью, глухонемые прошли мимо, даже не взглянув на мнимого итальянца.

Мгновение спустя воздух разрезал пронзительный вопль:

– А ну прекрати, ублюдок!

Оказывается, красавец-жеребец встал на дыбы и столкнул конюха в воду. Порт содрогнулся от хохота, которому вторило испуганное ржание лошади. Соскочив с трапа, жеребец, все еще в шорах, поскакал прочь от корабля. Толпа была так густа, что он не мог мчаться во весь опор, как ему хотелось бы. Но останавливаться конь не желал – врезаясь в толпу, он сметал все на своем пути.

Конюх, которому помогли выбраться из воды, в бессильной злобе потрясал кулаками и сыпал ругательствами. Джахан подошел к нему.

– Как зовут коня? – спросил он.

– Какого черта ты спрашиваешь?

– Как зовут коня? – теряя терпение, повторил Джахан.

– Эбони, – сердито вскинув бровь, ответил конюх.

Джахан поспешил за жеребцом. Шоры свалились с его головы, и, увидев вокруг множество людей, несчастное животное впало в еще большую панику.

– Эбони! Эбони! – звал Джахан, стараясь, чтобы голос его звучал как можно спокойнее.

Лошади не признают имен, которые дают им люди. Тем не менее они различают знакомые звуки и чувствуют, какие намерения за этими звуками скрываются.

Окруженный со всех сторон незнакомцами, жеребец беспокойно ржал и поводил головой. Джахан, догнав его, поднял руки, показывая, что там ничего нет. Бормоча успокоительные слова, он подходил к коню шаг за шагом. Не будь жеребец так утомлен, он, несомненно, не позволил бы человеку приблизиться. Но усталость лошади сыграла Джахану на руку. Он схватил Эбони под уздцы и ласково похлопал его по шее.

Повинуясь интуиции, Джахан оглянулся. Всего в нескольких шагах от него стояли глухонемые приспешники Давуда. Оба смотрели на него не мигая, каменные лица их хранили непроницаемое выражение. Невозможно было понять, заподозрили эти двое что-либо или же просто человек, так ловко поймавший жеребца, возбудил у них обычное любопытство. Джахан более не решался глядеть в их сторону. Он чувствовал, как внутри у него все напряглось. Холодный пот струйками стекал по шее. Внезапно он почувствовал себя неловко в чужой одежде и осознал: если ему придется спасаться бегством, столь броский наряд станет серьезной помехой. У него были с собой два кошелька с деньгами: один лежал в кармане камзола, а другой жена Балабана предусмотрительно зашила в подкладку куртки. Если он побежит, монеты зазвенят, что сыграет на руку его преследователям.

Пока Джахан прикидывал, как лучше вести себя в подобной ситуации, толпа раздвинулась, словно разрезанная ножом на две части. Джахан увидел французского посланника – того самого человека, который бесстрастно вскрыл тело Чоты, движимый исключительно научным интересом. Рядом с послом шла его жена в зеленом бархатном платье с вышитым корсажем. Она зажимала кружевным платком нос, пытаясь спастись от пропитавшего воздух зловония. Брови дамы были надменно вскинуты. Они прошли мимо, не узнав Джахана. По пятам за ними следовало множество слуг, тащивших клетки, в которых тявкала, шипела и квакала всякого рода живность. Месье Бреве с супругой возвращались во Францию, увозя с собой домашний зверинец.

Воспользовавшись тем, что все взоры были устремлены на посла и его жену, Джахан скользнул в толпу и быстро зашагал прочь, лавируя между ящиками, канатами и досками и ловко избегая столкновений с моряками, носильщиками и нищими. У него ни разу не хватило духу оглянуться. На дальнем причале стояла еще одна каррака. Джахан не имел понятия, куда это судно направляется, но все же он двигался в его сторону. Возможно, Давуд догадался о его намерении посетить Рим, дошло до него. Поэтому он и приказал своим слугам не спускать глаз с кораблей, которые держат курс в итальянские порты. Будет намного разумнее сесть на судно, идущее в другом направлении. В первом же порту он сойдет на берег и найдет способ добраться до города великого Микеланджело. Рассуждая так, Джахан подошел к карраке и поднялся на палубу.

– Мы не берем на борт незнакомцев, – заявил капитан, выслушав его. – Откуда мне знать, может, вы беглый преступник?

– Я итальянский художник, – заверил моряка Джахан и тут же, испугавшись, что в качестве доказательства его попросят нарисовать портрет капитана, добавил: – Пишу пейзажи.

– Что это вас потянуло в такую даль? Небось думали здесь хорошо заработать?

– Да, я надеялся, что сумею найти богатого покровителя…

– Ишь чего захотели! – ухмыльнулся капитан. – Странный вы народ, художники. Занимаетесь всякой ерундой, пока мы гнем спины. Нет, я вас не возьму. В море вы принесете нам несчастье.

– Вовсе нет! Увидите, я принесу вам удачу. А в доказательство того, что я заслуживаю доверия, позвольте предложить вам вот это.

Джахан извлек из кармана кошелек и высыпал его содержимое на стол. При виде монет в глазах капитана вспыхнул жадный блеск. Он взял одну из них и попробовал на зуб.

– Так и быть, я вас возьму, – кивнул он. – Только не высовывайтесь из своей каюты. Есть можете вместе с матросами. А в остальное время не вздумайте шататься по кораблю.

– Как прикажете, – кивнул Джахан.

Судно вышло в море лишь на следующий день. Джахан ожидал отплытия, сидя в душной каюте без окон. Лишь когда якорь был поднят и корабль на всех парусах полетел по морской глади, он набрался смелости подняться на палубу. Вдали таяли очертания города – базары, кладбища, поросшие кипарисами, кофейни, жилые дома. То был город, где он познал любовь и где научился не доверять любви. На фоне голубого неба четко вырисовывались минареты мечетей Сулеймана и Шехзаде, отца и сына. Купол Айя-Софии сверкал на горизонте. Мечеть Михримах, подобно женщине, имя которой она носила, казалась исполненной таинственности.

В каждом из этих зданий осталась частица души Джахана, каждое стоило ему немало пота и слез, с каждым были связаны надежды, молитвы и упования. Джахан прижал правую руку к сердцу, прощаясь со Стамбулом. Он прощался не только с людьми, но и с камнями, деревом, мрамором, стеклом – так учил его зодчий Синан. Чайки летели за кораблем, напутствуя его пронзительными криками. Когда ветер усилился, они повернули к берегу. Джахан с грустью проводил птиц взглядом.

* * *

Проклятие… Поначалу Джахан удивлялся, почему старая карга назвала проклятием то, что следует называть бесценным даром. Но постепенно он начал сознавать, что жизнь его перехитрила. С течением лет дар превратился в кару, а то, что он прежде воспринимал как наказание, напротив, воспринималось как благословение небес. Вспоминая слова престарелой няньки Михримах, он постоянно задавался вопросом: найдется ли среди художников и архитекторов человек, который не захочет прожить более столетия? Кто из них не боится, что у него не хватит времени завершить очередное творение, которое, если бы не вмешательство беспощадной смерти, превзошло все, созданное им до сих пор? Тот, кто не боится смерти, не боится и неудач. Джахан, свободный от страха, всецело отдался творчеству. Возможно, он достиг в нем высот, которых не удалось достичь его учителю. Исполненный вдохновения и жажды деятельности, он переезжал из одного города в другой. Джахан посетил Рим, Париж, Лондон и Саламанку, где надеялся отыскать Санчу. Однако ему не удалось напасть на ее след.

Несмотря на все свое мастерство, опыт и знания, Джахан довольствовался весьма скромной платой, и неудивительно, что он не испытывал нехватки в работе. Поскольку Джахан не являлся членом ни одной корпорации или гильдии, заказчики не могли обращаться непосредственно к нему. Однако он нашел выход из положения, делая чертежи и рисунки для других архитекторов, которые платили ему сущие гроши. Это нимало не печалило Джахана. Гораздо больше тревожило другое обстоятельство: хотя вследствие наложенного проклятия жизнь его казалась бесконечной и силы нисколько не убывали с годами, выглядел он ничуть не моложе своего возраста. Деятельный разум, крепкая память, ясное сознание, коими он обладал, противоречили наружности глубокого старика. Люди, чувствуя нечто странное, часто спрашивали, сколько ему лет. «Девяносто шесть, девяносто семь, девяносто восемь», – отвечал без утайки Джахан, и глаза окружающих лезли на лоб от изумления. Через несколько мгновений изумление сменялось подозрительностью. Как видно, этот старик заключил сделку с дьяволом, невольно приходило на ум каждому. Иногда кто-нибудь отваживался высказать это предположение вслух. В какие бы края судьба ни заносила Джахана, повсюду повторялась одна и та же история: человек, возраст которого столь значительно превышал отпущенные людям годы, возбуждал всеобщее недоверие, а то и неприязнь.

Настало время, когда Джахан понял: Хесна-хатун, возможно, была права. Не исключено, что и покойный учитель тоже в свое время обратился к ее услугам. Ни одному из великих мастеров, работающих в Османской империи, не была дарована жизнь столь длинная, как Синану. Казалось невероятным, что смертный человек сумел за свою жизнь возвести такое множество величественных зданий. Правда, сколько Джахан ни напрягал память, он не мог припомнить, чтобы учитель нюхал сухие травы, подобные тем, что использовала нянька Михримах. Но, может быть, он делал это, лишь оставшись в одиночестве. Потом, утомившись от жизни, Синан пожелал завершить свой земной путь. Наверное, незадолго до смерти он посетил старую ведьму и попросил ее снять заклятие. Если это действительно так, то, покинув Стамбул, Джахан лишился единственной возможности освободиться от чар.

Год проходил за годом. Незадолго до своего столетия Джахан сел на корабль, отплывающий в Португалию. Он слыхал, что оттуда можно отправиться в Новый Свет. Как-то раз, погожим солнечным днем, он заметил на верхней палубе человека, очертания худощавой фигуры которого показались ему знакомыми. Сердце его забилось, как пойманная птица. Это был Балабан. Охваченный радостью, Джахан бросился к нему. И, лишь наткнувшись на недоуменный взгляд, понял, что ошибся.

– Простите, – смущенно пробормотал он. – Я принял вас за другого.

– Надеюсь, за друга, – улыбнулся незнакомец. – Присаживайтесь рядом, погрейтесь на солнышке.

Джахан опустился на деревянный ящик рядом с ним. Незнакомец оказался человеком разговорчивым и общительным. Он поведал Джахану, что в юности отличался легкомыслием и безалаберностью. Жизнь его превратилась в скопище грехов, и, надеясь положить этому конец, он решил покинуть родные края. Теперь же, обретя на чужбине мудрость и жизненный опыт, он возвращался к своей семье. Наконец собеседник Джахана устал говорить и спросил:

– А чем занимаетесь вы?

– Я архитектор. Строю дома.

– О, тогда вы непременно должны побывать в Агре. Шах Джахан, ваш тезка, намерен построить дворец в память о своей усопшей супруге.

По спине у Джахана пробежала дрожь.

– А какова причина ее смерти? – спросил он.

– Она умерла в родах, – печально ответил незнакомец. – Шах очень любил ее. Ныне скорбь его безгранична.

– Увы, Агра лежит в стороне от моего пути.

– Так измените свой путь, – последовал ответ.

Вот так и получилось, что в 1632 году Джахан прибыл в Индию, желая увидеть, что представляет собой проект грандиозного дворца, разговоры о котором ходили повсюду.

* * *

Некоторые города мы посещаем, ибо таково наше желание, другие города мы посещаем, ибо таково их желание. Едва нога Джахана коснулась земли, как у него возникло чувство, что Агра неодолимо притягивает его. По дороге он столько слышал о шахе и об этом городе, который великий правитель хотел прославить в веках, что нашему герою начало казаться, будто он уже бывал там прежде и ныне возвращается в давно знакомые места. Он оглядывался по сторонам, полной грудью вдыхая здешние ароматы, нежные и острые одновременно. Солнце гладило его кожу, ласково касаясь шрама.

Первым делом Джахан отправился к строящемуся дворцу, расположенному на берегу реки Джамны. С помощью путешественника, немного говорящего по-турецки, он познакомился с одним из десятников. Узнав, что Джахан – опытный зодчий, и увидев печать Синана, тот отвел его к своему начальнику. Джахану сразу пришелся по душе этот рослый детина с огромным носом, мохнатыми бровями и застенчивой улыбкой. Звали его Мир Абдул-Карим.

– Ваш учитель был великим архитектором, – произнес он. Голос бедняги охрип, поскольку ему приходилось постоянно давать распоряжения рабочим и объясняться с вышестоящими персонами, которых интересовало, как продвигается строительство.

Он развернул свитки с чертежами, которые принес с собой Джахан, и принялся изучать их со всей возможной дотошностью. Потом, предложив гостю чашку молока с медом, Мир Абдул-Карим познакомил его с проектом будущего дворца, показав несколько чертежей и рисунков. Он интересовался мнением Джахана о них, и тот охотно отвечал. При каждом его ответе в глазах индуса вспыхивали радостные искорки. Он достал несколько гусиных перьев и предложил гостю, основываясь на предоставленных измерениях, начертить план одного из этажей. Работой Джахана Мир Абдул-Карим остался очень доволен.

– Вы непременно должны повидаться с великим визирем, – заявил он.

Так, поднимаясь по ступеням все выше, Джахан был удостоен приема у самого шаха. Шах Индии восседал на высоком троне. Бороду и усы правителя убелила печаль, а взгляд одновременно был скорбным и исполненным гордости. Одеяние монарха, лишенное украшений и драгоценностей, поражало своей скромностью. Глядя на него, Джахан невольно вспомнил султана Сулеймана. Шах пребывал в печали, ибо недавно лишился своей возлюбленной супруги – женщины, которая за восемнадцать лет брака подарила ему четырнадцать детей. Мумтаз-Махал, или Сокровище Рая, – так звали покойную, – была похоронена на берегу реки Тапти. Ныне тело ее было перенесено в Агру, дабы там упокоиться в гробнице, которая прославит ее имя в веках.

Шах любил усопшую больше, чем всех прочих своих жен, вместе взятых. Преданность и доверие, которые он питал к Мумтаз-Махал, были так велики, что он предварительно обсуждал с супругой все фирманы, которые намеревался издать, и ставил на них свою печать лишь в случае ее одобрения. Мумтаз-Махал была не только его женой, но и другом и советником. Ныне, потеряв ее, правитель был безутешен. По ночам он по-прежнему посещал покои возлюбленной, дабы вдохнуть ее запах либо увидеть ее призрак. Всякий раз, убеждаясь, что опочивальня пуста, шах заливался слезами.

Будь Джахан помоложе, он, наверное, трепетал бы, готовясь к встрече с могущественным правителем, который приходился ему тезкой. Наверное, представ перед шахом, он ощутил бы, что щеки его пылают, ладони мокры от пота, а голос предательски дрожит. Но теперь, когда за плечами у него остался столь долгий путь, Джахан утратил способность бояться. Он более не хранил тайн, не питал надежд и ожиданий. В любой ситуации он чувствовал себя сторонним наблюдателем, хладнокровным, невозмутимым и свободным. Вспоминая свою прошедшую жизнь, в которой ему нередко приходилось иметь дело с султанами, султаншами и великими визирями, Джахан сожалел, что не обладал подобным спокойствием прежде. Бесстрастие учителя, некогда вызвавшее у него досаду, ныне представлялось ему достойным восхищения.

Шах принялся расспрашивать гостя о творениях Синана, о которых, к немалому удивлению Джахана, оказался хорошо осведомлен. На все вопросы Джахан отвечал кратко, но почтительно. В отличие от своего предшественника Бабура, мать которого была турчанкой, шах не говорил по-турецки и общался с Джаханом при помощи переводчика, свободно владевшего персидским и турецким. Слова, общие для обоих языков, порхали между собеседниками, как бабочки, и те ловили их на лету.

Аудиенция близилась к концу. Джахан уже пятился спиной к дверям, когда голос шаха заставил его остановиться.

– Я слышал, зодчий, что ты никогда не был женат. Почему?

Джахан замер, потупив взор. Молчание, густое как мед, повисло в воздухе. Казалось, не только шах, но и все придворные с любопытством ожидают его ответа.

– О великий господин, сердце мое было отдано одной-единственной женщине…

– И что же произошло?

– Ничего, – ответил Джахан.

Он прекрасно понимал: все эти люди, привыкшие к любовным историям, изобилующим изменами, соперничеством, похищениями, происками врагов, просто не смогут поверить, что можно любить всю жизнь, ничего не требуя и не стремясь к обладанию.

– Она была неизмеримо выше меня по положению и не любила меня, – продолжал Джахан. – Я не имел права любить ее, но ничего не мог с собой поделать.

– Но в мире так много женщин, – изрек шах. – Почему ты не отдал свое сердце другой?

Тот же самый вопрос Джахан мог адресовать ему. Почему великий правитель так скорбит по умершей жене, когда в мире так много красавиц? Конечно, он не осмелился произнести это вслух. Но шах все понял без слов. Легкая улыбка коснулась его губ, и он произнес:

– Впрочем, собственным сердцем трудно повелевать.

На следующий день Джахан получил письмо, где сообщалось, что он назначен одним из двух главных придворных строителей мавзолея-мечети, именуемого Сияющей Гробницей. Ему назначалось щедрое жалованье в рупиях и ашрафи, а каждые полгода – еще и дополнительное вознаграждение. Но особенно поразили его следующие строки:

Я прошу тебя, Джахан Хан Руми, созидатель воспоминаний, преемник высокочтимого мастера Синана, слава которого останется непревзойденной в веках, всячески содействовать возведению великолепной гробницы, коей суждено будет вызвать восхищение у грядущих поколений, век за веком, вплоть до наступления Судного дня, когда от этого мира не останется камня на камне и лишь свод небесный будет незыблем.

Джахан не мог не принять этого предложения. Он присоединился к строителям гробницы. Удивительно, но в этой чужой стране, с которой его не связывали воспоминания о прошлом и надежды на будущее, где он не знал ни одной живой души, он ощущал себя как дома.

Гробница должна была поражать воображение своим величием. Средства, отпущенные на ее строительство, были воистину баснословны. Однако строителям приходилось сталкиваться с бесчисленными трудностями. Тысячи рабочих, каменщиков, резчиков, плотников, плиточников, трудились не жалея сил. Гул голосов, в котором смешивалось множество наречий, с утра до ночи стоял над площадкой. Для украшения гробницы прибыли скульпторы из Бухары, камнетесы из Исфахана, резчики по дереву из Тебриза, каллиграфы из Кашмира, живописцы из Самарканда и ювелиры из Венеции. Шах, стремясь, чтобы возведение гробницы завершилось как можно скорее, готов был собрать всех искусных мастеров, живущих на земле. Одержимый желанием увековечить память усопшей супруги грандиозным памятником, он настаивал, чтобы гробница была именно такой, какой она представлялась ему в воображении, и был глух к любым доводам мастеров. Он отнюдь не был человеком несведущим, но это лишь усугубляло тягостное положение, в котором оказались зодчие. Впервые за всю свою долгую жизнь Джахан встретился с монархом, который принимал в строительстве столь горячее участие. Каждые два дня шах призывал к себе архитекторов, задавал им вопросы и, по излюбленному обыкновению всех правителей, ставил перед ними неразрешимые задачи и предъявлял им невыполнимые требования.

Индийский шах был человеком, гнев которого облекается в разящую сталь, любовь – в сверкающие бриллианты, а скорбь – в белоснежный мрамор. По его настоянию Джахан написал многим мастерам, живущим в Стамбуле, приглашая их в Агру. Он был счастлив, когда Иса, его любимый ученик, дал согласие приехать. Джахан был очень привязан к Исе, восхищался его способностями и не сомневался: вместе они смогут достичь многого. Иногда он задавался вопросом, питал ли учитель Синан сходные чувства по отношению к нему самому. Если это действительно было так, то ныне Джахану оставалось лишь сожалеть, что душа учителя осталась для него тайной за семью печатями.

В строительстве принимали участие и слоны. Не зная отдыха, эти животные таскали тяжелые мраморные плиты и доски. Иногда вечером они обливали себя водой в ближайшем пруду, а Джахан наблюдал за ними, и теплая волна поднималась в его душе.

«Люди могли бы многому научиться у зверей, – размышлял Джахан. – Если бы они, подобно животным, не знали горьких воспоминаний о прошлом и изнуряющих тревог о будущем, если бы они отказались от хитрости и лжи, этот мир стал бы счастливым и безмятежным».

* * *

Я женился. Шах, памятуя о нашем разговоре, приказал подыскать для меня невесту, обладающую добрым сердцем и приветливым нравом. Приказание его было исполнено. Жена моя, будучи на шестьдесят шесть лет моложе меня, оказалась истинным воплощением кротости и мудрости. Находясь на втором месяце беременности, бедная женщина лишилась всей семьи во время наводнения. И подобно тому, как это некогда сделала поэтесса Мирабай, Амина тоже отказалась взойти на погребальный костер своего супруга. Глаза этой удивительной женщины темнее, нежели все тайны, хранимые в моей душе; в уголках ее губ неизменно таится улыбка; ее черные блестящие волосы струятся между моими пальцами подобно благоуханному потоку. По ночам, любуясь в свете свечи прекрасным лицом супруги, я частенько твержу ей то, что ясно и без слов:

– Я слишком стар для тебя, Амина. После моей смерти ты должна непременно снова выйти замуж, за человека молодого и более тебе подходящего.

– Не призывай беду на наши головы, о мой возлюбленный супруг, – всякий раз отвечает она мне на это. – Молчи, прошу тебя.

Минувшей осенью Амина произвела на свет дитя, мальчика с ямочками на щеках. Я люблю его так, словно и впрямь являюсь его родным отцом. По моему настоянию, ребенка назвали Синан Юсуф. Воздав таким образом должное своему великому учителю, я из уважения к семье моей жены добавил к этим двум именам мальчика еще одно: Мутамид, в память о его покойном дедушке. Можете мне поверить, Синан Юсуф Мутамид не знает себе подобных среди бесчисленных смертных и богов, обитающих под небом Агры. День ото дня он растет и набирает силу. Как некогда его названый отец был фальшивым индусом в Оттоманской империи, так теперь моему приемному сыну предстоит стать псевдотурецким юношей на индийской земле.

От матери дитя унаследовало удивительно гладкую кожу и выразительные глаза газели. Зачастую чистый лобик его пересекает едва заметная морщинка, свидетельствующая о том, что окружающий мир возбуждает у ребенка любопытство и недоумение. Когда у него начали резаться зубки, мать и многочисленные тетушки положили перед малышом несколько предметов, дабы определить, какой путь он изберет для себя в жизни. Мальчик должен был выбрать между серебряным зеркалом, пером для письма, золотым браслетом и восковой печатью. Если бы он предпочел зеркало, это означало бы, что он станет служителем прекрасного, художником или поэтом. Перо предвещало карьеру писца, браслет – стезю торговца, а печать – поприще высокопоставленного чиновника.

Синан Юсуф Мутамид с интересом разглядывал лежащие перед ним вещи. Судя по его сосредоточенному взгляду, они представлялись малышу загадкой, которую необходимо разгадать. Тем временем женщины ворковали, называя его ласковыми именами и упрашивая взять что-нибудь в ручку. Мальчик не обращал на них внимания. Неожиданно он протянул ручонку и схватил амулет, висевший у меня на шее. Талисман, который, как утверждала даки дей, защищал от дурного глаза.

– Что это может означать? – в тревоге спросила Амина.

Я рассмеялся и обнял жену, не заботясь о том, что подумают о нас ее сестры.

– Поверь, это не предвещает ничего дурного, – сказал я. – Выбор нашего сына означает лишь одно: в этой жизни он будет сам принимать решения, не довольствуясь готовыми.

Когда мы выходим из дому, прохожие таращатся на нас во все глаза. Порой досужие остряки нагло ухмыляются мне в лицо, намекая, что такому старому пню не пристало иметь столь молодую и прекрасную жену. А некоторые оказываются столь дерзкими, что откровенно спрашивают, удается ли мне исполнять свои супружеские обязанности. Устав от столь навязчивого внимания, мы изобрели иной способ ходить по улицам. Жена моя идет впереди с ребенком на руках, а я медленно бреду сзади, любуясь ими. Амина ласково поглаживает сына по головке, а он с доверчивой улыбкой прижимается к материнскому плечу. Их голоса доносятся до меня, как шелест морских волн, омывающих далекий, очень далекий город. Глядя на них обоих, я думаю о том, что после моей смерти они точно так же будут гулять вдвоем. Однако мысль эта отнюдь не пронзает меня печалью, а, напротив, наполняет мою душу надеждой. Возможно, слегка грустной надеждой.

В жене моей нет ни единой черточки, напоминающей Михримах. Ни голосом, ни характером, ни лицом она не походит на ту женщину, что я любил когда-то. В звездные ночи, когда Амина приникает ко мне всем телом, согревая меня своим теплом, я, возбужденный ее нежностью, испытываю жгучий стыд за свое бессилие. Но красота ее поглощает мою дряхлость, подобно ножнам, поглощающим клинок. Она шепчет мне на ухо: «Мне послал тебя Бог» – и я забываю о своих годах. Я знаю: даже если бы нам с Михримах было суждено соединиться, я никогда не услышал бы от нее таких слов. Да, трудно сыскать двух более разных женщин, чем моя супруга и покойная дочь султана. Казалось бы, счастье мое беспредельно. И все же… Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал о Михримах. Она по-прежнему не оставляет меня в покое. Ране, которую эта женщина мне нанесла, не суждено зажить никогда. Иногда боль наполняет все мое существо, и я не могу понять, где ее источник. Подобно призраку, Михримах преследует меня повсюду: она всегда оказывается рядом, бросая тень на мою душу.

Через год после того, как я стал работать на великого шаха, он поручил мне возвести купол над Сияющей Гробницей, ныне называемой Тадж-Махал. Кстати, я тоже получил новое имя. Хотя я по-прежнему зовусь Джахан Хан Руми, однако всем в Агре, даже маленьким детям, я известен как Строитель Купола.

Каждое утро я отправляюсь на строительство. Дорога занимает у меня немало времени. Как-то раз ко мне подошел молодой погонщик слона.

– Почему бы вам не прокатиться на этом звере, мастер? – предложил он.

С его помощью я взобрался на спину слона, уселся в паланкине и взглянул на рабочих, суетившихся внизу. Не зная отдыха, они трудились, строя во славу Бога, во славу своего правителя, во славу своих предков, во славу своих потомков. Трудились, сами не зная, какие причины заставляют их отдавать работе все силы без остатка. Я был рад, что никто не видит меня, ибо слезы ручьями струились по моему лицу и я жалобно всхлипывал, как и положено дряхлому старцу.

У меня нет сомнений в том, что мне не суждено увидеть Тадж-Махал во всей красе. Однако если вдруг проклятие Хесны-хатун останется в силе и я умру уже после завершения строительства, то потом непременно покину эти края по собственной воле. Исе и прочим своим ученикам я оставлю самые подробные наставления, хотя отнюдь не уверен в том, что они пожелают им следовать. Когда имеешь дело с учениками, невозможно предугадать, кто из них воспользуется твоим наследием, а кто предпочтет от него отказаться. Впрочем, это не имеет значения. Стану я принимать в строительстве непосредственное участие или же нет, гробница в любом случае будет завершена. Признаться, я лелею в душе тайный замысел: собираюсь, как делал это уже не раз прежде, оставить в куполе Тадж-Махала некий сокровенный знак, напоминающий о Михримах и понятный лишь посвященному взгляду, а именно: изобразить слияние луны и солнца, нерасторжимо соединившихся в ее имени.

По настоянию шаха гробницу будет украшать мраморная плита с надписью: «Сие здание было возведено, дабы прославить величие Творца». Будь моя воля, я бы добавил: «И силу человеческой любви».

Согласно архитектурному замыслу, четыре стены Тадж-Махала должны быть абсолютно одинаковыми, отражаясь друг в друге как в зеркале. В этом заключен глубокий смысл. Камни отражаются в воде. Образ Божий отражается в людях. Любовь отражается в разбитых сердцах. Правда отражается в историях, которые люди рассказывают друг другу. Все мы живем, трудимся и умираем под одним невидимым куполом: богатые и бедные, мусульмане и христиане, мужчины и женщины, рабы и свободные люди, султаны и погонщики, учителя и ученики… Под этим куполом все мы равны. Под ним исчезают любые различия, и все звуки, вне зависимости от того, выражают они печаль или радость, тонут в безмолвии всепоглощающей любви. Именно так я представляю себе Мироздание. Более я ничего не могу сказать на сей счет, ибо мой слабый разум не в состоянии постичь, где кончается прошлое и начинается будущее, где кончается Запад и начинается Восток.

От автора

Трудно сказать, кто кого выбирает: писатели сюжеты для будущих книг или же сюжеты писателей. Вот, например, со мной и с романом «Ученик архитектора» произошло последнее. Замысел этого произведения родился у меня однажды солнечным днем в Стамбуле, когда я сидела в такси, застрявшем в пробке. Понимая, что опаздываю на важную встречу, я в досаде выглянула из окна. Взгляд мой скользнул вдоль по улице и уперся в мечеть, возвышавшуюся на морском берегу. Это была мечеть Муллы Челеби – одно из наименее известных творений Синана. У стены ее сидел цыганенок, колотивший по перевернутой жестяной банке. Я решила, что самый лучший способ скоротать время в пробке – начать придумывать историю, где будут действовать великий архитектор Синан и цыгане. Но пробка вскоре рассосалась, машина двинулась с места, и идея вылетела у меня из головы. Я вспомнила о ней лишь неделю спустя, когда один старый друг прислал мне по почте исследование Гюлру Несипоглу «Эпоха Синана: архитектура Оттоманской империи». Стоило мне открыть книгу, как мое внимание привлекла одна из иллюстраций – портрет султана Сулеймана, высокого, худощавого, в шелковом халате. Но более всего меня заинтересовали фигуры, изображенные на заднем плане. Напротив мечети Сулеймание стоял слон, на шее у которого сидел погонщик. Они жались в самом углу картины, словно считали, что им не место на одном полотне с Сулейманом и посвященной ему мечетью, и хотели выскочить из рамы прочь. Я не могла отвести глаз от этой парочки. Сюжет сам выбрал меня.

Работая над этой книгой, я стремилась постичь мир не только Синана, но и всех тех, кто его окружал: учеников, строителей, рабов, животных. Когда пишешь роман о художнике, который жил в столь давнюю эпоху и создал такое множество архитектурных шедевров, самое сложное – это не заплутать во времени. Для того чтобы возвести мечеть, тогда в среднем требовалось от семи до девяти лет, а он за свою жизнь построил триста шестьдесят пять зданий. В интересах повествования я решила пренебречь реальной хронологической последовательностью и создать собственную хронологию, подчинив исторические события требованиям художественной логики. Так, например, в действительности Михримах Султан вступила в брак в возрасте семнадцати лет. Но я выдала ее замуж несколько позднее, поскольку мне не хотелось слишком быстро разлучать их с Джаханом. Ее супруг Рустем-паша умер в 1561 году, я же в своем романе позволила ему прожить немного дольше. Капитан Гарет – полностью вымышленный персонаж, хотя в истории известно немало случаев, когда моряки-европейцы действительно переходили на сторону Оттоманской империи; бывало, разумеется, и наоборот.

Я сознательно пошла на историческую вольность, переместив великого астронома Такиюддина в более раннюю эпоху. В действительности он стал главным придворным звездочетом во времена султана Мурада. Но трагический эпизод, связанный с Обсерваторией, был для меня очень важен, и мне хотелось непременно включить его в роман. Кроме того, я взяла на себя смелость изменить дату смерти великого визиря Соколлу Мехмед-паши. Художник Мельхиор Лорк и австрийский посланник Бусбек – реальные люди, прибывшие в Оттоманскую империю примерно в 1555 году, однако все подробности их пребывания в Стамбуле являются плодом моего воображения. Что касается встречи моего героя с великим Микеланджело, то в нескольких исторических трудах я встречала упоминания о том, что группа оттоманских архитекторов посетила Рим, но чем они там занимались, оставалось неясным. Так или иначе, я решила, что имею полное право отправить в этот город учеников Синана – Джахана и Давуда. И последнее: некогда в Вене действительно жил слон по имени Сулейман, историю которого увлекательно рассказал в своем романе «Странствие слона» португальский писатель Жозе Сарамаго.

В заключение хочу еще раз подчеркнуть, что моя книга – плод писательского вымысла. Тем не менее меня вдохновляли и направляли реальные исторические персонажи и исторические события. Необходимые сведения я щедро черпала из множества источников, начиная с «Турецких писем» Ожье Гислена де Бусбека и заканчивая исследованием Метин Энд «Стамбул в XVI веке: город, дворец, повседневная жизнь» (Metin And. «Istanbul in the Sixteenth Century: The City, the Palace, Daily Life»).

«Пусть мир течет, подобно водному потоку», – любил повторять Синан. Мне остается лишь надеяться, что этот роман, подобно потоку, подхватит читателей и увлечет их.

Элиф Шафак

www.elifshafak.com

twitter.com/Elif_Safak

Благодарности

Выражаю сердечную признательность следующим замечательным людям: Лорне Оуэн – за то, что она взяла на себя труд прочесть первый вариант романа и очень помогла мне своими глубокими замечаниями; Донне Поппи – за воистину бесценные советы; Кейт Тейлор – за мудрость и терпение; Анне Ридли – за поддержку и чудесную улыбку; Гермионе Томпсон – за щедрость. Большое спасибо также всей восхитительной команде издательства «Penguin UK».

Я чрезвычайно благодарна обоим своим редакторам, живущим по разные стороны Атлантики: Венеции Баттерфилд и Полу Словаку. Работать, ощущая с ними постоянную связь на уровне разума и духа, чувствуя, что они разделяют мою страсть к сочинительству, было не просто удовольствием, но настоящим подарком судьбы. Хороший редактор – благословение небес для писателя, а мне было ниспослано целых два хороших редактора.

Мой главный литературный агент Джонни Геллер – воплощение заветных мечтаний любого автора. Он умеет слушать, умеет понимать, умеет вселять бодрость. Дейзи Мейрик, Кирстен Фостер и вся команда «World Rights» из «Curtis Brown Agency» тоже заслуживает всяческих похвал. Кроме того, хочу поблагодарить Панкай Мишра и Тима Стейнли, которые на ранних этапах работы дали мне немало дельных советов, а также Камилу Шамси, которая помогла мне придумать имя для слона. Я бесконечно признательна Гюлру Несипоглу: ее увлекательное исследование, посвященное Синану, и оригинальный взгляд на историю оказали мне воистину бесценную помощь. Отдельное спасибо Угур Канбилен и Мерик Мекик, подобных которым нет в целом мире.

Мне неловко благодарить Эйюпа, который прекрасно знает, что ему досталась ужасная жена, и, скорее всего, давно уже не питает иллюзий относительно того, что она когда-нибудь исправится, однако по непостижимым для меня причинам остается рядом со мной. И разумеется, самая горячая моя благодарность – Зельде и Захиру.

Этот роман впервые увидел свет в Турции, хотя и был написан по-английски. Я должна сказать огромное спасибо всем читателям, приславшим мне свои отзывы, из которых я узнала, что люди встретили Чоту с радостью, словно давнего друга.

Элиф Шафак.

Ноябрь 2014 года

Примечания

1

Кахья – домоправительница. – Здесь и далее примеч. автора, кроме особо оговоренных случаев.

2

Гаремлик – в Турции часть дома, где живут жены, дети и слуги правоверного мусульманина. – Примеч. перев.

3

Улемы – мусульманские ученые, признанные и авторитетные знатоки ислама.

4

Челеби – титул высшего духовенства. – Примеч. перев.

5

Марифа – в суфизме внеопытное знание, которое достигнуто иррациональным путем, в результате длительной духовной практики и субъективных ощущений.

6

Кара-Богдания – османское название Молдавии. – Примеч. ред.

7

Земберексибази – командир отряда янычар, обслуживающего катапульту.

8

Шейх-уль-ислам – титул высшего должностного лица по вопросам ислама.

9

Хасеки – элитный янычарский отряд, сопровождающий султана в мечеть, на охоту и т. д.

10

Донум – мера площади; кусок земли, который можно вспахать за один день.

11

Диван – высший орган власти в ряде исламских государств.

12

Затик – армянская Пасха.

13

Зерде – сладкий рис с шафраном и медом.

14

Девширме – в Османской империи один из видов налога с немусульманского населения, система принудительного набора наиболее красивых и одаренных мальчиков из христианских семей, при которой их разлучают с семьями, обращают в ислам, соответствующим образом воспитывают и делают личными слугами султана.

15

Хадис – предание о словах и деяниях пророка Мухаммеда, затрагивающее разнообразные религиозно-правовые стороны жизни мусульманской общины. – Примеч. перев.

16

Сулюс – разновидность стиля арабской каллиграфии с округлыми и переплетающимися формами букв, чаще используется для заглавий, нежели для написания основного текста. – Примеч. ред.

17

«Общие правила архитектуры» (ит.).

18

«Об архитектуре» (лат.).

19

«Божественная комедия» (ит.).

20

Божественный (ит.). – Примеч. перев.

21

Величайший позор (ит.).

22

Полагаю, это всё (ит.).

23

Даки дей – у цыган бабушка по материнской линии.

24

Теллак – банщик в хаммаме. – Примеч. перев.

25

Пештамал – банное полотенце. – Примеч. перев.

26

Ходжа – религиозный учитель, проповедник.

27

Здесь: выходец из христианской семьи. – Примеч. перев.

28

Фетва – решение по какому-либо вопросу, которое выносится муфтием и основывается на принципах ислама и на прецедентах мусульманской юридической практики. – Примеч. перев.

29

Сказочный (ит.). – Примеч. перев.

30

Сахур – во время Рамадана утренняя трапеза, которая должна закончиться до восхода солнца.

31

Минбар – кафедра или трибуна в соборной мечети, с которой имам читает пятничную проповедь. – Примеч. перев.

32

Берат – документ, выдаваемый освобожденному рабу.

33

Нине – бабушка; обращение к старой женщине.

Content

Элиф Шафак
Ученик архитектора

* * *

* * *

* * *

До встречи с учителем

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Учитель

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Купол

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

После учителя

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

От автора

Благодарности

Примечания