Валерия Вербинина

Эхо возмездия

© Вербинина В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Глава 1

Пасьянс, который не удался

Доктор Волин не любил осени. Дни, когда листва становится золотой, когда солнце, нечасто выглядывающее из-за облаков, светит по-особенному нежно и щемяще, когда птицы собираются в стаи, чтобы улетать, и природа готовится к зиме, – эти дни, прославленные столькими поэтами, означали для него лишь грозное увеличение числа простудных заболеваний, среди которых непременно встретится пара запущенных случаев воспаления легких, с которыми придется повозиться. Он не любил коварства осенней погоды, которая то приголубит, то остудит. Как аккуратиста, его раздражала грязь на калошах, уездные дороги, кое-где превращающиеся в форменное месиво, и невыразимо унылый вид, какой приобретают облетевшие деревья в пасмурный день. Скрепя сердце, доктор еще готов был мириться с ранней осенью – самой очаровательной ее порой, которую называют «бабьим летом»; но и тут Георгий Арсеньевич чуял подвох. Ведь бабье лето вовсе не лето, и вообще, если разобраться, в нем ничего нет, кроме обмана. Просто несколько теплых дней, которые мало что значат и, уж конечно, ничего не могут изменить. Потому что осень – вот она, и, если холода ударят внезапно, в земской больнице опять не будет хватать коек для всех заболевших. И опять ему придется хлопотать, унижаться, писать бесполезные письма в управу, а долгими одинокими вечерами, сидя в своем домике возле больницы, смотреть на сумерки за окном и чувствовать опустошенность, знакомую всякому, кто понимает, что его хлопоты тщетны, и все равно продолжает бороться, несмотря ни на что.

Обо всем этом доктор Волин размышлял по пути к Одинцовым, куда его вызвали сегодня. Работа в земской больнице отнимала у Георгия Арсеньевича много времени, но он никогда не отказывал в помощи, если его о ней просили. Впрочем, вне больницы у Волина было мало пациентов, потому что старый врач Брусницкий ревниво оберегал свои интересы и вовсе не собирался сдавать своих позиций. У него лечились по большей части богатые помещики и зажиточные горожане, а к Георгию Арсеньевичу чаще всего обращались либо больные, которые не могли осилить гонорарных аппетитов его коллеги, либо те, кто оказался в обстоятельствах, когда позвать на помощь молодого доктора было проще. Весной Волин лечил знаменитого историка Снегирева, несколько месяцев назад вправлял вывих кучеру генеральши Меркуловой, а сейчас направлялся в имение к Одинцовым. Доктор любил ходить пешком, и так как имение находилось всего в трех верстах от больницы, он решил прогуляться. День был солнечный, ясный, но в воздухе уже ощутимо веяло прохладой, как это нередко случается в последнюю декаду сентября. Волин как раз обходил большую канаву, когда его внимание привлек тоненький писк. Наклонившись, Георгий Арсеньевич вытащил из травы крошечного белого котенка. Тот дрожал всем телом, и в его голубых глазах застыл немой вопрос: не обидит ли его огромное существо, пришедшее на его отчаянный зов?

– Что же мне с тобой делать, братец? – спросил доктор вслух.

Котенок жалобно мяукнул. Вздохнув, Георгий Арсеньевич сунул его в карман и двинулся дальше. Через четверть часа доктор был уже у дома Одинцовых.

Волин знал, что в семье имеются отец и мать, но сам он имел дело только с младшим поколением – Евгенией, невзрачной круглолицей блондинкой невысокого роста, и безалаберным Николенькой. Евгении уже сравнялось двадцать пять, а в XIX веке это считалось серьезным возрастом для женщины, которая не сумела выйти замуж. Николенька был на три года моложе сестры, но она обращалась с ним так, словно разница между ними составляла лет десять, не меньше. Родители появлялись в имении редко, и, по слухам, доктору было известно, что каждый из них живет своей жизнью, что у матери есть постоянный любовник, а у отца даже несколько любовниц. Это отчасти объясняло поведение Евгении – она вела себя по отношению к брату так, как вела бы себя в ее представлении другая, правильная мать, и не замечала, что слишком часто перегибает палку. Она требовала, чтобы Николенька кутался, чтобы не курил, не ездил в город играть в карты, чтобы читал умные книги, умные статьи – хотя бы того же Снегирева, к примеру – и имел собственное мнение по поводу земского управления, успехов химии, внешней политики Российской империи и перспектив воздухоплавания. Но Николенька не любил умные книги – как, впрочем, и любые книги вообще, – не был склонен прислушиваться к чужому мнению, если оно не совпадало с его собственным. В таких обстоятельствах его жизнь с сестрой в одном доме неминуемо стала бы адом, – стала бы, не будь Николенька так очаровательно безалаберен и не обладай он поистине бесценным умением ладить с людьми, даже такими строгими, как его сестра. Что бы Евгения ни предпринимала, ей не удавалось перевоспитать брата и заставить его настроиться на серьезный лад. Кое-как он закончил гимназию, в которой запомнился учителям одними проказами, но с университетом ему вскоре пришлось распрощаться, причем он даже не мог толком объяснить, за что же его отчислили.

– Видите ли, Георгий Арсеньевич, мне просто стало скучно. Просыпаюсь я как-то утром, вспоминаю, что надо идти на занятия, и думаю: а зачем? Так никуда и не пошел, и назавтра тоже, и послезавтра. Потом прошел месяц… или два? И меня, представьте себе, отчислили…

Он говорил и улыбался своей открытой, бесхит-ростной, какой-то детской улыбкой, и доктор поймал себя на том, что вот-вот кивнет и ответит снисходительной репликой в том духе, что Николенька поступил совершенно правильно и в университетах вообще нечего делать.

В тот раз, уйдя от Одинцовых, доктор Волин решил, что Николенька просто никчемный молодой человек, сам доктор при этом был всего на пять лет его старше. Пустое место, и более ничего, сердито думал Георгий Арсеньевич. Вольно ж этому лоботрясу учиться кое-как и бросать университет, когда есть небедные отец и мать, когда можно в любой момент уехать в имение и жить там, ни о чем не беспокоясь!

Одним словом, доктору Волину ужасно хотелось осудить Николеньку и проникнуться к нему презрением, но что-то подобное получалось только на расстоянии, а вблизи Георгий Арсеньевич видел, что Николенька, может быть, и никчемный, но вовсе не такой дурной человек, как могло показаться. «Возможно, если бы не поведение родителей… У его матери роман с промышленником, об их отношениях судачат все кому не лень… Почему мне кажется, что он какой-то пришибленный, что ли? Всегда улыбается, всегда в хорошем расположении духа, всегда готов отпустить шутку или каламбур… Что-то в таком поведении не вполне нормальное… или я фантазирую?»

– Вот, оторвали от дел занятого человека, – произнес Николенька, лучась улыбкой, – а что это за зверь – ваш? – Он показал на котенка, который высунул голову из кармана доктора.

Георгий Арсеньевич спохватился и объяснил, что он нашел котенка и что тот, судя по всему, голоден. Евгения тотчас же вызвала горничную и велела принести блюдечко с молоком.

– Это очень мило с вашей стороны, Георгий Арсеньевич, что вы не оставили живое существо умирать, – заметила она доктору.

Волин слегка поморщился – его собеседница говорила искренне, но отдающие штампом слова «мило» и «живое существо» царапали слух. Впрочем, он не в первый раз замечал, что Евгения подбирает для своих мыслей выражения, которые так или иначе искажают суть того, что она хочет сказать. Например, сейчас она была уверена, что сделала собеседнику комплимент, а получилась довольно высокомерная и шаблонная реплика. Горничная принесла блюдечко, и котенок стал жадно лакать молоко.

– Так зачем вы меня вызвали, Евгения Михайловна? – спросил доктор.

Он был почти уверен, что повод окажется пустячным, и не ошибся. Краснея и то и дело сплетая и расплетая пальцы, Евгения заговорила о том, что она недавно прочитала статью о туберкулезе и что ее беспокоит кашель брата. Николенька время от времени вставлял замечания, которые должны были показать, что его кашель – сущие пустяки и он даже не помышляет заболеть чахоткой.

– Что ж, я полагаю, мы можем пройти в соседнюю комнату, и я вас осмотрю, – сказал доктор.

– Вы очень меня обяжете, Георгий Арсеньевич, – сказала Евгения и принялась нервно гладить котенка.

Доктор Волин едва удержался от того, чтобы не брякнуть: «Замуж бы вам надо, Евгения Михайловна, да не маяться всякой ерундой». Николенька покосился на него, и по тому, как блеснули глаза молодого человека, Георгий Арсеньевич с неудовольствием понял, что тот угадал его мысли.

– Прошу, – суше, чем ему хотелось бы, промолвил доктор.

Когда через несколько минут он вернулся в сопровождении Николеньки, Евгения Михайловна раскладывала пасьянс, а котенок, побродив по комнате, забрался в коробку рукоделием, забытую на полу возле кресла, и свернулся калачиком.

– Ну, что? – с тревогой спросила Евгения, переводя взгляд с брата на доктора.

– Пациент будет жить, – весело ответил Николенька.

– Я не вижу никаких следов туберкулеза, – сказал Волин. – Небольшая инфлюэнца, только и всего. – Он мог бы сказать «простуда», но предпочел слово, звучащее по-ученому. Доктор не в первый раз замечал, что именно такие необычно звучащие слова надежнее всего успокаивали людей.

Он не ошибся: Евгения просияла.

– Вы меня успокоили, Георгий Арсеньевич… В нашем положении… – она покраснела и запнулась, – я хочу сказать, наша семья… И вообще…

– Уверен, наш гость охотно простит твою мнительность, – заметил Николенька с улыбкой.

– Разумеется, – отозвался доктор. – Поверьте, я был бы искренне огорчен, если бы у вас действительно обнаружился туберкулез.

– Я тоже, поверьте, – в тон ему ответил Николенька, подходя к столу. – Восьмерку на девятку…

– Нет, не надо! Николенька!

– Иначе пасьянс не сойдется.

– Он не сойдется, если трогать эту восьмерку!

– Почему? Восьмерку на девятку… а семерку сюда… гм…

– Ну вот, я же говорила! Пиковая дама мешает… И никак ее не обойти.

– А если так?

– Все равно пиковая дама не даст завершить пасьянс, – Евгения в досаде смешала карты и, собрав их, принялась раскладывать снова. – Вы верите в гадания на картах, Георгий Арсеньевич?

– Нет.

– Почему?

– Я, Евгения Михайловна, скучный человек, – улыбнулся доктор. – Я предпочитаю верить в науку. А гороскопы, гадания, кофейная гуща – это, простите меня, несерьезно.

– Даже когда то, что они предсказывают, сбы-вается?

– Это вам так кажется, – серьезно ответил Волин. – То, что вы называете предсказанием, включает в себя набор самых общих элементов, которые к тому же зачастую можно трактовать по-разному. Кроме того, внимание обычно привлекают гадания, которые хоть как-то совпадают с реальностью, и вокруг них поднимают самый большой шум, а большинство предсказаний, что называется, бьет мимо цели, и о них попросту забывают.

– Наверное, вы правы, Георгий Арсеньевич, – вздохнула Евгения, – и все же… Все же хочется думать, что судьба подает нам знаки… и как-то направляет нас… – Она энергично перетасовала карты, разложила их на столе и, морща лоб, принялась за толкование: – Хлопоты… дорога… король – наверное, Николенька, имеешься в виду ты… А это что? Опять пиковая дама. Не иначе какие-то неприятности. – Евгения недовольно повела плечом и смешала карты. – Простите, Георгий Арсеньевич, я, наверное, вас задерживаю со своими глупостями… Сколько мы вам должны?

– Три рубля, Евгения Михайловна.

– Ах, ну да, конечно…

Она завозилась, достала кошелек, вытащила из него три рубля и протянула доктору. Всем присутствующим почему-то в это мгновение было немножко неловко. «Вероятно, Павел Антонович Снегирев вывел бы отсюда какое-нибудь шибко умное заключение… В Европе деньги переходят из рук в руки как нечто само собой разумеющееся, а у нас пациент и мнется, и тянет время, и вовсе не оттого, что ему нечем платить – это-то как раз было бы понятно… И я, получив деньги, стараюсь как можно скорее спрятать их, словно я их украл…»

– А ваш зверь, доктор? – напомнил Николенька, когда Волин, попрощавшись, сделал движение к двери.

Котенок сладко спал среди обрезков ткани. Георгий Арсеньевич посмотрел на него, и замкнутое обычно лицо доктора немного смягчилось.

– Простите, вы, конечно, правы… Я заберу его.

– Он проснется, – тревожно сказала Евгения, глядя на доктора. – Зачем? Знаете что, Георгий Арсеньевич, оставьте его пока у нас. Обещаю, я буду о нем заботиться… А то вы все время в больнице, вам некогда за ним следить… А когда он подрастет, я верну его вам, если вы пожелаете.

– Вы очень добры, Евгения Михайловна, – серьезно ответил доктор. – В самом деле, ему лучше будет у вас, моя работа оставляет мне слишком мало времени… – Он взялся за ручку двери и, вспомнив о чем-то, обернулся. – Представляете, я даже не успел дать ему имя.

Глава 2

После метели

Вечером пошел первый снег, и то были вовсе не легкие порхающие снежинки, которые тают, едва коснувшись земли, – нет, в уезд наведалась настоящая ведьма-метель, которая несколько часов кряду сыпала и сыпала белые хлопья. Когда доктор на следующее утро выглянул в окно, он увидел, что клены и сирени, с которых до сих пор не облетели листья, покрыты слоем рыхлого снега. Эта полуфантастическая картина – серо-черные стволы, желтые и багряные листья и всюду белый снег – была бы дорога сердцу живописца, но Волин насупился так, словно увидел своего старого врага, от появления которого не ждал ничего хорошего.

«Для серьезных обморожений, пожалуй, еще не время… Но если какой-нибудь мужик хватил лишку и заснул на улице, то последствия могут быть самыми плачевными…»

Наскоро позавтракав, он направился в больницу, где его уже ждали фельдшер Поликарп Акимович Худокормов и медсестра Ольга Ивановна Квят. В больнице, по правде говоря, работали и другие люди, включая сиделок и сторожа, но именно этих двоих Волин привык воспринимать как своих основных помощников.

Фельдшеру Худокормову недавно исполнилось сорок лет, он происходил из соседней деревни и знал наперечет чуть ли не всех жителей волости, особенности их характера и их болезни. Что касается его внешности, то, если сложить русые волосы, небольшую бороду, нос картошкой и прибавить к этому очень зоркие и все примечающие глаза, вы получите вполне исчерпывающий портрет Поликарпа Акимовича. К положительным качествам фельдшера можно было отнести, в первую очередь, смекалистость, а к отрицательным – излишнюю говорливость. По правде говоря, Георгий Арсеньевич особенно ценил Худокормова за то, что тот не создавал ему проблем: не продавал втихаря на сторону больничный спирт, не занимался лечением больных без ведома доктора и не вносил путаницу в многочисленную документацию, которую вели в больнице.

Медсестре Ольге Ивановне Квят было лет двадцать пять, и она приехала из Петербурга. Блондинка, не то чтобы красивая, но и не дурнушка, она очень мало занималась своей внешностью и оттого редко производила выгодное впечатление. О себе она рассказывала крайне неохотно. Она казалась собранной, профессиональной и чрезвычайно замкнутой, но Волин был далеко не глуп и подозревал, что за ее упорным молчанием скрывается какая-то тягостная – и, вероятно, банальная – житейская драма. Почти каждую неделю она получала письма, которые потом рвала в мелкие клочья, и не раз после этого доктор видел ее с красными глазами.

– Много народу сегодня? – спросил Волин у фельдшера, который вел учет пришедших на прием.

– Никак нет-с, Георгий Арсеньевич. И двух десятков не наберется.

– Пока я буду делать обход, наверняка еще подойдут, – усмехнулся доктор. – Тяжелых нет?

Поликарп Акимович ответил, что таковых не наблюдается, и Волин в сопровождении Ольги Ивановны отправился делать обход.

Желтые стены, серые одеяла на койках, лица, светящиеся надеждой, лица, утратившие ее, температурные листки, сиделки – этот обход был такой же, как всегда, и доктор выписал двух пациентов, в состоянии которых был совершенно уверен.

Потом начался прием больных, и одни пациенты конфузились, рассказывая о своих хворях, а другие, наоборот, впадали в неуместное красноречие и говорили много такого, что вообще не относилось к делу. По характеру Волин был человеком скорее порывистым и резким, но по отношению к тем, кто обращался к нему за помощью, он проявлял удивительное терпение. Впрочем, сегодняшний прием выдался сравнительно легким: ни одного тяжелого случая, ни одного обморожения, чего доктор подсознательно опасался. Последней в очереди оказалась молодая красивая баба, которая привела свою дочку – худенькую девочку примерного вида с хитрющими глазами. Ребенка в больнице знали хорошо – девочка была сущим бесенком, лазила по деревьям, карабкалась на крыши, постоянно попадала в какие-то приключения и то и дело что-нибудь себе ломала. На этот раз она отделалась сломанным пальцем. Оказав медицинскую помощь, Волин назначил дату следующего приема и повторил ее несколько раз, чтобы мать и дочь не забыли прийти. Выслушав его, баба застенчиво шмыгнула носом.

– Я тут это, – заговорила она сбивчиво, – хотела к вам обратиться… спросить то есть… Это не насчет Кати, а про меня. У меня под мышкой такая штука, я на нее раньше и внимания не обращала, а теперь неприятно как-то… Но я при нем раздеваться не буду! – добавила она, краснея и кивая на фельдшера.

Волин отослал ухмыляющегося Поликарпа Акимовича и попросил пациентку зайти за ширму и снять одежду до пояса. Ольга Ивановна велела Кате пока посидеть на стуле, подождать, пока мама освободится. Девочка села – и замерла, как мышка.

Увидев «штуку», о которой шла речь, Волин потемнел лицом. Он сразу же понял, что это такое. Ольга Ивановна метнула на него быстрый взгляд – она тоже догадалась.

Задав несколько вопросов и ощупав соседние ткани, доктор сказал пациентке, что она может одеваться. Георгий Арсеньевич был мрачен и избегал смотреть на свою помощницу. Катя слезла со стула и подошла к матери, та взяла ее за руку.

– Так это скоро пройдет? – спросила баба, и надежда, прозвеневшая в ее голосе, подействовала на Волина, как пощечина. Он дернулся.

– К сожалению, это не пройдет, – буркнул он, ненавидя себя, и свое личное бессилие, и бессилие медицины вообще.

– Ну что вы, доктор! Конечно, пройдет… Мне еще Катьку замуж выдавать! Вы нашего мельника на ноги поставили, а уж ему-то было куда хуже, чем мне…

Она засмеялась, сверкнув белыми зубами, и тряхнула головой. Чувствуя себя невыразимо скверно, доктор велел Ольге Ивановне выдать болеутоляющее – которое, в сущности, уже никого не могло спасти, как и любое другое лекарство. Не доживет пациентка до свадьбы своей дочери, потому что ее похоронят, а муж-крестьянин, как это часто бывает, скоро найдет себе другую жену. И закончится для Кати привольная жизнь, пойдет сирота, попрекаемая мачехой за каждый кусок хлеба, в батрачки, но тоненькая, слабенькая, не выдержит тяжелой работы, надорвется, рано умрет и обретет вечный покой рядом с могилой своей матери. И ничего, ничего нельзя будет изменить.

– Cancer?[1] – тихо спросила Ольга Ивановна после того, как дверь за пациентками и сопровождавшим их незримым ангелом смерти закрылась с легким скрипом.

Волин дернул щекой.

– Полгода, максимум год, – безнадежно ответил он. – Худокормову не говорите, не стоит.

Фельдшер частенько захаживал в деревенский трактир, где, общаясь с мужиками, нередко разбалтывал поставленные диагнозы. Волин пытался ему внушить, что тайну болезни негоже нарушать, Поликарп Акимович кивал с умным видом, божился, что он больше не скажет ни слова – и все продолжалось по-старому.

– Надо бы дверь смазать, – промолвил Волин с внезапным раздражением. – И чего она скрипит?

Ольга Ивановна вышла, не сказав ни слова, а доктор, досадуя на себя за свою несдержанность, стал заполнять бумаги. Вошел Худокормов, покосился на грозовое лицо начальства и, смутно помыслив: «Дело плохо, кто-то неизлечимо болен – неужели Аксинья? У нее же прадед до ста двух лет дожил», стал возиться с лекарствами, переставлять склянки. Скрипнула дверь – вернулась медсестра, неся небольшую баночку с маслом, которое аккуратно накапала на петли.

– Ради бога, простите, Ольга Ивановна, – поспешно сказал Волин.

Тень улыбки скользнула по ее бледному лицу. По правде говоря, с самого утра это был первый раз, когда она улыбнулась в его присутствии.

– Ничего, Георгий Арсеньевич, – сказала она тихо. – Я все понимаю.

Поликарп Акимович шевельнул лохматыми бровями, с интересом ожидая продолжения, но его не последовало. Фельдшер вполне искренне уважал доктора за его знания и серьезное отношение к делу, но это вовсе не мешало Худокормову немного презирать Волина – тем особым презрением, которое крепко стоящие на земле деревенские жители испытывают по отношению к городским, инстинктивно чуя их уязвимость, которая возрастает вместе с уровнем цивилизации. В представлении Поликарпа Акимовича доктор и медсестра из столицы были два сапога пара, и он бы ни капли не удивился, если бы они «замутили» роман. Но Волин, к досаде фельдшера, держался в сугубо профессиональных рамках и, по правде говоря, обращал на Ольгу Ивановну не больше внимания, чем на свой стетоскоп.

– Слышали про Анну Тимофеевну-то? – спросил Поликарп Акимович, поняв, что установившееся в кабинете молчание может продолжаться сколько угодно.

– Про генеральшу? – рассеянно осведомился Волин, складывая листы, – а что с ней такое? Заболела?

– Нет, – ответил фельдшер, гордясь своей осведомленностью, – у нее приезжие усадьбу сняли. Какая-то баронесса Корф.

– Я думала, сейчас уже не дачный сезон, – заметила Ольга Ивановна, убирая склянку с маслом.

– У баронессы болен родственник, ему врачи прописали свежий воздух, – объяснил фельдшер. – А генеральша пока во флигель перебралась. Ей приезжие кучу денег заплатили за аренду, но у нее вряд ли много останется, ведь надо платить в банк по закладной. Имение-то давно заложено. Болтают, банк даже грозился его отнять…

– Ну и к чему нам это знать? – вздохнул Волин.

– Я подумал, может быть, вам будет интересно, – спокойно ответил Поликарп Акимович, выдержав его взгляд. – Может, тот больной к вам обратится, по врачебной-то части.

– Скорее уж к Якову Исидоровичу, – усмехнулся Волин. Он отлично знал, как старый доктор Брусницкий умел обхаживать пациентов, сулящих ему прибыль.

– А вы ничем не хуже Якова Сидорыча, – внушительно промолвил его собеседник. – Я бы даже сказал, что вы лучше. Да-с.

Тут, пожалуй, надо сделать небольшое отступление и пояснить один момент. Доктору Брусницкому было за пятьдесят, и первую половину своей жизни он благополучно именовался Яковом Сидоровичем. Но, обзаведясь солидной практикой и разбогатев, он вдруг вспомнил, что его отец звался благородным именем Исидор, а не простецким Сидор, и теперь требовал, чтобы его самого величали Яковом Исидоровичем, и никак иначе. Само собой, все в округе были отлично осведомлены об этом пунктике старого доктора, и те, кто его недолюбливали, не упускали случая его уколоть, употребляя именно тот вариант отчества, который вызывал раздражение Брусницкого.

– Пойду-ка я еще раз взгляну на Фаддея Ильича, – сказал Волин, не желая вступать в бессмысленную дискуссию о том, лучше он или хуже. – Мне не нравится, что у него температура держится и не спадает.

К пяти часам он вернулся домой, и Феврония Никитична, которая убирала у него и готовила, а также немного помогала при больнице, стала разогревать ужин. По возрасту Феврония годилась доктору в матери, и она ни минуты не могла находиться в покое. Всегда, когда Волин ее видел, она что-то протирала, убирала, мыла или хлопотала по дому. Едва приехав в уезд, доктор спас ее мужа от неизлечимой болячки, и оттого Феврония ощущала к нему нечто вроде личной преданности. Она обо всем знала, все примечала и, бывало, доводила до его сведения нечто такое, о чем не знал или не желал сказать даже всеведущий Поликарп Акимович. Вот и сейчас, например, она сообщила, что доктор Брусницкий ездил вчера за тридцать верст к богатой больной, на обратном пути угодил в метель и простудился.

– Яков Исидорович – человек осторожный, – сказал Волин. – Думаю, вряд ли он серьезно за-болел.

– В постели лежит, кашляет, чихает и ругается на чем свет стоит, – объявила Феврония. – Он очень рассчитывал, что приезжий пациент к нему обратится, но кто ж пойдет к больному врачу?

– Вам-то откуда все это известно, Феврония Никитична? – не удержался доктор.

– А как же, сударь? Племянница моя у него горничной служит, вот от нее я все и знаю.

В дверь постучали, и через минуту вошла Ольга Ивановна, неся небольшой конверт.

– Я взяла на себя смелость отнести вам… Это доставили от доктора Брусницкого.

Волин разорвал конверт. Почерк у Якова Исидоровича был вовсе не каракулистый, как у большинства врачей, а очень даже аккуратный, закругленный и четкий. Волину даже показалось, что в присланной записке он был аккуратнее, чем обычно, и он мельком подумал, что старого доктора, должно быть, душило особенное раздражение, когда он писал.

– Он просит меня навестить вместо него фабриканта Селиванова, – сказал Волин, складывая письмо обратно в конверт. Селиванов был богач, год назад купивший имение в уезде. Он также приценивался к соседнему имению генеральши Меркуловой, и хотя получил от нее отказ, намерений своих не оставил. Раньше Волин видел фабриканта только один раз, на каком-то скучном торжественном обеде, на котором собралось земское начальство и разные нужные люди. Про себя, впрочем, Волин называл их «ненужными людьми», потому что не мог скрыть от себя, что они его раздражают. Он признавал только деятельность, имеющую практический результат, и его выводили из себя сборища сытых господ, которые часами могли вести сытые разговоры обо всем и ни о чем, а затем расходились, довольные собой, друг другом, жизнью и своим местом в этой жизни.

– А что такое с господином Селивановым – несварение желудка от того, что съел очередного ребенка? – желчно спросила Ольга Ивановна.

Доктора настолько изумила нехарактерная для нее горячность, что он мог только пробормотать:

– Простите?

– Он использует на своих фабриках детский труд, – бросила его собеседница. – И некоторые дети, представьте себе, умирают.

Волин смутился. По правде говоря, только сейчас ему пришло в голову, что он ровным счетом ничего не знает о женщине, с который более полугода работает бок о бок. Может быть, она социалистка? Или коммунистка? Из какой она семьи, кто пишет ей письма, и почему она иногда приходит на работу с красными глазами?

– Впрочем, наверное, вам это неинтересно, – сказала Ольга Ивановна, видя, что Волин медлит с ответом.

Она вышла, и даже подол ее коричневого платья шуршал как-то особенно неодобрительно, словно разделял отношение своей хозяйки. Волин обескураженно поглядел ей вслед. А что, в сущности, он мог сказать? Осудить Селиванова, о котором, если говорить начистоту, почти ничего не знал? Объявить, что развитие промышленности не приводит ни к чему хорошему и что поэтому все фабрики надо закрыть? Сказать, что не фабрики надо закрывать, а совершенствовать законодательство и стремиться улучшать условия труда?

– Вы бы хоть поели, Георгий Арсеньич, – сказала Феврония Никитична. – На ногах с самого утра.

– Да, поем, а потом поеду к Селиванову, – отозвался доктор.

Ольга Ивановна занимала две комнаты в небольшом флигеле при больнице. Почти всякому, кто навещал ее, при виде непритязательной мебели и беленых стен, на которых не было ни единой картины, даже ни одной фотографии, неизбежно приходила на ум монастырская келья. Никаких растений в горшках, вышитых салфеток и тому подобных мелочей, которые способны создать ощущение уюта даже там, где есть только обшарпанные шкафчики и скрипучие половицы. Человеку свойственно приручать пространство, в котором он живет; но женщина, которая поселилась здесь, словно мыслила себя отдельно от окружающего мира – или же не снисходила до того, чтобы вообще придавать ему какое-то значение.

После разговора с Волиным Ольга Ивановна стремительным шагом дошла до флигеля и, затворив дверь, прислонилась к ней. Когда первый порыв прошел, молодой женщине стало мучительно стыдно своей недавней вспышки, – так стыдно, что даже щеки у нее зарделись.

«И зачем я его обидела? Единственный по-настоящему приличный человек среди этих… этих… Даже если бы Селиванов был убийцей, он бы все равно поехал его лечить. Сколько времени он потратил на того мельника, который никак не хотел выполнять врачебные предписания, и ведь вылечил же его, хотя остальные доктора давно отступились… – Она заломила руки и почувствовала, что вот-вот расплачется. – Ах, как нехорошо получилось, как нехорошо!»

Некоторое время она ходила по комнате, пытаясь успокоиться и расстраиваясь все сильнее и сильнее, потом приняла решение сейчас же пойти к доктору и извиниться. Но когда Ольга Ивановна вернулась к домику, в котором жил доктор, она услышала от Февронии, что Волин велел заложить шарабан[2] и только что уехал.

Глава 3

Красный плющ на белой стене

Дорога к усадьбе, которую купил Селиванов, вела мимо имения генеральши Меркуловой, и когда шарабан доктора поравнялся с ее садом, раздался негромкий треск. Кучер Пахом громко высказал все, что он думает о причине треска, о старом шарабане, о своей горемычной судьбе и об этом мире вообще. Доктор, морщась, вылез из экипажа.

– Значит, колесо? – спросил Волин. – Починить можно? Сходи в дом, попроси помощи.

– Я мигом, Георгий Арсеньевич!

Высокая кирпичная стена, ограждающая сад, была покрашена в белый цвет, и с той стороны наружу свисали плети плюща, чьи бордового оттенка листья и почти черные ягоды были присыпаны снегом. Доктор прогулялся вдоль стены, чтобы размять ноги, и неожиданно увидел молодую веточку плюща, которая каким-то непостижимым образом ухитрилась вырасти в горизонтальном направлении, поперек остальных ветвей. Листья на ней были нежные, мелкие, бледно-зеленые.

«Вот так и моя жизнь, – мелькнуло в голове у Волина. – Наперекор всему, не так, как у остальных… Скоро уже зима, а она совсем свежая, как будто сейчас только весна. Впрочем, – тотчас же поправил он себя, – все это вздор. Всего лишь глупая ветка плюща, которая выросла не там и не так, как надо».

Он сделал еще несколько шагов, смутно размышляя о том, почему его не сердит поломка шарабана, из-за которой его визит к Селиванову откладывался, и о том, что когда-то имение генеральши считалось самым красивым и самым богатым в уезде. В то время у Анны Тимофеевны был муж-генерал, прочное положение в свете и три статных красавца-сына, в которых она души не чаяла. Семья Меркуловых слыла хлебосольной, богатой и щедрой, они устраивали званые вечера, праздники, первоклассные охоты и первыми в уезде построили на собственные средства школу для крестьянских детей, но Анну Тимофеевну окружающие почему-то не любили ни тогда, ни после, когда ее муж умер и выяснилось, что финансовые дела семьи вовсе не так хороши, как должны были быть. Все три сына, как это нередко случается в семьях военных, пошли в армию, но служба в ней не пошла им впрок. Старший сын утонул на переправе во время военных маневров, средний ухитрился влипнуть в темную историю с растратой казенных денег и, когда о ней стало известно, застрелился. Какое-то время казалось, что младший, Феденька, любимец матери, будет примерным офицером и не разделит печальную участь своих братьев, но глупейшая ссора с командиром полка и пощечина последнему решили его судьбу. Федор Меркулов был разжалован и сослан на остров Сахалин.

Анна Тимофеевна не собиралась сдаваться. Она писала письма императору, ездила в Петербург к старым друзьям мужа просить помощи, но ее хлопоты не увенчались успехом. Лицо генеральши с крупными твердыми чертами, которое многим знакомым прежде казалось неприятным и высокомерным, приобрело то особенное растерянное выражение, какое появляется у людей, которые не знают за собой никакой особой вины и раз за разом терпят жестокие удары судьбы. Когда закончились деньги, пришлось заложить имение, и уже несколько месяцев уездные сплетники изнывали от любопытства, предвкушая скорую схватку между генеральшей и Селивановым, который жаждал это имение заполучить. Поначалу фабрикант намеревался его купить и счел, что обстоятельства вынудят Анну Тимофеевну согласиться на половину стоимости. Он был крайне удивлен, наткнувшись на категорический отказ, и в раздражении пообещал, что все равно заполучит усадьбу за еще меньшие деньги, когда банк конфискует ее у генеральши за неуплату процентов.

«А ведь он добьется своего, – подумал Волин. – Кто даст в долг немолодой женщине, у которой сын ссыльный? Судя по звукам, колесо уже чинят… Пора возвращаться к шарабану».

Размышления увели его довольно далеко от дороги; та часть стены, возле которой он стоял, уже не была окрашена, и мало того – в одном месте почти осыпалась, так что при желании можно было заглянуть в сад. Георгий Арсеньевич повернулся, чтобы уйти, и машинально бросил взгляд внутрь. В саду возле старого клена, чьи желтые лапчатые листья были присыпаны снегом, стояла молодая красивая дама в бордовом платье и соболином полушубке, которую доктор никогда прежде здесь не видел. Она просто стояла, скрестив руки на груди, и смотрела перед собой, но Волина поразило выражение ее лица: необыкновенно решительное, сосредоточенное и, по правде говоря, таящее нешуточную опасность.

Доктор застыл на месте. У него возникло такое чувство, как будто он только что, прогуливаясь в обычном русском лесу, увидел тигра или ягуара. Но вот из дома женский голос позвал: «Амалия!», и дама повернулась в ту сторону. Прежде, чем уйти, она бросила взгляд в сторону стены и, разумеется, заметила Волина. Георгий Арсеньевич считал, что смутить его нелегко, но в тот момент ему было так неловко, что он предпочел бы провалиться сквозь землю. Незнакомка сухо прищурилась, ослабив свой смертоносный взор, и быстрым шагом удалилась прочь. Прошуршали опавшие листья под ее востроносыми сапожками, и только тогда, когда она скрылась из виду, доктор смог перевести дух.

«А я-то хорош! Наверняка она приняла меня за какого-нибудь местного ротозея… И зачем я сошел с дороги? Ждал бы себе у шарабана, пока его починят…»

Глубоко недовольный собой – тем более что он не мог сам себе толком объяснить причину этого недовольства, Волин вернулся к шарабану, и Пахом объявил, что можно ехать.

– Ну так, поехали, – пробурчал доктор, забираясь в шарабан.

Через несколько минут он уже поднимался по ступеням крыльца дома Селиванова. Волина встретила хозяйка, полноватая, благодушная темноволосая дама в пенсне, но по ее остреньким глазкам и некоторым замечаниям он сразу же понял, что она не так проста, как кажется. Муж ее, Куприян Степанович, спустился вниз через несколько минут. Невысокий, скуластый, лобастый, с темной бородой и широкой улыбкой, он производил поначалу впечатление весельчака и бонвивана, но опыт научил Волина, что первое впечатление, как набросок к картине, никогда не бывает вполне верным. Фабрикант носил дорогую печатку, был прекрасно одет и распространял вокруг себя аромат отличных духов, но, несмотря на это, доктор легко представил себе, каким Селиванов был до того, как заработал свои миллионы.

«Мальчик на побегушках, потом, очевидно, приказчик… В юности был худ и вечно недоедал, зато теперь может себе позволить любые деликатесы и весьма пользуется этим…»

Они ушли в кабинет Селиванова, где в камине ярко полыхал огонь, и фабрикант стал излагать свою проблему: у него стал побаливать желудок, хотя раньше Куприян Степанович на него не жаловался. Разговаривая с пациентом, доктор невольно вспомнил слова Ольги Ивановны.

– Полагаю, что пока стоит ограничиться диетой и посмотреть, как ваш желудок будет реагировать, – сказал Волин, осмотрев больного. – Диета не значит, что вам придется есть мало. Диета означает, что продукты должны быть такие, чтобы, если угодно, не доставлять организму лишних хлопот. Вы часто в молодости недоедали?

Куприян Степанович усмехнулся.

– Бывало, что и голодал. Но неужели через столько лет мне все это аукнулось?

– Возможно, – ответил Волин и пустился в подробное объяснение того, что Селиванову можно есть, а чего нельзя. Собеседник слушал его внимательно и порой задавал уточняющие вопросы, но Георгий Арсеньевич поймал себя на мысли, что все равно не доверяет ему.

«Какого черта я тут делаю? Сколько бы я ни говорил ему о бульоне и необходимости отказаться от спиртного, он все равно поступит по-своему… Знаю я этих богатых пациентов, которые свято уверены, что законы природы на них не распространяются!»

Выслушав доктора, Куприян Степанович потянулся за коробкой сигар.

– Вы курите, Георгий Арсеньевич? Берите, не стесняйтесь… У меня самые лучшие сигары, таких даже в столице днем с огнем не сыщешь…

Мужчины закурили и, глядя на дым, поднимающийся к потолку, Волин попытался сформулировать для себя, почему Селиванов все-таки ему не по душе. Неужели только из-за своего богатства и холеного барского вида?

«Пожалуй, не знай я о его состоянии, я бы счел его вполне обыкновенным и даже располагающим к себе человеком… Смех у него заразительный, но вот эти его глаза… Он смеется, а они подстерегают реакцию собеседника… А может быть, все гораздо проще? Что, если я всего-навсего завидую ему, а вообще он довольно симпатичная личность и уж точно вовсе не глуп?»

– А вот Яков Исидорович считает, что желудок-то у меня из-за нервов разгулялся, – вздохнул фабрикант, стряхивая пепел. – Хотя, пожалуй, он не прав. Все началось еще до того, как я узнал о генеральше.

– Вы об Анне Тимофеевне? – машинально спросил Волин. – А она тут при чем?

– Да ведь я рассчитывал по дешевке ее имение заполучить, – криво усмехнулся Селиванов, и в этот момент мало кто уже рискнул бы назвать его симпатичной и располагающей к себе личностью. – А теперь не выйдет-с. Наша генеральша Кислозвездова прознала, что у заезжей баронессы денег куры не клюют, и выклянчила у нее в долг столько, что хватит выкупить имение у банка. Взамен Кислозвездова разрешила семье баронессы жить в усадьбе столько, сколько им заблагорассудится…

Волин не сразу вспомнил, что генеральша Кислозвездова[3] – персонаж одной из малоизвестных вещей Козьмы Пруткова, запомнившийся фабриканту, судя по всему, лишь из-за своей своеобразной фамилии, так как между персонажем и Анной Тимофеевной не было ровным счетом ничего общего. И еще доктору не понравилось, что его собеседника, человека начитанного и неглупого, прямо-таки корежило от злости, когда он рассказывал о своем поражении.

– Обхитрила меня старуха, – продолжал меж тем Селиванов, недобро щуря глаза. – Кто бы мог подумать, а? Хотя понятно, ради кого она так старается. Про сына ее слышали?

– А что такое с Федором Алексеевичем?

– Ах, ну да, вы тоже не в курсе, – вздохнул Селиванов. – Я и сам узнал только потому, что мне один столичный знакомый проговорился. Помилование господину Меркулову вышло. Блудный сын возвращается с Сахалина. В армию ему, конечно, путь заказан, но ведь штатские тоже живут…

Однако Волин не был настроен продолжать эту тему.

– Приезжая баронесса – это госпожа фон Корф? – спросил он, думая о незнакомке в саду генеральши. – Мне о ней говорили, но я уже забыл, что именно. – Он предпринял отважную попытку солгать: – Кажется, она уже немолода?

– Нет, немолодая – это ее мать, а баронессе лет тридцать, насколько я понял, – отозвался Селиванов. – С ними приехал больной дядя баронессы, брат ее матери, который изводит всех своими капризами. – Фабрикант поморщился и со всего маху швырнул недокуренную сигару в полыхающий камин. – И какого черта им приспичило снять дом именно у старухи? – со злостью спросил он. – Если бы не они, я бы его заполучил уже в этом году…

– И вы из-за этого расстроились? – спросил Волин, пристально глядя на своего собеседника.

– У нас с женой две дочери, старшей через пару лет будет семнадцать, и надо думать о приданом, – пожал плечами Селиванов. – Что может быть лучше соседней усадьбы? Все рядом, по-семейному, и зять перед глазами, чтобы глупостей не натворил.

Волин почувствовал, что на сегодня с него хватит общения с сильными мира сего, и решительно поднялся с места.

– Уже уходите, доктор? – спросил Куприян Степанович с удивлением.

– Да, мне надо возвращаться в больницу.

– Ах да, верно! Земство…

Селиванов поднялся, вытащил три рубля и, прежде чем Георгий Арсеньевич успел выразить свой протест, засунул их доктору в карман, словно тот был слугой или половым в трактире.

– Рад был с вами познакомиться, доктор, – сказал Куприян Степанович, глядя снизу вверх на побледневшего от бешенства Волина, который был больше чем на голову выше его. – Я ведь вас еще на том обеде заприметил. Деятели наши несли всякий вздор, а вы молчали… Далеко пойдете, это я вам точно говорю!

Глава 4

Разговоры

«Почему я просто не дал ему в морду?»

Ночью снег полностью сошел, а следующий день был полон хлопот. В больнице предстояли две операции, да еще вдобавок в деревне муж зарезал жену, и Волину пришлось ехать на вскрытие. Тем не менее он нет-нет да и задавал себе вопрос, который мучил его со вчерашнего дня.

«Почему я просто не дал ему в морду? Вот черт возьми!»

Ольга Ивановна ходила, шурша платьем, и то и дело бросала на хмурого доктора встревоженные взгляды. Вчера она так и не подыскала удобного случая, чтобы извиниться, и ей казалось, что сегодня Волин мрачен и выглядит раздражительнее, чем обычно, именно из-за ее выходки.

Она начала нервничать, волноваться и уже вечером, после приема, который в тот день затянулся, разбила склянку с бромом[4], когда ставила лекарства обратно в шкаф.

– Ради бога простите, Георгий Арсеньевич… – пробормотала она, не зная, куда деваться от стыда. – Я… я заплачу.

– Глупости говорите, – буркнул Волин, который, сидя за столом, просматривал карточки, куда заносились сведения о больных. – Еще не хватало, чтобы я из вашего жалованья вычитал… Просто возьмите себя в руки и больше ничего не разбивайте.

«Да что ж он – слепой, что ли?» – подумал фельдшер, изнывая от любопытства. Он взял стопку карточек, которые Волин уже просмотрел, и удалился, притворив за собой дверь. Ольга Ивановна достала веник и подмела пол.

– А насчет Селиванова вы оказались правы, – добавил доктор. – Тот еще фрукт оказался. Ждал, когда Анна Тимофеевна окончательно разорится, чтобы прибрать к рукам ее имение.

Ольга Ивановна замерла на месте.

«Но не это самое противное, – про себя продолжал Волин, – а то, что я взял у него три рубля, и он теперь думает, что он меня купил. Что же мне делать с этими деньгами? Пущу их на лекарства для больницы, в самом деле…»

Он поглядел на бледное, напряженное лицо Ольги Ивановны и подумал, что она неважно выглядит.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил Волин напрямик. В том, что касалось здоровья, он предпочитал обходиться без окольных путей.

– Я… – его собеседница выдавила из себя улыбку. – Я просто немного устала. Значит, вы на стороне Анны Тимофеевны?

Вопрос был задан, чтобы продлить разговор, но Волин воспринял его всерьез.

– Я? Я, простите, ни на чьей стороне, – пожал он плечами. – Любой может заболеть, и ему понадобятся мои услуги. Да и Анну Тимофеевну я знаю еще меньше, чем господина Селиванова… – Он помедлил, прежде чем задать следующий вопрос как можно более небрежным тоном. – Баронесса Корф – ее родственница?

– Баронесса Корф – петербургская пустышка, – колюче ответила Ольга Ивановна. – И к тому же разведенная женщина. Насколько мне известно, между ней и Анной Тимофеевной нет ничего общего.

Волин с опозданием вспомнил, что говорить с одной молодой женщиной о другой молодой женщине – занятие совершенно бесполезное, и предпочел углубиться в бумаги. Поликарп Акимович простоял с той стороны двери минут пять, прежде чем убедился, что продолжения беседы не будет, и с сожалением вошел.

– К Павлу Антоновичу скоро приезжает гость, – заметила Ольга Ивановна, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Что за гость? – буркнул Волин, не поднимая головы.

– Джонатан Бэрли, англичанин. Кажется, он собирается писать книгу о России и… словом, он обратился к Снегиреву.

– Зачем?

– Статьи Павла Антоновича о России и русском характере переведены на многие языки, – отозвалась Ольга Ивановна с некоторым удивлением. – Думаю, мистеру Бэрли будет что с ним обсудить.

Поликарп Акимович страдал. По его мнению, два взрослых, образованных, достойных человека обсуждали сущий вздор вместо того, чтобы поговорить о себе и своих чувствах.

– Боюсь, я не читал статей Снегирева о России, – равнодушно отозвался Волин, убрав последнюю карточку и поднявшись с места. – Видел только его обращение к властям по поводу того бедолаги, которого обвинили в убийстве четырех человек.

– Студента Колозина?

– Да, кажется, так его звали.

– Сейчас идет суд, – сказала Ольга Ивановна. – Не исключено, что Колозина оправдают. Общественное мнение настроено в его пользу, и во многом благодаря хлопотам Павла Антоновича.

Но Волин не был расположен говорить об уголовщине, как, впрочем, и о Селиванове. Направление его мыслей переменилось: теперь его интересовал только один человек – дама в саду, которую, судя по всему, звали Амалией Корф.

«Немка? Но на немку она не слишком похожа… – Он встряхнулся. – И почему я не могу выбросить ее из головы?»

На другой день, покончив со всеми делами, Георгий Арсеньевич велел седлать лошадь и отправился проведать доктора Брусницкого, который жил в уездном центре – городе Александрове.

Старый брюзга был дома, и его морщинистое красное лицо, свидетельствующее о склонности к апоплексии, не выразило ровным счетом никакого восторга, когда горничная доложила, что доктор Волин явился его навестить.

– Коллега! – протянул Яков Исидорович, вкладывая в одно-единственное коротенькое слово пуд иронии, сарказма и бог весть чего еще. – Как это мило с вашей стороны, что вы вспомнили о моем существовании! Кстати, о сем бренном существовании: я не болен ни воспалением легких, ни даже бронхитом, а всего лишь немного простыл. Кхе, кхе, кхе!

Так что…

– Полно вам, Яков Исидорович, – укоризненно промолвил Волин. – Вы ведь отлично знаете, что в уезде вас никто не заменит.

– Пытаетесь ко мне подольститься? – Брусницкий нахмурил свои кустистые седые брови. – Что это на вас нашло, молодой человек?

– Я видел баронессу Корф, – сознался Волин. – И хотел бы разузнать о ней побольше.

Яков Исидорович закашлялся, и гость поспешно подал ему стакан с отваром, стоявший на маленьком круглом столике.

– Я незнаком с баронессой, молодой человек, – ворчливо заметил Брусницкий. – С чего вы взяли…

– С того, что вы обычно все обо всех знаете. Ну же, Яков Исидорович! Кто она, что она, откуда она и вообще?..

– Она вполне здорова, – хладнокровно отозвался старый врач. – Может быть, вы все же хотите ра-зузнать о ее больном дядюшке, которому наверняка скоро понадобятся услуги доктора?

– К черту дядюшку! Меня интересует только его племянница.

– Н-да, – вздохнул Брусницкий. – Коллега, простите меня, старика, но таким манером вы никогда не разбогатеете. И если хотите послушать доброго совета, то забудьте о баронессе Корф. Это богатая, пресыщенная дама, у которой куча денег и несколько имений в разных частях Российской империи. Какой-то ловкий лекаришка в Петербурге внушил ей, что ее дяде нужен именно здешний климат, и она привезла его сюда. Анна Тимофеевна непрактичная женщина, но тут даже она сообразила, что своего упускать нельзя… Вы уже ужинали? Впрочем, что вы могли есть в своей больнице… Оставайтесь, мы устроим лукуллов пир… Нет-нет, возражения не принимаются! Вы не представляете, коллега, как мне обидно: лечил тут всех, буквально всех, и хоть бы одна собака заглянула, узнала, как сейчас мое здоровье! Только вы и пришли, и то потому, что вам приглянулась пара прекрасных синих глаз…

Волин смутился.

– Я даже не заметил, какого цвета у нее глаза, – признался он.

– Однако вы не поленились притащиться ко мне за столько верст, чтобы расспросить о ней подробнее, – вздохнул Брусницкий. – Коллега, кого вы хотите обмануть? Птица, о которой вы говорите, совершенно не нашего полета. Будь ее воля, она бы не пускала нас с вами дальше передней… Кстати, кто ваш батюшка?

– Дьяк, – помедлив, признался Волин.

– А мой – мещанин из Юрьева-Польского, – хмыкнул его собеседник. – Ей-богу, коллега, забудьте вы о ней. Найдите себе симпатичную барышню с хорошим приданым… – Волин нахмурился. – И не надо делать такое лицо, коллега. Вы – земский врач, я – уездный, в нашем мире баронессы если и появляются, то надолго не задерживаются. Я вполне допускаю, что на вас нашла мимолетная блажь, но задумайтесь над простейшей вещью: что вы можете предложить этой богатой даме? Дежурства в земской больнице? Умирающих от оспы мужиков? Свою родню, которая хлебает чай из блюдечка так громко, что слышно в соседней комнате? – Георгий Арсеньевич вспыхнул и стиснул челюсти. – Коллега, верьте моему слову: если из чего-то не может выйти ничего, кроме унижений, лучше вообще не начинать. А теперь, пойдемте ужинать, и если вы мне скажете, что в жизни встречали лучший соус, чем тот, который нам сейчас подадут, клянусь, я зарежусь скальпелем!

Глава 5

Ученый и его семья

Вспоминая на следующее утро свой визит к старшему коллеге, доктор Волин ощутил приступ недовольства. Ему не нравилось, что Брусницкий, которого он по большому счету не уважал и считал большим пронырой, узнал о его интересе к баронессе Корф. Кроме того, Георгий Арсеньевич начал думать, что в какой-то миг у него просто разыгралось воображение, и оттого он стал придавать увиденной в саду женщине слишком большое значение.

Неделя прошла без особых происшествий. Волин принимал больных, лечил, делал операции, общался с Поликарпом Акимовичем, больничными сиделками и Ольгой Ивановной. Однажды она передала ему приглашение на вечер к Снегиревым. Волин собирался отказаться, но почему-то подумал, что туда может заглянуть баронесса Корф, и в последний момент согласился.

Само собой, что, явившись на вечер, Георгий Арсеньевич сразу же понял, что женщина, которую он видел в саду, сюда не придет, и более того – что ее присутствие тут попросту невозможно. Компания у Снегирева собралась пестрая, трескучая и весьма демократическая. Тут была Нина Баженова, отзывающаяся на имя Нинель, свободомыслящая дама неопределенного возраста, с губами, каждая из которых величиной напоминала хороший пельмень. Свободомыслие Нинели заключалось в том, что она по поводу и без повода демонстрировала свою неприязнь к России, хотя прожила тут почти всю свою жизнь, не считая редких выездов за границу, была вполне обеспечена материально и никогда не испытывала никаких притеснений со стороны властей. Помимо Нинели в большой и со вкусом обставленной гостиной собрались Евгения и Николенька Одинцовы, а также смахивающая на шулера личность, которая, однако же, оказалась репортером известной столичной газеты, молчаливый господин – фотограф той же газеты, Ольга Ивановна, сдобная темноволосая дама лет пятидесяти, которая не отрывала круглых птичьих глаз от хозяина дома, жадно ловя каждое его слово, и, наконец, сам Павел Антонович и его домочадцы. Разговор, как это нередко случалось там, где присутствовал Снегирев, шел о России.

– Спор западников и славянофилов – уже вчерашний день, – говорил Павел Антонович. – Даже не так: позавчерашний. Уверяю вас, дамы и господа, пройдет меньше ста лет, и наши внуки уже не будут помнить, о чем, собственно, шла речь и вокруг чего возникали такие жаркие дискуссии…

– Хорошо бы для начала прожить эти сто лет, – заметил Николенька беспечно. Темноволосая дама сердито оглянулась на него, но вскоре заметила, что Снегирев улыбается, и тоже заулыбалась. Молодой репортер слушал, кивая с умным видом, и думал, когда же позовут обедать. Он вместе с фотографом приехал издалека и, хотя и успел сегодня перекусить, все же чертовски проголодался.

– Однако этот спор отражает размышления общества – или как минимум его части – о том, в какую сторону нам идти и каким государством нам, в сущности, быть, – продолжал Снегирев, поблескивая очками и благожелательно оглядывая своих слушателей. – Полагаю, что в той или иной форме данный спор, то затухая, то возобновляясь, будет продолжаться еще долго, очень долго, десятилетия или даже столетия, и, в конце концов, многие позабудут, с чего он начинался…

Павел Антонович отличался невысоким ростом, носил небольшую бородку и не мог похвастать особой красотой, но стоило побыть в его обществе пять минут, как вы забывали обо всех его недостатках. Он определенно был умен, но не пытался подавлять других ни умом, ни авторитетом, ни своими знаниями, ни чем-либо еще. В общении он был очень сердечен, и многие оппоненты долго собирались с духом, чтобы написать о Снегиреве какую-нибудь крупную гадость, но не выдерживали и откладывали перо. Узок круг русских интеллигентов, и страшно далеки некоторые из них от совершенства, но казалось, что Павел Антонович близок к нему, как никто иной. Он не гонялся за чинами и наградами, ни перед кем не заискивал, не замарался ни в каком сомнительном деле, не занимался травлей коллег или кого-либо еще, жил если не отшельником, то вполне уединенно, призывал милость к падшим и вообще был кристально честен как с собой, так и с другими. Переходя к мелочам жизни, которые иной раз стоят десятка выигранных битв, можно отметить, что Снегирев не держал любовницы, никогда ни на кого не поднял руки, не играл в карты и даже почти не употреблял бранных слов – почти, потому что он их, конечно, знал, но никто их от него отродясь не слышал. В век, далекий от идеала, он ухитрялся быть практически идеальным человеком, но доктор Волин не верил в идеальных людей и не доверял им. Ему казалось, что в один прекрасный день непременно выяснится, что даже у столь положительной личности, как Снегирев, имеется какой-нибудь изъян; однако, до сих пор Павел Антонович не подал никакого повода для нареканий.

А пока, пожалуй, единственным, к чему можно было придраться в доме Снегирева, являлась семья последнего. Более четверти века Павел Антонович был женат на миловидной, любящей светлые шелковые платья особе, которая, несмотря на сорок с лишком прожитых лет, вела себя как девочка, жеманилась и говорила тоненьким голоском. Мужа она называла «Павочка», всех уверяла, что ничего не понимает в домашних делах, но строго следила за порядком, и все расходы, вплоть до самых незначительных, записывала в особую тетрадку. Трое детей четы Снегиревых оказались странной смесью отдельных черт матери и отца. Мать называла их непременно уменьшительными именами – «Сашенька», «Наденька», «Лидочка»; старшие уже выросли и в свой черед обзавелись семьями, но даже сейчас редко кто звал их иначе, чем «Сашенька» и «Наденька».

Сашенька был долговязый, с упрямым выражением лица, носил очки и служил в петербургском правлении конно-железной дороги. Наденька рано вышла замуж по любви, вскоре рассталась с мужем, часто приезжала к отцу погостить и выглядела не по годам усталой, разочарованной женщиной. Что касается Лидочки, то из всех трех она была самой очаровательной, и за романтический вид, задумчивость и любовь к чтению ее в семье дразнили «тургеневской барышней» – хотя она была не только задумчивой, но и смешливой, а порой непосредственной, как ребенок. В общем, Сашенька, Наденька и Лидочка являлись самыми что ни на есть обыкновенными людьми, но рядом со столь значительной и известной личностью, как их отец, их обыденность воспринималась чуть ли не как преступление. Волин знал, что сын Снегирева живет не по средствам и часто просит у отца деньги; что Наденька ненавидит своего мужа и его любовницу, разрушившую ее брак; а Лидочка целыми днями читает книги, витает в облаках и упорно держится вдали от любой практической деятельности. Все это было мелко, бескрыло и скучно, и, вероятно, доктор сурово осудил бы Снегиревых, если бы сам себя тоже не считал скучным и бескрылым человеком.

– Когда мы обращаемся к истории, – рокотал Павел Антонович, – а историю необходимо понимать, чтобы понимать сегодняшний день, мы видим, что у того, что принято называть Россией, изначально были другие условия, чем у незначительной части Европы, которая обычно понимается под некой эталонной Европой. Согласитесь, дамы и господа, что, когда вы произносите слово «Европа», вы имеете в виду вовсе не Румынию, к примеру…

– Разумеется, имеются в виду передовые европейские страны, – довольно сухо заметила Нинель.

– Вы сказали «разумеется», но, если вдуматься, ничего само собой разумеющегося тут нет, – отозвался Снегирев. – Наши западники хотели бы, чтобы Россия стала точно такой же передовой и европейской страной, как какая-нибудь Франция, которую они лелеют в мечтах – я говорю о мечтах, потому что в реальной Франции на самом деле хватает своих проблем. А так как в характере русского человека присутствует категоричность, которую он склонен приносить во все сферы жизни, наш западник обычно не останавливается на утверждении, какой страной Россия должна быть. Ему обязательно надо пойти дальше и объявить, что в своем нынешнем состоянии Россия мало чего стоит, а самый радикальный западник к тому же непременно начнет кричать, что мы держава второго сорта. И вообще, как мы смели побеждать Наполеона, который великий и все такое прочее, да и победой это не назовешь, его победил климат, русская зима и так далее, и тому подобное…

– Простите, Павел Антонович, но я вынужден поставить вопрос ребром, – вмешался репортер. – Так Бородино – победа или поражение?

– Это героическое поражение, равное победе, потому что оно сделало возможным выигрыш всей войны, – серьезно ответил Снегирев. – Россия поняла, что, даже потеряв Москву, она останется Россией. Но я не стану обсуждать сейчас войну с Наполеоном, это тема для целого исследования, хотя я недавно опуб-ликовал статью о состоянии русского общества, его колебаниях до и после Бородино… И, кстати сказать, Михаил Илларионович Кутузов – вовсе не такая однозначная фигура, каким его хотел видеть в своем замечательном романе граф Толстой…

Репортер понял, что к столу позовут не скоро, и смирился.

– Я уже упоминал о русском характере, – продолжал Павел Антонович, – нам свойственна категоричность, которую многие находят утомительной. А еще русскому человеку свойствен, как бы это сказать… стихийный патриотизм, назовем его так. У себя дома русский может смеяться над какими-то официальными проявлениями любви к отечеству, которые ему навязывают, но едва он понимает, что его поведение пытаются каким-то образом использовать против него же, он сразу настораживается. Отдельные заявления западников оскорбили очень многих людей, и оттого возникла потребность в некой теории, которая обосновала бы… так сказать, право России быть самой собой и ни на кого не оглядываться.

– Так у России есть своя миссия или нет? – спросила Нинель Баженова. – Свой особый путь и прочее, о котором говорят эти господа?

– Строго говоря, каждое государство идет своим путем, насколько ему позволяют соседи и исторические условия, – с улыбкой ответил Снегирев. – Но Россия к тому же… Словом, сколько ее ни изучай, она всегда хоть в чем-то остается непредсказуемой. Полагаю, ответ на ваш вопрос может звучать так: да, у России есть свой особый путь, но тот, кто думает, что знает его, заблуждается, потому что не исключено, что его не знает даже сама Россия.

Доктор уже имел прежде дело с хозяином дома как с пациентом, но никак не мог решить, как к нему относиться. Деятельность Павла Антоновича, его рассуждения о России, о русском пути и о русском характере казались Георгию Арсеньевичу чем-то слишком отвлеченным, чем-то, что отдавало шарлатанством. С другой стороны, Волин не мог отрицать, что Снегирев был блестяще эрудирован и совершенно искренне увлечен своим предметом. Солидные газеты и толстые журналы охотно брали к публикации его статьи и хорошо за них платили, но точно так же он писал статьи для менее известных и малоденежных журналов, если они просили его о сотрудничестве. Кроме того, он заступался в печати за людей, которых, как он считал, несправедливо осудили или обвиняли в преступлениях, которые они не совершали. Самым ярким делом последнего времени стал процесс студента Дмитрия Колозина, которого обвинили в том, что он зверски убил свою квартирную хозяйку, ее мужа и детей. Все обвинение против Колозина было построено на том факте, что на момент убийства у него не было алиби, и из газет Волин знал, что как раз в эти дни процесс подходит к концу и скоро будет оглашен приговор. Само собой, что, как только тема России была исчерпана, речь в гостиной зашла о студенте Колозине и о заступничестве хозяина дома.

– Мы живем в эпоху возмутительного произвола! – шумно вздохнула Нинель Баженова. – Куда катится Россия?

– Ну, после того, когда Павочка разоблачил в прессе полицейские методы и то, как велось следствие, Колозина уже не посмеют осудить, – заметила хозяйка дома, улыбаясь гостям.

Волину сделалось скучно. Он отошел в угол гостиной и стал ждать момента, когда можно будет незаметно сбежать, но тут к нему подошла Евгения Одинцова.

– А ваш котенок обжился у нас, – сказала она, блестя глазами. – Николенька назвал его Фруфриком и до сих пор не может объяснить почему.

– Я сто раз тебе говорил почему, – отозвался ее брат. – Потому что он любит взять какую-нибудь бумажку и шуршать ею, пока не надоест. А бумага издает такой звук: фруф! Фруф!

– Все ты выдумываешь, – проворчала Евгения. – Он нитки любит куда больше… А мой брат влюбился!

– Нет! – Николенька покраснел.

– Не нет, а да! – настаивала Евгения. – Каждый день теперь прогуливается возле усадьбы генеральши, чтобы хоть одним глазом увидеть баронессу Корф.

– Да тут больше не на кого смотреть, – пожал плечами Николенька. – Не по Нинели же вздыхать!

Евгения, не удержавшись, фыркнула, но тут же поторопилась принять серьезный вид.

– Интересно, Колозина осудят или нет? – спросила она. – Как вы думаете, Георгий Арсеньевич?

Вместо доктора ответил ее брат.

– Надеюсь, что осудят, – объявил он.

– Ты говоришь так нарочно, чтобы меня позлить, – вздохнула сестра. – Нельзя осуждать человека только из-за того, что у него нет алиби.

– Он ссорился со своей хозяйкой и не платил ей за квартиру, – упрямо напомнил Николенька.

– Но это не значит, что именно он ее убил! Да еще ее мужа и двух детей, один из которых еще в колыбельке лежал… – Евгения содрогнулась. – Взрослых – ну, я еще могу понять… но детей-то за что?

– Это опасная точка зрения, Евгения Михайловна, – негромко заметил доктор. – Получается, вы признаете, что взрослых убивать можно, а детей – нельзя.

– Я вовсе не это имела в виду! – вспыхнула его собеседница. – Я считаю, что, конечно, никого нельзя убивать… Но можно понять какие-то обстоятельства…

– Которые оправдывают человека, нанесшего женщине больше десяти ударов ножом?

Тут Николенька почувствовал, что пора вме-шаться.

– Я думаю, вы оба на самом деле считаете, что никого убивать нельзя, – сказал он, успокаивающе улыбаясь сестре. – И вообще, зачем говорить об этом? Есть суд, и пусть он решает, виновен Колозин или нет.

– Если есть суд, я не могу иметь своего мнения? – вскинулась его сестра. – И потом, сколько известно случаев, когда суды ошибаются…

Из другого угла гостиной Ольга Ивановна наблюдала, как Волин разговаривает с Одинцовыми. Ей казалось, что Георгий Арсеньевич очень оживлен, а некрасивая Евгения – чем черт не шутит – завлекает его, а он вовсе не против. На самом деле доктор думал, что он с куда большей охотой оказался бы сейчас возле ограды сада, с которой свисают багряные ветви плюща, и посмотрел бы, гуляет ли в саду таинственная баронесса Корф. Однако вместо баронессы Корф Георгию Арсеньевичу приходилось волей-неволей смотреть на хозяина дома и его гостей, которые, по мысли Волина, никак не могли ее заменить.

Наконец, пришло время садиться за стол, и доктор оказался между Евгенией и темноволосой дамой, которую, как выяснилось, звали Любовью Сергеевной Тихомировой. Она была вовсе не в восторге от того, что ее посадили далеко от хозяина дома, и постоянно вытягивала шею в его сторону, когда Снегирев говорил что-то, смеялся или даже просто ел. Волин уже успел составить о ней исчерпывающее представление: рядом с ним сидела одна из тех неудовлетворенных натур, которые с легкостью увлекаются модными философскими течениями, пропагандируют новых поэтов, превозносят новые формы в искусстве и, сами неспособные на творчество и на сколько-нибудь оригинальные мысли, постоянно ищут себе некоего духовного поводыря, который выразил бы то, что они хотели бы думать и чувствовать. Сейчас у Любови Сергеевны наступила «эпоха Снегирева»: ей казалось, что именно он даст ей то, чего не хватало прежде, и придаст смысл ее шаблонному существованию. Она жадно внимала каждому его слову, даже замечанию о том, что котлеты сегодня удались на славу, и Волин как-то очень живо вообразил себе, как она вернется вечером в гостиницу и будет записывать в дневнике подробнейший отчет о том, как она провела вечер, с длинными цитатами Павла Антоновича. Разговор за столом вращался вокруг Колозина и его дела, и Снегирев рассказал, как получил от молодого человека отчаянное письмо, которое его тронуло, как заинтересовался расследованием, как хлопотал о встрече с обвиняемым, общался с его матерью, со слезами заклинавшей Павла Антоновича спасти ее сына, и как пришел к выводу, что тот невиновен в чудовищном преступлении, которое ему приписали. Почему-то Георгий Арсеньевич никак не мог избавиться от ощущения, что Снегирев говорит в большей мере для присутствующего репортера, чем для гостей.

«И что я тут делаю?» – в который раз мелькнуло в голове у доктора.

– Павел Антонович, как вы думаете, Колозина оправдают? – спросил репортер.

– Я совершенно в этом уверен, – ответил хозяин дома. – Посудите сами: орудие убийства не найдено, вещи, пропавшие из дома убитой, – а там были деньги, какие-то дешевые колечки, еще что-то – не найдены… Я бы на месте полиции заинтересовался слугой, уволенным незадолго до убийства. И еще была служанка, которой по странному совпадению не оказалось дома в момент преступления.

– У слуги имеется алиби, – напомнил репортер. – А служанка отпросилась к больной матери.

Молчаливый фотограф вздохнул и принялся изничтожать вторую порцию чудо-котлет, не обращая никакого внимания на бурлящую вокруг него дискуссию. Лидочка тоже молчала и смотрела на узор скатерти, и по ее лицу нельзя было сказать, о чем она думает и думает ли она вообще.

– Да мало ли кто мог убить и ограбить этих бедолаг! – вскричала Тихомирова.

– В самом деле, – поддержала ее Нинель Баженова. – Однако полиции обязательно надо было обвинить бедного студента…

– Колозин вовсе не бедный, – хмыкнул Николенька. – Его настоящий отец был купцом первой гильдии и кое-что оставил по завещанию его матери. По крайней мере, так он мне говорил.

– О, – заинтересовался репортер, – так вы знаете Дмитрия Ивановича?

– Так, самую малость. Мы с ним учились в университете, но друзьями не были.

– Почему же ты мне ничего не рассказывал? – изумилась Евгения. – Такое громкое дело…

– Что я должен был рассказывать – как несколько раз видел его на лекциях и два раза с ним разговаривал? – пожал плечами Николенька.

– По-моему, вы что-то путаете, – решительно сказал сын хозяина дома. – Об отце Колозина известно достаточно, он был скромный мещанин и умер несколько лет назад.

– Значит, Дмитрий Иванович меня мистифицировал, – коротко ответил Николенька, и по его лицу Волин понял, что эта тема ему неприятна.

Хозяин и гости еще несколько минут беседовали о Колозине и его злоключениях, но, когда хозяйка дома поняла, что тема студента уже малость поднадоела присутствующим, она заговорила о предстоящем визите мистера Бэрли.

– Кажется, он пользуется известностью у себя на родине? – спросил репортер.

– О да, он крупный специалист по России, – ответил Снегирев. – Весьма уважаемый человек. Мы переписывались с ним какое-то время, потом он упомянул о своем намерении посетить Россию, и я пригласил его к себе.

– Павочка и не думал, что мистер Бэрли согласится на этот раз, – проворковала хозяйка. – Понимаете, он хотел приехать еще в прошлом году, но что-то его задержало.

– Он разошелся со своей невестой, – пояснил Снегирев. – И ему было не до поездок.

– Ну не то чтобы разошелся, просто она вышла замуж за другого, – усмехнулась Наденька, и даже в этой простой фразе чувствовалось, что она испытывает удовольствие от того, что есть не только брошенные женщины, которые страдают, как она, но и женщины, способные сами бросать мужчин.

– Должно быть, на него это ужасно подействовало, – заметила Ольга Ивановна.

– Полагаю, что да, – сказал Павел Антонович, – хотя англичане замкнутый народ в том, что касается выражения чувств. О том, что случилось, я узнал из оговорки мистера Бэрли в одном из его писем. Но у него в это время даже почерк немного изменился, так что я думаю, что да, ему пришлось очень непросто.

«А ты, однако, разбираешься не только в русском характере, раз заметил, что у совершенно чужого человека изменился почерк, – мелькнуло в голове у доктора. – И почему я так предубежден против Снегирева? Его жена пищит и жеманится, но глаза у нее злые, все примечающие… А Лидочка, хоть и не сказала ни слова с самого начала обеда, если не считать просьбы подать соль, по-моему, в грош не ставит все свое семейство. Нинель Баженова в своем репертуаре, готова придраться к чему угодно, лишь бы лишний раз обругать власти… Репортер говорил о правосудии и о прочем, но лицо у него холодное, и ему совершенно наплевать, посадят Колозина или оправдают… Ему было бы наплевать, даже если бы студента должны были повесить… Для него трагедия Колозина – лишь материал для статьи по пятаку строчка. Интересно, попросит фотограф третью порцию котлет или нет? Вторая-то уже давно тю-тю…»

Но тут кто-то из присутствующих упомянул баронессу Корф, и Волин весь обратился в слух.

– Я слышала, что ее дядя очень плох и долго не протянет, – сказала хозяйка дома.

– Он, кажется, поляк, – Нинель Баженова разлепила свои губы-пельмени, чтобы процедить эту простую фразу с иронией, неизвестно к чему относящейся. – А она сама далеко не безупречная особа.

– Неужели? – уронила Наденька.

– Мне говорили, что она оставила мужа и что… Ну вы сами понимаете… – Нинель Баженова хихикнула. Как и многие женщины, не вышедшие замуж, она обожала перемывать косточки тем, чья семейная жизнь по каким-то причинам не удалась. – Мужа ведь не оставляют просто так, вы понимаете? Должно быть, дело было в любовнике…

– Не понимаю таких женщин, – сказала хозяйка дома металлическим тоном, посылая говорившей сердитый взгляд. Госпоже Снегиревой не нравилось, что все эти разговоры велись при ее младшей дочери, которую она по привычке считала еще ребенком.

– Ты, мама, вообще ничего не понимаешь, – заметила Наденька, и вновь в ее голосе прозвенело нечто, похожее на зависть к женщинам, которые осмеливаются бросать мужей, не дожидаясь, когда те сами бросят их.

– Кажется, она очень богата, – сказала Евгения. – Мы с братом нанесли визит Анне Тимофеевне, и она познакомила нас с баронессой. Что-то в ней есть… – она поморщилась, – не слишком приятное…

«Ну конечно – ведь она гораздо красивее тебя и одевается гораздо лучше», – мысленно съязвил Волин. Он был раздосадован оттого, что в его присутствии чернили незнакомку из сада, а он не мог ниче-го возразить, потому что сам даже не был ей пред-ставлен.

– Вы слышали, что сын Анны Тимофеевны возвращается из ссылки? – спросила хозяйка дома, решительно меняя тему. – Уже и телеграмму прислал, что на следующей неделе будет дома.

Нинель Баженова тотчас углядела в новости повод, чтобы лишний раз лягнуть власть, и не замедлила им воспользоваться.

– Этого и следовало ожидать, – объявила она и победным взором обвела гостей. – Кому-то грозит пожизненная каторга за убийство, которого он не совершал, а кто-то дал пощечину командиру полка, и нате вам: не прошло и двух лет, как его помиловали.

И тут молчавшая до того Ольга Ивановна удивила Волина.

– А вы, сударыня, жестоки, – сказала она, неприязненно щуря свои серые глаза. – Просто жестоки. Значит, по-вашему, человек должен страдать в ссылке вдали от матери, у которой никого нет, кроме него, за какую-то пощечину? Вы бы тогда были довольны, не правда ли? Довольны?

Как и большинство пылких обличителей, Нинель Баженова сразу же сдулась, почувствовав серьезное сопротивление.

– Собственно говоря, я имела в виду совсем другое… Вы меня не так поняли!

– Я прекрасно вас поняла, – колюче заметила Ольга Ивановна, сердитым жестом бросая на стол салфетку. – Я поняла, что у вас нет сердца, и мне этого вполне достаточно.

«Интересно, будет скандал или нет?» – подумал репортер, изнывая от жгучего любопытства. Но тут все услышали заливистый смех Лидочки и с изумлением оглянулись на нее.

– Лидочка, что с тобой? – всполошилась мать.

– Так, вспомнила одну смешную шутку из книги, – отозвалась дочь, глядя на нее безмятежным взором.

Угроза скандала миновала, и Любовь Сергеевна почувствовала, что настал благоприятный момент, чтобы овладеть всеобщим вниманием.

– Лично я считаю, – сказала она, напуская на себя томный вид, – что однажды наступит такое время, когда тюрьмы, ссылки и прочие виды наказания станут не нужны.

Павел Антонович усмехнулся.

– Для этого человек должен нравственно измениться, но видите ли, в чем дело: технический прогресс в последнее время развивается бешеными темпами, а нравственный уровень многих людей остается тот же, что и в Средние века. Возьмите хотя бы дело Колозина, о котором мы тут столько говорили. Ведь кто-то же счел возможным убить четырех человек из-за нескольких рублей и пары дешевых колечек…

– Это ужасно, – сказала Наденька больным голосом. Но Волину показалось, что она говорила и думала вовсе не о преступлении, а о своем, о наболевшем, и что не имело к Колозину никакого отношения.

– Так что пока такие злодеяния возможны, общество будет требовать наказания для преступников и мириться с тюрьмами, ссылками и прочим, – добавил Павел Антонович, поднимаясь с места. – И оно, скажу вам по секрету, согласно мириться даже с отдельными несправедливо осужденными, лишь бы в целом система работала без сбоев.

– Ну, Павочка, ты-то точно не дашь никого обвинить безвинно, – промурлыкала хозяйка дома, и хотя ее слова прозвучали как лесть, Волину показалось, что она вовсе не обманывается относительно своего супруга. Молчаливый фотограф оглядел стол и мысленно пожалел, что не успел попросить третью порцию котлет, которые ему очень понравились.

Глава 6

Неожиданный пациент

После вечера у Снегиревых прошло несколько дней, и наступил октябрь. Однажды после напряженного дня доктор Волин с комфортом расположился у себя, чтобы прочитать книгу Шарко[5]. Георгий Арсеньевич неплохо знал французский и высоко ставил своего знаменитого коллегу и его работы, но сейчас, когда он читал, его не покидало странное ощущение. Ему казалось, что на самом деле нет ни доктора Шарко, ни Парижа, ни Франции, а есть только бесконечная русская равнина, по которой гуляет ветер, и где-то на этой равнине затеряны унылые деревушки, его больница и дом. Он поймал себя на том, что не помнит, что именно говорилось на предыдущей странице, перелистнул и начал читать заново. Ветер то выл за окнами, как потерявшая хозяина собака, то свистел, как лихой человек. В раздражении Волин отшвырнул книжку, которая перелетела через всю комнату, шмякнулась об стену и упала на пол. Тотчас же доктору стало стыдно – книга, во всяком случае, уж точно была ни в чем не виновата. Он поднялся с дивана, подобрал ее и разгладил помятые страницы, но тут в дверь постучали, и вошла Феврония Никитична, неся в руках конверт.

– Из усадьбы генеральши прислали, – сказала она.

От конверта пахло духами. Доктор распечатал его и увидел незнакомый женский почерк. В письме его приглашали, если он сочтет для себя удобным, при-ехать завтра в любое время и дать заключение о здоровье некоего Казимира Браницкого, которое внушало серьезные опасения авторше послания. Подписано было «баронесса Амалия Корф».

– Там слуга ждет ответа, – сказала Феврония Никитична. – Что ему передать?

Волин вздохнул и потер рукой лоб. По правде говоря, теперь, когда очное знакомство с таинственной дамой из сада зависело только от него, он вдруг почувствовал себя как-то нелепо и даже глупо.

– Скажи, что я приеду завтра, как только смогу, – проворчал он. – С утра у меня обход и прием больных… Значит, раньше четырех часов никак не получится.

На следующий день в пятом часу вечера доктор уже вылезал из шарабана возле усадьбы генеральши Меркуловой. Лежащая у крыльца большая черно-белая собака, которая от старости уже почти не лаяла и не бегала, безучастно взглянула на Волина и отвернулась.

Баронесса Корф ждала доктора в гостиной. Платье на ней было другое, темно-серое, закрытое, на пальцах и в ушах – ни одного украшения. Доктор подумал, что ей лет тридцать, что она, безусловно, красива, но в красоте ее нет ничего необыкновенного. Вообще, видя гостью генеральши вблизи, он разочаровался. Она показалась ему вполне заурядной, как книга в дорогом переплете и с золотым обрезом, но с непритязательным текстом внутри.

Тут он увидел, как блеснули ее глаза, и с некоторым неудовольствием понял, что она тоже оценивает его и взвешивает на неких внутренних весах, призванных определить, что он за человек и как с ним себя держать. Доктору Волину было двадцать семь лет; его высокий рост и широкие плечи наводили на мысли о крестьянском происхождении, но небрежно подстриженные и зачесанные русые волосы, изящные пальцы и выражение лица заставляли думать скорее о художнике или о человеке, занимающемся творчеством. Впрочем, неистребимый запах медикаментов, исходивший от Георгия Арсеньевича, не оставлял сомнений об истинном роде его занятий. Собираясь к баронессе, он постарался одеться как можно лучше, но, как это часто бывает у людей, равнодушных к своей внешности, у него получилось произвести впечатление лишь наполовину; кое-где одежда была излишне мешковата, а кое-где, наоборот, топорщилась.

– Я очень рада с вами познакомиться, доктор Волин, – промолвила баронесса негромким, мелодичным голосом. – По словам Анны Тимофеевны, вы лучший из местных врачей, а нам нужен именно лучший. Видите ли, доктор, мой дядя болен, и несмотря на все принятые меры и консультации у других врачей, ему не становится лучше.

– Вы обращались к Якову Исидоровичу? – сухо спросил Волин, решив не обращать внимания на лестную рекомендацию генеральши, тем более что был уверен, что это наверняка неправда. Люди, которые вызывают вас лечить своего кучера, не станут уверять своих великосветских знакомых, что вы чудо какой доктор.

– Да, он уже был у нас, – Амалия слегка поморщилась, и доктор понял, что Брусницкий чем-то ей не понравился. – Он прописал дяде диету, цыпленка, бульон… и все в таком же роде, наговорил множество ничего не значащих слов о том, что «общее состояние удовлетворительное», что «будущее покажет», и укатил восвояси.

– Вас что-то беспокоит, сударыня? – спросил Волин напрямик.

– Меня беспокоит мой дядя, – отчеканила Амалия, и по ее тону доктор понял, что перед ним женщина с характером, которая не позволит кормить себя неопределенными заверениями. – Он плохо себя чувствует, хандрит, постоянно говорит о смерти, а в Петербурге несколько раз неожиданно падал в обморок. Сейчас ему стало лучше, но ненамного, и я хочу ему помочь, чего бы это ни стоило. Вот, собственно, и все, доктор, – с некоторым вызовом заключила она.

Волин сказал, что ему нужно осмотреть пациента, и баронесса Корф пригласила его следовать за собой. Больной дядюшка дожидался доктора в одной из соседних комнат. Он сидел в широком кресле, закутавшись в клетчатый плед, а когда выпутался из пледа и встал навстречу доктору, то оказался невысоким кругленьким господином лет пятидесяти, с небольшими светлыми усами и печальным выражением лица. Звали дядюшку Казимир Станиславович Браницкий, и по-русски он говорил без всякого акцента.

– Я оставлю вас, господа, – сказала Амалия после того, как представила мужчин друг другу.

Прошуршало ее платье, и шаги баронессы стихли за дверью. Дядюшка Казимир вздохнул.

– Ну-с, доктор, с чего начнем? – с надеждой спросил он.

Волин задал вопросы о симптомах недомогания, о болезнях, перенесенных прежде, о том, чем болели родители Казимира, и о выводах, к которым пришли предыдущие доктора. Больной вздыхал, хныкал, жаловался на боли и там, и тут, и еще здесь, говорил о бессоннице и о мрачных предчувствиях, но чем больше доктор слушал его, тем меньше верил. В Петербурге Георгий Арсеньевич имел дело с выдающимся диагностом, который мог поставить диагноз, лишь подержав человека за руку; у доктора Волина был другой метод, о котором он, впрочем, никому не говорил – он всегда смотрел больному в глаза и по их выражению инстинктивно понимал, сильно ли тот страдает и каковы его шансы выжить. Так вот, сколько Казимир Станиславович ни напускал туману и ни сотрясал воздух жалобами, глаза у него оставались ясные, безмятежные, отчасти даже иронические, и поневоле доктор пришел к заключению, что перед ним редкостный пройдоха. Для очистки совести Георгий Арсеньевич тщательно выслушал пациента и измерил ему пульс, но только укрепился в своем мнении. Человек, который сидел перед ним и изображал больного, был на самом деле оскорбительно здоров и только зря тратил его время. Дернув щекой, Волин поднялся и молча стал убирать стетоскоп в свой чемоданчик.

– Так мне продолжать сидеть на диете, доктор? – жалобно спросил Казимир. – И что со мной такое? Я скоро умру?

– Полагаю, что нет, – буркнул доктор и, не прощаясь, вышел.

Он вернулся в гостиную, где баронесса Корф сидела в кресле и смотрела на облетевшие мокрые липы за окном. Когда доктор вошел, она тотчас же повернула голову и поднялась ему навстречу.

– Что скажете, Георгий Арсеньевич? Это серьезно? Он ведь выздоровеет, не так ли?

В ее голосе звенела тревога, и Волин, уловив ее, досадливо поморщился.

– По совести, сударыня, я не имею права брать с вас деньги за визит, – сказал он серьезно. – Простите меня, госпожа баронесса, но… Ваш дядя совершенно здоров. – Амалия вскинула голову и недоверчиво посмотрела в лицо доктору. Машинально он отметил, что глаза у нее и впрямь не то медовые, не то янтарные, как у тигрицы, с потрясающими золотистыми искорками, которые то вспыхивали, то исчезали. – Он здоров как лошадь, – упрямо повторил Волин, – а для чего он притворяется больным, мне неизвестно. Впрочем, данный феномен известен довольно давно и именуется ипохондрией. Полагаю, сударыня, что вашему дядюшке просто-напросто нравится, когда вы беспокоитесь из-за него, и чем больше вы переживаете, тем больше он чувствует свою значимость.

Произнося это, Волин мельком подумал, что, наверное, надо было преподнести ей новость о здоровье дядюшки в более светской и изящной форме; но доктор не забыл замечание Брусницкого о том, что баронесса и люди, подобные ей, никогда не пустили бы его дальше передней, если бы не необходимость, и оттого не стал выбирать слов. От Георгия Арсеньевича не укрылось, что его собеседница озадачена. Озадачена, но не удивлена. То, что он сказал ей, вовсе не являлось для нее сюрпризом. Интересно, почему? Уж не догадывалась ли она, что дядюшка дурачит ее?

– Это просто поразительно… – вырвалось у баронессы. – Вы… скажите, вы уверены, что все обстоит именно так?

– Абсолютно уверен, – твердо ответил доктор. – К сожалению, с такими мнимыми больными, как ваш дядя, очень трудно иметь дело. Если вы попытаетесь вывести его на чистую воду, он разыграет негодование, упадет в очередной обморок… То есть притворится, что упадет в обморок, потому что вещи такого рода симулировать легче всего…

– Что же мне делать? – спросила Амалия, и нечто, похожее на растерянность, прозвенело в ее голосе.

– Даже не знаю, госпожа баронесса, – устало ответил Волин. – Если человек болен, его можно вылечить; но если он притворяется, никто не может сказать, когда ему надоест изображать больного. Во всяком случае, вы можете не волноваться за здоровье своего родственника. Все его хвори существуют только в его воображении, и я бы даже рискнул сказать, что на самом деле он куда крепче, чем вы или я.

– Я очень рада, доктор, что мне пришлось иметь дело именно с вами, – сказала баронесса Корф, испытующе глядя на своего собеседника. – И хотя вы считаете, что у вас нет права брать с меня деньги, я все же не хотела бы быть вам должной. – Она протянула ему три рубля, и жест этот сопровождался такой бесподобной улыбкой, что, хотя Волин собирался отказаться, он и сам не заметил, как деньги оказались в его руке, и ему ничего не оставалось, кроме как спрятать их в карман. – Я только очень прошу вас никому ничего не говорить, – продолжала баронесса. – Дяде Казимиру нравится думать, что он болен, и если пойдут толки, он может вообразить бог весть что. С него станется решить, например, что на самом деле от него скрывают правду и что ему осталось жить совсем недолго. А так он будет изображать больного, пока ему не надоест, а когда это произойдет, он, вероятно, сразу же выздоровеет. И мы сможем вернуться в Петербург.

Доктор Волин ощутил приступ досады. Ну, конечно же, баронесса останется здесь ровно столько, сколько захочет ее дядя; а что, если он завтра же объявит, что чувствует себя превосходно и все его недомогания прошли?

– Можете не волноваться, сударыня, – пообещал Георгий Арсеньевич. – Я никому ничего не скажу.

Тут в гостиную вошла немолодая дама, чем-то похожая на Амалию, и баронесса представила ее доктору как свою мать Аделаиду.

– Как здоровье моего дорогого брата? – с тревогой спросила дама.

– Все гораздо лучше, чем мы думали, – сказала Амалия, посылая Волину предостерегающий взгляд. – Я тебе потом объясню.

Вызвав горничную, баронесса поручила ей проводить доктора, и Георгий Арсеньевич удалился с чувством, похожим на сожаление.

Выйдя на крыльцо, он услышал лай и увидел, как старая собака из последних сил спешит к человеку в кожаном пальто вроде офицерского и потрепанной фуражке, который вылезал из только что приехавшего экипажа. Подбежав к незнакомцу, она положила передние лапы на пальто и принялась размахивать кренделем облезлого хвоста, как флагом.

– Ах ты, Жучка! – растроганно воскликнул вновь прибывший и погладил ее. – Какая же ты старая стала… Ну, ну, ничего!

Хлопнула дверь флигеля, и в следующее мгновение Волин увидел генеральшу Меркулову. В первое мгновение он даже не узнал ее лица, настолько оно изменилось и словно налилось счастьем. Она выбежала наружу, как была, в темном платье с оборками, и даже не набросила на плечи шаль, хотя было уже довольно холодно.

– Федя! Феденька! Вернулся! – закричала она на весь сад молодым, хватающим за душу голосом и бросилась сыну на шею. – Вернулся! Боже мой, наконец-то, наконец-то! Феденька!

Она и плакала, и смеялась, и ощупывала небритое лицо сына, заросшее щетиной, а потом они обнялись и стояли так долго, не говоря ни слова. Черно-белая Жучка прыгала вокруг них, виляя хвостом, и сипло лаяла. Но тут Федор Меркулов заметил постороннего.

– Мама, что за доктор, зачем? Ты не заболела? – с тревогой спросил он.

Анна Тимофеевна тряхнула головой и вытерла слезы, блестевшие на щеках.

– Нет, это… это к нашим жильцам… Я сдала им дом, потому что… – она запнулась, подбирая слова.

– Впрочем, неважно, – сказал Федор, улыбаясь. – Раз ты так поступила, значит, нельзя было иначе… Стыдно признаться, но я ужасно голоден. И кто же сейчас живет в нашем доме?

Глава 7

Странные сообщники

Стоя у окна гостиной, Амалия фон Корф смотрела, как Федор Меркулов и его мать идут через сад по направлению к флигелю, а доктор в своем шарабане выезжает за ворота. Когда стук подков утих, Амалия вышла из комнаты и отправилась на поиски своего дяди.

Страдалец Казимирчик, он же мнимый больной, уютно устроился в комнате, примыкающей к его спальне, и был занят делом. А именно, он уничтожал ужин, приготовленный кухаркой Настей. Ужин этот состоял из предписанных Брусницким цыпленка и бульона, а также из блюд, которые, вероятно, не рискнул бы прописать ни один доктор на свете. Когда Амалия вошла, Казимирчик был занят тем, что приговорил к казни расстегаи и один за другим отправлял их в рот, даже не прибегая к помощи вилки. Если в мире и существует совершенное, ничем не замутненное блаженство, то именно оно было написано на физиономии почтенного пана Браницкого. Сладострастно жмурясь, он лакомился расстегаями и, видно, забылся до такой степени, что даже появление в дверях мрачной, как грозовая туча, Амалии не навело его на мысль, что больному приличествует вести себя иначе и уж, во всяком случае, не наслаждаться жизнью настолько откровенно.

– Амн… мнэ… ум… – промычал Казимирчик, и, наконец, проглотив большую часть того, что было у него во рту, сумел сформулировать членораздельно: – Ну, что сказал обо мне доктор?

Амалия пожала плечами.

– Представь себе, он заявил, что ты здоров как лошадь, – уронила она.

Страдающий ипохондрией пан Браницкий в изумлении вытаращил глаза, однако же расстегай дожевать не забыл.

– Это возмутительно, – горестно промолвил дядюшка, косясь на блюдо, на котором осталось всего два расстегая. – Просто возмутительно! У меня нет слов! Я, оказывается, здоров как лошадь! С какой стати, спрашивается? В конце концов, лошадь – особа женского пола. Я и лошадь! Нет, это черт знает что такое! А может быть, – в порыве вдохновения предположил Казимирчик, – он сказал, что я здоров как жеребец? В конце концов…

– Нет, – безжалостно оборвала его Амалия, – он заявил, что ты здоров как лошадь. И точка.

– Отвратительно, просто отвратительно, – расстроенно промолвил Казимирчик, протягивая пухлую ручку за предпоследним расстегаем. – Четыре врача, четыре петербургских светила нашли, что у меня не в порядке сердце, легкие, нервы и… Впрочем, при дамах об этом упоминать не стоит… Одним словом, все доктора дали мне понять, что я развалина, дни мои сочтены и я дышу на ладан. Каждый врач выписал мне три-четыре анафемски дорогих рецепта и посоветовал переменить обстановку. Один порекомендовал Карлсбад, другой – Ниццу, третий – Гурзуф, а четвертый велел просто покинуть Петербург, и как можно скорее. И что? Я приезжаю во Владимирскую губернию, хирею, скучаю, питаюсь черт знает чем…

– Вам предписали цыпленка и бульон, – напомнила Амалия стальным голосом.

– Ну, никто не мешает мне съесть их после того, как я покончу с расстегаями и с этим изумительным десертом, – парировал бессовестный Казимирчик, кивая на горку соблазнительных кремовых пирожных, ожидавших своего часа. – Но на что это похоже? Четыре столичных врача, уважаемых человека, сошлись на том, что я тяжко болен… а какой-то земский врач имеет наглость утверждать, что я здоров! Да еще как лошадь!

Он был так возмущен, что съел очередной расстегай еще быстрее, чем предыдущие.

– Дядя, – в изнеможении промолвила Амалия, – я, кажется, ясно просила вас вести себя, как полагается больному, и не подавать повода для подозрений, а вы что? Этот земский врач увидел вас впервые в жизни и сразу же понял, что вы симулируете…

– Я вел себя, как обычно, – сухо ответил Казимир. – И уверяю тебя, точно так же я вел себя с остальными врачами, которые кивали с умным видом, выслушивали меня и всякий раз заключали, что я действительно болен. Что нашло на этого типа из земства – ума не приложу. Очевидно, он действительно хороший врач, и его не проведешь. Гхм! Ну что ж, бывает…

– Тот, кто догадался об одном, вполне может догадаться и обо всем остальном, – проворчала Амалия. – Что, если доктор поймет, что твоя болезнь – всего лишь предлог?

– Думаешь, он помешает тебе втереться в доверие к…

– Дядя!

– Хорошо, хорошо, я все понял. Ни слова больше о… гхм! – Кашлянув, дядюшка сцапал последний уцелевший расстегай и, чтобы выгадать время, с чувством съел его. – Амалия, я всегда говорил тебе: у меня нет никаких способностей, чтобы помогать тебе в чем бы то ни было. Но разве меня кто-нибудь когда-нибудь слушал? Я терпеть не могу врачей и обращаюсь к ним только при крайней необходимости. Поверь мне, я начинаю чувствовать себя больным от одного вида любого доктора, даже если на самом деле мне не на что жаловаться. Я городской житель и не люблю деревни, тем более осенью. А ты заставляешь меня изображать больного, есть бульон и киснуть в этой усадьбе. Я уж не говорю о том, что вся твоя история о больном дяде, которого врачи зачем-то послали дышать воздухом во Владимирскую губернию, вообще не выдерживает никакой критики.

– Сожалею, что разочаровала вас, – сухо промолвила Амалия, которую этот разговор стал уже немного утомлять. – Но мне нужно находиться именно здесь и именно сейчас, и вдобавок чтобы мое пребывание в усадьбе казалось вполне естественным. Больной родственник – очень удобный предлог, так что, дорогой дядя, вам придется пострадать еще некоторое время. А теперь прошу меня извинить, мне надо поговорить с нашей хозяйкой.

– И с чего она взяла, что я хочу страдать? – уронил Казимирчик в пространство, когда дверь за его племянницей затворилась. – Как по мне, в жизни есть масса куда более интересных вещей!

Он вперил задумчивый взор в горку пирожных, прикидывая, можно ли взяться за них немедленно или все же стоит немного передохнуть и съесть цыпленка.

Пока баронесса Корф и ее дядюшка-симулянт вели столь странный и, прямо скажем, подозрительный разговор, доктор Волин трясся в своем шарабане, который вез его обратно в больницу. Подъезжая к зданию, он увидел, что Ольга Ивановна стоит на крыльце, и подумал, что кому-то из пациентов стало хуже; но оказалось, медсестра ждет его, чтобы поделиться новостью, которую он и так знал.

– Федор Меркулов вернулся из ссылки, – сказала она.

Георгий Арсеньевич рассеянно кивнул.

– Знаю. Я видел, как он приехал.

– А Павлу Антоновичу прислали телеграмму из Петербурга, – добавила Ольга Ивановна. – Студента Колозина оправдали.

«Зачем она говорит все это мне?» – со смутным раздражением подумал Волин. Он понимал, что от него ждут какой-то реакции, хотя бы одобрительного восклицания, и его сердило, что он непременно должен быть в восторге от освобождения невинов-ного или интересоваться возвращением человека с Сахалина, хотя процесс Колозина и семейные дела Меркуловых, если подумать хорошенько, никак его не касались. Ольга Ивановна скользнула взглядом по лицу Георгия Арсеньевича и едва заметно усмехнулась.

– Впрочем, мне кажется, вас это совершенно не интересует, – сказала она.

– Вы правы, – резче, чем ему хотелось бы, ответил Волин. – Меня куда больше интересует, что будет с моим пациентом, который сломал позвоночник. Меня интересует, будет ли в следующем году эпидемия холеры, тифа и дифтерита, и если будет, сколько человек она заберет. Кого там убил Колозин или не убил, не имеет никакого отношения к моей жизни и никогда не будет иметь, и я не собираюсь тратить на него свое время.

– А вам не кажется, что вы не правы, доктор? – спросила Ольга Ивановна. Она старалась говорить спокойно, но даже по блеску ее глаз можно было понять, что она задета за живое. – Потому что можно думать об эпидемии, лечить людей и все же немного обращать внимание на то, что творится вокруг. Простите, если вам кажется, что я поучаю вас, – быстро добавила она, – но я все же думаю, что вы совершаете ошибку.

– Потому что не впадаю в экстаз при новости, что Колозина оправдали?

– Ах, доктор, – устало проговорила Ольга Ивановна, – ну вы же все понимаете! Если бы не заступничество Снегирева, произошла бы чудовищная судебная ошибка, невиновного человека отправили бы в Сибирь и сломали бы ему всю жизнь. И то, что Федор Меркулов вернулся домой, тоже благо, потому что его мать больше не будет изводить себя и мучиться. Не будьте циником, лишь бы показать, как вы отличаетесь от остальных… Это нехорошо, ей-богу, нехорошо!

Ни один человек не любит, когда ему указывают на его заблуждения, и доктор Волин не был исключением. Признаться, первое, о чем он подумал – а не написать ли в управу письмо, чтобы Ольгу Ивановну перевели куда-нибудь и на ее место прислали кого-нибудь другого. Вслед за этой мыслью явилось смутное желание сказать медсестре нечто такое, что поставит ее на место раз и навсегда и отобьет у нее охоту учить его жизни. Но тут Георгий Арсеньевич заметил в окне физиономию фельдшера, представил себе, какие слухи тот может распустить о его беседе с Ольгой Ивановной, и, буркнув, что ему надо идти заниматься делами, удалился.

В кабинете было тепло, большие часы отмеряли время, издавая однообразный щелкающий звук. Волин ощущал глубокое недовольство и, по природе склонный анализировать все движения души, попытался разобраться в его причинах. Он прошелся из угла в угол, заложив руки за спину, хмурясь. Нет, дело было не в Ольге Ивановне и не в ее словах; недовольство он ощутил, еще когда возвращался в больницу, а все почему? Потому что баронесса Корф, о которой Волин навоображал бог весть чего, оказалась вполне обыкновенной женщиной, которую водил за нос ее собственный дядюшка. Вряд ли она сильно отличалась от обывателей, которых он знал – нервной Евгении Одинцовой, ее никчемного братца, стяжателя Брусницкого, Куприяна Степановича Селиванова – фабриканта с психологией кулака и либеральничающей Нинель Баженовой, которая при всем своем свободомыслии платила прислуге унизительно мало.

Но тут Волин вспомнил, как Амалия стояла тогда в саду, скрестив руки на груди, как смотрела перед собой, и заколебался. Он бы дорого дал, чтобы узнать, какие мысли были у нее в голове в тот миг.

«И опять мои фантазии… Но все-таки, почему у нее было такое выражение лица?»

Поликарп Акимович поскребся в дверь и, когда доктор крикнул «Войдите!», с почтительнейшим видом просочился внутрь.

– Что-нибудь случилось? – спросил доктор, бросив на него быстрый взгляд.

– Да как посмотреть, Георгий Арсеньевич, – степенно ответил фельдшер, и, не зная, как приступить к такому тонкому предмету, решил вывалить все сразу. – Бабы меня спрашивают: мол, правда ли, что Ольга Ивановна к вам неровно дышит? А я уж и не знаю, что им сказать.

На всякий случай Поликарп Акимович покосился через плечо на дверь, куда можно было бы спастись бегством в том случае, если бы реакция доктора оказалась слишком бурной. Но Волин, судя по его лицу, не испытывал ничего, кроме вполне естественного удивления.

– Глупостей не говорите, – сухо сказал доктор.

– Да что глупостей? – вскинулся фельдшер. – Она мне шагу ступить не дает, норовит сама выполнять все ваши указания. Сиделки намедни про вас шушукались, так она отчитала их и велела замолчать.

– Да? Что же сиделки обо мне говорили?

– Удивлялись, почему вы до сих пор не женаты, – ответил фельдшер. – И… э… одна болтала, что у вас любовница, только никто о ней не знает, потому что вы ее прячете, а другая говорила, что вы хотите жениться на Евгении Михайловне или на Лидочке Снегиревой, потому и стараетесь не подавать повода для пересудов.

– Тьфу ты! – вырвалось у доктора.

– Вздор, конечно, – поддакнул фельдшер, преданно глядя на него. – Вы бы, если захотели, могли и к дочке Селиванова посвататься…

– Ей по возрасту еще нельзя замуж выходить, – напомнил Волин в изнеможении и, как оказалось, зря.

– Ну так это пока, Георгий Арсеньевич, – жизнерадостно осклабился фельдшер. – Девки что яблоки, зреют быстро…

У доктора остро заныл висок. Волин отвернулся и увидел за окном сидящую на дереве молодую сову. Когда все вокруг держат любовниц и считают вполне естественным брак по расчету, очень трудно, попросту невозможно втолковать кому-то, что ты совсем другой породы. «Идеалист ли я? Нет, не идеалист… Просто нравственно брезглив, вот что. И какого черта он приплел сюда Ольгу Ивановну? Вовсе она в меня не влюблена…» Но тут на память Волину пришло множество мелких моментов, которым он прежде не придавал значения, – взгляды Ольги Ивановны, которые он с некоторых пор ловил на себе, ее постоянная поддержка в любых вопросах, касающихся больничных дел, ее готовность сопровождать его к тяжелым больным, которых нельзя было привезти. Даже ее неловкие попытки привлечь его интерес, ее замечания, которые она ему делала недавно, были продиктованы влюбленностью, желанием видеть его лучше, чем он был.

– Дорогой Поликарп Акимович, – сказал Волин серьезно, – я очень благодарен за ваш интерес к моим сердечным делам, но, голубчик, не городите чепухи! Пока я не составлю себе состояния, у меня нет морального права жениться. Вы же сами понимаете: жизнь врача может оборвать любая болезнь, с которой он имеет дело. Что будет с моей вдовой, если я умру от холеры или какой-нибудь другой заразной бестии? Надо сначала крепко стать на ноги, а уже потом думать о браке…

По лицу своего собеседника Волин понял, что отговорка, за которую он ухватился за неимением лучшего, оказала свое действие, и Поликарп Акимович теперь будет считать, что его начальник себе на уме и вообще ему пальца в рот не клади. Если бы доктор сказал правду – а именно, что Евгения, Лидочка и Ольга Ивановна привлекали его не больше, чем Нинель Баженова с ее одутловатым лицом и губами-пельменями, фельдшер бы озадачился и решил, что Георгий Арсеньевич «выделывается»; но упоминание о деньгах не вызывало никаких вопросов. В самом деле, глупо растрачивать себя на мимолетные связи, уж куда лучше скопить капиталец и посвататься к невесте с солидным приданым. И еще Поликарп Акимович подумал, что доктор не обращал внимания на Ольгу Ивановну, потому что метил куда выше. Интеллигенты все такие: считаешь их остолопами, а они возьмут и выкинут фортель, оставив всех в дураках. Как, к примеру, Яков Сидорыч Брусницкий, который и университеты кончал, и либеральничал, и пламенные речи на обедах произносил, а потом выжил предыдущего доктора, забрал уезд в свои руки и стал драть с больных три шкуры. И ладно бы Яков Сидорыч был врач от Бога, так нет же: одного присяжного поверенного лечил от печени, а тот в конце концов умер совсем от другого.

– Ну, раз вы так говорите, Георгий Арсеньевич… Вообще, я считаю, вы совершенно правы… Конечно, Якова Сидорыча подвинуть будет нелегко, но он ведь старик уже, и никто из нас не вечен, верно? – Фельд-шер издал конфузливый смешок. – А что дядюшка баронессы, серьезно болен или нет?

Волину не хотелось лгать, и поэтому он коротко ответил:

– Я уверен, он поправится.

– Еще бы ему не поправиться, когда его лечит такой доктор, как вы! – хмыкнул Поликарп Акимович и, видя, что по каким-то причинам Волин не склонен обсуждать своего пациента, заговорил о лекарствах, которые нужно было приобрести для больницы.

Глава 8

Брат и сестра

– Разумеется, как только мы узнали, что Федор Алексеевич вернулся, мы нанесли Меркуловым визит, – сообщила Евгения.

Брат и сестра Одинцовы, Наденька и Лидочка, сидели в гостиной дома Снегиревых и разговаривали. Сад за окнами, черный и молчаливый, словно застыл в ожидании зимы, но ее не было, и Николенька угрюмо думал, что они с Евгенией опять застрянут в усадьбе на полгода, потом еще на полгода, и вот так пролетит вся его жизнь.

– Федор Алексеевич, как странно это звучит! – протянула Наденька, и что-то смягчилось в ее сухом, напряженном лице женщины, которую подкосил первый же удар судьбы. – А ведь когда-то для меня он был просто Федя… Когда мы только приехали сюда… Он сильно изменился? – требовательно спросила она.

Евгения замялась.

– Я думала, после ссылки человек должен измениться, – призналась она.

Николенька покрутил головой и фыркнул.

– Моя сестра была уверена, что он постарел лет на двадцать, поседел и подурнел, – объявил он. – И она была разочарована, когда увидела, что все совсем не так романтично.

– Николенька! – рассердилась Евгения. – Господи, ну что за человек… Нельзя же так, в конце концов!

– Извини, если я тебя задел, – добавил Николенька, – но, по-моему, если кто-то вернулся из ссылки таким же, каким и был, надо радоваться. Тем более, если говорить начистоту, я вовсе не уверен, что у него все гладко. За обедом он выглядел каким-то потерянным, что ли…

– Ну это как раз понятно, – кивнула Наденька. – В армию он вернуться не может, а чем ему заниматься? Хозяйством? Меркуловы всегда были неважными хозяевами… А ведь долг баронессе Корф никто не отменял.

Николенька покосился на нее, машинально отметил, как она сидит на стуле, словно палку проглотила, как в перерывах между репликами отпивает мелкими глотками чай из чашки, и у него мелькнула нехорошая мысль – что если бы он был ее мужем и каждый день вынужден был видеть, как она сидит вот так и пьет чай, он бы тоже сбежал от нее к другой. В некоторых людях раздражают все их привычки и жесты, даже самые обыденные.

– Говорят, Селиванов снова предложил Анне Тимофеевне выкупить у нее имение, – сказала Лидочка. – И намекнул как раз на то, что долг баронессе она выплатить не сможет.

– Это уже не новость, – отмахнулась Наденька, ставя чашку на блюдце. – Конечно, Анна Тимофеевна ему отказала. Говорят, он обращался и к баронессе, предлагал перекупить у нее долг, и тоже получил отказ.

– Кстати, – оживилась Евгения, – что вы думаете о баронессе Корф?

– Мы незнакомы, – отозвалась Наденька, и весь ее вид выражал неодобрение тем людям, которые судят о ком-то на основании слухов или разговоров. – Папа послал ей приглашение на завтрашний вечер, и она ответила запиской, что обязательно будет. Кстати, не забудьте, пожалуйста, что вы тоже обещали прийти!

– Павел Антонович празднует свой триумф? – полюбопытствовал Николенька.

– Да, Сашенька привезет Колозина из Петербурга. Тот сам пожелал приехать, чтобы поблагодарить папу за участие в его судьбе. Еще, конечно, будет мистер Бэрли. Вы, наверное, видели его внизу, он приехал за несколько часов до вас. Такой типичный англичанин, длинные зубы, как у лошади, волосы серые и сам весь тоже какой-то серый. Но костюм на нем сидит – просто загляденье. Наши мужчины так одежду носить не умеют.

Лидочка рассмеялась.

– По-моему, он вам не понравился, – сказал Николенька.

– Папа ужасно наивен в некоторых вещах, – помедлив, призналась Наденька. – Ему кажется, что он обязан развеять заблуждения, которые некоторые питают по поводу нашей страны. Он считает, что настоящую Россию мало кто знает, а за границей вообще довольствуются готовым набором глупостей: что у нас медведи на улицах ходят, что русские сами похожи на медведей, и все в таком же духе. Этот Бэрли будет гостить у нас почти месяц, а вы сами понимаете, что такое терпеть в своем доме постороннего человека. Одно дело – хорошие знакомые, друзья, родственники, но совершенно чужой человек…

– Он хотя бы говорит по-русски? – спросила Евгения.

– Да, и неплохо. Сегодня уже пытался заговорить с Лидочкой о Пушкине. Ему, наверное, кажется, что если мы дочери ученого, то должны быть такими же умными, как и папа.

– Ну, хотя бы этот Бэрли вас немного развлечет, – заметил Николенька. – Согласитесь, осень в наших краях не слишком веселая. Вы расскажете ему, что не любите Пушкина, а любите Нередина[6]…

– Нет, Нередин нравится Лидочке, – возразила Наденька. – А мне с некоторых пор любые стихи – как сироп, который я терпеть не могу. Все говорят о любви, и все врут.

– Ну, Наденька… – протянула Евгения, немного обескураженная столь категоричным заявлением.

– Все не могут лгать, – объявила Лидочка упрямо. – А Нередин пишет очень хорошо!

– Ну, конечно, все разбираются в поэзии, одна я ничего в ней не понимаю, – насмешливо протянула Наденька и сделалась неприятной окончательно и бесповоротно. Лидочка покраснела, как пион, порывисто вскочила и выбежала из комнаты.

– Ну вот, обиделась, – сказала Наденька, ни к кому конкретно не обращаясь. – И, как всегда, я виновата!

Евгении сделалось неловко, но она почувствовала себя легче, когда взглянула на брата и поняла, что ему тоже неловко.

– А я считаю, что мама с папой делают ошибку, когда позволяют Лидочке забивать себе голову всякой чепухой, – добавила Наденька, нервно водя пальцем по краю блюдца. – В книгах нет настоящей жизни, они хороши только как сказки, их нельзя воспринимать всерьез… а она воспринимает! И что с ней будет, если она ждет принца на белом коне, а вместо него… Вместо него приползет паршивая мокрица?

Очевидно, ей хотелось выразиться куда более резко и категорично, но она сумела взять себя в руки.

– Может быть, все еще наладится? – робко спросила Евгения.

– Вы сами еще надеетесь на это? – с ожесточением бросила Наденька. Лицо Евгении застыло. Николенька метнул на нее быстрый взгляд и поднялся с места.

– Я вспомнил, что мы не покормили Фруфрика, – сказал он. – Идем, Женя. Нам пора.

Наденька поняла, что перегнула палку, и, не зная, как исправить ситуацию, спросила, будут ли они на завтрашнем вечере. Евгении в расстройстве хотелось огрызнуться: «Нет, и пропадите вы все пропадом», но воспитание пересилило, и она пообещала, что они с братом приедут, даже не сомневайтесь.

– На месте ее мужа я бы сбежал еще до венчания, – негромко промолвил Николенька, когда брат с сестрой возвращались домой.

Евгения поняла, что он хочет ее утешить, улыбнулась и поправила ему шарф.

– Ты меня задушишь! – проворчал Николенька, ослабляя шарф.

– Ты простудишься! – сердито сказала сестра.

– Нет, если ты оставишь мой шарф в покое!

Обычно после этого Евгения пыталась еще в несколько приемов подступиться к шарфу и закутать Николеньку понадежнее, но сейчас она не стала настаивать и отвернулась к окну.

– Может быть, нам уехать отсюда? – негромко спросила она. – Как ты думаешь?

– Отец нам ясно дал понять, что не желает нас видеть, – усмехнулся Николенька. – А про мать ты и сама знаешь. Она сейчас в Венеции, сама знаешь с кем, и совершенно счастлива без нас. Если завтра мы тут подохнем, они даже на наши похороны не приедут.

– Что ты такое говоришь! – в ужасе вскрикнула Евгения, хватаясь за голову и отшатываясь. – Боже мой, Николенька, что же ты говоришь!

– Посмотри мне в глаза и скажи, что я не прав. Ну? – У Евгении задрожали губы. – Я бы и сам сбежал куда глаза глядят, но денег у нас нет. На жизнь в деревне хватает еле-еле, а на город уже не хватит. Соседи считают нас богачами, им и невдомек, что мать с отцом все тратят на себя и на своих… впрочем, не важно. – Он поморщился. – И зачем ему сюда ехать?

– Ты о ком? – изумилась Евгения.

– Да о Мите Колозине. Для чего он едет сюда?

– Ты же сам слышал: чтобы поблагодарить Павла Антоновича, который столько для него сделал. – Евгения пытливо всмотрелась в брата. – Николенька, в чем дело?

– Ни в чем, Женя. Но на вечер к Снегиревым я не пойду.

– Почему?

– Потому что не хочу.

– Почему, Николенька? – Брат не отвечал и только хмурился. – Что случилось? Это из-за Колозина?

– Не задавай мне вопросов ради бога, – уже раздраженно промолвил брат. – Я просто не хочу туда идти, разве не понятно? Павел Антонович – очень хороший человек, но я, знаешь ли, предпочитаю людей, с которыми можно поговорить о погоде и сенокосе, а не тех, которые вещают о России, русском предназначении и тому подобном.

– Неправда, – возразила Евгения. – Он не вещает и не встает на ходули. Павел Антонович очень приятный собеседник и очень умный. Поговоришь с ним – и сама словно становишься умнее.

– Ну, а я как поговорю с ним, так всегда после этого чувствую себя дурак дураком, – проворчал Николенька. – Так что лучше я останусь дома с Фруфриком, а ты потом расскажешь мне, как прошел вечер у Снегиревых.

Глава 9

Припадок

– Разумеется, я туда не пойду, – сказал доктор Волин. – Что мне делать на этом вечере?

Ольга Ивановна закрыла дверцу шкафа с лекарствами и обернулась к своему собеседнику.

– Но ведь там будет очень интересно… Павел Антонович замечательный человек, а в нашем уезде так мало мыслящих людей! – Георгий Арсеньевич подумал, что выражение «мыслящие люди» обычно означает «мыслящие, как я», но вслух ничего не сказал. – Будет этот англичанин, Анна Тимофеевна с сыном… баронесса Корф…

– Англичанин – это Бэрли? – как можно более небрежно уронил Волин, чтобы не выдавать своего интереса к совершенно другому персонажу.

– Да, он бегло говорит по-русски, восхищается графом Толстым и… Значит, вы не пойдете?

Откинувшись на спинку стула, Волин потирал усы и делал вид, что размышляет. На самом деле для себя он уже все решил.

– Вы меня уговорили, Ольга Ивановна, – сказал он. – Пожалуй, я схожу туда, раз в больнице сейчас затишье и нет тяжелых больных.

Он условился с медсестрой, что Пахом отвезет их обоих к Снегиреву, и вновь углубился в изучение историй болезни. Когда настало время ехать, Георгий Арсеньевич обратил внимание на то, что его спутница облачилась в совершенно новое платье – голубое, шелковое, и невольно подумал о том, что же наденет сегодня баронесса Корф.

Ее, однако, не было видно, зато Волин сразу же заметил Наденьку, которая, как всегда, держалась очень прямо, госпожу Тихомирову, смотревшую на хозяина дома влюбленными глазами, Нинель, которая забрасывала потоком слов симпатичного студента, неизвестного Георгию Арсеньевичу, и еще несколько человек, которые были доктору интересны еще менее, чем она сама. Сашенька представил студента вновь прибывшим. Это и был тот самый Дмитрий Колозин, из-за которого, если верить газетчикам, российское общество раскололось надвое. У Колозина были каштановые вьющиеся волосы, открытое лицо, приятная улыбка и раздвоенный подбородок. Неподалеку от студента на маленьком диванчике уютно расположился одетый с иголочки господин средних лет, напоминающий не самый удачный гибрид лошади, филина и человека.

«Англичанин», – подумал Волин, едва увидев его, и не ошибся. Мистер Бэрли пожал доктору руку, с любопытством покосился на платье Ольги Ивановны и сказал Волину и его спутнице несколько любезных слов. Вскоре в дверях показались новые гости: помолодевшая и похорошевшая Анна Тимофеевна с сыном, брат и сестра Одинцовы, причем нахохлившийся Николенька имел такой вид, словно его волокли сюда на аркане, а он упирался изо всех сил.

Лидочка порхала среди гостей, как бабочка, ее мать расточала всем комплименты, не переставая строго следить за порядком и одновременно давать указания прислуге. С опозданием, чтобы дать почувствовать свою значимость, явились фабрикант Селиванов и его супруга, сверкающая драгоценностями. Причем разговаривавшие о возвышенных материях Нинель и Любовь Сергеевна, завидев украшения гостьи, поджали губы и обменялись красноречивым взглядом, полным неприязни к вновь прибывшей гостье.

Однако не прошло и пяти минут, и о госпоже Селивановой все забыли напрочь, потому что в гостиной появилась баронесса Корф в сопровождении своего дядюшки. На Амалии не было кричащих драгоценностей, но платье цвета малахита, черная бархотка с изумрудной подвеской и бриллиантовые заколки в светлых волосах образовывали вместе с их хозяйкой живое произведение искусства, насколько им вообще может быть прекрасная женщина в безу-пречном обрамлении, роль которого играют наряд и украшения. Следует отдать должное и дядюшке Казимиру – почувствовав, что его спутница стала центром всеобщего внимания, он тотчас же как-то незаметно отодвинулся в тень и смирился со своей ролью второстепенного элемента, навроде брошки на платье его племянницы. Хозяин дома, вспомнив, что Амалия незнакома с большинством присутствующих, стал представлять гостей баронессе. Она слушала Павла Антоновича, рассеянно играя веером из перьев, и в ее глазах Волину порой чудились отблески того же странного пламени, которое он впервые уловил там, в саду, за белой стеной с алым плющом. Нет, она не была ни высокомерной, ни неприятной; но доктору почему-то казалось, что ей приходится делать усилие над собой, чтобы казаться сердечной и любезной.

«Зачем вообще она пришла сюда? – думал Волин. – Из-за Колозина? Но она почти не обратила на него внимания… Или она приняла приглашение на вечер просто от скуки и отчасти – чтобы развлечь дядюшку, который, должно быть, иногда становится невыносим?»

От доктора не укрылось, что почти все женщины, за исключением Лидочки и генеральши, поглядывают на баронессу с плохо скрытой враждебностью. Лидочка, судя по всему, была очарована, как может быть очарован ребенок в сказке появлением феи; что касается Анны Тимофеевны, то в ее отношении чувствовалась теплота и вместе с тем что-то еще, нечто, напоминающее смутное беспокойство. «Но так и должно быть, – сказал себе Волин, – ведь от баронессы Корф зависит благополучие генеральши и ее сына». Что касается присутствующих мужчин, то их отношение к баронессе было прямо противоположно отношению женщин. Николенька, забыв о притащившем его аркане и о том, что сестра привела его на вечер чуть ли не силой, острил и нагромождал каламбуры в расчете на улыбку баронессы; хозяин дома впервые за многие годы забыл о России и русском народе; Селиванов покусывал изнутри нижнюю губу и хмуро думал, что, сколько ни одевай его жену, она все равно будет выглядеть как старая калоша; Сашенька и Дмитрий Колозин не могли глаз оторвать от Амалии; Федор Меркулов держался скованно, но Волин не сомневался, что и ему баронесса очень нравится, просто он отвык от высшего общества и не нашел случая привлечь к себе внимание гостьи. Единственным, на кого обаяние Амалии никак не подействовало, казался англичанин. Он смотрел на нее с невозмутимым видом – точно так же, как смотрел бы, к примеру, на тарелку с овсянкой, и хотя Волина это ни в малейшей мере не касалось, он отчего-то почувствовал себя задетым. Когда мы восхищаемся чем-то, нам приятно, если наше восхищение разделяют, и неприятно, если кто-то противопоставляет ему свой скептицизм. Но тут из прихожей послышались сердитые голоса, и доктор машинально повернул голову к дверям.

В следующее мгновение они распахнулись, и на пороге показалась странная пара: одетая в дешевенький тулупчик рыжая востроносая женщина лет сорока пяти, за которой следовал унылый человечек с тараканьими усами, судя по выправке и виду – отставной унтер-офицер. Он часто и встревоженно моргал, оглядывая приодетых гостей и богатую усадебную обстановку. Складки жира над его короткой пухлой шеей походили на брыли. Что касается его спутницы, то она, наоборот, казалась жилистой, энергичной и каждой своей клеточкой источала неприязнь по отношению к тем, кто находится в гостиной.

Первой опомнилась хозяйка дома.

– Что вам угодно? – спросила она высоким неприятным голосом. – Вы из газеты? Но мы сегодня не ожидали репортеров…

– Из газеты, как же! – вызывающе ответила странная женщина, покрепче стискивая сумочку, которую она держала в руках. – Я хочу этому подлецу в глаза посмотреть, вот что! Как вас земля носит, а? – обратилась она к Снегиреву. – А еще почтенный человек называется! Писатель!

Тут Сашенька почувствовал, что пора вмешаться, и решительно выступил вперед.

– Простите, сударыня… Кажется, я имел честь видеть вас прежде, но не припоминаю…

– Да Печка я, Печка! – взвизгнула баба. – Василиса Матвеевна, вот как меня зовут! А это мой муж Терентий Емельянович, штабс-капитан… в отставке…

Ее спутник изобразил нечто вроде поклона, одновременно дергая супругу за рукав, чтобы призвать ее к порядку. Однако Василиса только отмахнулась.

– Это сестра жертвы, – пояснил Сашенька, обращаясь не только к отцу, но и к гостям, которые переглядывались с недоумением. – Той… той женщины, которую убили.

– Верно, убили! – провизжала Василиса. – А кто убил? Да вот этот и убил! – Она выбросила вперед руку и обличающим перстом указала на Дмитрия Колозина, который не знал, куда ему деться. – Что ховаешься в уголочке, а? Прячешься? От Бога не спрячешься, он все видит! Изверг! Убийца! Душегуб! За что ты Ванечку зарезал, а? Бедного моего племянника… Такой ведь хороший был мальчонка, такой смышленый! И сестру его убил, хотя она еще в колыбельке лежала! Будь ты проклят, убийца!

– Сударыня, – пробормотал студент, теряясь, – ну что вы, ей-богу… Ведь и суд признал, что это неправда, я никого не убивал…

– Ты их убил! – кричала Василиса, не слушая его, – ты, ты это сделал, больше некому! И гнил бы ты сейчас в тюрьме или в Сибири, если бы не он! – Она повернулась, тыча пальцем в ошеломленного Снегирева. – Вот, полюбуйтесь! Радуешься, мерзавец? Четырех человек убили… Сестру мою, ее мужа, двух детей маленьких, а ты заступаться, да? Так вот тебе, заступник!

И она плюнула в лицо Снегиреву, но плевок не долетел и повис на холеной бороде хозяина дома.

– Боже мой, – кричала хозяйка, – Наденька, зови слуг! Егор, Никита, сюда, скорее! Она сумасшедшая!

Рванувшись вперед, Василиса замахнулась сумочкой, чтобы огреть Снегирева по голове, но тут с ней что-то случилось, она рухнула на пол и стала биться в корчах. Из ее рта текла пена.

– У нее эпилептический припадок! – крикнул Волин, бросаясь к ней. – Ольга Ивановна… хотя нет, у вас сил не хватит… Вы, сударь, помогите мне! – Он обернулся к штабс-капитану. – Будете делать что я скажу, понятно? А вы, дамы и господа, отойдите, прошу вас! Человек тяжело болен… Необходимо оказать помощь, иначе последствия могут быть самыми плачевными!

Глава 10

Вечер, ночь и утро

Как решительно всем известно, скандалы делятся на две категории:

первая – скандалы, в центре которых оказываемся мы сами,

и вторая – скандалы, затрагивающие других людей.

С первой категорией все ясно: в ней нет ничего хорошего, за исключением тех случаев, когда человек скандалами привлекает к себе внимание и продвигает свою карьеру. Но тут необходимы чутье, такт, мера, умение чувствовать момент и тысяча других качеств, без которых профессиональный скандалист быстро сдуется и вернется туда, откуда он вышел, – на помойку жизни. И тогда уже никакой скандал ему не поможет.

Что касается второй категории, то, если вы стали зрителем скандала, некоторые рекомендуют наслаждаться им, как представлением. Есть также мнение, что скандалы вредны для общества и, коль скоро нечто подобное происходит на ваших глазах, ваш долг – растащить скандалистов и погасить конфликт любой ценой. Однако я все же советую подумать о пути номер один, по той простой причине, что зрителю ничего не грозит, в то время как человек, ввязывающийся в скандал даже с самыми благими намерениями, становится его участником, а никакой участник не застрахован от травм и телесных повреждений, вплоть до самых тяжелых.

Скандал, произошедший в доме Снегирева, произвел на присутствующих особенно гнетущее впечатление. Слишком уж резким получился переход от блистательной баронессы Корф к не понять откуда взявшейся базарной бабе, плюющей в лицо интеллигентам и дерущейся сумочками. Если бы слуги вывели Василису Печку и ее мужа из дома, скандал, по крайней мере, получил бы свое логическое завершение, и зрители были бы удовлетворены, а так вышло, что ворвалась, смутила покой и нахамила тяжело больная женщина, с которой и взять-то нечего. Во время припадка она потеряла сознание и теперь, несмотря на усилия доктора Волина, не приходила в себя.

– Часто с ней такое бывает? – спросил Георгий Арсеньевич у отставного штабс-капитана, который с отчаянием на лице стоял на коленях возле тела своей жены.

– Бывает? – тупо переспросил штабс-капитан. – Конечно, сударь, бывает… В последнее время еще чаще, чем раньше…

Дмитрий Колозин обернулся к Снегиреву:

– Павел Антонович, это ужасное недоразумение… Я видел эту женщину на суде, где она распространяла обо мне чудовищные небылицы, но я понятия не имел, что она проследует за мной и сюда…

– Голубчик, вы ни в чем не виноваты, – сказал хозяин дома, успокаивающе похлопав его по плечу. – Раздражительная женщина, явно она не здорова… Выбросьте этот эпизод из головы.

Он увидел, как сверкают глаза у его жены, как раздуваются ее маленькие ноздри, и смешался.

– Я не хочу, чтобы эта особа находилась в нашем доме, – зло отчеканила госпожа Снегирева.

– Леночка, дружочек, – пробормотал Павел Антонович, – но ведь ей плохо…

– Она плюнула тебе в лицо, хотела тебя ударить, а что, если бы она решила тебя убить? – Леночка картинно сложила руки. – Мало ли, что может прийти ей в голову…

Ее слова услышал штабс-капитан.

– Моя Василиса не убийца! – сердито бросил он. – Не то что некоторые, – он покосился на Колозина, – кого вы принимаете под своим кровом…

– Полно вам, милостивый государь, – сказал фабрикант со скучающей гримасой. – Господин Колозин оправдан судом, и у властей к нему нет никаких претензий. Что касается вас, уважаемый, то ни вас, ни вашу жену сюда никто не приглашал… И я совершенно разделяю мнение Елены Владимировны, что тут вам совершенно делать нечего.

– Ворвались к приличным людям, устроили совершенно безобразную сцену… – пропыхтела Нинель.

– И не говорите! – горячо поддержала ее Любовь Сергеевна.

Волин поднялся на ноги. Он почти физически чувствовал, как в гостиной сгустилась атмосфера всеобщего недоброго чувства. Есть люди, которые не вызывают сострадания, что бы с ними ни происходило, и, судя по всему, рыжая веснушчатая женщина со смешной фамилией «Печка» и ее муж-подкаблучник относились именно к этой категории. Какие бы трения ни были между гостями Снегирева и его родными в прошлом, сейчас почти все они объединились в своей неприязни к жене штабс-капитана. Даже невозмутимый Бэрли, судя по его плотно сжатым губам, и тот присоединился к всеобщему неодобрению. Поглядев на Амалию, Волин увидел на ее лице странное, отрешенное выражение, но приписал его тому, что баронесса Корф была слишком хорошо воспитана, чтобы выражать свою неприязнь более откровенно.

– Как вы добрались сюда? – спросил Волин у штабс-капитана.

– От станции нас довез какой-то крестьянин.

– Он еще здесь?

– Нет, он сказал, что торопится к себе и не может нас ждать.

– Эту женщину нужно доставить в больницу, – пояснил Георгий Арсеньевич, поворачиваясь к гостям.

– Так везите же! – вырвалось у генеральши.

Штабс-капитан умоляюще посмотрел на Федора Меркулова, безошибочно распознав в нем бывшего офицера, но, хотя военные обычно поддерживают друг друга, тот только покачал головой и отвернулся.

– Хорошо, я отвезу ее, – решился Волин. Штабс-капитан встрепенулся.

– Я поеду с вами! Я не оставлю ее!

– Не имею возражений, – устало ответил доктор.

Вечер был безнадежно испорчен. Вместо того, чтобы сидеть за одним столом с баронессой Корф, дышать ее духами и смотреть, как переливаются золотом ее волосы в свете ламп, ему придется возиться с больной Печкой, заполнять бумаги, а если она, не дай бог, преставится, то и вообще хлопот не оберешься…

Вызванные хозяйкой дома слуги подняли бесчувственную женщину и понесли, штабс-капитан метался вокруг них и пытался им помогать, но в результате только мешал. Кто-то должен был пошире раскрыть двери, чтобы удобнее было нести тело, и Сашенька поспешил сделать это, но по его лицу Георгий Арсеньевич видел, что вовсе не желание помочь движет молодым человеком, а все то же стремление как можно скорее избавиться от скандалистки и забыть, что она вообще существует на свете. Уходя, Волин расслышал, как Бэрли с ученым видом спрашивает у хозяина дома:

– А у вас имеется… как это сказать… наказание за самовольное проникновение в чужая собственность?

– Разумеется, есть, – ответила за отца Наденька, – но эта женщина явно больна, и зачем папе вызывать полицию, когда можно обойтись врачом…

Василису Печку кое-как пристроили в шарабан, причем голова ее свешивалась вниз, как у мертвой. Начал сыпать мелкий колючий снег.

– Подождите! Георгий Арсеньевич, подождите!

Волин обернулся и увидел, как Ольга Ивановна, даже не надев пальто, сбежала с крыльца.

– Я могу поехать с вами… Я ведь нужна вам?

– Ольга Ивановна, я не имею права лишать вас такого прекрасного вечера, – серьезно произнес доктор. – И в шарабане мы все не поместимся… Приезжайте, когда вечер закончится, я пришлю за вами Пахома, он вас подождет.

Но его слова не обманули Ольгу Ивановну – она поняла, что ее присутствие доктору неприятно, он заметил отвращение, с каким она смотрела там, в гостиной, на Василису и ее никчемного мужа, и теперь Волин осуждает ее за это. Из ее рта вырывался пар, но Ольга Ивановна даже не чувствовала, как ей холодно.

– Как скажете, доктор, – стараясь говорить как можно более ехидно, промолвила она.

Георгий Арсеньевич посмотрел на ее несчастные глаза и смягчился.

– Идите в дом, Ольга Ивановна… Вы простудитесь, не нужно этого. Идите, не стойте тут на ветру.

У нее отлегло от сердца, она подумала, что доктор все-таки заботится о ней… Но Волин уже забрался в шарабан, и думал он только о том, что ему делать, если больная в ближайшее время не придет в себя.

– Она ведь не умрет? – умоляюще спросил штабс-капитан. Складки жира на его шее и те обвисли от горя.

– Будем надеяться, что нет, – хмуро ответил Волин. – И зачем вы сюда приехали!

Он все еще переживал из-за испорченного вечера, но штабс-капитан понял его по-своему.

– Поверьте, доктор, я ведь тоже говорил ей: зачем? – зашептал он. – Говорил, все равно ничего хорошего из этого не получится… А она как удила закусила: хочу, мол, в глаза бесстыжие ему поглядеть, подлецу этому!

Терентий Емельянович судорожно всхлипнул и закрыл глаза рукой. От него пахло потом, дешевым табаком и горем – смесь, которую даже более спокойному человеку, чем Волин, было нелегко вынести. Но тут до мужчин донесся слабый стон, и Василиса приподняла голову.

– Где я… Что это со мной? Терентий…

– Василиса!

Он обрушил на жену поток слов. «Как же она его испугала!» Говорил он, не надо им было сюда приезжать…

– Куда? – изумилась его жена.

– Позвольте, – вмешался доктор. – Скажите, сударыня, вы что, ничего не помните?

– Я не знаю… Все как в тумане… я…

Не закончив фразу, она снова потеряла сознание.

– Господи боже мой! – простонал штабс-капитан. – Ведь я же знал, ничего хорошего из нашей поездки не выйдет! Говорил я ей…

И в последующие несколько минут он на разные лады пережевывал эту мысль, не слушая никаких увещеваний. Легко вообразить состояние Волина, который схватывал смысл с первого раза и терпеть не мог, когда ему что-то повторяли.

В больнице Василиса Печка пришла в себя, и речь ее сделалась более осмысленной, но доктору не нравилось, что больная выглядела вялой и слабой, отвечала с заминкой и вообще мало чем напоминала ту склочную злобную бабу, которая совсем недавно устроила скандал в снегиревской гостиной. При одном упоминании об убийстве, жертвой которого стала ее старшая сестра, Василиса начинала плакать и метаться на постели, и Волин был вынужден дать пациентке успокоительное.

– Вам есть где остановиться? – спросил он у мужа.

Терентий Емельянович всполошился.

– Доктор, куда ж я пойду, когда она здесь? Я возле нее посижу, вдруг ей помощь понадобится или что еще…

– Для этого есть сиделки, – буркнул Георгий Арсеньевич.

– А если сиделка уснет? И потом, зачем им ради нас тревожиться?.. Я тихо буду сидеть… Слово чести, доктор, миленький, я никому мешать не буду! Мне бы только убедиться, что с ней все хорошо…

Волин посмотрел на его тараканьи усы, на полные мольбы глаза, на подрагивающие брыли и, не удержавшись, спросил:

– Вы ее очень любите, не так ли?

– Она жена моя, – как-то очень просто и естественно ответил Печка, даже не удивившись такому вопросу. – Как же мне ее не любить?

Обернувшись к больной, Георгий Арсеньевич увидел, что она закрыла глаза и задремала. Тонкие губы ее после приступа были сероватого цвета, жилка на виске беспокойно подрагивала.

– Ладно, можете оставаться, – проворчал доктор. – Полагаю, утром вашей жене станет лучше. Припадок был очень сильный.

Он заглянул еще к нескольким пациентам, поговорил с сиделками и отправился в свой домик, где Феврония Никитична суетилась, зажигая лампы. Она уже узнала обо всем от Пахома и была не прочь обсудить эту тему с Волиным, но в его лице было нечто такое, что заставило ее воздержаться от вопросов.

Когда служанка ушла, доктор посмотрел в окно и увидел, что снег прекратился. По правде говоря, Георгию Арсеньевичу ужасно хотелось вернуться в дом Снегиревых, но он сознавал, что будет выглядеть странно. Кроме того, Пахом уже уехал за Ольгой Ивановной.

Презирая себя и свое малодушие, доктор разделся и лег в постель, но посреди ночи его подняли: умирал старый больной, Фаддей Ильич, который когда-то был богатым крестьянином, смотрел на всех свысока и имел две семьи, а потом его дети объединились против него, обобрали его и бросили умирать. Волин видел, как старик отошел, и последнее, что тот сумел выдавить из себя перед концом, было:

– Эх, доктор… Как жить-то хочется!

Мертвеца унесли из палаты, чтобы не волновать остальных больных, а Волин поднялся в кабинет, заполнил необходимые бумаги и вернулся было к себе, но заснул не сразу. Когда он открыл глаза, за окном было совсем светло. Волин нащупал возле кровати жилетные часы, которые обычно носил с собой, откинул крышку. Стрелки показывали половину десятого.

– Боже мой, обход!

Он вскочил с постели, заметался, приводя себя в порядок и одеваясь на ходу.

– Ольга Ивановна просила вас не будить, – сказала Феврония Никитична в ответ на упреки доктора. – Сказала, что вам надо отдохнуть.

– С каких это пор…

Волин хотел сказать: «С каких это пор Ольга Ивановна отдает распоряжения в больнице», но вовремя заметил, что медсестра стоит в дверях, и повернулся к ней с раздраженным видом. Феврония Никитична покосилась на покрасневшее от досады лицо доктора, на бледную и решительную Ольгу Ивановну, бочком протиснулась к выходу и была такова.

– Ольга Ивановна, – сухо проговорил доктор, – я очень ценю ваши профессиональные способности, но давайте не будем относиться друг к другу как к детям, которые требуют поблажки или могут спать, сколько им заблагорассудится. По вашей милости я пропустил обход, и что теперь обо мне будет думать персонал?

– Полагаю, то же, что и всегда, – ответила Ольга Ивановна. – Люди здесь очень высокого мнения о вас, потому что видят, как вы много трудитесь. – Она замялась. – Я подумала, что небольшой отдых вам не помешает, потому что ночью, когда этот бедолага умер, у вас сделалось такое лицо…

– Вы преувеличиваете мою чувствительность, Ольга Ивановна, – сказал доктор с неудовольст-вием.

– Я надеюсь, вы успеете позавтракать, – добавила его собеседница. – То, что случилось, просто ужасно, но вам придется туда поехать.

Волин нахмурился.

– Случилось? О чем вы говорите, Ольга Ивановна?

Не прошло и четверти часа, как доктор выскочил из экипажа возле усадьбы Одинцовых. Из дома навстречу ему выбежала Евгения.

– Георгий Арсеньевич, слава богу, что вы здесь! Приехал следователь… и он допрашивает Николеньку, представляете?

– Это он нашел тело? – быстро спросил доктор. Евгения залилась слезами.

– Не он! Фруфрик нашел! Мы утром хватились, что его нигде нет… Пошли искать… Брат первый услышал, как Фруфрик жалобно мяукает в кустах… Николенька пошел туда, увидел тело, закричал мне, чтобы я не подходила… – Она вцепилась обеими руками в шинель доктора. – Почему они его допрашивают? Мне кажется, Георгий Арсеньевич, это неспроста… Они его подозревают!

Но тут из дома вышел щеголеватый молодой человек с тонкими черными усиками, которого доктор сразу же узнал, потому что пересекался с ним раньше. Это был следователь Михаил Яковлевич Порошин.

– Георгий Арсеньевич, мы вас ждали… Прошу за мной. А вам, сударыня, лучше вернуться в дом… Ваш брат вас ждет.

– Вы уже закончили допрос? – спросила Евгения.

Порошин усмехнулся.

– Какой допрос, сударыня, бог с вами… Просто разговор о том, что он знает об убитом, что думает о преступлении… Обычная формальность. – Следователь повернулся к Волину. – Идемте, доктор.

Сад Одинцовых был засыпан снегом, и по многочисленным следам можно было сделать заключение, что утром тут побывало большое количество самых разных людей. Следователь привел Волина к кустам боярышника, за которыми лежало тело, накрытое рогожей. Подняв ее, доктор увидел Дмитрия Колозина. Студент был мертв как минимум несколько часов.

Глава 11

Страх

Враг был большой и мягкий, и в него приятно было вонзать когти. Фруфрик прыгнул на клубок, но не рассчитал сил, и клубок покатился по полу, разматывая нить. Фруфрик оскорбленно мяукнул и снова бросился на клубок. Обычно Евгения, видя, что творит котенок с нитками, не могла удержаться от смеха; но теперь она даже не смотрела, чем занимается ее любимец.

В дверях показался Николенька. На пороге он немного замешкался, словно сомневался, стоит ему входить или нет, и Евгения машинально отметила, что это было что-то новое. Обычно Николенька входил широкими шагами, бросал какую-нибудь шутку или замечание, и от него веяло спокойным оптимизмом и уверенностью, что все будет хорошо – уверенностью, которая больше всего поддерживала Евгению в ее нелегкой жизни. А теперь он медлил на пороге, как чужой, и лицо у него было чужое – сконфуженное, если не виноватое.

– Они все еще в саду? – спросила она, просто чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Да, доктор осматривает тело, а следователь что-то у него спрашивает.

– Почему?

Она хотела спросить: «Почему Колозин оказался в нашем саду?», но у нее не хватило сил закончить фразу, и брат ответил на совсем другой вопрос.

– Наверное, потому что он доктор, – пожал плечами Николенька, падая в кресло. – Причина смерти и всякое такое. Хотя я сразу же понял причину, как только перевернул тело. Его застрелили, выстрелом сзади в голову.

– Тебе не надо было трогать тело, – проговорила Евгения, чуть не плача. – Во всех уголовных романах[7] об этом пишут.

– Ты забыла, я их не читаю? – рассердился Николенька. – Я спускаюсь в свой собственный, между прочим, сад, ищу своего собственного котенка, нахожу его следы, иду по ним, и нате вам – ни с того ни с сего вижу человека, который лежит без движения, присыпанный снегом. – Евгения содрогнулась. – Фруфрик пищал возле него, сводя меня с ума. Не знаю, почему мне показалось, что Колозин еще жив и можно что-то сделать. Я приподнял его и увидел сзади на волосах кровь, а под волосами – маленькую такую дырочку. Тут появилась ты и закричала не своим голосом…

– Я испугалась! – крикнула Евгения, теряя самообладание. – Ты бы тоже испугался… Только вчера мы видели его у Павла Антоновича, он казался очень оживленным и даже надерзил баронессе Корф… А сегодня он труп, понимаешь, не человек, а труп! – Она подалась вперед, в глазах ее блестели слезы. – Николенька, я ничего не понимаю! Скажи, ну пожалуйста, что он делал у нас в саду?

– Откуда мне знать? – раздраженно спросил ее брат.

– Но почему у нас, почему именно мы? Николенька…

– Женечка, ей-богу, я знаю не больше твоего… Если он ехал на станцию, она совсем в другой стороне. И потом, куда тогда делись кучер, и экипаж, и лошади?

Евгения шмыгнула носом и достала носовой платок.

– Николенька… А он не мог прийти, чтобы повидаться с тобой?

Нет, она не ошиблась: брат действительно на-прягся.

– Зачем я ему?

– Ну, затем, что ты знал его в Петербурге.

– Господи, Женечка, да мало ли кто его знал… Мы ведь не были друзьями! Так, шапочные знакомые…

– Николенька, скажи: почему ты не хотел идти на вечер к Снегиревым?

Брат надулся и откинулся на спинку кресла, положив одну ногу плашмя на колено другой.

– Потому что думал, что там будет скучно, – с вызовом произнес он.

Евгения отвернулась.

– Ты не хотел с ним встречаться, – тихо сказала она.

– Женечка, что за фантазии… При чем тут Колозин? Я просто был не в настроении…

– А ведь он тоже был не рад тебя видеть, – продолжала Евгения, отводя со лба непокорную светлую прядь. – Когда он заметил тебя, то перестал улыбаться, хотя до того казался таким веселым… Николенька, скажи мне правду: это не ты?

– Женечка, о чем ты?

– Николенька, ты ведь не убивал его? Я не знаю, что со мной будет, я этого не переживу…

Брат вскочил на ноги, схватился за голову и сделал несколько шагов по комнате.

– Да что же это такое… Везде, где он появляется, даже после смерти… – Николенька осекся и не закончил фразу, видя, с какой мольбой сестра смотрит на него. – Ну, вот что. Я не знаю, что ты вообразила, но я не убивал его и не имею никакого отношения к его убийству. И я не имею ни малейшего понятия, как он оказался в нашем саду! – с ожесточением закончил он.

– Почему же следователь допрашивал тебя так долго?

– Вовсе нет! Мы говорили минут пять…

– Двенадцать минут, я засекала время! О чем он мог говорить с тобой двенадцать минут? Да еще попросил меня удалиться из комнаты!

– Он расспрашивал меня, как я нашел тело, со всеми подробностями. А тебя попросил уйти, чтобы ты не мешала ему работать. Свидетелей всегда допрашивают с глазу на глаз.

– Допрашивают не свидетелей, а преступников! А свидетели дают показания…

– Не знаю, что ты вбила себе в голову, – сказал Николенька после непродолжительного молчания. – Но я не преступник. Впрочем, кажется, я уже говорил об этом…

– Николенька, мне страшно, – сказала Евгения, зябко ежась, хотя в комнате было жарко. – Мне просто очень-очень страшно. Прости меня.

– Ничего, я даже польщен, – пробормотал брат, двигая кочергой поленья в очаге. – Разное бывало в жизни, но пока никто еще не принимал меня за убийцу.

Он пересел в другое кресло, поближе к огню, и посадил Фруфрика себе на колени.

– Когда же ты у нас научишься ловить мышей, а? – спросил Николенька, гладя котенка. – А то наша кошка стала совсем старой…

– Как ты думаешь, кто его убил? – спросила Евгения.

– Откуда мне знать? – ответил ее брат уже с раздражением. – Но раз уж его убили, должна быть какая-то причина. Как, по-твоему, у кого была самая серьезная причина?

И тут Евгения почувствовала, как у нее отлегло от сердца.

– До чего же я бестолковая! Ну конечно же… Эти… как их… Сверчок… нет… Печка, да? А он к тому же военный…

– Человек, привычный к оружию, – кивнул Николенька. – Думаю, это он убил Колозина.

– Как это ужасно, – проговорила Евгения больным голосом. – Человека обвинили в том, чего он не совершал, после долгих мытарств оправдали… и сразу же после суда его убивают… Но я одного не понимаю – при чем тут наш сад? Что Колозин мог здесь делать? И ведь он слышал угрозы этой эпилептички… Что же он не поостерегся?

– Его сзади застрелили, – напомнил Николенька, морщась. – Как уж тут остеречься-то…

– Нет, я все же не понимаю… – бормотала Евгения, нервно сжимая и разжимая пальцы. – Вот ты говоришь, что его застрелили. Но у меня чуткий сон, эти кусты не так далеко от моих окон, а между тем я ничего не слышала… Звук выстрела, понимаешь? Я его не слышала…

– Я об этом не подумал, – признался Николенька. – Кстати, я ведь тоже ничего не слышал…

Брат и сестра переглянулись.

– А что, если его убили не здесь? – проговорила Евгения, волнуясь.

– И привезли к нам, чтобы нас заподозрили в убийстве? Мило…

Он заметил, что сестра задумалась, и тяжело вздохнул. «Ну, сейчас пойдут гипотезы, одна другой невероятнее… Кто из знакомых настолько нас не любит, что мог подбросить труп… Нинель, к примеру… А что? Всегда ждешь каких-нибудь пакостей от того, кто тебе неприятен…»

– Его убили в доме Снегирева, – наконец произнесла Евгения. Ее брат аж подскочил на месте.

– Я смотрю, чтение уголовных романов даром не проходит… Откуда такие выводы?

– Снег, – почти беззвучно промолвила его сестра. – Ты же сам сказал, что труп был присыпан снегом… Вокруг не было никаких следов, кроме твоих, моих и еще Фруфрика… Вчера вечером шел мелкий снег, но, когда мы возвращались домой, он прекратился. Когда я ложилась спать, снег тоже не шел… А утром все было уже белым-бело, значит, снег шел ночью и утром. Ты понимаешь? Колозин пролежал там несколько часов, наверное… А нашли мы его в начале девятого утра…

– Он действительно был совсем холодный, когда я до него дотронулся, – нехотя признался Николенька. – Ты думаешь, что…

– Его принесли к нам в сад, и снег успел засыпать все следы, которые оставил убийца, – продолжала Евгения. – Когда Колозин был убит? Получается, ночью или ранним утром… Вчера он остался ночевать в доме Павла Антоновича. Ночь или раннее утро поздней осенью – не то время, когда городской житель станет выходить из дома… Хотя я допускаю, он мог пойти куда-то даже ночью… Если, например, речь шла о встрече с человеком, которого он хорошо знал…

– Идти куда-то ночью в незнакомой местности? – фыркнул Николенька. – Не знаю, может быть, герои уголовных романов так и делают, но в жизни… Хотя…

– Что? – спросила Евгения, увидев, как изменилось выражение его лица.

– Ничего, – угрюмо ответил ее брат. – Просто я вспомнил, что Колозин мог не спать до трех утра, а иногда и до четырех… Он сам мне говорил.

– Тогда, может быть, он вышел из дома из-за бессонницы, преступник подстерег его, убил и привез тело к нам, чтобы замести следы, – сказала Евгения.

– Тогда возникает другая проблема – откуда убийца знал, что Колозин может выйти из дома, – заметил Николенька. – Кроме того, у Снегиревых есть собаки, почему они не залаяли и не разбудили весь дом?

– Потому что Павел Антонович, как и мы, считает, что нехорошо держать животных на холоде, и сейчас собаки живут в доме, – напомнила Евгения. – Они спали, Колозин вышел, а муж той женщины следил за домом… И застрелил его.

– И никто в доме ничего не услышал, – проворчал Николенька. – А штабс-капитан вместо того, чтобы просто сбежать, зачем-то потащил тело к нам в сад.

– Я просто выдвигаю теории, а доказательства пусть ищет следователь, – сердито произнесла Евгения. – И потом, откуда мы знаем, что убийца непременно штабс-капитан? Колозин вчера наговорил дерзостей баронессе Корф… Ты помнишь, какие у нее были глаза? Если хочешь знать мое мнение, эта женщина умеет ненавидеть…

– Ничего ты, Женечка, не понимаешь, – вздохнул Николенька, гладя котенка. – Колозин просто из кожи вон лез, чтобы привлечь ее внимание, а ей до него не было никакого дела. Она строила глазки англичанину, который гостит у Снегирева.

– Это ты, Николенька, ничего не понимаешь, – парировала Евгения, задетая за живое. – Чтобы такая женщина, как баронесса Корф, могла увлечься этим филином… Да никогда в жизни! Уверена, тебе показалось…

Николенька мог много чего рассказать о тех, кто с легкостью подозревает красивую женщину в убийстве, но горячо защищает ее, когда речь идет о неподходящем поклоннике, однако он предпочел наслаждаться своей наблюдательностью молча и, улыбаясь, взъерошил шерстку котенку, который пытался вскарабкаться ему на плечо.

– Вообще, чем больше я думаю об этом преступлении, тем меньше понимаю, – призналась Евгения. – Наверное, я перегнула палку, когда сказала, что баронесса Корф могла убить Колозина… Она обычная светская женщина, если не считать внешности, конечно… И этот штабс-капитан, который дергал свою жену за рукав, чтобы ее утихомирить, и был явно не рад, что приехал сюда… Не очень-то и он похож на убийцу, по правде говоря… – Она встряхнулась. – Впрочем, пусть следователь разбирается, это его работа. Конечно, я расскажу ему, что снег успел засыпать следы и что мы не слышали никакого выстрела… Ведь чем быстрее он отыщет убийцу, тем лучше.

– Разумеется, – рассеянно пробормотал Николенька, снимая котенка, который упорно карабкался по его груди, и сажая его на пол.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать? – не удержалась Евгения.

– Я? Нет, ничего.

– Прекрасно, – заключила сестра, поднимаясь с места. – Тогда я пойду искать господина Порошина.

Глава 12

В больнице

Палата, в которую доктор Волин определил незваную гостью Снегирева, находилась на втором этаже, в самой дальней части крыла. Помещение было маленькое и узкое, как пенал. Здесь стояли всего две кровати, которые были короче, чем кровати обычных больных. В эту палату чаще всего помещали детей, страдающих опасными заразными заболеваниями, но в то время, о котором идет речь, никаких эпидемий в уезде не было, и помещение пустовало до тех пор, пока в нем не появились штабс-капитан и его супруга.

После ухода Волина Терентий Емельянович, не чуя под собой ног, опустился на свободную кровать и долго-долго смотрел в лицо своей спящей жены. Еще до того, как ей дали успокоительное, по настоянию доктора, Василиса переоделась в больничную одежду, придававшую ей полуфантастический вид и наводившую на мысли не то об осужденной, не то о нищенке. Ее тулуп, платье и дырявые поношенные чулки грудой лежали на деревянном стуле, стоявшем возле стены, и всякий раз, когда взор отставного штабс-капитана падал на эти чулки, ему хотелось плакать. Чулки словно символизировали всю их жизнь, далекую от тонких материй, которую они латали и чинили в безуспешной попытке выкроить из нее что-то более-менее пристойное. Супруги Печка знали о себе, что они не птицы высокого полета и никогда ими не станут, и нельзя сказать, чтобы их это особо печалило. По-настоящему их задевало только одно: что у них не было детей. Много, много было пролито слез, пока Василиса не смирилась и не обратила всю свою нерастраченную любовь на племянников, детей своей родной сестры. И оттого она оказалась вдвойне не готова к тому ужасу, который неожиданно обрушился на нее.

Убийство, зверское, бессмысленное, квартира сестры, залитая кровью, полицейские формальности, допросы, похороны, на которые собрались все знакомые и знакомые знакомых, и каждый подходил и выражал Василисе и ее мужу свое сочувствие – все промелькнуло перед внутренним взором отставного штабс-капитана, как один непрекращающийся кошмар, который хочется поскорее забыть. Но то, что случилось, относилось к разряду происшествий, которые не получится забыть – до самого последнего вздоха.

Терентий Емельянович немного знал Колозина и несколько раз беседовал с ним о каких-то мелочах. После убийства отставной штабс-капитан истерзал себе всю душу, пытаясь нащупать в своих воспоминаниях нечто, подобие следа, хотя бы намек на то, что все завершится так страшно и жестоко, что студент разрушит их с Василисой жизнь до основания. Но Колозин всегда вел себя как самый обычный человек, а когда его задержали, на допросах он держался на удивление спокойно и ничем не показал, что он действительно виновен.

Оттого отставной штабс-капитан и терзался сомнениями. Он не был уверен, что Дмитрий Колозин убийца, однако Василиса, знавшая от сестры о ее разногласиях с жильцом, ни минуты в этом не сомневалась. Совершенно ни от кого не таясь, она кровожадно радовалась, что проклятый студент, убивший ее сестру, мужа сестры и их двух детей, получит по заслугам. Но тут в дело вмешался Павел Антонович Снегирев, и внезапно выяснилось, что дело-то шито белыми нитками. Ну, ссорился Колозин с сестрой Василисы, ну, не платил за квартиру, но орудие убийства не найдено, пропавшие из квартиры жертвы вещи не обнаружены, и вообще доказательств убийства у следствия никаких нет, если не считать показаний соседки-алкоголички, которая видела, как студент выходил из квартиры. Обвинению очень хотелось верить, что выходил как раз после преступления, что день и время события соответствовали версии о том, что Колозин виновен, но защита сразу же обратила внимание на то, что свидетельница путает даты, она не раз ругалась в прошлом с обвиняемым и вообще ее словам веры нет. Что же касается того факта, что у Колозина не было алиби, так как в момент совершения преступления он просто гулял по улицам, то ведь никому же не возбраняется ходить по Петербургу столько, сколько ему заблагорассудится…

Однако никакие доводы, которых оказалось достаточно для того, чтобы убедить общественное мнение в невиновности Колозина, не могли смягчить Василису. Она упорно продолжала считать, что студент виновен, что ему удалось обвести всех вокруг пальца, он убийца, проклятый душегуб и чудовище, которое хуже любого зверя. А когда она поняла, что Колозин ускользнул от наказания благодаря тому, что обратился за поддержкой к знаменитому Снегиреву, она возненавидела Павла Антоновича едва ли не больше, чем того, кого считала губителем своих близких.

А потом была долгая, мучительная поездка с пересадками в вагонах третьего класса, изумленные лица слуг в имении Снегирева, ужасный скандал, завершившийся припадком, четыре стены, окрашенные в желтый цвет, и кровать с серым одеялом, на которой Василиса заснула, поджав ноги.

Терентий Емельянович вздохнул. Здесь, в полумраке палаты, он бодрствовал не один – вместе с ним было сознание собственного бессилия и еще кое-что, что было еще горше – страдание из-за того, что его жена так изводит себя. Он услышал, как скрипнула дверь, и повернул голову.

– Меня зовут Ольга Ивановна, – тихо сказала женщина, стоявшая на пороге, – я здесь работаю. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне или к сиделкам.

Он пробормотал несколько слов благодарности, но тут Василиса застонала, заворочалась во сне, и он умолк. Ольга Ивановна внимательно посмотрела на его лицо и вышла. Тяжело вздохнув, штабс-капитан сел поглубже на кровати, привалился спиной к стене и сам не заметил, как провалился в беспокойный сон.

Когда он проснулся, то увидел, что жена смотрит на него и легко улыбается.

– Ты… ты… – он хотел продолжить, но не смог закончить фразу.

– Набедокурила я вчера, а, Терентий?

– Да уж!

В дверь заглянула вчерашняя медсестра, Ольга Ивановна. Лицо у нее было хмурое, но почему-то – штабс-капитан не смог бы объяснить, почему – он сразу же уловил, что это была, так сказать, не посторонняя хмурость, а нечто, к чему имели прямое отношение он и Василиса.

«Ишь, какая неприятная», – неодобрительно подумал Терентий Емельянович. Вот вчерашний доктор ему понравился, но он определенно был человек совсем другого склада, чем эта фифа с напряженным лицом.

– Как вы себя чувствуете? – спросила медсестра.

– Благодарствуем, гораздо лучше, – ответила Василиса звонким голосом.

Медсестра метнула на нее странный взгляд и совершенно неожиданно спросила:

– Скажите мне вот что: кто-нибудь из вас выходил из палаты сегодня ночью?

– Зачем? – искренне удивился Терентий Емельянович.

– Ну, мало ли, – туманно ответила неприятная особа. – Вдруг вам так захотелось.

Штабс-капитан и его жена обменялись быстрым взглядом.

– Если вы хотите сказать, что нам тут не место… – начала Василиса дрожащим голосом.

– Нет, – отмахнулась странная медсестра, – я вовсе не о том. Дмитрий Колозин убит.

Терентий Емельянович, который пытался зевнуть, прикрыв рот рукой, застыл на месте. Василиса вытаращила глаза, потом завозилась, приподнимаясь на кровати.

– Как – убит? – пронзительно закричала она, волнуясь. – Что значит убит?

– Убит значит убит, – отрезала Ольга Ивановна, – ничего больше. Так ночью вы не выходили отсюда?

Василиса открыла рот.

– Да кто же его так? Божечки мои! Как это вышло? За что его?.. А почему вы спрашиваете, не выходили ли мы? – внезапно насторожилась она. – Вы что же, думаете, что кто-то из нас…

– Не важно, что я думаю, – сухо ответила Ольга Ивановна. – Будет следствие, и для вашего же блага лучше, если вы не попытаетесь сейчас бежать.

– Бежать? Да вы что? – заверещала Василиса. – Мы здесь останемся… чтобы все разузнать хорошенько! Да я… Я руку пожму тому, кто его убил! Вот!

Она разрумянилась, ее глаза горели так, словно она только что выиграла в лотерею целое состояние, рыжие нечесаные волосы свисали, как у ведьмы.

Ольгу Ивановну покоробило. Она вышла, прикрыв за собой дверь, передала сиделкам указание – ни в коем случае не выпускать этих двоих из больницы, после чего пошла будить доктора.

«А я так хотела, чтобы он отдохнул хоть немного… пока больных мало… Какое у него лицо сделалось тогда ночью… Словно этот противный старик Фаддей Ильич был ему самый близкий и родной человек…»

А пока палата, в которой лежала Василиса Печка, сделалась центром всеобщего притяжения. То и дело в дверь кто-нибудь заглядывал, а самые бесцеремонные еще и навязывались с вопросами, кто именно укокошил студента: муж или жена.

Отставной штабс-капитан бледнел, краснел, шевелил усами, нервно чесал складки жира над шеей и клялся, что он не убивал Дмитрия Колозина, даже пальцем его не тронул. Что касается Василисы, то она с удовольствием включилась в игру и теперь уверяла всех, кто был согласен слушать, что студент умер из-за того, что она ему желала смерти и даже молилась о ней.

Впрочем, едва на пороге показался следователь Порошин, Василиса сразу же сбавила тон и, исподлобья глядя на представителя власти, принялась отвечать на вопросы.

– Имя, сословие, вероисповедание, место жительства…

Однако на главные вопросы Василиса Печка и ее муж твердо ответили «нет»:

Нет, не убивали Колозина.

Нет, ночью никто из них не покидал больницу.

Нет, они понятия не имеют о том, кто мог его убить.

– Вы прибавьте, прибавьте в протокол, – добавила мстительная Василиса, – что не важно, кто его убил, важно, что он получил по заслугам…

Из-за снега дерево за окном казалось совсем белым, и на одной из веток его сидела сова, а может быть, филин. Отставной штабс-капитан посмотрел на него и отвернулся.

Глава 13

Пропавший гость

– А теперь, полагаю, – сказал Павел Антонович, – мы можем поговорить о том, что такое русский характер и чем он отличается от характера других наций.

Постороннему наблюдателю было бы очень легко описать кабинет хозяина дома, в котором сейчас находились Павел Снегирев и Джонатан Бэрли. Просторная комната была заставлена разномастными книжными шкафами, которые тянулись вдоль стен и громоздились даже в простенках между окнами. На корешках красовались надписи на русском, французском, немецком, английском и других языках. Книги царствовали в кабинете безраздельно, и оттого все остальное – бюро и кресло возле окна, небольшой диван, простой камин без всяких украшений, темный ковер на полу – имело вид случайных элементов обстановки, даже несмотря на то, что все они находились в кабинете больше полутора десятков лет. Джонатан Бэрли примостился на диване, устремив внимательный взор на своего собеседника, который расхаживал по комнате, заложив руки за спину.

– Было бы неправильно рассматривать национальный характер в отрыве от исторических условий формирования нации, а также географических условий, в которых она находится, – продолжал Снегирев, поглядывая то на лицо англичанина, то на языки пламени в камине, то на книги в ближайшем шкафу. – Я уже не раз говорил – и продолжаю настаивать – русская нация сложилась в борьбе со всем, что на протяжении веков хотело ее уничтожить. Силы, которые противостояли русскому народу, приходили как с Востока, так и с Запада, и в этом контексте набеги печенегов, монголо-татарское нашествие и война с Наполеоном стоят в одном ряду. Если мы обратимся к географии, то нельзя не констатировать, что лучшие места на земном шаре достались вовсе не нам. Наши зимы холодны и суровы, лето не всегда балует нас теплом, а переходные сезоны утомительно растянуты во времени и влекут массу неудобств. Что можно сказать о человеке, которому мало того что приходится жить в не слишком благоприятных условиях, так еще к нему периодически являются незваные гости, чтобы не дать ему жить в принципе? Конечно, он не будет оптимистом; конечно, он не сможет позволить себе легкомыслия, потому что оно слишком дорого может ему обойтись; и, конечно же, ему придется научиться давать отпор любому, кто попытается его задеть. Отсюда наш русский пессимизм, наша категоричность, о которой я уже говорил, и наша готовность давать воинственный отпор везде и всегда, вплоть до дискуссий о дамской косметике, – готовность, которую многие мои коллеги путают с хамством, но которая по сути таковой не является.

Джонатан Бэрли шевельнулся.

– Вчера за ужином вы упоминали о двойственности русского характера. Что именно вы имели в виду, сэр?

– Попробую объяснить, – оживился Павел Антонович. – Дело в том, дорогой сэр, что у русского характера есть две стороны, и люди, которые не дали себе труда вникнуть в предмет, на этом основании часто упрекают нас в двуличии. В обычной жизни, когда на горизонте нет никаких угроз, русский человек, если можно так выразиться, расслабляется. Вы видите добродушного, беспечного, частенько ленивого мужичка, который довольствуется малым, если судьба не предоставляет ему большего, – но если предоставляет, он не успокоится, пока не исчерпает все ее блага. Эту русскую черту можно хорошо видеть на примере наших людей, которые неожиданно разбогатели и пускаются во все тяжкие, – пояснил Снегирев. – Умение довольствоваться малым, о котором я говорю, некоторые путают со смирением, с какой-то особой русской терпеливостью и прочим. Я же полагаю, это одна из сторон совсем другого качества – внутренней свободы, которая у русских не связана с материальным благосостоянием, с государственным строем и вообще ни с какими внешними признаками. Свобода, о которой я говорю, – еще очень мало изученный предмет. Во всяком случае, это не свобода по типу «плевать я хотел на всех остальных людей», а свобода в стиле «моя душа – моя крепость», если можно так выразиться. У разных людей она будет выражаться по-разному. Один может дойти до стремления стать юродивым, другой ограничится тем, что будет уделять внешнему миру лишь столько внимания, сколько необходимо. При этом со стороны будет казаться, что он полностью включен в деятельность, которая от него требуется обстоятельствами, и ни о чем другом даже не помышляет. Внутренняя свобода, о которой я говорю, порой требует и внешнего соответствия; так вот, когда русский попадает на бескрайний простор, где от горизонта до горизонта – леса, луга, поля, река, он чувствует, что это его, русское, родное, близкое его душе и в то же время близкое всем русским вообще…

Джонатан Бэрли откашлялся.

– Свобода внутри себя – это, конечно, весьма интересный предмет, – осторожно заметил он, – хоть он и вызовет немало споров… Но мы, кажется, начали говорить о том, что у русского характера есть две стороны. Какая же вторая?

– Ах да, – Снегирев слегка поморщился. – Когда кто-то видит русского в условиях мирной жизни – безалаберного, беспечного, где-то даже чрезмерно доверчивого, – посторонний наблюдатель начинает думать, что стоящий перед ним человек слаб и не представляет из себя ничего особенного, а значит, с ним легко будет справиться. Но все дело в том, что русский в условиях мира и русский в условиях войны – это два совершенно разных человека. На войне русский становится совсем другим. Если он решил сражаться, он будет сражаться до конца, жестоко, не щадя ни себя, ни тем более врага – потому что история предыдущих поколений научила его: с врагами договариваться бесполезно, их можно только уничтожать. Если врагу нанесен существенный урон, то даже поражение у нас перестает считаться таковым, и самый яркий пример – то же самое Бородино…

– Вне всяких сомнений, это очень удобно – считать поражение победой, – заметил Бэрли с легкой иронией.

– Ну, вы, англичане, тоже любите утверждать, что Наполеона победили только вы, а усилия России и союзников ничего не значат, – парировал хозяин дома. – Не так ли?

– Я пишу книгу не о Наполеоне, а о вашей стране, – дипломатично напомнил Бэрли.

– Чтобы написать книгу о России, надо пожить тут хотя бы несколько лет, – устало ответил Павел Антонович, садясь в кресло возле бюро. – Простите меня, но недостаточно выучить язык и прочитать в оригинале Пушкина, Достоевского и графа Толстого. А вы приехали сюда на несколько дней и думаете, что вам удастся понять Россию, поговорив со мной и пообщавшись с ограниченным количеством людей… Это невозможно, просто невозможно!

– Боюсь, у меня другая точка зрения на данный вопрос, – усмехнулся Бэрли. – Простите меня, сэр, но необязательно съесть целого барана, чтобы понять вкус баранины. Достаточно и одной котлеты.

Возможно, в намерения почтенного ученого вовсе не входило демонстрировать свою самоуверенность, но в тот момент он выглядел настолько самодовольным, что Павел Антонович, хоть и был по натуре крайне мягким человеком, впервые задумался о том, не совершил ли он ошибку, впустив этого типа в свой дом. Увидев выражение лица хозяина дома, Бэрли решил перевести разговор на другую тему.

– Я видел у вас на столе черновик статьи, и заголовок меня заинтересовал, – промолвил он.

Снегирев повернулся и бросил взгляд на листки, лежащие на бюро.

– Ах да, статья… «Нация и сверхнация». По правде говоря, в ней я некоторым образом подвожу итог моих многолетних размышлений о таком важном предмете, как русская нация.

– Вот как? – молвил Бэрли, учтиво поднимая одну бровь. – И к каким же выводам вы пришли в вашей статье?

– Ну, если быть кратким, то есть нации и есть сверхнации. Сверхнации – это более крупные нации, обладающие, так сказать, большей силой притяжения и не замыкающиеся на себе. Русские – это сверхнация.

Тут, признаться, мистер Бэрли ощутил некоторое волнение – как если бы собеседник ему только что сказал, что англичане – нация второго сорта, хотя Павел Антонович не только не утверждал ничего подобного, но даже и не думал об этом.

– Сверхнации, – с увлечением продолжал Снегирев, – выходят за пределы собственно нации и принимают к себе всех, кто пожелает быть их частью, вне зависимости от происхождения и прочих условий. Поэтому императрица Екатерина – русская, хоть и немка по происхождению, Барклай-де-Толли – русский, хоть и с немецко-шотландскими корнями, и Александр Сергеевич Пушкин – русский поэт, сколько бы абиссинских предков у него ни насчитывалось. Я даже больше скажу: чтобы стать частью сверхнации, не обязательно отказываться от своей принадлежности к другой нации. Человек может считать себя русским и белорусом одновременно, или русским и немцем, или русским и шотландцем. Я не люблю делать прогнозы, но мне представляется, что будущее планеты именно за сверхнациями и, возможно, сверхдержавами. При этом национализм никуда не денется, особенно там, где дело касается малочисленных и исчезающих или, напротив, только переживающих становление наций.

Мистера Бэрли так и подмывало вступить в дискуссию, а для начала дать понять уважаемому собеседнику, что это, конечно, очень удобно – считать себя представителем сверхнации, в то время как есть куда более достойные кандидаты на эту должность, но тут дверь отворилась без стука, и в кабинет заглянула хорошенькая светловолосая барышня в голубом платье. Вид у нее был встревоженный, между тонкими бровями пролегла едва заметная складочка, которая придавала ее юному свежему лицу особенно пикантный и очаровательный вид.

– Папа, там…

Она набрала воздуху в грудь, смущенно оглянулась на англичанина, который при ее появлении забыл обо всем на свете, и потупилась.

– Что, Дмитрий Иванович уже вернулся? – рассеянно спросил Павел Антонович. – И куда же он ходил?

Утром за завтраком неожиданно выяснилось, что гость Снегиревых куда-то ушел, причем прислуга не знала, куда именно, и никто не видел, как он выходил из дома. Хозяйка дома всполошилась и тайком велела прислуге пересчитать все ценные вещи, не исключая серебряных ложек; но все вещи оказались на месте, а потрепанный чемоданчик Колозина, с которым он приехал, по-прежнему стоял в его комнате.

– Он не упоминал вчера, что собирается куда-то? – спросил Павел Антонович у сына. – Нет? Ну что ж, погуляет и вернется… Раз его чемодан в комнате, значит, он скоро вернется.

По правде говоря, исчезновение Колозина не слишком занимало Снегирева, который собирался обсудить со своим английским гостем судьбы России, ее историю и характер русского народа. Но, хотя мысли Павла Антоновича были совсем о другом, он все же заметил, что дочь сильно нервничает.

– Маша узнала, что Колозина нашли, – выпалила Лидочка. Машей звали одну из горничных. – И… он мертв.

Павел Антонович озадаченно поглядел на дочь, и мистер Бэрли решил, что настало его время вмешаться.

– Мисс, прошу вас не волноваться и рассказать нам все, что вам известно, – внушительно заговорил он, глядя на подавленную девушку полным участия взором. – Что случилось с этим молодым человеком? Какое-то несчастье?

– Конечно, несчастье, – ответила расстроенная Лидочка, всхлипнув. – Его убили!

Павел Антонович Снегирев знал шесть иностранных языков и считался одним из умнейших людей в своей стране; но в тот миг его хватило только на глупейшее восклицание, которое мог бы издать и какой-нибудь дворник:

– Не может быть!

– Я решила, что Маша что-то напутала, и мама тоже так подумала, – объяснила Лидочка, часто-часто мигая. – Мама даже накричала на Машу, что та говорит глупости, но та уверяет, что узнала обо всем от Яши, слуги Одинцовых. Колозина нашли в их саду, и его… его застрелили! Следователь уже приехал…

– Он внизу? – спросил Павел Антонович, приподнимаясь.

– Нет, следователь пока у Одинцовых, – ответила Лидочка, ища по всем карманам платок, которого, как всегда, не оказалось на месте. – У меня в голове не укладывается… Мы же сидели вчера за одним столом, а сегодня человека уже нет…

– Полагаю, ваша полиция во всем разберется, – сказал Бэрли. – Лично я готов оказать содействие в расследовании и рассказать о том, чему был свидетелем вчера вечером.

Павел Антонович нахмурился.

– Вы имеете в виду тех двоих, которые…

– Они ворвались в ваш дом, – жестко промолвил Бэрли. – Угрожали вам и вашему гостю. Полагаю, они должны понести наказание за свои действия.

– Но ведь Дмитрий Иванович их знал! – вырвалось у Снегирева. – И слышал точно так же, как и мы… Как же им удалось выманить его из дома? Не понимаю…

– Не вижу смысла говорить об этом сейчас, сэр, – внушительно промолвил Бэрли, косясь на Лидочку, весьма его занимавшую. – Убийство – крайне неприятное событие, но именно для таких событий и существует полиция. Пусть они разбираются, как именно убили мистера Колозина и кто это сделал. И если вы хотите знать мое мнение, то я совершенно убежден, что следствие будет недолгим.

Глава 14

Загадочная телеграмма

Дядюшка Казимир тяжело вздохнул, взял ложку, с обреченным видом зачерпнул бульон из тарелки и вылил содержимое ложки обратно. Так он поступил несколько раз, причем с каждым разом вздохи делались все громче; но тут, шурша шелковым платьем, в комнату вошла баронесса Корф.

– Дядя, так это вы вздыхаете! А я-то грешным делом подумала, что на нас идет ураган…

Ее губы и глаза улыбались, и, хотя тон фразы был довольно-таки насмешливым, дядюшка поймал себя на том, что еще немного, и он сам заулыбается в ответ. Амалия умела улыбаться так, что от нее словно исходило сияние. Казимирчик понял, что его племянница находится в прекрасном расположении духа, и решил немного побузить.

– Я не хочу бульон, – объявил он, насупившись.

– Дядя, не забывайте: вы больны!

– Будем считать, я уже выздоровел, – хладнокровно ответил дядя.

– Кроме того, – не преминула уколоть его племянница, – сегодня умеренность вам не повредит. На вчерашнем ужине вы ели за двоих.

– На меня плохо повлияло появление этой дамы, у которой изо рта пошла пена, – объяснил Казимир. – Надеюсь, когда я приду к Снегиревым в гости в следующий раз, такого не случится. Кстати, когда мы должны нанести им визит?

– Вы пока можете отдохнуть, а я собираюсь поехать к ним сегодня, договориться насчет собаки, – отозвалась Амалия, опускаясь в кресло и беря газету.

– Собаки?

– Это просто предлог. У них дома две таксы, я без ума от такс и мечтаю о чистокровном щенке. Если бы вы вчера не были заняты едой, то слышали бы мой разговор с хозяйкой по этому поводу.

Казимир вздохнул.

– Что? – спросила Амалия, уловив на его лице выражение, которое говорило ей, что дядюшка готовит какую-то каверзу.

– Абсолютно ничего, – ответил дядюшка, тотчас же принимая безразличный вид. – Прекрасный бульон, настолько прекрасный, что у меня не хватает духу до него дотронуться.

– Дядя!

– Если я скажу, тебе это не понравится, – быстро проговорил Казимирчик.

– Сначала скажи, – потребовала Амалия, складывая газету и кладя ее на стол. – Я жду! – с нажимом добавила она, видя, что дядя колеблется.

– Ну, раз ты так настаиваешь… – Казимирчик вздохнул и мысленно прикинул расстояние от Амалии до находящихся поблизости тяжелых предметов, которые она могла в него метнуть. Не то чтобы она питала предосудительное пристрастие к швырянию вещами в своих ближних, просто Казимирчик по природе был осмотрителен и всегда предпочитал держать в уме самый худший вариант развития событий. – Вот тебе мое мнение: ничего у тебя не выйдет. Так что можно не изображать, как ты любишь такс, не ходить к Снегиревым в гости, не тратить зря свое время… и вообще.

Амалия сразу же перестала улыбаться, и ее глаза сверкнули так, что, если бы поблизости оказался кто-то посторонний, он бы подумал ровно то же, что и Евгения Одинцова: баронесса Корф умеет ненавидеть, и еще – что тому, кто станет у нее на пути, точно не поздоровится.

– Дорогой дядя, – промолвила она вкрадчиво, но так, что у Казимирчика побежали по коже мурашки, – не могли бы вы подробнее объяснить, что именно вы имеете в виду?

– Могу, – немного нервно промолвил ее собеседник. – Видишь ли, вчера тебе удалось произвести впечатление почти на всех мужчин, которые там находились. Я имею в виду хозяина дома, фабриканта, доктора Волина, господина Одинцова, студента… Но именно тот, кто тебе нужен, совершенно… э… не заинтересовался. И я боюсь… то есть это исключительно мое мнение, сама понимаешь… Боюсь, что мистер Бэрли тобой не заинтересуется. Не потому, что с тобой что-то не так, а просто потому, что его привлекает другой тип женщин.

– Какой же? – холодно спросила Амалия.

– Уверен, ты бы и сама заметила, если бы не препиралась со студентом, – хмыкнул Казимирчик. – Потому что мистер Бэрли не сводил с нее глаз.

Амалия задумалась.

– Лидочка Снегирева?

Ее собеседник кивнул.

– Вздор, – решительно сказала Амалия. – Ему тридцать семь, а она в два раза моложе его! И во-обще…

– Хочешь сказать, что я ничего не понимаю в человеческих отношениях? – осведомился Казимирчик ангельским голосом. – Говорю тебе, он к ней неравнодушен. Может быть, это еще не любовь, но Лидочка не обращает на него внимания, а когда у чувства появляются препятствия, оно растет как на дрожжах.

– Лидочка очень мила, – решительно сказала Амалия. – Но в ней нет ничего особенного.

– Дело не в Лидочке, а в том, что в голове у мистера Бэрли, – объяснил Казимир тоном лектора, разъясняющего профану сложную научную проблему. – Он из тех англичан, которые высоко ставят неиспорченность и свежесть. Ему не женщина нужна, а девушка, понимаешь? Это, конечно, вовсе не значит, что сам он чист и безгрешен. Судя по его роже, все обстоит с точностью до наоборот. Не сомневаюсь, что в своем Лондоне он частенько захаживал в известные дома, где посетителей стегают плеточкой… И невеста ему отказала, конечно, не потому, что он недостаточно для нее хорош, а потому, что почувствовала, он с червоточинкой.

– Дядя, – сказала Амалия обманчиво ровным тоном, – позвольте вам напомнить, что вчера за весь вечер вы обменялись с мистером Бэрли десятком фраз о погоде, железной дороге и газетах, которые вы читаете. Ах да, еще раз вы попросили его передать сахар. Позволительно ли мне узнать, из чего вы сделали столь… э… умопомрачительные выводы?

– Я же сказал: достаточно посмотреть на его рожу, – сухо промолвил Казимирчик, которого этот разговор уже начал утомлять. – Объясняю прямо: он impuissant[8], которого возбуждают только плетки и невинные девушки. Не хочешь мне верить – дело твое, но лично мое мнение таково: ты ничего не добьешься. Нет, конечно, ты можешь попытаться, но тебе не удастся сделать так, чтобы ты могла влиять на него в том ключе, который тебе нужен.

Амалия задумалась. Когда-то она недолюбливала своего дядюшку и считала его ненадежным человеком, повесой и эгоистом, но впоследствии ей пришлось убедиться, что при всей своей кажущейся никчемности и поверхностности ее родственник далеко не глуп, а в некоторых отношениях даже умнее многих. Кроме того, он имел весьма похвальную привычку высказываться только тогда, когда не сомневался в своей правоте, и, если сейчас Казимир был так категоричен, как минимум имело смысл принять его слова в соображение.

– А Павел Антонович знает? – спросила она.

– О том, что Бэрли неравнодушен к его дочери?

– Да.

– Нет, и мать ее пока тоже ничего не заметила. И скажу тебе больше: они вовсе не обрадуются, если узнают.

– Почему вы так решили? Разумеется, Павел Антонович умный человек, но я сомневаюсь, что он обладает вашей проницательностью… м-м… по поводу лондонских домов.

– В этой семье очень любят своих детей, – спокойно ответил Казимир. – Ты заметила, надеюсь, что старшая дочь после неудачного брака вернулась к родителям? И сын наведывается как минимум раз в месяц, судя по его разговорам.

– Он обычно просит у отца денег, – вставила Амалия.

– Нет, – безмятежно ответил Казимир, – если нужны деньги, есть сто тысяч способов взять их в долг в Петербурге. Деньги – это просто предлог, чтобы лишний раз увидеть родителей. А что касается мистера Бэрли, то, даже если не принимать в расчет его возраст, он не понравится Снегиревым в качестве жениха. Ведь он захочет увезти Лидочку с собой, и одно это выведет их из себя… Я заслужил жаркое за консультацию?

– И тарелку пирожных, – отозвалась Амалия ему в тон.

Казимир открыл рот, чтобы уточнить, какие именно пирожные он жаждет увидеть на своей тарелке, но тут без стука растворилась дверь, и вошла мать Амалии.

– Генеральша хочет тебе что-то сказать, – объявила Аделаида дочери. – Говорит, что это может быть важно.

– Я сейчас выйду к ней, – ответила баронесса Корф, поднимаясь с места. Казимирчик вздохнул и перевел взгляд на остывший бульон.

Когда Амалия показалась в гостиной, Анна Тимофеевна стояла посреди комнаты, хотя вообще-то это был ее дом, и она могла бы и присесть. Женщины обменялись приветствиями, и Амалия указала генеральше на большое кресло.

– Нет, я всего лишь на минутку, – быстро сказала Анна Тимофеевна. – Я подумала, что вы захотите узнать… Дмитрий Колозин убит.

– О! – вырвалось у Амалии. – Как это случилось?

– Никто не знает. Его застрелили. Одинцовы нашли его труп в своем саду.

– Одинцовы? А они тут при чем?

– Совершенно непонятно! Насколько мне известно, расследовать дело будет Михаил Порошин… Кажется, неглупый молодой человек, но карьерист… И товарищ прокурора Клеменс Федорович Ленгле ему под стать, но он еще не приехал… Бедная Евгения, конечно, натерпелась страху на допросе. Вряд ли Порошин думал, что она или ее брат как-то замешаны в этом убийстве, просто у него манера нагонять на всех оторопь, и не угрозами, а так… обстоятельно все выпытывая…

– Как все это некстати! – вырвалось у Амалии.

Она отвернулась с досадливым жестом.

– Хотя если преступника сразу же арестуют… Сестра убитой еще в больнице или уже скрылась?

– В том-то и дело, сударыня, в том-то и дело! – воскликнула Анна Тимофеевна. – Те двое, чьи угрозы мы слышали вчера вечером, всю ночь провели в больнице… Сиделки и сторож уже поручились, что Свечкин или как его там… и его жена никуда не уходили. Мотив был только у этого отставного штабс-капитана и его супружницы. Но если они ни при чем, кто же тогда убийца?

– Я благодарю вас, сударыня, за то, что вы мне обо всем сообщили, – произнесла Амалия, хмурясь. – Крайне неприятная история, в самом деле…

Попрощавшись с генеральшей, Амалия отправилась искать мать.

– Мама, тебе придется поехать на почту и отправить срочную телеграмму. Слугам я ее доверить не могу.

– Говори, что надо делать, – отозвалась Аделаида, не выказав ни малейшего удивления. Она села к столу и положила перед собой лист бумаги.

– Текст такой. – Амалия прошлась по комнате, размышляя. – «Дядя Казимир смертельно болен. Гость историка»… Нет, об убийстве упоминать не нужно, это лишнее… «гость историка Снегирева серьезно пострадал». Отправить нужно по этому адресу. – Баронесса подошла к столу, взяла из рук матери перо и надписала над текстом одну строку, начинавшуюся со слова «Петербург».

– Мой брат смертельно болен, потому что не ест куриный бульон? – скептически осведомилась старая дама.

– Нет, это просто код, что мне нужна срочная помощь, вот и все. Следующая фраза указывает, что именно вызвало затруднение.

– Я, конечно, не собираюсь давать тебе советов, – проворчала Аделаида, – но я все же не понимаю, к чему такая спешка. Наша семья не имеет к Колозину никакого отношения, мы просто присматриваем за моим больным братом, вот и все!

– В телеграмме не было бы нужды, – ответила Амалия, хмурясь, – если бы следователь сразу же нашел убийцу. А раз у подозреваемых алиби, следователь заинтересуется, чем Колозин был занят в последние часы своей жизни, а незадолго до смерти он был на ужине в доме Снегирева, где присутствовали и мы с Казимиром.

– Это ничего не значит, – промолвила Аделаида с неудовольствием.

– Это значит, что следователь начнет проверять всех присутствующих, – возразила Амалия. – Убийство Колозина станет громким делом, властям захочется отличиться, а когда человек начинает искать, то нередко находит то, чего не нужно.

– Вроде твоей истинной деятельности? – вздохнула Аделаида. – Прости меня, но я все же не представляю, как твоя служба сможет повлиять на расследование. Тем более что дело действительно будет громкое…

– Поживем – увидим, – отозвалась Амалия и, вызвав слугу, велела закладывать для матери экипаж.

Глава 15

Предложение

Лежа на софе, Федор Меркулов перебирал струны гитары. Он находился в том странном состоянии духа, которое бывает у человека, добившегося того, к чему он стремился, и не знающего, куда ему двигаться дальше. С первого дня ссылки Федор мечтал вернуться домой, и теперь, когда он вроде бы вернулся, его не покидало ощущение, что все не так, как должно быть, и сама мечта его исполнилась как-то неправильно и коряво. Его подспудно раздражало, что приходится довольствоваться флигелем, а в родительском доме живут чужие люди, и надо договариваться всякий раз, когда он хочет зайти туда. Кроме того, Федор был умен и не мог не видеть, что его возвращение мало что решает. Он вырос с мыслью об армии как об единственной возможной карьере, но путь туда ему теперь был заказан. Куда бы он ни попытался устроиться, ему все равно придется рассказывать о пощечине, ссылке и Сахалине; а ведь, если верить Снегиреву, русский человек может быть снисходителен к согрешившему, но на того, кто попался и понес наказание, смотрит как на последнего неудачника.

Вздохнув, Федор извлек из гитары протяжный печальный аккорд и в следующее мгновение услышал за дверью шаги матери. Поспешно сев на софе, он отложил гитару в сторону и разгладил волосы. Дверь отворилась.

– Я тебе не помешала? – спросила Анна Тимофеевна мягко. – В саду холодно, но хорошо хоть ветра нет…

– Вы куда-то выходили?

– Только до дома и обратно.

– Зачем?

– Сказала нашей гостье, что Колозин убит.

– Она нам не гостья, – буркнул Федор, насупившись.

– Федя! Не забывай, что…

– Что я должен не забывать? Что благодаря ей меня вернули из ссылки? Лучше бы я остался на Сахалине вместо того, чтобы быть обязанным не понять кому…

– Федя, перестань! – Генеральша зажала ему рот рукой. – Подумай обо мне… Что ты такое говоришь?

– Мне не нравится эта женщина, – проворчал Меркулов, высвободившись. – Что за игру она ведет?

– Мне нет дела до этого, – твердо ответила Анна Тимофеевна. – Она выполнила свою часть обязательств, я буду выполнять свою. Она добилась твоего помилования, и банк аннулировал наш долг. Она решила поселиться в доме – пусть! Захотела познакомиться с Павлом Антоновичем и его семьей – сколько угодно! И если она попросит меня о чем-то, я не стану ей отказывать.

Федор вздохнул.

– По-твоему, Павел Антонович со всеми его глубокомысленными рассуждениями о России стоит того, чтобы вытаскивать меня из ссылки и заставлять банк забыть о нашем существовании?

– Я не знаю. Мне все равно. И… Федя, пожалуйста, держи себя в руках, когда имеешь с ней дело. Я не должна была говорить тебе о том, кому ты обязан помилованием, я не должна была рассказывать тебе о долге, но… Видишь, я не удержалась. А ты теперь злишься.

– Я не злюсь, – поморщился молодой человек. – Просто я не люблю сталкиваться с тем, чего не понимаю. И мне не нравится, что Колозина убили.

– Мне это тоже не нравится. Но при чем тут баронесса фон Корф?

– Ни при чем, однако вы все же пошли к ней и сказали, что он убит.

– Я подумала, что это может ее заинтересовать.

– И какова была ее реакция?

– Она была ошеломлена.

– Вот как?

– Да, а что тебя удивляет?

– Так, ничего, – пробормотал Меркулов после паузы. – Странная перепалка у нее вчера состоялась с этим Колозиным.

– Этот молодой человек был невежлив, – строго заметила Анна Тимофеевна. – Крайне неумно с его стороны. Мог бы сообразить, что баронессу Корф не проймешь такими замечаниями, которые он вчера себе позволял – о богатых дамах, которые равнодушны к страданиям бедняков, и о женщинах, у которых нет сердца, потому что так им проще жить.

Федор поморщился.

– Он мне тоже не понравился, – признался офицер. – Но если выбирать между ним и баронессой, то я не знаю, кто из них хуже.

– Ну вот, опять ты воображаешь о нашей гостье бог весть что, – произнесла мать. – Между прочим, я наводила о ней справки. Баронесса Корф – внучка генерала Тамарина, разведена, ее муж служит при дворе…

– И этот прохиндей, которого она приволокла с собой, действительно ее дядя?

– Да, это ее дядя, а дама – действительно ее мать. Феденька…

– Что?

– Скажи, ты не подумывал о том, чтобы же-ниться?

Тут, признаться, сын на несколько мгновений утратил дар речи.

– Жениться? На ком? Уж не на баронессе ли?

– При чем тут баронесса? – изумилась мать. – Впрочем, если ты вдруг решишь именно так, уверяю тебя, я не стану возражать…

– Не решу, – буркнул сын, – но вообще как-то странно… Мне – жениться? Да какая женщина за меня пойдет…

– А ты подумай, подумай, – зашептала генеральша, с любовью и тревогой глядя на него. – Женишься, успокоишься, будут у меня внуки, а мне, Феденька, ничего больше от этой жизни не надо. Только чтобы видеть тебя здоровым и довольным, чтобы у тебя была семья и детки. Я не хочу, чтобы ты остался один, когда я умру.

Только что Федор готов был рассердиться, но теперь он почувствовал в горле ком.

– Мама, ну ей-богу… Ну что вы такое говорите! Вы еще долго проживете, я уверен…

– А я все время думала, что умру и не увижу, как ты вернешься, – как-то очень просто сказала Анна Тимофеевна, и по ее тону он понял, что эта мысль действительно ее не отпускала. – Все друзья твоего отца, все, кто мог бы похлопотать за тебя… они пальцем о палец не пожелали ударить, понимаешь? И тут появилась баронесса Корф… Ты не думай о ней плохо, пожалуйста… Она мне вернула веру в то, что чудеса возможны, даже когда все от тебя отказываются…

Она заплакала, слезы текли по ее морщинистым желтоватым щекам. Федор подошел к ней, неловко поцеловал ее руку, она погладила свободной рукой его русые волосы.

– Ты все-таки подумай насчет свадьбы, – добавила генеральша, доставая платок. – Сколько есть хороших женщин, которые ждут, когда их позовут замуж…

– Как Нинель Баженова? – усмехнулся Мер-кулов.

– Господи, Феденька! Она-то тут при чем?

Сын, не выдержав, рассмеялся.

– Простите, мама… Просто я как-то очень живо вспомнил, какое у нее вчера было выражение лица, когда она сидела за столом и смотрела на баронессу… Почему-то Нинель мне напомнила ворону, которая сердито топорщит перья… Может быть, из-за темного платья…

– Феденька, оставь Нинель в покое. Женщине уже за сорок, а в этом возрасте нет ничего хорошего, если живешь в одиночестве… – Анна Тимофеевна замялась. – А что ты думаешь о Женечке Одинцовой?

– С меня хватит того, что я думаю о ее родителях, – коротко ответил Федор, и по его лицу мать поняла, эта тема для него закрыта.

Вошла горничная и доложила, что приехал Куприян Степанович Селиванов, у него важное дело к барину – настолько важное, что он ни за что не примет отказа.

– А, этот скучный человек, который хотел купить наше имение за бесценок… – Меркулов нахмурился.

– Наверное, тут что-то другое, – сказала Анна Тимофеевна. – Он ведь знает, что имение не продается.

– Хорошо, я поговорю с ним, – решился Федор и добавил, оборачиваясь к горничной: – Зови его сюда.

– А я, пожалуй, пойду распоряжусь насчет обеда, – добавила Анна Тимофеевна.

Она удалилась, в дверях столкнувшись с Селивановым, который вошел прямо так, как приехал – в дорогой шубе и шапке, с тростью в руках.

– Зря вы не сняли шубу, милостивый государь, – сказал Федор, глядя на незваного гостя и чувствуя, как его охватывает неприязнь, с которой он ничего не мог поделать. – Во-первых, у нас натоплено, а во-вторых, вы наследите на полу.

– Ничего, прислуга уберет, – отмахнулся фабрикант. – Да и разговор у нас будет коротким, Федор Алексеевич. – Он подошел к офицеру вплотную, и тот невольно встревожился, заметив азартные огонечки, поблескивающие в глубоко посаженных темных глазах гостя. – На случай, если вы вздумаете кричать, топать ногами или указывать мне на дверь, скажу сразу же: я все знаю.

– Вы? – изумился Федор. – Простите, я что-то не понимаю…

– Я знаю, это вы убили Дмитрия Колозина. – Фабрикант оскалился. – Да, Федор Алексеевич, не повезло вам. Я же видел, как вы тащили его труп.

– Но ведь была ночь…

Меркулов осекся, поняв, что выдал себя окончательно и бесповоротно. Глаза Селиванова торжествующе сверкнули.

– Вы ведь только что из ссылки, милостивый государь, и сразу же за убийство… Нехорошо получится, совсем нехорошо! Положим, я мог бы тотчас же пойти к следователю, этому олуху Порошину, и рассказать ему все, что я видел, но у меня доброе сердце.

– Да неужели? – мрачно бросил Федор. Он начал понимать.

– Продайте мне имение, а я вам дам… Ну, скажем, две тысячи рублей. И никому не скажу, что вы убийца.

– Две тысячи рублей! – вспыхнул офицер, – да вы в своем уме? Наше имение стоит гораздо больше!

– Стоило, – медовым голосом поправил его фабрикант. – Пока вы не прихлопнули студентика… и ладно бы никому не известного, так что обществу ни холодно ни жарко, есть он или нет его… Нет, сударь, вы ухлопали бедолагу, которого только что оправдали благодаря заступничеству неравнодушных людей, да-с! У нас такого не прощают… Так что, милостивый государь, скандал будет на всю Россию. И даже ваша девка, которая вытащила вас из сахалинской ссылки, вам тут не поможет.

– Что? – болезненно вскрикнул Федор, отшатываясь. – Да как вы смеете…

– О, у меня в Петербурге большие связи, – усмехнулся Селиванов. – И я быстро узнал, что своим освобождением вы обязаны баронессе Корф. Какой ей резон вступаться за вас? Не держите меня за дурака, милостивый государь!

Вне себя Федор сделал движение, чтобы схватить фабриканта за воротник, но тот отступил и больно ударил молодого человека по рукам тростью.

– Полегче, Федор Алексеевич, полегче! Вы знаете, что я знаю, это вы убили Колозина, и покончим на этом. Как и почему это случилось, мне, по правде говоря, совершенно наплевать. Главное – мне достаточно нанести один визит Порошину или Ленгле, чтобы разрушить вашу жизнь раз и навсегда. И что тогда будет делать ваша бесценная маменька? Она же не переживет, если вас сошлют второй раз… Не переживет!

– Вы мерзавец, – мрачно уронил Федор, чувствуя полное, ослепительное бессилие, осознание которого способно было свести с ума. – Просто мерзавец.

– Совершенно верно, – покладисто согласился Селиванов, – и ваше счастье, что я мерзавец, который хочет заполучить ваше имение. А то был бы я мерзавцем и сознательным гражданином – и сразу же доложил бы куда следует. Так что, Федор Алексеевич? Решим вопросец полюбовно?

– Откуда мне знать, что вы не донесете на меня после того, как я отдам вам имение? – недобро сощурился его собеседник.

– Федор Алексеевич, я деловой человек. Такой пустяк, как правосудие, меня не интересует. Меня заботит только одно: мои интересы. Если вы продадите мне имение, то, будьте благонадежны, я забуду то, что видел этой ночью. Я вообще случайно оказался снаружи – бессонница, то да се… Луна светила… Правда, потом стал хлопьями сыпать снег…

– Все вы врете, – холодно сказал Федор, с ненавистью глядя на своего собеседника. – У таких, как вы, бессонницы не бывает. Признавайтесь: почему вы шляетесь по ночам?

– Будет вам, Федор Алексеевич, – усмехнулся фабрикант. – Ну что вам дадут эти скучные подробности? Допустим, я подозреваю, что у меня воруют кое-что, и хочу поймать вора с поличным. Ночью я обходил территорию, не заметил ничего подозрительного, и вдруг бах! Выстрел где-то в стороне. Ну я и пошел на звук, и как раз подоспел к тому моменту, когда вы вывели из конюшни лошадь и пытались погрузить на нее труп, а она чуяла мертвеца, храпела и упиралась. Я за деревом стоял и все видел, милостивый государь… Что ж вы его подальше не отвезли, а? Не ровен час, Порошин догадается, где на самом деле студентика ухлопали…

– Это из-за лошади, – ответил Меркулов удрученно. – Я хотел оставить труп в лесу, но недалеко от дома Одинцовых лошадь встала на дыбы и сбросила тело. Я не смог погрузить его обратно, и мне пришлось оттащить его в кусты. Я никому не хотел причинять неприятностей, просто так получилось…

– Поторопились вы, конечно, и ошибок понаделали, – заметил Селиванов с таким видом, будто они обсуждали домашнее задание нерадивого гимназиста. – Кстати, строго между нами: за что вы его так, а?

– Я принял его за грабителя, – выдавил из себя Федор.

– Так я и думал, – кивнул фабрикант. – Погорячились… Так что, Федор Алексеевич, по рукам? Я распоряжусь насчет купчей?

– Что я скажу матери? – хрипло спросил офицер, проводя рукой по лицу. – Я… Не могу… Так сразу… Дайте мне хотя бы время!

– Время я вам, пожалуй, дам, – уронил Селиванов веско. – Двадцать четыре часа, и ни минутой больше. Но хочу сразу же пояснить кое-что. – Тон его сделался жестким, глаза засверкали, как лезвие ножа. – Если вы думаете, что вам удастся разобраться со мной, как с господином Колозиным, вы заблуждаетесь. Я принял меры и записал все, что видел этой ночью. После моей смерти конверт вскроют, и вам не поздоровится. Я ясно выражаюсь?

Федор кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Селиванов скользнул взглядом по его бледному лицу и мельком подумал, что немногого же стоит императорская армия, если ее офицера, хоть и бывшего, может скрутить в бараний рог внук простого крестьянина, каким являлся сам фабрикант.

– Даю вам время до завтрашнего вечера на объяснение с маменькой, – бросил Селиванов на прощание. – И не забудьте предупредить свою девку и всю ее родню, что им скоро придется отсюда убираться. Я не люблю, когда чужие люди ходят по моей собственности.

Он поудобнее перехватил трость и вышел. Стиснув виски, Меркулов опустился на софу и стал смотреть на пятна от снега на полу, которые оставил незваный гость.

– Что же мне делать? – проговорил Федор в отчаянии. – Боже мой, что же мне делать?

Глава 16

Мотив

– Вопреки всему, что пишут в романах, – сказал Порошин, – работа следователя адски скучна.

Ольге Ивановне ужасно хотелось, чтобы следователь ушел и оставил ее в покое. Она нервничала, у нее дрожали руки, когда она переставляла склянки в больничном шкафчике, и она боялась, что разобьет что-нибудь в присутствии этого лощеного и невыносимо уверенного в себе господина, и он будет думать, что она в чем-то виновата, хотя Ольга Ивановна не знала за собой никакой вины – он просто был ей противен, и она не могла ничего поделать с этим.

– Взять хотя бы убийство Колозина, – продолжал Михаил Яковлевич, задумчиво поглядывая на бледную медсестру и отмечая ее странную нервозность. – Все было бы проще простого, если бы выяснилось, что жена Печки или он сам ночью покидали больницу. Но Василиса до сих пор плохо себя чувствует и еле держится на ногах, а отставной штабс-капитан всю ночь просидел возле ее постели. Значит, никто из них не убивал. Возникает естественный вопрос: кто же тогда это сделал? Вот вы, например, что думаете, Ольга Ивановна?

– А почему вы меня спрашиваете? – резко спросила молодая женщина, захлопывая шкафчик.

– Потому что ситуация крайне странная, согласитесь! Колозин приехал из Петербурга, чтобы поблагодарить Павла Антоновича за заступничество. Здесь его вроде бы никто не знает, кроме Николая Одинцова, который с ним учился. В доме Снегирева состоялся торжественный ужин, а вскоре после него студента находят мертвым. Вы же видели Колозина вчера, может быть, заметили что-то?

– Ну, насколько я помню, никто не угрожал его застрелить, – сухо бросила Ольга Ивановна. – И никто вообще ему не угрожал, не считая тех двоих.

– Но, может быть, было что-то еще? Вы не заметили в его поведении ничего странного?

– Странного? – Ольга Ивановна пожала плечами. – Он очень искренне благодарил Павла Антоновича, потом говорил всякие глупости… пытался задеть баронессу Корф, потом предложил тост за мистера Бэрли и сказал, что если тот пожелает описать его процесс в своей книге, то Колозин к его услугам. Что было дальше, я не знаю, потому что за мной приехали, и я ушла.

– Насколько мне известно, – сказал Порошин, – доктор Волин разрешил вам остаться до конца вечера. Можно узнать, почему вы поторопились вернуться в больницу?

Ольга Ивановна нахмурилась.

– Я была уверена, что Георгию Арсеньевичу понадобится моя помощь, – сдержанно промолвила она.

– Весьма похвально с вашей стороны, – кивнул следователь, решив покамест не заострять на этом внимания. – Возвращаясь к Колозину: вы больше не помните ничего особенного? Какие-то мелочи, может быть, которые показались вам необычными?

– Вы все время возвращаетесь к одному и тому же, – уже с раздражением промолвила Ольга Ивановна. – Поймите же наконец: Павел Антонович – интеллигентнейший человек, и его гости – замечательные люди. Не было такого, чтобы Колозину кто-то угрожал, или оскорблял, или каким-то образом пытался его задеть. И я уверена, что в тот вечер ему даже в голову не могло прийти, что идут последние часы его жизни.

Она встрепенулась и повернулась к двери. Через несколько секунд Волин показался на пороге. Врачи в то время носили не халаты, а фартуки, закрывающие одежду спереди, и фартук доктора был заляпан темной кровью.

– Я закончил вскрытие, – сказал Волин, протягивая следователю пулю. – Вот это я вытащил у него из головы. Насколько я могу судить, Колозина застрелили из дешевого револьвера.

Он подошел к рукомойнику, но вода текла тонкой струйкой, и ее было недостаточно. Ольга Ивановна вышла стремительными шагами, вернулась с большим кувшином и стала лить воду доктору на руки.

– Ну, было бы странно, если бы его застрелили из пушки, – протянул Порошин, разглядывая пулю. – А что насчет времени смерти?

– От двух до четырех часов ночи, судя по всему.

– Скажите, Георгий Арсеньевич, вы уверены в стороже и сиделках?

– Вполне, – ответил доктор. – Палата, куда положили Василису Матвеевну, находится на втором этаже. Сиделки заглядывали ночью, Ольга Ивановна тоже заходила, при каждом осмотре господин Печка был на месте, сторож внизу опять-таки не видел, чтобы он покидал здание. Вы же говорили с ним, и с сиделками, и с Ольгой Ивановной…

– Сторож мог задремать, уснуть и пропустить тот момент, когда преступник вышел, – проворчал Порошин, – сиделки и Ольга Ивановна находились в палате не все время, и вообще…

– А удивление Печки, когда он узнал, что Колозина убили? – напомнил доктор, снимая фартук и поворачиваясь к следователю. – Он ведь был не на шутку изумлен, и его жена тоже. Ольга Ивановна ведь вам рассказала об их реакции…

– Некоторые преступники любого актера за пояс заткнут, – буркнул следователь. – На эмоции полагаться опасно.

– Признайтесь, вас бы попросту устроило, если бы он оказался убийцей, – бросила Ольга Ивановна с ожесточением.

– Да, – не стал отпираться Порошин, – потому что это имело бы смысл. Но Колозин, который зачем-то ночью отправился погулять, вследствие чего был застрелен неизвестно кем и не понять за что… Как-то в этом не слишком много смысла, вы не находите?

Доктор вздохнул.

– Давайте сначала я расскажу вам кое-что, что обнаружил при более тщательном осмотре. На теле Колозина имеются незначительные повреждения, и они были получены не при жизни, а уже после смерти.

– То есть тело перевозили? – быстро спросил следователь.

– Полагаю, что да. Он был убит где-то в другом месте.

– Что ж, это объясняет, почему Одинцовы уверяют, что никто из них не слышал выстрела, – сказал Порошин, хмурясь. – Кстати, никто из их прислуги тоже ничего не слышал. Скажите, Георгий Арсеньевич…

– Да?

– Может быть, у Одинцовых есть враги? Потому что труп убитого человека не оставляют где попало. Если двигаться по этой дороге дальше, то буквально через несколько минут въезжаешь в лес. Почему же преступник не оставил тело там?

– Полагаю, вам лучше всего обсудить вопрос о врагах с Одинцовыми, – с неудовольствием промолвил Волин. – Лично мне неизвестно, чтобы они с кем-то даже ссорились. Их тут скорее жалеют, но так как они люди самолюбивые, никто эту жалость старается не показывать.

– Скажите-ка мне вот что, господин следователь, – вмешалась Ольга Ивановна. – Вы полдня допрашивали Одинцовых и их прислугу, а также больничный персонал и подозреваемых. Вам не кажется, что логичнее было бы допросить Павла Антоновича и его домочадцев? Ведь Колозин все-таки ночевал в их доме…

– Но труп-то был обнаружен в саду Одинцовых, а главные подозреваемые находятся у вас в больнице, – усмехнулся Порошин. – Теперь, когда мы знаем, что у них алиби, и знаем, что тело перевозили, я могу двигаться дальше.

Он спрятал пулю, церемонно поклонился и исчез за дверью.

– Он просто боится, – сердито сказала Ольга Ивановна. – Допрашивая Павла Антоновича, можно нарваться на неприятности, это не какие-то там Одинцовы, за которых в прессе никто не заступится!

– Лучше пойдите и проверьте наши фонари, – сказал доктор. Медсестра с недоумением взглянула на него.

– Зачем, Георгий Арсеньевич?

– Если кто-то выходил ночью, – ответил Волин, напирая на слово «кто-то», – ему нужен был фонарь. Иначе он не ушел бы далеко. А если он выходил, в фонаре стало меньше масла… Проверьте, Ольга Ивановна.

Когда она вышла, доктор сел и задумался. Мысли его скользили и набегали друг на друга, как морские волны. Он думал о том, что должна сейчас чувствовать мать убитого студента, думал о том, что ему делать с Ольгой Ивановной, и еще думал об ослепительной баронессе Корф с ее черной бархоткой, с которой свисала великолепная подвеска с изумрудами в ренессансном стиле. Все-таки в этой женщине была какая-то загадка, которую он не мог разгадать.

Волин так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как вернулась Ольга Ивановна.

– Все фонари в порядке, – сказала она. – Никто не выходил. И… – она поколебалась, – приехала госпожа Баженова. Уверяет, что ей нужно с вами поговорить.

– Со мной? – вяло удивился Волин. – Я никогда ее не лечил. Ее врач – Брусницкий.

– Она как-то странно возбуждена, – заметила Ольга Ивановна. – И мне почему-то кажется, что ее здоровье тут ни при чем.

Доктор поморщился.

– Скажите ей, я могу уделить ей пять минут, – проворчал он.

Едва увидев Нинель, доктор понял, что Ольга Ивановна не зря употребила слово «возбуждение». Свободомыслящую даму прямо-таки распирало, и, глядя на нее, Волин мрачно подумал, что пятью минутами тут точно не обойдется.

– А Михаил Яковлевич уже уехал? – затарахтела Нинель. – Ольга Ивановна мне сказала, что его нет… Слава богу! Вы не представляете, доктор, до чего я не хотела застать его здесь! Ведь тогда мне пришлось бы сказать ему… Вы меня знаете, доктор, я старая противница властей, но, в конце концов, убивать людей никто права не имеет…

– Сударыня, – пробурчал Волин, даже не пытаясь казаться вежливым, – уверяю вас, что если у вас есть какие-то вопросы к господину Порошину, то ответить на них я не смогу даже при всем желании. Уж извините…

– У меня – вопросы? Ха! – Нинель рассмеялась высоким, режущим ухо смехом. – Это он скорее был бы счастлив задать мне кое-какие вопросы… Ведь тогда, может быть, он бы узнал, за что убили этого несчастного студента.

Она говорила настолько уверенно, что доктор заколебался. Но Волин, помимо всего прочего, был умен и отлично знал, что на прямой вопрос от некоторых женщин не так-то легко добиться прямого ответа.

– Неужели? – как можно более равнодушно уронил доктор, пристально глядя на свою собеседницу. – Полагаю, вы станете меня убеждать, что Колозин был убит из-за того, что властям пришлось не по душе его оправдание…

– Боже мой, Георгий Арсеньевич, ну что за фантазии! Если бы речь шла о политическом деле, я бы, возможно, согласилась с вашей гипотезой, но тут все-таки совершенно другой случай… Это чистая уголовщина!

– То есть у вас тоже есть какая-то гипотеза, Нина Андреевна. Я правильно понимаю?

– Это больше чем гипотеза, доктор! Понимаете, я задержалась вчера у Снегиревых… Я стояла на лестнице и слышала, как Колозин разговаривал с кем-то. Дословно он сказал следующее: «Я знаю, кто их убил. Я точно знаю, кто убил Изотовых». Вы понимаете? Изотовы – это та самая семья, в убийстве которой его обвиняли. – Доктор промолчал. – Ну же, Георгий Арсеньевич! Все очень просто: Колозин знал, кто преступник, и убийца каким-то образом услышал его слова! Именно поэтому несчастный студент и был застрелен!

Глава 17

Разбитые мечты

– Вздор, – решительно заявил Волин. – Если Колозин знал, кто убийца, почему не выдал его раньше? Почему не сказал полиции? Когда человека обвиняют в убийстве и ему грозит серьезное наказание, ему нет смысла кого-то покрывать!

Нинель поджала свои губы-пельмени, и они стали похожи на вареники; впрочем, в данном случае разница получилась несущественной. Как особу свободомыслящую, ее покоробило слово «выдал».

– Я могу только сказать, что я совершенно уверена в том, что слышала именно эти слова, – сухо промолвила она. – А что касается вопроса о том, почему Колозин не назвал полиции имя настоящего убийцы… Может быть, потому, что был ему чем-то обязан. Или считал неприемлемым для себя доносить на другого человека.

– Который зарезал четырех человек, в том числе двух детей? Тогда получается, ваш Колозин просто мерзавец.

– Вы слишком прямолинейны, доктор, – вздохнула Нинель. – Возможно, Колозин видел в нем не убийцу, а, например, близкого друга. Полагаю, что, если бы речь шла о постороннем, он бы не стал его защищать.

– А кому именно Колозин сказал, что знает настоящего преступника?

– Доктор, – обиженно пропыхтела Нинель, – подслушивать вовсе не в моих привычках… Но мне кажется, это была Наденька.

– Их разговор мог слышать кто-нибудь, кроме вас? – Нинель заколебалась. – Полно, Нина Андреевна, вы ведь сами заявили, что убийца каким-то образом услышал слова студента. Вы заметили кого-нибудь поблизости?

– Никого. Но кто-то стоял под лестницей и курил. Я видела дым.

– Но не человека? Только дым?

– Увы, нет!

Волин задумался.

– С другой стороны, Наденька вполне могла потом пересказать кому-то слова Колозина, и они дошли до убийцы. Так что не факт, что преступник действительно находился возле лестницы.

– Не знаю, кому она могла их пересказать, – проворчала Нинель, исподлобья косясь на своего собеседника. – Половина гостей к тому времени уже разъехалась.

– А кто оставался в доме?

– Павел Антонович, его семья, мистер Бэрли, Колозин… я, конечно… эта назойливая особа – Любовь Сергеевна… Меркуловы… Ах да, еще Одинцовы.

– Боюсь, мне затруднительно представить кого-нибудь из членов семьи Снегиревых в качестве убийцы, – сказал доктор, пожимая плечами. – То же самое я могу сказать о мистере Бэрли и госпоже Тихомировой. Анна Тимофеевна, это просто нелепо, простите. Ее сын, по-моему, уже был сослан, когда произошло убийство в Петербурге… Одинцовы? Да ну, глупости…

– Но ведь кто-то же убил Колозина! – вскинулась Нинель. – И я… Георгий Арсеньевич, я просто не знаю, что мне делать! Я не люблю полицию… но ведь я свидетель! Я обладаю важной информацией…

Грудь ее бурно вздымалась, и на всякий случай Волин отодвинулся.

– Я думаю, вам лучше вернуться домой и ждать, когда Порошин вас навестит, – сказал доктор. – Ему все равно придется разговаривать со всеми, кто присутствовал на ужине. Рано или поздно очередь дойдет и до вас.

– А он не будет подозревать меня в убийстве студента? – с беспокойством спросила Нинель.

– Зачем ему это делать?

– Ну, к примеру, для того, чтобы замарать мое имя, – гордо ответила Нинель.

– У вас есть огнестрельное оружие? – спросил Волин.

– Нет, зачем оно мне?

– Тогда, полагаю, вам нечего опасаться. Возвращайтесь к себе, ждите Порошина и ничего не бойтесь.

Ему пришлось повторить эти слова в разных вариациях раз двадцать, прежде чем Нинель решила последовать его совету.

– Ах, доктор, – вздохнула она на прощание, – вы не поверите, как я завидую вам, что вы ушли с вечера раньше всех! С той минуты, как я узнала о гибели этого несчастного молодого человека, я испытываю ужасные душевные терзания… А следователи бывают так грубы, так бестактны!

«Господи, если бы эта несносная баба знала, как я вчера завидовал тем, кто остался на ужине!»

Но тут явился Поликарп Акимович, объявивший, что в больницу привезли роженицу, у которой уже начались схватки, и мысли доктора переключились на работу, которую ему предстояло сделать.

Следователь Порошин тоже думал о работе, поэтому он вернулся в свой кабинет и заполнил ровным, аккуратным почерком с длиннющими хвостиками девять страниц документов, которые должны были запечатлеть его служебное рвение. Если бы понадобилось, он написал бы еще столько же, однако ему пришлось прерваться из-за появления сухопарого блондина с глазами немного навыкате и усами щеткой. Это был товарищ прокурора Клеменс Федорович Ленгле, и знающие люди уверяли, что он далеко пойдет. Впрочем, говорили они это уже лет десять, и все эти годы товарищ прокурора оставался там же, где и был.

Ленгле витиевато извинился за опоздание, туманно намекнув на обстоятельства непреодолимой силы, вынудившие его задержаться в другом месте из-за предыдущего расследования. Порошин отлично знал, что обстоятельства непреодолимой силы жили в городе Александрове, что у них были прекрасные черные глаза и великолепные ножки, а также – что они не имели к расследованиям и юстиции вообще никакого отношения. Впрочем, следователь тотчас же забыл обо всем, как только Ленгле упомянул, что его уже атаковали газетчики.

– Удивительно пронырливый народ! – добавил товарищ прокурора, стягивая перчатки. – Откуда они узнали, что именно мы с вами будем заниматься убийством Колозина?

Он разоблачился, избавившись от шубы, шапки и шарфа, одернул мундир и протянул руку за отчетом – но, увидев, сколько Порошин успел написать, состроил легкую гримасу.

– Давайте покороче и на словах, – сказал товарищ прокурора. – Подозреваемые?

– Василиса Матвеевна Печка и ее муж, отставной штабс-капитан Терентий Емельянович Печка. Дама – сестра убитой Арины Изотовой, – пояснил Порошин. – Они считали, особенно жена, что Колозина зря оправдали и он и есть убийца. Оба идеальные кандидаты, особенно муж, но беда в том, что у них алиби.

– Надежное?

– Не идеальное, но вполне убедительное. Тем не менее я запретил им уезжать вплоть до завершения следствия.

– Другие варианты?

– Пока никаких.

– Вы уже были у Павла Антоновича?

– Н-нет, – после легкой заминки признался Порошин. – Думаю, нам стоит поехать к нему вдвоем.

– Почему? Думаете, он заартачится?

– Дело весьма щекотливое, – признался Порошин, помедлив. – И я бы хотел, чтобы на допросе присутствовал свидетель. А то вдруг в газетах напишут, что власти притесняют уважаемого че-ловека…

– Осторожничаете? – Ленгле метнул на Порошина быстрый взгляд. – Полагаю, вы правы: осмотрительность нам не помешает. Что показало вскрытие?

– Жертва убита из дешевого тульского револьвера, один выстрел сзади в голову, смерть наступила мгновенно. – Следователь продемонстрировал пулю, которую Волин извлек из головы Колозина. – Клеменс Федорович, скажу вам честно: пока концы с концами не сходятся. Я навел справки – студент никогда прежде не бывал в наших краях. Он приехал только вчера, появился на ужине у Снегирева, ночью куда-то вышел и сразу же был убит. Кстати, тело с места преступления увезли и зачем-то подбросили Одинцовым.

– Трудности на то и даются, чтобы их преодолевать, – изрек товарищ прокурора. – Не думайте, милостивый государь, что награды достаются просто так. Дело будет громкое, аппетитное… Если мы с ним справимся, возможен перевод не то что во Владимир или Москву, а прямиком в Петербург…

– Хорошо бы сразу в Петербург, – брякнул Порошин. – Столица империи… Я там учился…

Ленгле кашлянул и напустил на себя безразличный вид.

«Разъедусь с женой… дам ей столько, чтобы она оставила меня в покое… Буду жить с Варенькой, и баста… Какие у нее ножки, какие глазки! Этот осел Порошин только о карьере и думает… За лишний орден удавится, хотя я тоже не против орденов… но Варенька, однако же, лучше…»

«Вот сухарь немецкий, – мрачно думал Порошин, – небось только и думает, как бы меня объегорить, когда мы раскроем дело… Хорошо этим прокурорским! Следователь делает всю грязную работу, а они знай снимают сливки… Мне бы только в Петербург перебраться, я на все согласен, чтобы его рожу больше не видеть…»

Тут, однако, охотников делить шкуру неубитого медведя прервали, потому что явился служащий и принес телеграмму.

– Из Петербурга… срочная…

Ленгле удивленно приподнял брови, взял телеграмму и распечатал ее, после чего как-то старчески крякнул и протянул текст Порошину.

Следователь прочитал телеграмму, удивленно заморгал и на всякий случай прочитал еще раз, но текст остался ровно таким же и ни на знак не переменился.

– Что это такое, Клеменс Федорович? – возмутился Порошин. – «По делу Колозина ничего не предпринимать», «ждать приезда следователя по особо важным делам», «выполнять инструкции, которые он привезет»? Да за кого они нас держат?

– М-да, – вздохнул его собеседник. – Крупное дело, сударь, оно, как тарелка варенья. Всякая муха так и норовит к нему приложиться.

Следователь вытаращил глаза. Он и раньше замечал, что сухарю Ленгле присуще своеобразное чувство юмора, но не ожидал, что товарищ прокурора рискнет высказаться столь прямо.

– Но… Клеменс Федорович! У нас в губернии есть свой следователь по важнейшим делам, если уж на то пошло… Почему Петербург? Зачем присылать к нам не понять кого? Возьмите меня или хотя бы вас: мы знаем в уезде всех помещиков, их семьи, знаем, кто на что горазд… А следователь из Петербурга, что он будет делать? И вообще это… Это вмешательство в нашу юрисдикцию, между прочим!

– О, я вижу, вы намерены сопротивляться, – усмехнулся товарищ прокурора. Он подошел к окну и, заложив руки за спину, смотрел на заснеженный двор. – Послушайте моего совета, Порошин: даже не пытайтесь. Я служу дольше вас, и на моей памяти это первый случай, когда человека присылают из Петербурга – а ведь, между прочим, у нас тут всякое бывало. Случались и преступления, по сравнению с которыми убийство студента – так, сущие пустяки, и, однако же, в столице никто по этому поводу даже не шелохнулся.

– Но ведь Колозин… – начал следователь, сбитый с толку.

– Знаю, – кивнул товарищ прокурора. – Я знаю все, что вы мне скажете: громкий процесс, громкое оправдание, благородный Снегирев, счастливый студент, чье имя узнала вся Россия. Но поймите: им там, в Петербурге, совершенно наплевать на такого, как Колозин, несмотря на всю его известность. – Ленгле круто повернулся, гипнотизируя следователя взглядом. – Ради какого-то студента они палец о палец не ударили бы, а между тем… а между тем проходит несколько часов, и нате вам: срочная телеграмма. Что там в первой строке – «ничего не предпринимать»? И что же это значит?

– Что, Клеменс Федорович?

– Мы чего-то не знаем, – медленно проговорил товарищ прокурора. – Что-то с этим делом не так, милостивый государь. Обычная уголовщина должна расследоваться обычным порядком, а тут… – Он удрученно покачал головой. – И ведь это не первая странность, которая имела место в последнее время.

– Вы хотите сказать… – нерешительно начал Порошин, мучительно пытаясь сообразить, куда клонит его собеседник.

– Да, я говорю о странном помиловании Федора Меркулова, – сказал Ленгле, стряхивая с обшлага какую-то крошечную ниточку. – Простите меня, но Сахалин – вовсе не то место, откуда возвращают через столь короткий срок. Если Меркулова собирались помиловать, то могли бы сослать его куда-нибудь поближе. – Товарищ прокурора прищурился. – Интересно, он сам хотя бы понимает, насколько ему повезло?

Глава 18

Пассажир первого класса

– Многие люди, – сказал Павел Антонович, – искренне считают, история – это нечто чрезвычайно далекое и не имеющее к ним самим никакого отношения. Так вот, они в корне не правы. История – это всегда вчера. История – это то, из чего вышел сегодняшний день.

Тут ему пришлось прерваться, потому что в кабинет заглянула Лидочка. Не будь хозяин дома так увлечен своим предметом, он бы сразу же заметил, что Джонатан Бэрли мгновенно повернул голову в ее сторону, хотя незадолго до того, когда в комнату заходила старшая дочь хозяина дома, он даже не шелохнулся.

– Э… случилось что-нибудь еще? – с некоторым смущением осведомился Павел Антонович.

– Приехала эта дама, госпожа Тихомирова, – сказала Лидочка. – И не одна, а с целым ворохом сплетен.

Снегирев с минуты на минуту ждал визита следователя Порошина, с которым придется тратить время на малоприятное объяснение о том, почему Колозин был убит вскоре после того, как приехал к нему в гости. Павел Антонович не имел ни малейшего представления о том, зачем студент ночью покинул дом, куда он ушел и кто его прикончил, но Снегирев понимал, что в качестве хозяина ему придется отвечать на множество вопросов, без которых, по правде говоря, он бы прекраснейшим образом обошелся. Все, что случилось, казалось ему настолько диким, что даже сейчас он до конца не верил, что оно произошло на самом деле.

– У меня нет сейчас возможности поговорить с Любовью Сергеевной, – довольно сухо промолвил Павел Антонович. – Пусть Наденька извинится перед ней и объяснит, что я занят.

– Любовь Сергеевна говорит, что из Петербурга приедет какой-то очень важный следователь, – произнесла Лидочка тем очаровательным звонким голосом, какой бывает только у очень юных девушек. – Именно он будет расследовать убийство Колозина.

– Из Петербурга? – в изнеможении промолвил Павел Антонович.

Англичанин молчал и только переводил свои бес-цветные глаза с Лидочки на ее отца. По правде говоря, Бэрли не очень хорошо понимал, что происходит, но он чувствовал тревогу, разлитую в воздухе, и она ему не нравилась. Он не сомневался, что убийство Колозина – чудовищный случай, но что Снегиревы приличные люди и, само собой разумеется, не имеют к нему никакого отношения. Стало быть, им не о чем волноваться; однако они волновались, и гораздо больше, чем приличествует людям, которые не замешаны в преступлении.

– Наверное, имеется в виду следователь по особо важным делам, – пробормотал Павел Антонович, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Да, кажется, она так и сказала, – кивнула Лидочка, подумав. – Это я перепутала. И еще Любовь Сергеевна сказала, что тот отставной штабс-капитан и его жена ни при чем, они не могли… ну… убить Колозина.

– Я ничего не понимаю, – вздохнул Снегирев, опускаясь в кресло. И повторил, чеканя слоги: – Ни-че-го. Сашенька завтра должен был вернуться в Петербург вместе с Колозиным, а теперь…

Бэрли долго крепился, полагая, что истинному джентльмену не следует говорить ничего такого, что может поставить его собеседников в неудобное положение; но тут он все же не выдержал.

– Прошу прощения, сэр, если мой вопрос покажется вам странным, но… вас что-то беспокоит?

– Меня беспокоит, что мой гость был убит, – мрачно ответил Павел Антонович. – И я все время пытаюсь понять, не было ли вчера чего-то такого… чего-то, что пролило бы свет на его поведение… Потому что он даже не намекал на то, что собирается ночью куда-то идти. И в его поведении я не заметил ничего странного… Ничего, что хоть как-то объясняло бы то, что случилось потом.

– Между прочим, – задумчиво произнес Бэрли, косясь на Лидочку, – вчера я услышал слова мистера Колозина, которые показались мне… необычными. Я стоял под лестницей и курил. Мистер Колозин говорил с кем-то на верхней площадке, и если я правильно его понял… Он сказал, что знает, кто на самом деле убил Изотовых.

– Да, мы с сестрой тоже слышали эти слова, – Лидочка повела плечиком и сделалась еще очаровательнее. – Но он так говорил, чтобы набить себе цену. Ему ужасно хотелось казаться интереснее, чем он был.

– Почему вы так думаете? – с любопытством спросил Бэрли.

– Потому что, когда Наденька стала спрашивать у него, что он имеет в виду, он стал говорить всякие глупости, – сердито ответила Лидочка. – Что он знает, но ни за что не скажет, потому что не имеет права, и все в таком же духе. Вообще мне кажется… прости, папа, но он за ужином выпил больше, чем следует. По-моему, баронесса Корф тоже осталась не в восторге от его манер…

– По правде говоря, я не заметил, чтобы он много пил, – признался озадаченный Снегирев.

– Ну, не то чтобы много, но достаточно, чтобы… чтобы стать развязным и неприятным. – Павел Антонович нахмурился. – Папа, прости, я знаю, что ты его защищал и что он невиновен, но я просто говорю, какое у нас от него осталось впечатление.

– У нас? То есть не только у тебя?

– Ну, Наденьке он тоже не понравился, – протянула Лидочка. – И Федору Алексеевичу тоже. Федор Алексеевич так и сказал про него: «Мутный тип».

– Вам, кстати, стоит пообщаться с Федором Алексеевичем, – заметил Снегирев, обращаясь к Бэрли. – Полагаю, опыт человека, побывавшего в ссылке, может обогатить вашу книгу рядом интересных деталей.

– Вряд ли, – сухо ответил Бэрли. – Вчера я уже завел речь об этом с мистером Меркуловым, и он дал мне понять, что не собирается ни говорить о ссылке, ни вспоминать о ней.

Лидочка сжала губы, хотя ее так и распирало от смеха. Когда англичанин произносил последнюю фразу, он был на удивление похож на нахохлившегося филина. Кроме того, Лидочка краем уха слышала тот самый разговор и отлично помнила, что Федор, едва речь зашла о ссылке, потемнел лицом и категорически отказался служить материалом для книги, а когда собеседник стал настаивать, вспылил и просто-напросто послал англичанина к черту.

– Что ж, полагаю, это его право, – рассеянно промолвил Павел Антонович, – хотя с точки зрения науки…

Лидочка, не выдержав, фыркнула и поспешно закрыла руками рот. Она вся покраснела и смотрела на собеседников блестящими смеющимися глазами. От ее гибкой фигуры, лица и светлых волос исходило такое очарование, такая беззаботность, что у Снегирева не хватило духу сделать дочери замечание.

– Ну, раз уж кое-кого наука совсем не интересует, – сказал Павел Антонович, безуспешно пытаясь напустить на себя строгий вид, – то вот тебе задание. Иди к Любови Сергеевне и постарайся разузнать у нее побольше о том, что за следователь приезжает, как его зовут… э… женат он или нет, любит он собак или кошек… словом, все, понимаешь?

– Но она ничего не знает! – протянула Лидочка разочарованно. – Только то, что он очень важный и из Петербурга…

– Прекрасно, – заключил Павел Антонович, – тогда скажи ей, чтобы она непременно все разузнала… и пока не разузнает, пусть не возвращается обратно! – в порыве вдохновения добавил он.

Лидочка фыркнула, но тотчас посерьезнела и, опустив ресницы, чинно проследовала к выходу. Любой, кто мог наблюдать мистера Бэрли в этот момент, мог убедиться, что сходство с филином не прошло для него даром: по крайней мере, голова у него тоже могла поворачиваться почти на сто восемьдесят градусов, когда он провожал дочь хозяина тоскующим взором.

Узнав, чего от нее ожидает хозяин дома, Любовь Сергеевна объявила, что она приложит все усилия, чтобы удовлетворить любопытство своего кумира, и вообще, если Павлу Антоновичу нужна какая-нибудь помощь, она будет счастлива ее оказать. Попрощавшись с младшими Снегиревыми, она удалилась.

– Наконец-то мы от нее избавились, – проворчал Сашенька, когда шаги гостьи стихли за дверью. – Я думал, она уже никогда не уйдет!

Лидочка пожала плечами, устроилась в кресле возле окна и раскрыла книгу. Наденька села на диван и стала рассеянно гладить полосатую кошечку, которая скользнула к ней на колени. Часы пробили два. В комнату заглянула мать, и по кислому, как уксус, выражению ее лица старшие дети тотчас почувствовали, что она не в духе и не прочь закатить скандал.

– Эта особа уже уехала? – спросила мать тонким, злым голоском. – Очень хорошо! Не понимаю, о чем думают женщины, которые набиваются в гости к женатым мужчинам… изображают из себя преданных почитательниц, а сами готовы на бог весть что!

– Мама, не надо, – пробормотал Сашенька, испытывая мучительную неловкость.

Само собой, его замечание оказало действие, совершенно противоположное тому, на которое он рассчитывал.

– Чего не надо? – рассердилась мать. – Сколько я перевидала за свою жизнь таких, как Любовь Сергеевна… Все тише воды, ниже травы, «ах, Павел Антонович, вы такой гений»… А у самих на уме только одно! И еще это убийство, о котором наверняка будут писать все газеты… Боже мой, ведь я же говорила Павочке: зачем, ну зачем ты вмешиваешься? Как чувствовала, ничего хорошего из этого не получится…

– Конечно, ему не надо было вмешиваться, – сказал Сашенька сухо. – Чтобы невинного человека сослали за то, чего он не совершал…

– А его бы не сослали! – вскинулась мать. – Ведь не было никаких улик, вообще ничего не было… Одни подозрения. В наше время не признают виновным, когда нет ничего, кроме подозрений!

– Ничего вы, мама, не понимаете, – ответил сын сердито. – Когда происходит такое громкое убийство, полиции обязательно надо обвинить хоть кого-нибудь. Они не смогли поймать настоящего преступника, ну, и обвинили Колозина.

– Какой смысл сейчас говорить об этом? – с раздражением промолвила Наденька. – Колозин убит! А остановился он в нашем доме! Проблемы будут вовсе не у Колозина – как вы не понимаете, в самом деле, проблемы будут у всех нас!

Ее вспышка странным образом разрядила обстановку: мать почувствовала, что дочь в какой-то степени на ее стороне, но что она взвинчена, и поэтому сейчас не время и не место устраивать скандал.

– Мы ни в чем не виноваты, – упрямо проговорил Сашенька. – Мы его не убивали.

– Боюсь, что это нам еще придется доказать, – бросила Наденька с ожесточением. – Где ты был ночью, кстати?

– Как – где? Спал.

– А следователь спросит, один ли ты спал, и кто может подтвердить, что ты был у себя всю ночь. – Сашенька побагровел. – Понимаешь теперь, что будет?

– Вот об этом я и говорила, – удовлетворенно заметила мать. – А если бы Сашенька не привез его сюда, все было бы прекрасно.

– Получается, теперь я виноват? – вскинулся сын. – Так, что ли?

– Разве я обвиняю тебя в чем-нибудь? Конечно же, нет. – Мать вздохнула. – Просто все получилось так, что хуже не придумаешь. И еще этот англичанин, который будет думать о нас бог весть что…

– Я все-таки не могу понять, кто мог убить Колозина, – пробормотал Сашенька, пожимая плечами. – Если бы его застрелили вчерашняя эпилептичка или ее муж, которые вбили себе в голову, что он убийца… тогда никаких вопросов. Но если они ни при чем…

– Да, все очень странно, – кивнула мать, переставляя безделушки на этажерке и критически оглядывая ансамбль. – Я осмотрела его вещи, думала, найду в них что-нибудь, но он взял с собой совсем маленький чемоданчик, и там нет ничего интересного.

– Мама, – сказала Наденька после паузы, – вам не кажется, это уже чересчур?

– Ему все равно уже ничего не нужно, – парировала мать, пожимая плечами. Лидочка метнула на нее быстрый взгляд и снова углубилась в книгу. – И я ничего не брала, если ты об этом. Я проверила его вещи, осмотрела на всякий случай комнату, поговорила с прислугой – все без толку. Он просто зачем-то ночью вышел из дому и был убит. – Она прищурилась, испустив неприятный смешок. – Думаю, следователю, который будет расследовать это дело, придется нелегко… Очень нелегко!

Курьерский поезд – то есть экспресс, который прежде никогда здесь не останавливался – сбавил ход, подходя к станции. Лязгнули колеса, состав остановился, и через несколько мгновений дверь вагона первого класса распахнулась, пропуская хорошо одетого пассажира. Кондуктор помог ему вынести чемодан.

Как только пассажир сошел на перрон, дверь затворилась, и поезд, свистнув на прощание, тронулся с места. Он загрохотал, набирая ход, и через несколько минут скрылся за поворотом.

Незнакомец остался на перроне один. На вид ему можно было дать лет сорок или чуть больше того. Темные усы, умные глаза, но внешность в общем и целом не привлекающая внимания. Хмурясь, он оглядывал станцию, единственный фонарь, слабо светивший в сгущающихся сумерках, деревья, покрытые снегом. Вытащив часы, господин бросил взгляд на циферблат, но тут издали послышался звон колокольчика. К станции подкатили сани, запряженные тройкой лошадей, и оттуда вылез следователь Порошин.

– Однако, запаздываете, милостивый государь, – холодно заметил господин, беря свой чемодан. – Вам же прислали вторую телеграмму и предупредили, когда и куда именно я приеду.

Следователь хотел оправдываться, что впервые на его памяти курьерский останавливается на этой станции, но у приезжего господина было такое выражение лица, что у Порошина пропала всякая охота с ним объясняться.

– Распутица, Сергей Иванович… – «Вот черт, как же его фамилия? Забыл…»

– Сергей Васильевич, – сухо поправил следователь по особо важным делам, который приехал из Петербурга и обладал властью тормозить где угодно скорые поезда. Он забрался в сани, Порошин помог поставить туда чемодан и сел рядом со столичным гостем.

– Трогай! – крикнул следователь ямщику.

– А теперь, с вашего позволения, – сказал гость, – я хотел бы услышать в подробностях все, что вам известно об убийстве Колозина, а также то, что вам уже удалось установить в ходе следствия.

Порошин прокашлялся и рассказал, как сегодня утром Николай Одинцов нашел в саду окоченевший труп. От находки следователь перешел к результатам вскрытия, после чего поведал о вечере у Снегирева, описал всех, кто присутствовал на нем, а также незваных гостей, которые устроили скандал и угрожали жертве. Однако впоследствии проверка алиби выявила, что те, у кого был мотив разделаться со студентом, не имели такой возможности, а кроме них и подозревать-то было некого.

– Да, положение не из легких, – заметил гость из Петербурга. – Вот что: отвезите-ка меня к генеральше Меркуловой. Мне нужно поговорить с баронессой Корф.

– Но сейчас уже больше семи часов, а пока мы доедем…

– Будет неудобно тревожить баронессу в столь поздний час? – Сергей Васильевич усмехнулся. – Не извольте беспокоиться, милостивый государь. Скажите мне лучше вот что: раз вам известно, что тело Колозина переносили, почему вы не искали место преступления? Это раз. Два: почему вы не допросили Снегирева, его семью и прислугу? Почему не обыскали вещи студента?

– Потому что мы с Клеменсом Федоровичем получили телеграмму, которая запрещала нам что-либо предпринимать, – сухо ответил Порошин. – Нам было предписано дожидаться вас, так что, милостивый государь, если мы вас разочаровали, то вовсе не по своей вине.

– Ну, до разочарования пока далеко, – хмыкнул Сергей Васильевич. – Но работы нам предстоит немало, и если вы с Клеменсом Федоровичем полагаете, что меня прислали исключительно для того, чтобы я отнял у вас все лавры, то вы заблуждаетесь. – Порошин вспыхнул, но ничего не сказал. – Первое: надо будет опросить всех, кто присутствовал на ужине, всех, кто находился в доме Снегирева. Второе: надо найти место преступления. Третье: оружие. Каким бы дешевым ни был револьвер, из которого застрелили Колозина, он кому-то должен принадлежать. Четвертое: мы должны понять, почему студент был убит. В этой части вопросов пока больше всего. Можно строить какие угодно догадки, но, милостивый государь, мне нужны факты и только факты. Если мы не раскроем дело, причем в кратчайшие сроки, боюсь, это произведет на общество гнетущее впечатление. Кое-кто уже начал распускать слухи, что убийство Колозина – будто бы месть полиции за то, что его оправдали, а следователя, который вел его дело, уволили с треском. – Порошин нахмурился. – Мы-то с вами знаем, что разговоры о мести – сущий вздор, но видите ли, в чем дело: в современном мире правда мало кого интересует, зато очень многих интересует, как бы ее истолковать и подать в своих целях. И даже если мы с вами завтра же найдем убийцу и предъявим оружие, из которого застрелили студента, некоторые газетчики все равно напишут, что подданные российского императора живут в стране возмутительного беззакония, все плохо и дальше будет только хуже…

Сергей Васильевич говорил и говорил, а Порошин поймал себя на мысли, что его отношение к гостю из Петербурга коренным образом изменилось. Перед ним явно был жесткий, подкованный и чрезвычайно умный человек, не упускавший ни единой мелочи. И еще следователь подумал, что, кем бы ни был таинственный убийца Колозина, его песенка спета. Прибывший из Петербурга следователь по особо важным делам определенно знал свое дело, и знал его весьма хорошо.

Они завернули во двор генеральши Меркуловой, и сани остановились, не доехав несколько метров до крыльца. Сергей Васильевич вылез и вытащил свой чемодан.

– Мне пойти с вами? – спросил Порошин.

– Нет, не стоит, – ответил следователь по особо важным делам. – Завтра с утра мы примемся за дело, так что постарайтесь сегодня отдохнуть как следует. Я поговорю с этой дамой, а потом ее кучер отвезет меня.

– Что ж, тогда до завтра, – сказал Порошин.

Кивнув ему на прощание, Сергей Васильевич взбежал на крыльцо и постучал в дверь. Ему открыла горничная, а когда он снимал пальто, вниз спустилась мать Амалии.

– Госпожа баронесса дома? – осведомился гость. – Сергей Васильевич Ломов, из Петербурга, следователь по особо важным делам. Мне необходимо с ней поговорить.

– Прошу вас следовать за мной, – сказала Аделаида. – Моя дочь вас ждет. Чемодан можете оставить здесь.

И через несколько секунд следователь оказался в гостиной, где на стенах висели кавказские шашки, а в очаге полыхал огонь. Баронесса Корф в платье цвета спелой вишни поднялась из кресла навстречу гостю и сделала матери едва заметный знак. Кивнув, Аделаида вышла и тщательно прикрыла за собой дверь.

– Добрый вечер, Сергей Васильевич, – сказала Амалия.

– Возможно, что добрый, – отозвался гость из Петербурга, изучающе глядя на свою собеседницу. – А возможно, и наоборот.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила баронесса, нахмурившись.

Сергей Васильевич вздохнул.

– Скажите, Амалия Константиновна, – вкрадчиво промолвил он, – за что вы убили Дмитрия Колозина?

Глава 19

Двое у камина

Баронесса фон Корф замерла на месте, не сводя пристального взора со своего собеседника. Затем ее глаза блеснули, а губы раздвинулись в легкой улыбке.

– Может быть, Сергей Васильевич, вы хотите присесть? – спросила она, жестом указывая на одно из стоявших в гостиной кресел, обитых темно-синей тканью.

– Благодарю вас, сударыня, – ответил следователь, – но я могу и постоять. Итак: это вы убили Колозина?

– С какой стати мне его убивать? – с неудовольствием спросила баронесса Корф.

– Ну, например, с такой, что человек ни с того ни с сего вышел ночью из дома. Куда он мог пойти в такой час в незнакомой местности? Только к лицу, которое способно… э… внушить желание к такому приключению. При всем моем уважении, – добавил Сергей Васильевич, отвешивая галантный и вместе с тем весьма иронический поклон, – я никак не могу вообразить, чтобы этим лицом оказались Евгения Михайловна Одинцова или, к примеру, Анна Тимофеевна Меркулова.

– Вы бредите, милостивый государь, – холодно сказала баронесса.

– Ну, до этого еще не дошло, – жизнерадостно ответил Ломов, садясь в кресло. Он завладел кочергой, словно был у себя дома, и без всяких церемоний принялся ворошить поленья в горящем очаге. – Кроме того, преступнику хватило одной пули, чтобы прикончить студента, у убийства нет ни единого свидетеля, труп обнаружен вдалеке от места преступления… Что, госпожа баронесса, вполне в вашем духе. Поэтому я отбрасываю всякие околичности и прямо спрашиваю вас, сударыня: это ваших рук дело?

– Нет.

– То есть вы не поэтому прислали нам телеграмму?

– Нет. Я послала телеграмму, чтобы расследование убийства не повлияло на порученное мне задание.

Странный следователь несколько мгновений буравил свою собеседницу недоверчивым взглядом, но Амалия казалась спокойна, как никогда, и только уголок ее рта опустился, обозначая не то разочарование, не то какое-то схожее с ним чувство.

– Досадно, – вздохнул Ломов, возвращая на место кочергу. Амалия села в кресло, глядя на своего собеседника без всякой симпатии. – Я это к тому, что, если бы вам по каким-то причинам понадобилось прикончить студента, мы бы, конечно, закрыли на это глаза. А теперь…

– У меня не было никаких причин, – сказала Амалия голосом, который даже зазвенел от неприязни. – И я его не убивала.

– Тогда кто его убил? Вы ведь были на том самом ужине в доме Снегирева, где произвели на присутствующих… гхм… прямо скажем, неизгладимое впечатление. Мог ли, по-вашему, кто-то из гостей иметь на Колозина зуб?

– Давайте посмотрим, – легко согласилась Амалия. – Итак, на ужине были я и дядя Казимир – но мы сразу отпадаем. Доктор Волин уехал вместе с незваной гостьей, у которой произошел эпилептический припадок, и ее мужем. Медсестра Ольга Попова… тут она называет себя фамилией матери – Квят – уехала примерно с середины вечера.

– Так это та самая Попова?.. – начал Сергей Васильевич.

– Да, та самая. Лично у меня ни доктор, ни медсестра не вызывают никаких подозрений. Кто дальше? Снегирев, его жена Елена Владимировна, их дети… – Амалия задумалась, потом решительно покачала головой, – нет, нет и еще раз нет. Фабрикант Селиванов и его супруга… Для них Колозин вообще ничего не значил, по-моему. Нинель Баженова, хваткая дама, которая рассуждает о свободе и втайне через посредников дает деньги в рост… Мне, честно говоря, надо сделать нешуточное усилие, чтобы вообразить, как она ночью с револьвером охотится за студентом. Англичанин, мистер Бэрли…

– Кстати, о Бэрли, – перебил ее Сергей Васильевич, – как продвигается ваше дело?

Амалия вздохнула.

– Мистер Бэрли, – объявила она, – увлекся Лидочкой Снегиревой.

– О! – только и мог вымолвить пораженный Ломов. – А вы…

– Боюсь, я его не интересую. Так сказать, не в его вкусе.

– В таком случае, – задумчиво уронил Ломов, – он просто осел. Кстати, почему вы решили, что вы не в его вкусе? Ведь он только что приехал…

– Так считает мой дядя.

– Ну, если ваш дядя, тогда… И все же я не могу поверить, что вы не найдете… гм… способа изменить ситуацию.

– Вы, кажется, изволите шутить, – проворчала баронесса. Сергей Васильевич поторопился принять серьезный вид.

– Нет, я… Кхм! Собственно говоря, сударыня, ваша репутация прежде была такова, что вы изыскивали способы выполнить любое дело, которое вам поручали…

– Ну, пока еще ничего не окончено, – протянула Амалия, и ее тон и сверкнувшие золотом глаза заставили Ломова невольно насторожиться. – Я вхожа к ним в дом, Павел Антонович весьма со мной любезен… Впрочем, мы, кажется, обсуждали, кто из гостей показался мне подозрительным?

– Именно так.

– Ну, мистера Бэрли можно сразу же вычерк-нуть, – решительно сказала Амалия. – Он приехал незадолго до Колозина и совсем ничего о нем не знал. Кто еще был на вечере… Николай и Евгения Одинцовы? – Она нахмурилась. – Знаете, Сергей Васильевич, вот с Николаем Одинцовым не все так гладко. Весь ужин он избегал встречаться с Колозиным взглядом, и на его лице появлялось скептическое выражение, когда тот говорил.

– Причина?

– Не знаю. Но я бы сказала, студент ему определенно был неприятен.

– А что насчет Федора Меркулова? – спросил Сергей Васильевич.

– Почему вы задали вопрос именно о нем?

– Потому что он военный и умеет обращаться с оружием, например. А еще, сударыня, он человек с клеймом.

– Вы, кажется, на меня в претензии за что-то, – заметила Амалия после паузы.

– И не только я, сударыня, но и наше начальство. Вы должны были договориться с Анной Тимофеевной о содействии нам взамен на частичное списание ее долга по имению, а в результате нам пришлось аннулировать весь долг и к тому же вернуть из ссылки ее сына.

– К сожалению, – довольно сухо промолвила Амалия, – она не соглашалась на другие условия, а время поджимало.

– Нет, – Ломов покачал головой. – Это вы ее надоумили, госпожа баронесса. Как человек, я не осуждаю вас: вам просто стало жаль эту обреченную старуху. Но как агент особой службы…

– Видите ли, Сергей Васильевич, в чем дело, – промолвила Амалия. – Нельзя заручиться чьей-то поддержкой, делая добро наполовину. Или целиком, или никак. Чтобы человек поверил вам, нужно снять с его шеи петлю, а не слегка ее ослабить. Я ясно выражаюсь?

– Только не надо подводить аморальные принципы под свое доброе сердце, сударыня, – усмехнулся Ломов. – У вас это плохо получается.

Несколько мгновений, показавшихся бесконечными, два агента особой службы поедали друг друга глазами. В камине треснуло полено и рассыпалось снопом искр.

– На вечере Федор Меркулов едва обращал внимание на Колозина, – наконец промолвила Амалия тяжелым голосом. – Он был просто счастлив чувствовать себя в знакомой обстановке, среди людей, большинство из которых он знает с детства – хотя раньше, возможно, многие из этих людей его раздражали. Я отвечаю за свои слова: у него не было никакой причины убивать студента. То же самое относится и к его матери.

– Кажется, мы обсудили всех гостей, – заметил Сергей Васильевич. – Хотя нет: осталась Любовь Сергеевна Тихомирова. Что насчет нее?

– Она влюблена в Снегирева, – ответила Амалия, подумав. – С идейной стороны, если можно так выразиться. Это, впрочем, не означает, что его жене не следует быть начеку: у некоторых дам увлечение идеями очень быстро заканчивается постелью с их автором. Для нее Дмитрий Колозин был живым свидетельством торжества ее обожаемого Снегирева над косной системой, и, разумеется, она ни за что не причинила бы ему вреда.

– Мгм, – буркнул Сергей Васильевич, потирая усы, – получается, все чистенькие, ни у кого никаких мотивов… кроме Одинцова, который слушал жертву со скептическим лицом… Но если бы Одинцов по каким-то причинам и убил бы Колозина, то надо быть последним идиотом, чтобы тащить труп в свой собственный сад. – Он нахмурился. – А не могли ли студента просто-напросто принять за грабителя? Убили, испугались и увезли подальше?

– Надо понять, куда Колозин выходил ночью, – сказала Амалия. – Тогда, я думаю, станет ясно, кто его убил.

– Я тут расспросил местного следователя, – сказал Ломов. – Когда тело обнаружили, нигде поблизости не было фонаря. Что-то я сомневаюсь, что студент вышел ночью из дома с пустыми руками. Надо выяснить, какой фонарь он захватил с собой, и искать его. Либо его забрал убийца, либо он до сих пор валяется на месте преступления. – Он сделал крохотную паузу. – Скажите, Амалия Константиновна, я могу рассчитывать на вас?

– Разумеется, Сергей Васильевич. Ваша легенда следователя по особо важным делам вполне надежна?

– Легенда? – изумился собеседник баронессы. – Сударыня, все мои бумаги в полном порядке. Лет десять назад мне по поручению… Впрочем, вам об этом знать совершенно не обязательно… Словом, тогда же родился следователь Ломов, который колесил по империи, работал то там, то сям… а совсем недавно его произвели в следователи по особо важным делам и направили сюда. Я должен разобраться с убийством Колозина и сделать так, чтобы расследование никоим образом не помешало вашей миссии. И можете не сомневаться, госпожа баронесса: я сделаю все, чтобы выполнить данное мне поручение.

Глава 20

Особое поручение

Пока Ломов и Амалия в гостиной дома генеральши обсуждают местных жителей, погоду, дороги, уездное и земское начальство, я предлагаю моему читателю перенестись в город на Неве в последний месяц лета, чтобы узнать, какое именно задание поручили баронессе Корф и почему ее начальство придавало ему такую важность.

Однажды Сергей Васильевич Ломов, о котором вы, надеюсь, уже успели составить некоторое представление, получил вызов к своему начальнику, генералу Багратионову. По правде говоря, Сергей Васильевич счел, что ему поручат какое-нибудь дело, которое было бы нелишним, потому что он уже несколько месяцев маялся от скуки и не знал, чем себя занять. Ломов вовсе не просил от судьбы многого, боже упаси! Если бы его послали кого-нибудь убить, выкрасть из-за границы какого-нибудь опасного типа и доставить его в Россию или просто подстраховать коллегу-агента, занятого на сложном задании, его честолюбию этого оказалось бы вполне достаточно.

Итак, Ломов явился к генералу Багратионову и, к своему неудовольствию, услышал, что начальник позвал его лишь для того, чтобы с ним посоветоваться. Если и было на свете что-то, что Сергей Васильевич ненавидел всеми фибрами своей души, то это были советы, причем он терпеть не мог как давать их, так и получать. Когда у Ломова пытались спросить совета, он обычно ограничивался краткой и энергичной рекомендацией избавиться от того или от той, которая по каким-то причинам мешала его собеседнику жить. Но хотя все, решительно все, кто имел дело с Сергеем Васильевичем, знали, что от него не дождешься ничего, кроме безапелляционного «да замочи ты его(ее) и ни о чем не беспокойся», у него все равно продолжали спрашивать совета по поводу самых безнадежных ситуаций, над которыми веками бились лучшие умы человечества и так и не смогли их разрешить – к примеру, что делать, если жена загуляла, если норовит загрызть теща или если начальство делает все, чтобы отравить вам жизнь.

– Я бы хотел, – сказал генерал Багратионов, – обсудить с вами одного из наших агентов. Принимая во внимание ваш опыт, Сергей Васильевич, а также тот факт, что данный агент неплохо вам известен…

По правде говоря, тут Ломов насторожился, и очень сильно насторожился. В голове у него быстрее молнии промелькнул десяток вариантов, один хуже другого – к примеру, генерал подозревает кого-то из своих людей в измене, и Ломову поручат проверить, так это или нет, причем в случае утвердительного ответа ему же и придется предателя ликвидировать. Сергей Васильевич считал свою службу военной, а на войне нет ничего особенного в том, что вы убиваете врага; но в том, что вы убиваете своего, оказавшегося врагом, все же нет ничего хорошего.

– Могу ли я узнать, о ком именно идет речь? – с неудовольствием спросил он.

– Это дама, – ответил генерал, – и она один из самых ценных наших агентов. Проще говоря, это баронесса Корф.

Тут, признаться, Ломов прикипел к месту. Он не слишком жаловал женщин, подвизающихся в особой службе, но к Амалии Корф все же относился лучше, чем к прочим, и то, что ее в чем-то подозревали, произвело на него самое удручающее впечатление. А генерал меж тем продолжал:

– Все дело в том, что я собираюсь поручить баронессе одну весьма, гм, щекотливую миссию… которая требует, так сказать, известной доли патриотизма… Как, по-вашему, баронесса Корф – патриотка?

С точки зрения Ломова, проверять патриотизм человека имело смысл только до того, как его принимали на особую службу, потому что после этого задаваться вопросом о том, является ли твой агент патриотом, было верхом нелепости. Но, понимая, что от него ждут другой реакции, Сергей Васильевич собрался с духом и промычал нечто, что можно было истолковать как утвердительный ответ.

– То есть, по-вашему, она наш, русский человек, – подытожил генерал, – несмотря на польскую родню с немецкими корнями.

– Ну конечно же, Амалия Константиновна – русский человек! – обиделся Ломов. – Слопает с костями и даже не поморщится…

Как видим, не только Павел Антонович Снегирев размышлял об особенностях русского характера, хотя мысли агента Ломова по тому же предмету носили исключительно прикладной характер и вряд ли претендовали на то, чтобы быть изложенными в печатном виде.

– Пожалуй, поскольку мы с вами давно знаем друг друга, я могу открыть вам причины своего затруднения, – промолвил генерал, вперяя в собеседника пронизывающий взор. – Хотя баронесса Корф – одна из самых красивых женщин, каких я знаю, наша служба почти никогда не использовала ее внешние данные в интересах дела. Ну, вы понимаете, Сергей Васильевич… Когда требуется произвести на кого-то благоприятное впечатление… на мужчину, занимающего высокий пост, например…

Тут, честно говоря, Ломов порядком удивился. Он-то считал, что дело обстояло с точностью до наоборот и что Амалия без зазрения совести использовала свою красоту и обаяние, просто умело это скрывала. А Багратионов меж тем продолжал:

– Но так как сейчас наступил момент, когда мы не можем обойтись без… Словом, без женского влияния, мне придется дать баронессе поручение. И у меня есть основания думать, что оно ей не понравится.

– Ну, – пробасил Ломов, – тогда вы сможете ее уволить.

Он с интересом стал ждать, что ему ответят.

– Это исключено, – промолвил Багратионов стальным голосом. – Я согласен, у Амалии Константиновны есть свои причуды и с ней не всегда легко иметь дело, но как агент она совершенно незаменима. Я расспрашивал вас о том, считаете ли вы ее патриоткой, чтобы понять, можно ли воздействовать на нее в этом направлении, если она… гм… захочет отказаться.

«А она наверняка захочет, – мелькнуло в голове у Ломова. – Ой, до чего же скверно! Там, где сомнения начинаются еще до дела, обычно все заканчивается только одним: провалом…»

– Ваше превосходительство, – промолвил он вслух, – я правильно понимаю, на самом деле вы вызвали меня не для того, чтобы посоветоваться со мной, а для того, чтобы я в случае чего повлиял на баронессу Корф?

– Полагаю, – задумчиво ответил генерал, – это может оказаться нелишним.

– В таком случае, – заметил Ломов, – я хотел бы уяснить себе суть дела. Кого именно баронессе предстоит охмурить: короля, посла, министра?

Услышав слово «охмурить», Багратионов насупился, но у Ломова был такой безмятежный вид, что генерал решил не заострять внимания на неуместном простонародном выражении.

– К сожалению, все гораздо сложнее, – ответил Багратионов на вопрос Сергея Васильевича. – Если все сложится так, как мы думаем, и этот господин приедет осенью в Россию… Он всего лишь историк и исследователь. И он собирается написать книгу о нашей стране.

Тут, признаться, Сергей Васильевич попытался представить себе лицо баронессы, когда она узнает, что ей достался не принц и не король, а всего лишь обычный историк, но тут его воображение с позором капитулировало, и он успел лишь смутно подумать, что последствия могут быть… ну да, непредсказуемыми.

– И Амалия Константиновна… – решил он все же расставить точки над «ё».

– Баронесса Корф должна будет повлиять на него таким образом, чтобы он сподобился написать о нашей стране если не хвалебную, то, по крайней мере, приличную по тону книжку. К мнению этого олуха за границей весьма и весьма прислушиваются… и положительный отзыв, исходящий от данного лица, нам вовсе не повредит.

– Теперь я понимаю, почему вы упомянули о патриотизме, – вздохнул Сергей Васильевич. – Без любви к отечеству браться за такое дело будет сложновато.

Но генерал Багратионов умел распознавать иронию, даже если она скрывалась за самой невинной интонацией, и свирепо сверкнул на подчиненного глазами.

– Можете быть уверены, Сергей Васильевич, я и сам не в восторге оттого, что так получилось, – сухо промолвил генерал. – Однако книги мистера Бэрли читают в Букингемском дворце, и поэтому с ним вынуждены считаться и в Зимнем. Нас бы вполне устроило, если бы он ничего не писал о России, но так как он не собирается отказываться от своего намерения, пусть хотя бы он напишет о нашей стране то, что нам не стыдно будет прочесть.

– Ну, я, к примеру, все равно не читаю то, что пишут о России люди, которые тут никогда не бывали, – проворчал Ломов. – Одной книжкой больше, одной книжкой меньше – какая разница? И потом, как бы ни обстояли дела, все равно о нас ничего хорошего не напишут. – Он поморщился. – Почему бы просто не заплатить Бэрли денег вместо того, чтобы утруждать баронессу Корф?

– Он не возьмет, – покачал головой Багратионов. – Пару лет назад он выпустил книгу о Румынском королевстве, и тогда ему предлагали деньги, чтобы он смягчил кое-какие выражения, а когда он отказался, даже пригрозили его убить. Но ни деньги, ни угрозы действия на него не оказали. Значит, надо пойти другим путем. Если баронесса Корф сумеет на него повлиять, то… Вы же сами понимаете, влюбленный человек с легкостью принимает на веру то, что ему говорит любимая женщина…

– Ну, если бы я был влюблен, меня бы насторожило, что моя любовница пытается меня учить, что я должен думать о русской истории, например, – хмыкнул Ломов. Он был раздосадован и даже не пытался этого скрыть. – А как баронесса сумеет втереться к нему в доверие? Как бы случайно познакомится с ним на приеме в Петербурге?

– Нет, Бэрли будет жить не в Петербурге, а в имении своего знакомого, – ответил Багратионов, беря со стола лист, исписанный крупным почерком. – В этом-то как раз и загвоздка. Впрочем, я просмотрел список тех, кто живет по соседству, и у меня зародился один план…

Глава 21

Красное и белое

Федор Меркулов вытащил из ящика стола револьвер, крутанул барабан, откинул его и, убедившись, что он пуст, тщательно зарядил его. Потом некоторое время посидел за столом, почти не чувствуя в ладони тяжести оружия.

В той ужасной, невыносимой ситуации, в которой он оказался, он видел только один выход: застрелиться. Тогда Селиванов уже не сможет шантажировать его и требовать, чтобы он отдал имение за бесценок. Но Федор думал не только о Селиванове, но и о своей матери. Каково ей будет, когда она потеряет своего последнего сына?

Значит, стреляться нельзя. Что же тогда? Отдать все этому гнусному кровопийце и пойти по миру? Две тысячи рублей только с виду кажутся деньгами, на которые можно прожить; таким людям, как он и Анна Тимофеевна, их хватит ненадолго. И что подумает о нем мать, когда узнает, что он…

У него закололо в виске, он встряхнул головой и понял, ему в любом случае не хочется стреляться здесь, во флигеле собственного дома. В самом доме, под портретами предков – еще куда ни шло. Но путь в дом был закрыт, потому что там царствовала неприятная ему баронесса Корф – интриганка, от которой лично он не ожидал ничего хорошего.

Услышав в коридоре шаги матери, он сунул в карман халата револьвер, быстро взял газету и сделал вид, что читает, но так нервничал, что не сразу заметил, что держит лист вверх ногами.

Анна Тимофеевна произнесла несколько фраз о том, что вечером приезжал следователь по особо важным делам из Петербурга, он долго беседовал с баронессой, потом заночевал в доме, а утром уехал. Федор вяло отвечал. Он думал о том, что, когда он умрет, мать будет вспоминать именно эти последние их встречи, со слезами перебирать в памяти все слова, которые он сейчас произносит, и у него было такое чувство, что его душа рвется пополам.

Они позавтракали, потом мать заметила, что у халата одна из пуговиц держится на честном слове, и, как Федор ни протестовал, халат у него отняла. Когда она вернула ему халат, Меркулов вспомнил о револьвере и испугался, решив, что мать догадалась о его намерении. Но револьвер по-прежнему лежал в кармане, Анна Тимофеевна не обратила на него никакого внимания.

День был холодный, ясный, безветренный, и Федор подумал, что если он умрет, то ничего не переменится: солнце будет светить точно так же, и по двору будут бегать маленькие сыновья кучера, швыряя друг в друга снежками. Внезапно ему все опротивело: он быстро оделся, забрал с собой револьвер и зашагал куда глаза глядят.

Едва он вышел за ворота, как увидел роскошный экипаж доктора Брусницкого. Кучер придержал коней, и Федору волей-неволей пришлось поздороваться со старым врачом.

– Слышали о новом следователе? – спросил доктор после обмена приветствиями. – Нагрянул утром к Снегиревым, забрал вещи студента, осмотрел дом от подвала до чердака, велел прислуге искать какой-то фонарь, которого нет на месте… и добился-таки того, что нашли, одного фонаря не хватает. У Елены Владимировны сделалась жуткая мигрень, я еду сейчас к ней… Если вы к ним, могу вас подвезти.

Федору очень хотелось послать к черту и Брусницкого, и госпожу Снегиреву, и вообще весь свет, который никак не хотел оставить его в покое. По правде говоря, старому доктору бывший ссыльный был интересен только как собеседник, с которым можно было обсудить свежие новости. Этот петербургский следователь – о-го-го, местным он еще покажет! Бодр, резв, энергичен, всюду сует свой нос, всех, кто не хотел с ним разговаривать, поставил на место… И не успел Меркулов опомниться, как уже оказался в экипаже и время от времени даже подавал Брусницкому односложные реплики.

– Сын Снегирева хотел сегодня вернуться в Петербург, так следователь сказал, что не отпускает его, а если тот ослушается, даст телеграмму, чтобы его сняли с поезда и арестовали… Пока, говорит, убийца не найден, вы отсюда не уедете.

– Неужели?

– Да-с, представьте себе… – Брусницкий ухмыльнулся неожиданно озорной усмешкой. – Мало того, следователь затребовал отчет обо всем оружии, какое имеется в доме.

– Да ведь у них ничего нет, – буркнул Федор. – Ну, ружья охотничьи, но Павел Антонович уже давно на охоту не ходит…

– А у Елены Владимировны, представьте себе, нашелся револьвер, – ответил старый доктор, смакуя каждое слово. – Она сказала, что когда-то купила его, потому что они с мужем были в каком-то итальянском городе, и их там пытались ограбить на улице.

– И что, Колозина убили из этого револьвера? – спросил Федор, колюче прищурившись.

Брусницкий расхохотался.

– Какое там! Следователь осмотрел его, обнюхал и объявил, что из него вообще никогда в жизни не стреляли… Вот после этого Елена Владимировна и слегла с мигренью.

Федор представил себе лицо жены Снегирева в то время, как ее допрашивал петербургский следователь, представил, как тот грозно требует объяснений насчет револьвера, а Елена Владимировна лепечет своим тоненьким голоском всякие нелепые отговорки, и не мог удержаться от улыбки. Однако почти сразу же его охватила грусть. Он подумал о том, что умрет и никогда уже не увидит чудака Снегирева, хорошего, в сущности, человека, светлое платье его жены, Наденьку, словно проглотившую аршин, Лидочку с ее воздушной прелестью… Доктор Брусницкий метнул взгляд на лицо Федора, обращенное к нему в профиль, и невольно встревожился. Такое же выражение – словно человек присутствовал здесь лишь номинально, а на самом деле находился как бы где-то в другом месте – он уже однажды видел, и ничего хорошего в этом воспоминании не было. Переворошив пласты памяти, Яков Исидорович добрался до истоков того, что его насторожило: ведь почти так же выглядело лицо бывшего однокурсника, которого он видел за полдня до того, как тот свел счеты с жизнью. «Что это на него нашло? – с беспокойством подумал старый врач. Он не слишком жаловал людей, но Федор Меркулов был ему скорее симпатичен. – Помилование получил, приехал из ссылки… Неужели из-за того, что его в армию уже не возьмут? О матери бы хоть подумал, негодник…»

Едва Федор вошел в дом Снегиревых и снял шинель, он понял, что усадьба стоит на месте, и все кажется таким же, как было, но уют, который царил тут когда-то, потерпел крушение. Дом может рухнуть снаружи или изнутри, как здание или как общность людей; здесь, очевидно, налицо был второй случай. Прислуга шныряла по коридорам с виноватыми глазами, где-то что-то разбили, и чей-то резкий голос стал отчитывать провинившуюся, взлетая порой до визга. Потом хлопнула дверь, послышались торопливые шаги, и, обернувшись, Федор нос к носу столкнулся с Наденькой. Она была красной, как мак, и ее прическа, которую она обычно укладывала очень тщательно, волосок к волоску, немного растрепалась.

– Яков Сидорович, наконец-то! – воскликнула она, завидев врача. – Здравствуйте, Федор Алексеевич… Вы, наверное, к Сашеньке? Он так и не уехал… Его не отпустили… Бог знает что у нас тут творится! Прошу приготовить для мамы простейшее лекарство – сначала ничего не делают, потом разбивают стакан…

– Все наладится, Надежда Павловна, – сказал Федор серьезно.

Но тут к ним подошла Лидочка, и он сразу же забыл о старшей сестре.

– Федор Алексеевич! – воскликнула девушка. – Как хорошо, что вы здесь… А то нам страшно!

– Глупостей не говори, – резко бросила Наденька. – Чего нам бояться?

– Ну так Колозин, наверное, тоже ничего не боялся, – простодушно парировала Лидочка, – а что с ним стало…

Видя, что Наденька готова вспылить, доктор Брусницкий вмешался и попросил проводить его к больной. Когда он ушел в сопровождении старшей сестры, Лидочка исподлобья покосилась на Федора.

– Наверное, не стоило мне так говорить, да? Нехорошо получилось…

Федор и сам не заметил, как у него вырвалось:

– Из-за этого Колозина столько неприятностей!

Лидочка удивленно посмотрела на него, ее светлые глаза заблестели.

– Вот! Вы говорите точь-в-точь как мама… Ой! Вы ведь не сердитесь, правда? Ну скажите, что вы не сердитесь!

Федор, улыбаясь, заверил ее, что он ничуть не рассержен тем, что его сравнили с Еленой Владимировной, скорее даже наоборот… Лидочка засмеялась, а потом спросила его, правда ли, что на Сахалине водятся киты.

– Правда, – ответил Федор.

– И вы их видели?

– Видел.

– А я не видела, – сказала Лидочка, глядя на него блестящими, оживленными, мечтательными глазами. – Так, наверное, и проживу всю жизнь, не увидев ни одного кита.

– Откуда же вы узнали про китов на Сахалине? – произнес приятный женский голос, и Федор увидел, как к ним подходит баронесса Корф.

– Я читала книгу господина Чехова[9], – ответила Лидочка, порозовев и смутившись.

Амалия поглядела на нее с любопытством и раскрыла веер. Смутившись не менее, чем Лидочка, хоть и по совсем другой причине, Федор довольно неловко приветствовал баронессу и поцеловал ее узкую белую руку.

– Я и не знал, что вы будете здесь, сударыня, – сказал он.

– Боюсь, вчерашняя беседа с господином из Петербурга на меня плохо подействовала, – поморщилась Амалия. – Он учинил нам настоящий допрос и так напугал моего дядюшку, что бедняга слег в постель. По-моему, следователь считает, что вечер у Снегирева и убийство Колозина как-то связаны между собой. И ему ужасно не понравилось, что я не могла вспомнить ни одного человека, который во время ужина пообещал бы Колозину застрелить его, если тот вдруг пойдет ночью прогуляться.

– О, я знаю! – оживилась Лидочка. – Мотив и подозреваемый! А еще должна быть… как это… возможность, да!

– Но что же мы тут стоим? – спохватилась Амалия, складывая веер. – Может быть, пройдем в гостиную?

– А мне известно, почему убили Колозина, – объявила Лидочка. – Потому что он знал, кто настоящий убийца.

– Ничего не поняла, – призналась Амалия после паузы.

– Он сказал, что знает, кто убил ту семью. Ну, тех… Изотовых, да? – в убийстве которых его обвинили.

– И что? – спросил Меркулов.

– Ну как же, Федор Алексеевич! Колозина услышали… Настоящий убийца услышал и испугался… И принял меры.

– Хотите сказать, настоящий убийца был в вашем доме? – недоверчиво спросила Амалия.

– Глупости какие-то, – проворчал Федор.

– С одной стороны, да, – сказала Амалия. – А с другой – Колозина ведь оправдали, но настоящего убийцу так и не нашли. Так что, Лидочка, придется вам сейчас рассказать все, что вы знаете. Кстати, а почему вы не сказали об этом следователю из Петербурга?

– Он меня почти ни о чем не спрашивал! – сердито воскликнула Лидочка. – По-моему, он меня вообще всерьез не воспринимает…

– Как некрасиво с его стороны! – вздохнула Амалия. – Но, Лидочка, если вам что-то известно о преступлении, вы должны будете ему сказать. Иначе тот, кто убил Колозина, может убить еще раз.

Летит птица-тройка по дороге, огибающей лес, и везет сани, в которых, прикрытый меховой полостью важно расположился фабрикант Селиванов. Эх, хорошо лег снег в этом году – ровно, чисто, быстро, всего за какие-то два дня. Воздух холодный, но не такой студеный, чтобы резать легкие, словно ледяным ножом, а холодный, как любимое мороженое…

– Карр! – ворона на сосне, серая, горбатая, с ободранным хвостом. Не ворона, а какая-то карикатура на ворону.

Куприян Степанович посмотрел на нее и невольно засмеялся, сверкая белыми зубами.

– Эх, ворона, ворона, проворонила ты свою жизнь, а у меня скоро будет новое имение, и когда дочка моя выйдет за…

Бах!

– Барин! – взвыл кучер. – Стреляют!

Бах!

Лошади взбесились, понесли, сани опрокинулись, полость оторвалась, Селиванова выбросило в снег. По раздробленной ноге у него текло что-то красное и липкое – кровь.

– А-а-а! – взвыл он, корчась на снегу.

Кучер, который тоже упал, поднялся на ноги, но тут увидел, как качнулись кусты неподалеку, роняя комья снега… Потом увидел какую-то темную фигуру с бородой, блеск двустволки, которую хладнокровно перезаряжали на ходу…

– Караул! Православные!

Всплеснув руками, кучер бросился бежать. Он петлял, как заяц, и пуще всего на свете боялся обернуться. Почему-то ему казалось, что, если он это сделает, ему выстрелят в спину.

Чувствуя, что смерть тут, совсем рядом, Селиванов собрал свою волю в кулак и пополз. Его шапка упала в снег, раненая нога причиняла страшную боль, но он все полз и полз, пока не почувствовал, как в щеку ему уткнулось теплое – после двух недавних выстрелов – дуло двустволки.

– Нет, – прошептал он, – нет, нет…

Два выстрела грянули одновременно, из обоих стволов. Селиванова отбросило в снег. Кровь и мозг окрасили белый наст.

Человек в черном тулупе вскинул двустволку на плечо и, бросив на дорогу быстрый взгляд, ушел туда же, откуда и пришел, – в лес, то самое место, откуда испокон веков являются лихие люди и демоны.

Глава 22

Тень и свет

В тот день доктору Волину оставалось принять еще десятка два больных, но все смешалось в земской больнице, когда неожиданно прибежала Феврония Никитична и заголосила:

– Фабриканта убили! Куприяна Степаныча… Ой, горе-то какое!

Фельдшер Худокормов, который привык первым приносить все известия, аж побурел лицом от зависти и, дабы избавиться от конкурентки, вслух выразил сомнение, что Феврония не знает, о чем говорит. Но тут двое мужиков привели шатающегося Данилу, кучера Селиванова. Когда он понял, что находится в безопасности, с ним сделалась форменная истерика, и доктору пришлось повозиться, чтобы привести его в чувство.

– Я-я-я это, зна-начится, еду… – бормотал Данила, заикаясь. – А тут: бах! Бах! Ло-лошади понесли… Я побежал… Потом слышу: бах! А п-потом ти… тишина…

– Вы видели, что ваш хозяин именно мертв, а не ранен? – спросил Волин. – Видели хотя бы, кто стрелял?

– Я только разочек оглянулся, когда добежал до холма! – простонал кучер. – Ведь он бы и меня… того… Тулуп у него был черный! Бородища, как у лешего! И ружье…

Он зарыдал, содрогаясь всем телом. Георгий Арсеньевич обернулся, ища взглядом Ольгу Ивановну.

– Он не пьян, – сказал доктор, хмурясь, – но его что-то сильно напугало… Знаете что, придется поехать туда и проверить, что с Селивановым…

– Я поеду, – сказала Ольга Ивановна просто.

– Если он действительно убит, не трогайте тело, – добавил доктор. – Пусть Порошин или этот… петербургский… разбираются.

– Они захотят вызвать вас, если убийство действительно имело место, – напомнила медсестра.

– Да, разумеется, в этом случае я приеду…

Однако новости обладают способностью распространяться с непостижимой быстротой, и не прошло и часа, как Любовь Сергеевна вкатилась в гостиную Снегиревых, экстатически вращая глазами, и объявила:

– Вы слышали? Куприян Степанович мертв… Убит!

Лидочка открыла рот, Федор застыл в изумлении, а пока Наденька искала, что можно сказать на столь сногсшибательное заявление, баронесса Корф спросила, прищурившись:

– В самом деле? И что же вам об этом известно?

– О, – с жаром вскричала почтенная дама, подсаживаясь к столу, – совсем немного!

После чего пустилась в подробные объяснения, и речь ее текла – по часам – шестнадцать с половиной минут. Она включала в себя описание лошадей Куприяна Степановича (ныне покойного), саней Куприяна Степановича (idem[10]), его кучера – непьющего, но трусоватого малого, привычек фабриканта, включая привычку ездить по дороге вдоль опушки леса, и, наконец, убийства, которое резюмировалось следующим образом: кто-то взял ружье и застрелил господина Селиванова, когда он в санях и с кучером мирно катил по данной дороге. Fin[11].

– И знаете, – добавила Тихомирова, – по правде говоря, меня совсем не удивит, если убийство Куприяна Степановича как-то связано с убийством господина Колозина!

– Нет, – вырвалось у Федора, – этого не может быть!

Он увидел устремленные на него золотые глаза Амалии и быстро поправился:

– Я хочу сказать, что общего может быть между таким, как Селиванов, и петербургским студентом?

– По правде говоря, – нерешительно заметила Наденька, – я не припомню, чтобы Куприян Степанович даже говорил с нашим гостем, во время ужина или после него.

– Странно, – разочарованно протянула Лидочка, – я тоже не помню, чтобы они общались…

– Здесь определенно какая-то тайна! – вскричала Любовь Сергеевна. – Ах, бедный Павел Антонович, как ему нелегко будет все это перенести!

– Вы, наверное, хотите сказать – бедная семья Селиванова, – негромко заметила Амалия, и хотя она была не по душе Меркулову, он почувствовал, что восхищен той твердостью, с которой она поставила настырную гостью на место.

Впрочем, тут выяснилось, что и экзальтированная поклонница Павла Антоновича в карман за словом не лезет.

– А что такого может быть с семьей Селиванова? – пожала она плечами. – Сейчас они – богатые наследники… Вот и все. Тем более что его жена вовсе не хотела за него выходить, она была влюблена в другого, но ее родители сочли, что он слишком много проигрывает в карты…

– Откуда вам все это известно? – спросила пораженная Наденька.

– Так мой покойный муж – ее дальний родственник, – ответила Любовь Сергеевна снисходительно. – Кстати, ему пришлось ее возвращать, когда она пыталась сбежать из-под венца. Но, поскольку Куприяна Степановича больше нет, теперь она без помех сможет выйти за того, о ком мечтала многие годы…

– Поразительно, – пробормотала Лидочка. – Я же видела ее… Мы все ее видели! Никогда бы не подумала, что она способна на такое… Она же всегда выглядела… Как пишут в романах, «буржуазно»…

– Ты еще скажи, будто она убила мужа, чтобы соединить свою жизнь с другим, – проворчала Наденька.

– Женщина вполне может убить, если решится, – серьезно сказал Федор. – На Сахалине я наслышался таких историй… Впрочем, наверное, это вам неинтересно…

– Вы правы: это нам неинтересно, – сухо сказала Наденька. – Нет ничего более омерзительного, чем уголовщина.

– Не всякое убийство – уголовщина, – заметила Амалия.

– С меня довольно того, что убийство есть убийство, – отрезала Наденька. – И оно всегда омерзительно. У Селиванова остались двое детей, у Колозина одна мать, он был ее единственный ребенок… Вы можете себе представить, каково ей приходится теперь? А мой отец, в доме которого Колозин ночевал перед тем, как его убили… Из-за этого папу теперь имеет право в любое время допрашивать мерзкий сыщик!

На глазах у нее выступили слезы, она всхлипнула и полезла за платком. Лидочка протянула руку и попыталась погладить сестру по плечу, но та отдернулась, сверкнув на нее глазами.

Скрипнула дверь, вошел Сашенька, и только тут Федор сообразил, что никто до сих пор не замечал отсутствия младшего Снегирева.

– Что случилось? – удивленно спросил молодой человек, оглядывая присутствующих. – Что-то с мамой?

– Нет, – ответила Лидочка. – Куприяна Степановича убили.

– Кто убил? – озадаченно спросил Сашенька, поправляя очки.

– Неизвестно, – Наденька скомкала платок. – Где ты был?

– Гулял. Господин Ломов не запретил же мне покидать дом…

– Мы все сидим как на иголках, а ты гуляешь? – сердито спросила старшая сестра.

Дело явно катилось к семейной ссоре, и, судя по взглядам, которыми молча обменивались Лидочка, Федор, баронесса Корф и даже Любовь Сергеевна, никому из них не хотелось на ней присутствовать.

– Мне надо было подумать, – спокойно ответил Сашенька.

Он стоял посреди комнаты, заложив руки за спину, и хотя выражение его лица нельзя было назвать ни заносчивым, ни оскорбительным, ни дерзким, все же было в нем что-то такое, что провоцировало на конфликт.

– И до чего же ты додумался, позволь спросить? – едко спросила старшая сестра.

– Следователь Ломов вовсе не глуп, – сказал молодой человек. – Утром он осмотрел наш дом, чтобы убедиться, что Колозина убили не здесь, а в другом месте. Теперь он и его люди ищут, где именно произошло преступление. Это правильно, но, если бы я вел следствие, я бы стал прежде всего искать оружие.

– Как хорошо, что ты не следователь, – проговорила Наденька с иронией.

– Но револьверы есть у многих, – возразил Федор. – В чем смысл?..

– Ну мы же не в армии, Федор Алексеевич, – отозвался молодой человек, косясь на красивую баронессу Корф и отмечая, что она на редкость внимательно его слушает. – Мы находимся в сельской местности, народ тут привычный к ружьям, но никак не к револьверам. Револьвер – оружие городское… и военное тоже. Вот у вас, Федор Алексеевич, он есть?

– Нет, – солгал его собеседник.

– А у вас, Любовь Сергеевна?

– Зачем он мне? Боже упаси! – Любовь Сергеевна повела плечами, и ее пышный бюст заколыхался волнами. – Я до ужаса боюсь всего, что стреляет.

– А у вас, баронесса, есть револьвер?

– Нет, – спокойно ответила Амалия, хотя на самом деле предпочитала не расставаться с оружием, которое, впрочем, тщательно скрывала.

– Вот видите! – удовлетворенно заметил Сашенька. – Между прочим, во всей нашей семье револьвер нашелся только у маменьки, и то она никогда из него не стреляла. Надо искать того, у кого было оружие. Уверен, когда найдется оружие, найдется и мотив.

– Ну, оружие у владельца могли и украсть, – протянула Амалия. – Кроме того, нелегко добиться правды, когда речь идет о преступлении. Любой может сказать, что у него нет оружия, хотя на самом деле это не так.

Федор нахмурился. Ему не нравился оборот, который принимал разговор.

– Отчасти вы правы, госпожа баронесса, – сказал Сашенька, – но мы живем не сами по себе, а среди других людей, которые волей-неволей замечают множество мелочей нашей жизни. Не думаю, чтобы кому-то удалось утаить такой факт, как владение оружием.

– Ты-то что так волнуешься? – не выдержала Наденька. – Посмотреть на тебя, так можно даже заподозрить… что-нибудь нехорошее.

– Разве ты не понимаешь? – мрачно спросил брат. – Это я привез Колозина сюда. Я привез его на смерть, ясно тебе? Как, по-твоему, я сейчас должен себя чувствовать? Я ничего не могу сделать для него, кроме как способствовать тому, чтобы его убийца был найден.

– До чего же обидно, – невпопад протянула Лидочка, склонив голову набок. – Я не умею стрелять, оружия у меня тоже нет, и… и меня никто не будет подозревать!

Федор не мог удержаться от улыбки.

– Кажется, ты до сих пор считаешь, что попала в один из романов, которые тебе так нравится читать, – строго сказала Наденька, обращаясь к сестре. – Но в жизни, если рядом происходит убийство, все оказывается вовсе не так… занимательно. Стоит следователю спросить у тебя, что ты делала ночью и кто может подтвердить, что ты спала, и тебе от стыда захочется провалиться сквозь землю.

– Мне нечего стыдиться, – спокойно сказала Лидочка. – Я спала, а потом проснулась. У меня в комнате летает муха и жужжит, я уже несколько дней не могу ее поймать.

– Муха – в это время? – удивился Сашенька. – Но сейчас уже нет никаких мух.

– Есть, но только в моей спальне, – вздохнула Лидочка. – Она стукалась о шкафы или о стены, точно не знаю, и сердито жужжала. Я встала, думаю, может, удастся ее поймать… Но спросонья я плохо соображала, как это сделать. А потом я оказалась у окна и выглянула наружу. Я только потом поняла, кого я увидела.

– О чем ты говоришь? – изумилась Наденька.

– За окном была ночь. И земля, присыпанная снегом, как бы светилась во мгле. А еще я увидела желтую точку, как будто кто-то нес фонарь. И тень.

– Тень с фонарем? – недоверчиво спросила Любовь Сергеевна.

– Нет, с фонарем шел человек. А тень я заметила, когда она перебегала между деревьями. – Лидочка помолчала. – Но тогда я не очень задумывалась над тем, что вижу. Муха куда-то забралась и перестала жужжать, я легла в постель и заснула. Когда я узнала, что Колозина убили, я вспомнила то, что видела ночью, но не была уверена, сон это или явь. А сегодня следователь пришел и искал пропавший фонарь. Или он догадался, или ему кто-то сказал… Словом, я поняла, что мне не привиделось. Я действительно видела, как Колозин уходил из нашего дома с фонарем. А тень, которая следовала за ним, – это и был тот человек, который его убил.

Глава 23

Револьвер

– Сознайся, что ты сейчас все это придумала, – проворчала Наденька.

– Я ничего не придумывала, – коротко ответила Лидочка, но упрямства, прозвеневшего в ее голосе, с лихвой хватило бы на двух братьев, таких как Сашенька.

– Потрясающе! – восхитилась Любовь Сергеевна. – Лидия Павловна, но ведь по всему выходит, что вы… Как это называется… Важный свидетель, вот!

Лидочку никто и никогда еще не звал по имени-отчеству, и, по правде говоря, она даже немного растерялась.

– Так это правда? – спросил Сашенька недоверчиво. – Ты видела, как Колозин уходил?

– Думаю, да. Я видела только… ну… как бы силуэт со спины. И фонарь. Кто еще это мог быть?

– У вас очень острое зрение, если вы заметили в сумерках тень его преследователя, – уронила Амалия.

– Я его заметила только потому, что земля была покрыта снегом, – парировала Лидочка, вскидывая голову. – Если бы я знала, насколько это важно, я бы присмотрелась, а так… Я просто увидела чью-то тень на фоне снега, которая перебегала от дерева к дереву.

– Вы не помните, который был час? – спросила Амалия.

– У меня в спальне нет часов, – покачала головой Лидочка.

– Луна светила?

Девушка улыбнулась.

– Как в стихах Пушкина. «Луна, как бледное пятно, сквозь тучи мрачные глядела…»[12] – процитировала она.

– Снег падал?

– Нет. Не было ни снега, ни вьюги, ни ветра… ничего. Тихая, чудесная, спокойная ночь. Поэтому я долго не могла потом решить, сон это был или явь.

– Куда он шел? – спросил Сашенька. – Я имею в виду Колозина.

– Он вышел на дорогу и остановился. Может быть, размышлял, куда идти дальше. Но я не видела, куда он двинулся, потому что легла спать.

– А что вы можете сказать о его преследователе? – подал голос Федор.

– Я же говорю, это была тень. – Лидочка улыбнулась и блеснула глазами. – Если бы я узнала кого-то, разве я стала бы молчать? Все произошло из-за того, что меня разбудила противная муха…

– Ты должна была рассказать нам об этом раньше, – проговорила Наденька, волнуясь. – Как ты могла столько времени молчать?

– О чем молчать? Что такого я видела? Кто-то шел с фонарем, кто-то, может быть, следил за ним… В конце концов, мало ли кто мог выйти той ночью! Но я поговорила с прислугой и поняла, что никто не выходил… кроме одного человека, который не вернулся…

Сашенька подошел к окну и остановился там, заложив свои длинные руки за спину.

– Все-таки я не могу понять, куда он мог пойти, – проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – И еще убийство Куприяна Степановича… Он-то тут при чем?

– И не говорите! – неизвестно к чему вздохнула Любовь Сергеевна. – Вообще жизнь ужасно неромантична. Хочется, чтобы мотив убийства был, как в захватывающем романе… А ведь наверняка окажется, что все случилось из-за денег, или по какой-то другой прозаической причине.

– Произошло уже два убийства, – напомнила Амалия мягко. – А что касается денег, то особых капиталов у Колозина не было.

– Но он сказал, что знает, кто убил Изотовых, – подал голос Федор. – Может быть, дело все-таки в этом?

– Интересно, кто будет расследовать убийство Селиванова, – заметила Наденька. – Порошин или господин из Петербурга?

Ее замечание повлекло за собой жаркую дискуссию, подробное описание которой заняло бы не одну страницу. Для нашего повествования существенен разве что тот факт, что те же люди, которые не признавали за следователем Порошиным никаких особенных качеств, через три-четыре фразы говорили, что все-таки было бы лучше, если бы следствие вел он – да и по убийству Колозина, тоже.

– Михаил Яковлевич работает тут уже несколько лет, он понимает, кто на что способен, и не станет тревожить лишний раз честных людей, а от петербургского сыщика можно ожидать чего угодно…

Впрочем, разговор о преступлениях уже успел поднадоесть присутствующим, и оттого, когда баронесса Корф заговорила о собаках, все с удовольствием подхватили новую тему.

Амалия хотела вернуться домой к обеду, но ей пришлось остаться на обед у Снегиревых, причем пригласил ее лично сам хозяин. Мистер Бэрли, который являлся частью ее задания, тоже присутствовал за столом, но баронесса Корф только лишний раз убедилась, что из всех присутствующих женщин ему интересна только Лидочка Снегирева в простом голубом платье.

В усадьбу генеральши Меркуловой баронесса Корф вернулась в расположении духа, которое никак нельзя было назвать безмятежным. Амалии случалось быть недовольной собой, но работа все же нечасто являлась поводом для подобного отношения. Сейчас она не могла отделаться от ощущения, что проигрывает партию вчистую, и ее не слишком утешало то обстоятельство, что Джонатан Бэрли даже не подозревал о том, что является ее противником. Раз за разом Амалия прокручивала в голове сложившуюся ситуацию, прикидывая разные варианты развития событий, но ей пришлось прерваться, так как неожиданно приехал Сергей Васильевич Ломов.

«Гм, – смутно помыслил особый агент, косясь на красивое, но недовольное лицо Амалии, – а англичанин-то, подлюка, оказался крепким орешком… Кто бы мог подумать!»

– Хорошо, что вы заехали, Сергей Васильевич, – сказала Амалия. – У меня для вас есть кое-какая информация.

После чего она рассказала ему о том, что Лидочка видела ночью из окна, и о том, что Колозин перед смертью упоминал, что знает, кто совершил убийства в Петербурге.

– Свидетельство барышни заслуживает внимания – при условии, конечно, что она не выдумала его, начитавшись женских романов, – проворчал Ломов, верный себе. – А насчет Колозина мне уже сообщили – я успел побеседовать с несколькими свидетелями до того, как произошло второе убийство. – Он выразительно скривился. – Колозин разговаривал с дочерями профессора, и их беседу также слышали как минимум госпожа Баженова и мистер Бэрли. Возможно, слова Колозина слышал еще кто-нибудь, но, если считать, что его убили из-за них, возникают сразу два вопроса. Первый – кого он имел в виду, и второй – кого он мог покрывать. – Ломов промолчал, изучая Амалию своими глубоко посаженными глазами. – Вам известно, сударыня, что Дмитрий Колозин какое-то время учился вместе с Николаем Одинцовым, и они даже снимали комнаты в одном доме?

– Нет, я этого не знала.

– А вам известно, что Одинцов бросил университет незадолго до того самого убийства?

– Гм… В сущности, можно было заподозрить нечто подобное.

– Заподозрить, – с расстановкой проговорил Ломов. – Тут, как изволите видеть, уже не подозрения, а что-то среднее между подозрениями и уверенностью. Из всех, кто присутствовал на вечере, Колозин знал только одного человека, все остальные были ему незнакомы. Павла Антоновича в расчет не берем – он познакомился со студентом только тогда, когда шло следствие. Собственно говоря, теперь самое время как следует взяться за Одинцова, но убийство фабриканта перечеркнуло мои планы. Вдова в истерике, местные власти в ужасе, Порошин и Ленгле мечутся и выдвигают теории одна нелепее другой.

– А можно просто факты, без теорий? – спросила Амалия.

– Факты? Ну что ж… Итак, мы имеем дело с очень хорошим стрелком. Говорю это сразу же, поскольку преступник отстрелялся по движущейся мишени – я имею в виду сани Селиванова – как в тире. Из особых примет кучер запомнил только черный тулуп и седую бороду. – Ломов вздохнул. – Также преступник, судя по всему, был в курсе привычек фабриканта, в частности дорог, по которым тот предпочитал ездить. Стреляли из двуствольного ружья… а не револьвера, прошу заметить. Найдены следы от валенок, причем довольно крупные. К сожалению, по ним не удалось установить, куда ушел преступник – он пересек небольшой лес, а затем выбрался на дорогу, на которой его следы затерли сотни других ног и колес. По описанию вроде как выходит, что фабриканта застрелил какой-то мужик, но я, сударыня, вот что вам скажу: хладнокровие, с которым осуществлено это преступление, – нечто в своем роде выдающееся.

– Или преступнику просто повезло, – сказала Амалия. – У Селиванова были враги?

– Вдова клянется, что случались разногласия с другими фабрикантами, но исключительно на денежной почве и будто бы не такие, чтобы Куприяна Степановича могли из-за них убить.

– Чтобы из-за денег не могли убить, – пробормотала Амалия, глядя на огонь в камине, – это нечто новое.

– Ну, вы войдите в мое положение, сударыня! Не могу же я сказать убитой горем женщине, что она городит вздор… – Прежде, чем произнести следующую фразу, Ломов немного помедлил. – Как вы считаете, убийство Селиванова может быть связано с убийством студента или нет? Спрашиваю, потому что волей-неволей мне придется расследовать их оба…

– С одной стороны, обстоятельства совершенно разные, – сказала Амалия, подумав. – С другой – два убийства друг за другом… Кстати, Селиванов недавно приезжал сюда. Буквально вчера.

– К вам?

– Нет, к Меркуловым.

– Наверное, опять надоедал генеральше разговорами о том, как он хочет купить ее имение, – проворчал Ломов. – Кстати, ее сын хорошо управляется с ружьем?

– Он не мог убить Селиванова, – усмехнулась Амалия. – Мы с ним находились в тот момент в доме Снегирева. Забудьте о Федоре Алексеевиче. Я прекрасно помню, что вы считаете его человеком с клеймом, но, уверяю вас, он ни при чем. Между прочим, при мне упоминали, что вы забрали в интересах следствия вещи Колозина. Удалось обнаружить среди них что-то интересное?

– Абсолютно ничего, – Ломов выразительно скривился. – Но есть два настораживающих момента. Первый: в вещах студента зачем-то рылась маменька. Сама она об этом забыла упомянуть на допросе, зато не забыла одна из горничных, у которой недавно вычли из получки за разбитую сахарницу.

– Вот как! – протянула Амалия, и ее глаза зажглись. – А горничная, случаем, не заметила, чтобы ее госпожа присвоила или утаила что-то из вещей?

– Она уверяет, что Елена Владимировна все перерыла, но, кажется, ничего не взяла, – Ломов издал сухой смешок. – Когда я спросил у хозяйки дома, что она искала в вещах жертвы, она стала бледнеть, краснеть, падать в обморок, лгать и изворачиваться. В конце концов, я заставил ее признаться, что убийство студента заставило ее понервничать, она подумала, что среди его вещей окажется нечто, что прольет свет на случившееся, и поэтому все просмотрела. По-моему, она гораздо больше опасалась, как бы Колозин не притащил в их дом что-нибудь скверное – вроде запрещенных изданий, к примеру.

– Скажите, вы ей верите? – спросила Амалия.

– Я никому не верю, – спокойно ответил особый агент, он же по совместительству следователь по особо важным делам. – Может быть, она сказала правду, а может быть, и нет. Странно, что Снегирева считают умным человеком…

– Вы это к чему?

– Будь он так умен, как о нем говорят, он бы на ней никогда не женился.

– О! Сергей Васильевич, давайте все-таки не будем смешивать личную жизнь и…

– Нет, сударыня, будем. Еще как будем, – ответил Ломов, который по части упрямства мог сравняться со своей собеседницей и даже превзойти ее. – Лично мне даже жаль, что горничная разбила всего лишь одну сахарницу, а не целый сервиз. Если бы ее лишили жалованья за несколько месяцев, она, может быть, вспомнила бы, что Снегирева взяла из чемодана студента именно то, чего там недостает.

– А что, там чего-то не хватает?

– Ну да. Помните, я говорил, что есть два настораживающих момента? Второй момент – вещи Колозина. Меня сегодня целый день рвут на части, и я никак не могу сесть и спокойно разобрать содержимое чемоданчика. Если бы меня на полчаса оставили в покое, я бы понял, что именно меня беспокоит.

– Вы можете оставить чемоданчик Колозина здесь, – быстро сказала Амалия. – Я посмотрю.

– Думаю, так и придется сделать, – усмехнулся Ломов, поднимаясь на ноги. – Я нарушаю все мыслимые и немыслимые должностные инструкции, но так как Порошин и Ленгле не дадут мне покоя, придется просить вас о помощи. В вещах студента не хватает какой-то мелкой вещи, пустяка, который совершенно точно должен там находиться. И я чувствую, что упускаю что-то, и бешусь, потому что никак не могу вычислить, о чем именно идет речь.

Во флигеле генеральского дома Федор Меркулов тяжелым шагом подошел к своему столу и какое-то время стоял возле него, глядя на лампу, столешницу, стопку любимых книг и чернильный прибор. Потом усталость взяла свое, и он опустился на сиденье стула.

Все разрешилось без его участия, Селиванов исчез, как будто его никогда и не было. «Позвольте, а конверт? – бухнул чей-то голос в его мозгу. – Он же обещал оставить конверт на случай своего исчезновения…»

– Соврал, – пробормотал Федор, обращаясь не то к часам, не то к семейной фотографии на стене. Мама сидит с горделивым видом, три сына стоят вокруг нее, все трое – в военной форме. Теперь остался только он один. Как, как ему могло в голову прийти, что он имеет право свести счеты с жизнью и бросить мать – одну, совсем одну?

Неловко повернувшись, он залез рукой в карман и достал револьвер. Сейчас тот, похоже, смирился и выглядел как бесполезный кусок металла… Почти как детская игрушка.

Федор откинул барабан, чтобы разрядить оружие, и замер. Он совершенно точно помнил, что зарядил револьвер утром, до того, как выйти из флигеля. Но сейчас в барабане не было ни единого патрона.

Меркулова бросило в жар. Он выдвинул ящик стола, машинально убрал в него оружие, задвинул ящик, издавший легкий скрип, и вышел в соседнюю комнату.

Анна Тимофеевна сидела в широком кресле, читая журнал. Она бегло улыбнулась сыну и перелистнула страницу.

Чувствуя в горле ком, Федор подошел к ней и неловко опустился на колени возле ее кресла. Слегка изменившись в лице, Анна Тимофеевна отложила журнал и вопросительно посмотрела на сына. На широкой руке генеральши, лежавшей на подлокотнике, были видны морщинки и немногочисленные коричневые пятнышки, но это была самая дорогая рука на свете, и он припал к ней губами, а потом прижался лбом.

– Мама, прости меня, – только и мог проговорить Федор. Его душили рыдания. – Я больше никогда… никогда…

– Ничего, – шепнула мать и свободной рукой погладила его по темно-русым волосам. – Все будет хорошо, Феденька, даю тебе слово… Все будет хорошо!

Глава 24

Опасная бритва

Доктор Волин привык не замечать усталости, но в последние дни на него навалилось слишком много: влюбленность Ольги Ивановны, поставившая его в затруднительное положение, вечер у Снегирева, не оправдавший его ожиданий, занесенное снегом тело Колозина у кустов боярышника и все, что было связано с убийством Селиванова – снег, почерневший от крови, и труп, у которого практически не осталось головы.

При жизни Куприян Степанович был не последним человеком в уезде и не позволял обращаться с собой кое-как, но после смерти он почти сразу же и определенно превратился в обузу, причем для всех, кто имел с ним дело. Порошина стошнило, как только он увидел месиво, оставшееся от головы Селиванова, товарищ прокурора храбрился, но ему тоже было не по себе, следователь по особо важным делам, приехавший из Петербурга, куда больше интересовался следами убийцы, чем собственно жертвой. Когда зашла речь о том, везти ли тело в больницу, где в погребе было оборудовано нечто вроде ледника, или сразу домой к фабриканту, Ольга Ивановна не удержалась и колюче заметила:

– Он ведь нашу больницу и знать не хотел. Когда вы, Георгий Арсеньевич, просили построить еще один корпус, который очень помог бы в случае холерных эпидемий… Помните, что сказал тогда Селиванов? Что если кто-то умирает от холеры, значит, так тому и быть и нечего вмешиваться в божественное предназначение…

Волин нахмурился. Он находил, что злопамятность не к лицу женщине – да и мужчине тоже, если уж на то пошло.

– Речь сейчас вовсе не об этом, Ольга Ивановна, – промолвил он с неудовольствием. – В конце концов, мы прекрасно обошлись без участия господина Селиванова. Я только что узнал: новый корпус начнут строить весной, благотворители выделили для него деньги.

Но утихомирить медсестру было не так-то просто.

– Если Селиванов не хотел давать деньги на больницу, его право, – бросила Ольга Ивановна воинственно. – В конечном счете, никто ведь его не заставлял. Но глумиться-то зачем?

В конце концов, решено было доставить почившего фабриканта к нему домой, а следователь из Петербурга поехал вперед – предупредить вдову и расспросить ее о том, кто мог желать Селиванову смерти. В больнице доктора еще дожидались несколько десятков пациентов, которых он не успел принять.

Волин закончил прием в шестом часу вечера и отправился проведать несколько пациентов, за состоянием которых он следил особенно пристально. Убедившись, что им ничего не угрожает, он решил навестить отставного штабс-капитана и его жену, которые по-прежнему находились в палате на втором этаже.

Они забросали доктора вопросами о том, что происходит, почему убили Селиванова и когда петербургский следователь планирует схватить убийцу студента. Тщетно Георгий Арсеньевич пытался им объяснить, что он ничего об этом не знает; по их лицам он видел, они ему не верят и не поверят, какие бы доводы он ни представил.

В ходе разговора он допустил ошибку, необдуманно спросив у Василисы, почему она уверена, что ее сестру и всю семью сестры убил именно Колозин.

– Да кто ж еще мог это сделать? – заверещала Василиса, волнуясь. – Только он мог их убить, и больше никто!

Доказательства? Извольте: Василиса видела, как Колозин злобно смотрел на ее сестру («так злобно, что у меня душа в пятки ушла»). Он не любил детей и жаловался на то, что они не дают ему выспаться. Он задерживал плату за комнату и говорил хозяйке и ее мужу дерзости. И вообще он мерзавец, гадюка и душегуб!

По правде говоря, распрощавшись с Василисой и ее мужем, Волин почувствовал облегчение. Он не любил людей, которые глухи к любым доводам рассудка, – людей, которых не проймешь никакими аргументами.

«Интересно, что она скажет, если Порошин и его петербургский коллега найдут настоящего убийцу Изотовых… Будет ли ей хоть немного стыдно за свои обвинения, за скандал, который она устроила у Павла Антоновича? Скорее всего, нет… Просто она накинется на нового убийцу с той же неутомимой ненавистью, с какой преследовала студента…»

Он прошелся по кабинетам, проверяя, все ли в порядке, и в крошечной комнатке рядом с прозекторской увидел на металлическом столе вещи, которые Феврония Никитична забыла или не успела убрать. Это были шинель, обувь, шапка и прочее, что принадлежало убитому Колозину.

«Ах да, я же просил ее ничего не трогать, потому что петербургский… следователь Ломов сказал, что вещи могут ему еще понадобиться… Но все же им нечего тут делать. Надо убрать их в шкаф».

Доктор принес газеты и стал заворачивать в них предметы одежды. С мелкими вещами он справился быстро, но шинель соскользнула на пол и ударилась о него с глухим стуком, который озадачил Георгия Арсеньевича. Ощупав ее, Волин сообразил, что под правым карманом, между сукном и подкладкой, есть как бы дополнительный потайной карман, и там лежит какой-то металлический предмет. Повозившись некоторое время – с первого раза в потайной карман проникнуть не удалось, – Волин извлек на свет опасную бритву.

Сказать, что доктор был озадачен, значит, не сказать ничего. Он осмотрел бритву и убедился – ее лезвие тщательно заточено, в сложенном виде она чрезвычайно напоминает складной нож. Однако, согласитесь, бритва все же не относится к тем предметам, которые люди обычно берут с собой, отправляясь на прогулку, да еще прячут в особый карман.

Доктор вспомнил слова Нинель Баженовой о том, что Колозин знал, кто убил Изотовых. Что, если он пошел дальше? Если, к примеру, он попытался убийцу шантажировать… Тот назначил ночью встречу, поэтому студент вышел из дома, а бритву захватил, чтобы обезопасить себя?

В сущности, Георгию Арсеньевичу было достаточно на этом остановиться, вызвать кого-нибудь из тех, кто вел следствие, и рассказать им о своей страшной находке. Но вместо этого он спрятал бритву, завернул шинель студента в несколько слоев газет и вместе с остальными вещами убрал ее в шкаф, который запер на ключ.

Доктора съедала смутная тревога, и у этой тревоги была вполне конкретная причина. Как Волин ни пытался убедить себя, что ему мерещится, что такая дама, как баронесса Корф, не может иметь отношения к происходящим в уезде странным событиям, он снова и снова возвращался к тому, как она стояла в саду генеральши с выражением лица, которое не сулило ничего хорошего. И еще его беспокоило, что место убийства Колозина до сих пор не было определено.

Решившись, он вышел из кабинета, разыскал Пахома и велел закладывать сани; но уже в дороге, когда они ехали в имение генеральши Меркуловой, доктор едва не велел повернуть обратно.

«У меня просто нервы не в порядке… Положим, мне хочется ее видеть, и я придумываю… Бог весть, что придумываю… И чем я лучше жены штабс-капитана? Ее хотя бы извиняет то, что она необразованна, а я… курс окончил в университете… был на хорошем счету у профессоров…»

Он велел остановить сани, не доезжая до ворот, взял фонарь и пошел вдоль ограды. Ветер налетал порывами и трепал стебли плюща, с которых уже успели облететь все листья. Внимательно глядя себе под ноги, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму, доктор дошел до того места, где часть ограды обрушилась и можно было забраться прямиком в сад.

Тут его внутренний Георгий Арсеньевич Волин, что был на диво благоразумен и признавал только здравый смысл, возвысил свой голос, заклиная доктора вернуться; но Волин неблагоразумный и опрометчивый, само собой, его не послушал.

Сквозь дыру в ограде он забрался в сад, причем сделать это оказалось гораздо легче, чем он думал; но тут правая нога доктора наступила на что-то ломкое, что громко хрустнуло в знак протеста. Доктор сделал шаг в сторону, наклонился и осторожно счистил снег с того, что он только что раздавил. Это оказался небольшой фонарь вроде того, который он сейчас поставил рядом с собой, чтобы оставить руки свободными.

Поднявшись на ноги, доктор взял свой фонарь и посветил вокруг. Он и сам не знал, что еще рассчитывает найти в этом зловещем саду, но так как зрение у него было острое, он сразу же разглядел бурое пятнышко засохшей крови на ближайшем кусте – точнее, на листочке, который до сих пор не опал даже несмотря на то, что пришла зима.

Тут ветер повеял на Георгия Арсеньевича не то сиренью, не то каким-то сложным цветочным букетом, и, подняв голову, доктор Волин увидел в нескольких шагах от себя баронессу Корф, которая стояла, пряча руки в пушистую муфту.

– Добрый вечер, Георгий Арсеньевич, – сказала Амалия. – Позволительно ли мне спросить у вас, милостивый государь, что вы делаете в моем саду?

Глава 25

Бумага на столе

Яков Исидорович Брусницкий трудился не покладая рук.

Собственно говоря, старый врач терпеть не мог работать, хотя тщательно это скрывал. Также он терпеть не мог большинство своих пациентов, но уж в этом, будьте благонадежны, он вообще никогда никому не признавался.

Однако с тех пор, как стало известно об убийстве фабриканта Селиванова, Брусницкому пришлось поступить в распоряжение вдовы и ее дочерей. Он метался по огромному особняку усопшего, выписывая успокоительные капли, бормоча утешающие слова, принимая хрустящие бумажки за свои услуги, и по какой-то странной прихоти судьбы на несколько часов сделался для Екатерины Селивановой и ее дочерей самым близким человеком на свете.

Им казалось, что только он может хоть как-то облегчить то горе, которое душило их и разрывало изнутри. У старшей дочери случился самый настоящий нервный припадок, младшая, еще маленькая, не осознавшая разумом всего ужаса случившегося, страдала за компанию, как могут страдать только дети. Вдова пыталась держаться, но то и дело срывалась на слезы и причитания.

Она рассказала Брусницкому, что когда-то не хотела выходить за Селиванова и пыталась даже сбежать из-под венца, но она рада, что у нее ничего не получилось, потому что их брак оказался очень прочным, и сама она считала его удачным. Муж делал все для нее и девочек, она чувствовала себя как за каменной стеной, и вот теперь… теперь…

– Яков Сидорович, но кто, кто же? – глухо рыдала она, совсем позабыв о том, что доктор терпеть не мог такой вариант отчества. – Кто мог его убить?

По правде говоря, Брусницкого так и подмывало ответить «следователь из Петербурга». Ломова он невзлюбил сразу же, едва увидел его лицо и почувствовал, как пальцы Сергея Васильевича стиснули его руку.

«Пожатие, как у медведя… С виду простачок, но знаем мы таких простачков, которые сложными на завтрак закусывают… – подумал Брусницкий, с неудовольствием косясь на следователя по особо важным делам. – Два убийства за два дня, шутка ли! А был такой тихий уезд…»

Помимо всего прочего, Ломов не понравился старому доктору тем, что не проявил должной деликатности и принялся допрашивать вдову почти сразу же после того, как она узнала об убийстве мужа. Впрочем, ничего особенного убитая горем женщина сообщить не смогла.

– Да, муж занимался делами, но у него не имелось таких врагов, которые пожелали бы его убить. Нет, ему никто не угрожал, и ни о чем подобном он никогда не упоминал. Нет, он никого не боялся. И, уж конечно, у него были прекрасные отношения со всеми в округе.

– Может быть, вы заметили в его поведении какие-то странности в последнее время? – отчаявшись, спросил Ломов.

Екатерина Семеновна задумалась.

– Нет… то есть… Хотя, наверное, это не относится к делу… Он хотел выставить лошадь на скачки… купил кобылу у господина Галанина… Господин Галанин ему рассказал, на какие ухищрения идут конкуренты, чтобы загубить возможного чемпиона… И Куприян очень волновался… Он даже стал вставать по ночам и проверять, как там его кобыла…

– Он ведь мог выставить сторожей, – проворчал Ломов.

Вдова всхлипнула.

– Мой муж любил повторять: «Доверяй, но проверяй…» В конюшне были сторожа. Но он боялся, что их могут подкупить… или они заснут, и ночью кто-то проберется, сделает что-нибудь с лошадью, и она будет хромать…

Мрачно сопя, Ломов смотрел на несчастное, опухшее от слез лицо собеседницы и думал: «Что я вообще тут делаю? Зачем я здесь?». Чутье говорило ему – а своему чутью агент особой службы привык доверять – что убийство Колозина и уж тем более неожиданно последовавшее за ним убийство Селиванова просто так раскрыть не удастся, и он не мог отделаться от ощущения, что обманывает столько людей – и даже неплохих людей – лишь для того, чтобы еще большая, чем он, обманщица, блистательная баронесса Корф, смогла провернуть комбинацию, которую иначе как жульнической не назовешь…

– Я понимаю, как вам тяжело было говорить о вашем муже сейчас, – сказал Ломов, – но вы должны понимать, сударыня, что следствие должно от чего-то отталкиваться, и я расспрашивал вас не потому, что не уважаю ваше горе, а потому, что надеюсь с вашей помощью выйти на верный след.

Собеседница горячо заверила его, что она все понимает и ничуть не обижается и, если у него будут еще вопросы, которые могут помочь следствию, она всегда, в любое время будет счастлива на них ответить…

– Могу ли я задать вам вопросы по другому делу, сударыня? – спросил Сергей Васильевич серьезно. – Обещаю, они не займут много времени.

Селиванова кивнула, не сводя с него глаз.

– Вы, как и ваш муж, находились позавчера на ужине у Снегирева, вскоре после которого Дмитрий Колозин был убит. У вас есть какие-нибудь соображения… Может быть, вы что-то заметили, или слышали, или… вам кажется, что вы знаете, кто убийца…

– У меня нет доказательств, – жалобно сказала Екатерина Семеновна, доставая платочек, – но мне кажется, что к смерти этого молодого человека каким-то образом причастна баронесса Корф.

– Зачем баронессе Корф убивать Дмитрия Колозина? – изумился Ломов.

– Ну, к примеру, она позвала его на свидание, потом передумала, а когда он стал угрожать ей разоблачением, застрелила его, – безмятежно ответила госпожа Селиванова. – И потом, вы меня простите, милостивый государь, но женщина всегда найдет, из-за чего прикончить мужчину…

Искренне надеясь, что то, что он подумал, не отразилось на его лице, Ломов поблагодарил свою собеседницу, еще раз попросил прощения за то, что потревожил ее в такое время, и удалился.

Не прошло и получаса после его отъезда, как к дому стали съезжаться визитеры. Это были знакомые Селиванова, деловые партнеры, уездное и земское начальство, соседи, кое-кто из бывших работников и вообще все, кто желал выразить свои соболезнования – или поглядеть на труп и убедиться, что фабриканта действительно больше нет, а значит, имеет смысл некоторым образом порадоваться тому, что сами они еще живы.

Тело Куприяна Степановича уложили в спальне, навертев вокруг остатков головы темное покрывало, чтобы скрыть страшную рану. Одна из горничных упала в обморок, и Брусницкому пришлось приводить ее в чувство; потом упала в обморок старшая дочь, которая пришла посмотреть на отца. По правде говоря, старый врач старался сторониться всего, что было связано с похоронами и смертью; и вот теперь ему пришлось находиться в доме, где лежит убитый, и к тому же посетители донимали Брусницкого вопросами о том, кто убил фабриканта и кто теперь будет вместо него вести дела. Кроме того, некоторые посетители будто бы из-за избытка скорби покушались выпить лучшие ликеры хозяина, которые стояли в спальне, а одного соболезнующего доктор поймал на том, что тот пытался спрятать в карман серебряные ложки. Тут терпение Якова Исидоровича подошло к концу, он вызвал слуг и попросил их как следует присматривать за всеми, кто входит в спальню.

– Чертовы стервятники!

Сам он хотел уехать к себе, но вдова попросила его задержаться, подкрепив слова деньгами.

– Доктор, я не выдержу… Не уезжайте, Яков Сидорович, я прошу вас! Я не за себя больше всего боюсь, а за девочек… Если что случится, не за земским же доктором посылать!

Брусницкий покорился своей судьбе и гонорару, утешая себя тем, что его поставили выше коллеги и конкурента.

Увы, в погоне за золотым тельцом старый доктор пропустил самое главное, а именно: одного из визитеров, который направился не в спальню, где лежало тело, а в кабинет Селиванова, причем найти его сумел не сразу, а только после того, как заглянул в несколько комнат. Оказавшись в кабинете, странный гость зажег свечу и быстро осмотрел бумаги, лежавшие на столе, после чего заглянул в ящики.

Не обнаружив того, чего искал, гость стал лихорадочно озираться и, завидев в углу запирающийся шкаф для документов, стал искать ключи. Их нигде не было видно. Кусая губы, гость смотрел на шкаф, как на смертельного врага, потом решился, сгреб бумаги в центр стола и швырнул туда горящую свечу. Убедившись, что бумага загорелась и огонь стремительно распространяется, поджигатель быстрыми шагами вышел из кабинета и спустился по лест-нице…

– Пожар!

– Горим!

Не прошло и получаса, как заполыхал весь дом. Слуги выбежали наружу, таща в панике первые вещи, попавшиеся на глаза; вдова Селиванова возле дома страшно кричала, зовя детей; наконец Брусницкий чуть ли не силком вытащил их из здания – младшая замешкалась, ловя собачку, которая никак не давалась на руки. Усадьба горела, как факел, и пожар был виден на много верст вокруг.

– Он говорил… – прорыдала Екатерина Семеновна, уткнувшись лицом в плечо доктору, – говорил, что, если его не станет, моя жизнь рухнет… Боже мой! Боже мой, какой ужас!

– Погребальный костер, – пробормотал Брусницкий, косясь на полыхающий дом. – Дом был застрахован?

Селиванова отлепилась от него и молча кивнула, вытирая слезы.

– Надеюсь, конюшни не загорятся, – добавил доктор, – все-таки они расположены в стороне. Та лошадь, которую купил ваш муж, стоит больших денег. Продадите ее, если… если появится такая необходимость. Вам есть где переночевать сегодня?

– Я не знаю… – пролепетала Екатерина Семеновна. – Я… я просто не знаю… что делать, как быть… Все так неожиданно на меня свалилось…

Яков Исидорович вздохнул.

– Я могу пригласить вас к себе, – сказал он, – но у меня все просто, без затей, по-холостяцки. Впрочем, для того, чтобы переночевать, я думаю, мой дом подходит, а завтра утром вы решите, что вам делать.

– Ах, доктор, – воскликнула Селиванова, – я так вам благодарна! Вы… вы просто самый лучший человек из всех, кого я тут знаю! Яков Сидорович… вы, пожалуйста, не думайте, что на пожаре я все потеряла… Я щедро отблагодарю вас за то, что вы сделали!

– Нет, сударыня, – твердо промолвил Брусницкий, – то, что я сделал, я сделал не ради денег, а… а потому, что я честный человек. Оставьте деньги себе, вам они наверняка еще пригодятся… Может быть, вы захотите отблагодарить меня потом, когда у вас все будет хорошо, а я верю, что однажды так и будет…

И ему стало даже немного совестно, когда его собеседница уткнулась лицом ему в плечо и снова заплакала, но на этот раз – с некоторым облегчением. Ведь доктор Брусницкий, которого все считали сухарем, стяжателем и вообще малоприятным типом, оказался таким чудесным, отзывчивым, бескорыстным человеком, и мало того – он пообещал ей, что ее жизнь наладится. В самую трудную минуту ее жизни он протянул ей руку помощи, и Екатерина Семеновна решила, что никогда этого не забудет.

Глава 26

Место преступления

– Так что же вы делаете в моем саду? – спросила Амалия, видя, что доктор Волин медлит с ответом.

– Я нашел, где убили Колозина, – решился Георгий Арсеньевич. – Это произошло здесь. Кажется, его фонарь до сих пор лежит тут, под снегом, – он махнул рукой, указывая, где именно.

Волин с облегчением увидел, что его слова по-настоящему ошеломили Амалию и что она не ожидала ничего подобного. Доктору было бы крайне неприятно думать, что женщина, занимавшая его мысли, могла иметь какое-то отношение к преступлениям, произошедшим в уезде.

– Однако! – вырвалось у Амалии. – А… э… Если не секрет, почему вы… то есть, что навело вас на мысль…

– Я нашел в кармане Колозина бритву, – сказал доктор.

– В кармане? – изумилась Амалия. – То есть в его одежде? А разве Сергей Васильевич… разве следователь из Петербурга не осмотрел вещи жертвы?

– Конечно, осмотрел, – ответил Георгий Арсеньевич, – но он не виноват, что пропустил бритву. Она была спрятана в потайном кармане.

Амалия уже изучила содержимое чемодана Колозина и обратила внимание на то, что кисточка для бритья имеется, а бритвы нет. И вот, не угодно ли, не проходит и часа, как появляется совершенно постороннее лицо, земский доктор, и говорит, что он нашел бритву в кармане шинели убитого студента.

– Но это очень странно… – в замешательстве пробормотала Амалия. – Почему Колозин взял бритву с собой?

– Может быть, потому, что у него была назначена встреча с кем-то, кому он не слишком доверял?

Волин рассказал Амалии о своей гипотезе.

– Я думаю, Колозин через пролом забрался в сад… В руке у него был фонарь, в ночи Дмитрия Ивановича хорошо было видно, и человек, который хотел его убить, просто подошел к студенту сзади и выстрелил. Колозин упал, фонарь разбился, немного крови попало на лист, висящий на кусте… – Георгий Арсеньевич показал на пятно на листе. – А потом убийца, должно быть, перевез тело к Одинцовым, чтобы направить следствие по ложному пути.

– Я все-таки не понимаю, – произнесла баронесса Корф, с любопытством глядя на своего собеседника, – почему вы решили искать место преступления в саду Анны Тимофеевны. Бритва, шантаж, ночная встреча, убийство… Ну допустим. Но почему именно здесь?

Волин смутился. Ему было неловко признаваться, что его вело наитие, а больше всего – желание снова увидеть баронессу Корф, и он сказал:

– Я стал думать, куда Колозин мог дойти ночью пешком. Ольга Ивановна упоминала, что следователь и его помощники осмотрели чуть ли не каждый дюйм в поместье Снегирева, и точно так же изучили дом и сад Одинцовых. Поэтому я вспомнил об усадьбе генеральши…

– Ольга Ивановна – это мадемуазель Попова? – спросила Амалия.

– Ее фамилия Квят, – отозвался Волин. – Она моя фельдшерица. – В то время слово «фельдшерица» употреблялось чаще, чем «медсестра».

– Нет, – покачала головой его собеседница, – Квят – это фамилия ее матери, а сама Ольга Ивановна – дочь Попова, миллионщика. Вы слышали ее историю? Года два назад о ней только и говорили. Она была влюблена, хотела выйти замуж за молодого человека, который считался в свете выгодной партией, родители Ольге не препятствовали… Все было уже сговорено, но за две недели до свадьбы она застала жениха в постели со своей горничной. Одно неприятное открытие потянуло за собой другие, у жениха оказалось множество любовниц, к тому же он успел наделать множество долгов. В конце концов, он вышел из себя и сказал Ольге, что никогда ее не любил и собирался жениться на ней только из-за денег… Что, Георгий Арсеньевич?

– Ничего, сударыня, – однако доктор хмурился, какая-то мысль явно не давала ему покоя. – Я несколько лет безуспешно добивался того, чтобы больницу расширили… и тут неизвестные благотворите-ли согласились оплатить постройку еще одного корпуса…

– Разумеется, это сделала Ольга Ивановна, – усмехнулась Амалия. – У нее был сложный период в жизни, она порывалась то наложить на себя руки, то пойти в монахини, и ее родные были просто счастливы, когда она решила, что станет просто спасать людей… – Ветер закружил вокруг собеседников, клубком гоняя снежную пыль. Амалия поморщилась и поудобнее перехватила тяжелую муфту. – Вот что, Георгий Арсеньевич: в саду ветрено, и я предлагаю продолжить нашу беседу в доме. Кучер вас ждет? – Волин кивнул. – Скажите ему, чтобы он ехал обратно в больницу, и идите в дом. Я буду в гостиной.

Не прошло и четверти часа, как Георгий Арсеньевич устроился напротив полыхающего камина и с наслаждением чувствовал, как по его телу разливается тепло. Амалия сидела в соседнем кресле, хмуро разглядывая бритву Колозина, которую ей отдал доктор.

– Осторожно, она острая, – сказал Волин.

– Не понимаю, – пробормотала Амалия, складывая бритву. – Что ему здесь было нужно?

– Может быть, он просто заблудился и пришел не туда? – предположил Георгий Арсеньевич, с любопытством глядя на нее.

– А куда же он шел – к Селиванову, который живет по соседству? Ну уж нет, милостивый государь… Куприян Степанович, возможно, был не ангел, но семьи он не резал и детей не убивал.

– Что вас беспокоит, сударыня? – прямо спросил доктор. Так же прямо, как он привык говорить с пациентами об их недомоганиях.

– Все, – отрезала Амалия, кладя сложенную бритву на стол. – Кто ему сказал, что в ограде есть дыра и через нее можно попасть в сад? Почему он взял с собой эту адски острую бритву и зачем явился сюда ночью? Вы говорите о шантаже… Допустим, но кого он мог тут шантажировать? Федора Меркулова, который только что вернулся с Сахалина? Анну Тимофеевну? Вздор какой-то!

– Может быть, кто-то назначил ему встречу в вашем саду, но этот кто-то не является членом семьи Меркуловых? – сказал Волин. – Хотя что толку гадать… Пусть петербургский следователь разбирается, он же для этого сюда и приехал.

– У следователя сейчас второе убийство, еще хуже первого, – вздохнула Амалия. – Прежде чем он найдет, кто и за что убил Колозина, мое имя вываляют в грязи, и не раз, – добавила она задумчиво.

– Ну, нет! – вырвалось у доктора.

– Как только станет известно, что Колозина убили в моем саду… Ну хорошо, в саду Меркуловых, начнется бог весть что, – жалобно промолвила Амалия и посмотрела Волину прямо в душу своими поразительными золотыми глазами.

– Я думал, – осторожно заметил доктор, – что такая женщина, как вы, не станет дорожить мнением глупцов, которые зовутся обществом.

Тут у баронессы Корф, которая, если говорить начистоту, ничуть не обманывалась относительно своих достоинств, возникло скверное ощущение, что молодой земский доктор ее раскусил. И вообще, хотя он производил впечатление человека, которого не интересует ничего, кроме его работы, именно он, основываясь на довольно-таки шатких предположениях, нашел место гибели Колозина, в то время как сама она почти каждый день ходила неподалеку и ничего не заметила.

Но тут Амалия увидела, как Волин смотрит на нее, и мысли ее приняли совершенно иной оборот.

«Господи, ну почему мне поручили завлечь этого зануду Бэрли, а не кого-нибудь поинтереснее, посимпатичнее… и поумнее, если уж на то пошло!»

– Если вы опасаетесь нескромности с моей стороны, – добавил Георгий Арсеньевич, – то я могу пообещать, что никому не скажу ни слова о том, что я узнал.

– Ну как это, никому не сказать ни слова, – протянула Амалия и как бы невзначай коснулась руки доктора, – уж господину Ломову определенно придется все рассказать…

– К черту господина Ломова! – пылко объявил Волин и, притянув к себе Амалию, поцеловал ее.

Так мистер Бэрли получил отставку еще до того, как добился благосклонности баронессы Корф, а Георгий Арсеньевич задержался в доме до самого утра, причем общество Амалии заставило его настолько забыться, что он почти не обратил внимания на пожар у Селивановых.

Глава 27

Разговоры

Сергей Васильевич Ломов провел беспокойную ночь.

Предположим, ночь баронессы Корф тоже нельзя назвать спокойной, но по совершенно иной причине, и вряд ли кто-то отважился бы назвать ее неприятной. В случае с Ломовым ни о каком приятном времяпровождении речи не шло.

Он расспрашивал людей, которые хорошо знали Селиванова, которые имели зуб против Селиванова, которые могли бы что-то знать о том, почему фабрикант был убит, но все нити обрывались, никто ничем не мог помочь, а потом стало известно о пожаре, и пришлось бросать все и ехать туда, где от трехэтажного дома остались лишь обгорелые стены, покрытые зловещей черной копотью.

Сам собой напрашивался вывод о поджоге, о том, что пожар был как-то связан с убийством, и Сергей Васильевич стал ловить на себе полные недоумения взгляды Порошина и Ленгле. И в самом деле, есть два убийства и странный пожар, а следствие топчется на месте, и никаких подвижек что-то незаметно.

Итак, ночь не удалась совершенно, а утром Ломов получил записку от баронессы Корф с просьбой незамедлительно приехать к ней. Но так как особый агент находился в прескверном расположении духа, тон письма произвел на него самое неблагоприятное впечатление.

«Бобик я ей, что ли, на побегушках? И почему бы открытым текстом не написать, если она сумела узнать что-то? Ах, госпожа баронесса, любите же вы напускать туману…»

Порошину Сергей Васильевич поручил продолжить расследование убийства фабриканта, а сам, проигнорировав настойчивое приглашение Амалии, сначала решил навестить Снегиревых.

Поговорив с Лидочкой и записав ее показания, Ломов решил для очистки совести еще раз опросить прислугу. Сказать по правде, он не ожидал ничего особенного, но одна из горничных вспомнила, что после того, как разъехались гости, студент расспрашивал ее о том, кто живет по соседству, причем больше всего его заинтересовала усадьба Меркуловых, и он захотел в подробностях узнать, как туда добраться пешком.

– И вы ему рассказали?

– Да, сударь… Если идти по большой дороге, то далековато будет, ну, а если повернуть и срезать через лесок… Там в одном месте ограда сада обвалилась, и можно сразу же попасть в сад, а если идти до ворот, то они гораздо дальше…

– Скажите, Дмитрий Иванович как-то обосновал, почему его интересует именно усадьба Меркуловых?

– Ничего он не говорил, – покачала головой девушка.

Ломов внимательно посмотрел на горничную.

– Почему, когда я приезжал в прошлый раз, вы не упомянули о вашей беседе с Колозиным?

– Так я думала, это ж не важно… Его ведь в саду Одинцовых нашли. А теперь говорят, что его убили в другом месте…

Тут Сергей Васильевич учуял, что в коридоре кто-то бесшумно подошел к закрытым дверям комнаты, в которой он разговаривал с горничной, и напряженно подслушивает, весь аж закоченев от любопытства. Не было никаких настораживающих признаков, посторонних шумов и прочего, но выучка – великая вещь, и Ломов не сомневался, что с той стороны двери, затаив дыхание, стоит женщина.

«Маменька, что ли? – весело подумал он. – Сегодня она, как только завидела меня, сразу же заявила, что у нее мигрень, и удалилась».

– Войдите! – не удержавшись, преувеличенно бодро крикнул он.

Дверь растворилась не сразу. На пороге, положив руку на дверную ручку, стояла Наденька в бледно-желтом платье, перехваченном в талии черным поясом, и взгляд, которым она смерила «следователя по особо важным делам», никак нельзя было назвать дружелюбным.

– Все еще допрашиваете наших слуг? – сухо спросила она.

– Я выполняю свою работу, сударыня, – ответил Ломов.

Некоторое время Наденька молчала, нервно поджимая губы и стискивая дверную ручку так, словно та была ее врагом.

– Я полагаю, – проговорила наконец молодая женщина, – вы могли бы войти в положение моего отца… который уж точно ни в чем не виноват… Прошлый раз вы задали ему несколько вопросов… формальных, как он сказал… И вот теперь вы снова в доме, говорите с моей сестрой, с прислугой… а папа весь извелся, из-за того, что вы обходите его вниманием, понимаете? Ему кажется, что вы его в чем-то подозреваете…

– Сударыня, – сказал Ломов скучающим тоном, словно собирался разъяснить самые элементарные вещи, которые его собеседница должна была бы понимать и так, – я, право, не понимаю, в чем вы меня упрекаете. В прошлый раз ваш отец заявил мне, что убийство Колозина потрясло его и он понятия не имеет, кто преступник. Поэтому я больше не беспокою Павла Антоновича, а проверяю и уточняю заново открывшиеся факты, которые, может быть, имеют отношение к убийству… А может быть, и нет.

– Но… – Наденька смешалась, – может быть, вы все-таки скажете это папе? Я имею в виду, что вы не подозреваете его и… все остальное… Поймите, он никогда еще не попадал в такую историю… Ему все кажется странным и пугающим… Хотя, с вашей точки зрения, вы всего лишь делаете свою обычную работу…

«Ах, знала бы ты, что такое для меня обычная работа!» – ностальгически помыслил Сергей Васильевич, сохраняя каменное выражение лица.

– Хорошо, я поговорю с вашим отцом, – сказал он, поднимаясь с места и собирая бумаги. – Раз уж вы настаиваете, – колко добавил он.

Однако, поднявшись в кабинет Снегирева, Ломов увидел, что Павел Антонович был не один. Самое удобное, самое лучшее, самое теплое место в комнате прочно оккупировал мистер Бэрли. Он не сидел – он восседал, как на троне, в своем обычном коричневом костюме безупречного покроя, и хотя присутствие англичанина не входило в планы хозяина дома, гостеприимство не позволяло ему указать коллеге на дверь.

– Вот… и собственно говоря… – невпопад заговорил Павел Антонович, окидывая Ломова пристальным взглядом и нервным жестом потирая руки. – Как продвигается расследование? Или, может быть, – спохватился он, – нам не положено знать о таких вещах?

– Расследование продвигается, – ответил Сергей Васильевич, – но, к сожалению, я пока не могу назвать вам имя преступника. Все чрезвычайно осложнилось из-за убийства господина Селиванова…

– О да, мои домочадцы были просто в ужасе! – воскликнул Снегирев. – И этот пожар… Кто-то упоминал, подозревают даже поджог…

– Мы проверяем все версии, – коротко ответил Ломов. Тут Павел Антонович спохватился, что не предложил гостю сесть, и поспешил исправить свою оплошность.

– Скажите, милостивый государь, – промолвил Ломов, опускаясь в кресло, – во время вечера в вашем доме вы не заметили, чтобы Колозин общался… ну, например, с Федором Меркуловым?

– С Федей? – удивился Павел Антонович. – Нет, я, кажется, уже упоминал, что больше всего Дмитрий Иванович общался с баронессой Корф.

Бэрли едва заметно улыбнулся, и Ломов тотчас же повернулся в его сторону.

– Вы хотите что-то добавить, сэр? – очень вежливо спросил Сергей Васильевич.

– Самую малость, – ответил англичанин. – Я бы сказал, что мистер Колозин общался с баронессой, но она вовсе не желала общаться с ним.

– А помимо этого, вы не заметили во время вечера ничего странного? – поинтересовался Ломов.

– За исключением тех двоих, которые ворвались в дом без приглашения, ничего, – благодушно ответил англичанин. – Это был очень милый вечер. Прекрасные люди, замечательная атмосфера. Я бы ни за что не поверил, если бы мне сказали, что вскоре один из присутствующих будет убит.

– То есть ничего подозрительного?

– Ничего. Поверьте, когда мне стало известно об убийстве, я долго размышлял, пытался вспомнить, не прошли ли мимо моего внимания какие-то важные вещи. Не было никаких странностей, ничего, что могло бы насторожить. Хотя… – Бэрли немного помедлил, – я удивлен тем, что ваши медицинские дамы позволяют себе ходить в шелковых платьях. Должно быть, они много получают?

– Боюсь, мне неизвестно, сколько получает Ольга Ивановна, – ответил Ломов, не уточняя, что особа, о которой они говорили, могла носить не только шелковые платья, но и украшения, при виде которых скукожились бы от зависти все британские герцогини. – Ну что ж, господа, пожалуй, я не смею больше вас обременять своим присутствием. – Он поднялся с места.

– Вы не против, если я задам вам один вопрос, сэр? – учтиво спросил Бэрли.

– Задавайте.

– Мы с мистером Снегиревым обсуждали русский характер… пришли к разным любопытным выводам, но он, как и я, профессионал. Наш подход сугубо научный, а мне хотелось бы услышать мнение постороннего лица. Вы ведь, насколько я понимаю, русский?

– Абсолютно, – объявил Ломов, не вдаваясь в уточнения по поводу прабабушки-финки и другой прабабушки – то ли черкешенки, то ли турчанки, которую его предок привез с собой из какого-то восточного похода.

– В таком случае, надеюсь, вы сможете мне ответить, – учтиво промолвил англичанин. – Как именно вы бы характеризовали русский характер, сэр?

Бэрли с любопытством стал ждать, что ему ответит собеседник.

– Чертовски сложный вопрос, – хмыкнул Ломов, который отлично понимал, что человек неподготовленный, будь он хоть сто раз русский, станет метаться мыслью и неизбежно запутается, пытаясь ответить. – Пожалуй, сэр, чтобы вы уяснили, что такое наш характер, я расскажу вам одну историю. Однажды где-то далеко в океане враги схватили русского и… допустим, бросили его без оружия и вообще без ничего на острове, на котором жило племя людоедов. – Бэрли недоверчиво распрямился. – Когда через год враги проплывали в том же месте, они увидели, что русский сидит на берегу, доедая последнего людоеда. Надеюсь, сэр, – веско заключил Ломов, – что теперь вы понимаете, что такое русский характер.

– Ну что ж… – пробормотал Бэрли, поглаживая подбородок, – история любопытная… как аллегория… Хотя я должен признаться, что она все-таки звучит фантастически…

– Да какая там фантастика, – хмыкнул Сергей Васильевич, блестя глазами. – Открою вам секрет: этим русским был я.

Он удалился, оставив хозяина дома и его гостя недоумевать, правда ли их гость пошутил и, если да, почему он говорил так уверенно.

Глава 28

Выстрел в ночи

– Нет, – сказал дядя Казимир, – я не смогу пойти сегодня в гости к Снегиреву. Во-первых, у меня будет болеть голова. Во-вторых, я буду простужен.

И в подтверждение своих слов он аппетитно чихнул, прикрыв рот маленькой пухлой ручкой.

– В-третьих, – сказала Амалия, – вы туда пойдете.

– В-четвертых, – решил не сдаваться дядюшка, – я подвергаюсь притеснениям, гонениям и… и унижениям! Зачем я тебе нужен? Какая от меня польза в доме Снегирева?

– Я буду очаровывать Бэрли, – объявила Амалия, – а вы будете перехватывать любого, кто попытается мне помешать. Будь то Снегирев с разговорами о России, Любовь Сергеевна с последними сплетнями и особенно – Лидочка. – Дядя открыл рот для возражения, но Амалия угадала его мысль. – Вы хотите сказать, что у нее ничего такого нет на уме, но вы забываете, она может повредить мне одним своим присутствием… Кто-то приехал?

Дядя без особого интереса посмотрел за окно.

– Это Анна Тимофеевна вернулась откуда-то, – сказал он. – Хотя… она даже не стала выходить. Сказала что-то сыну и снова уезжает. Ты, наверное, ждешь Сергея Васильевича?

– Должна же я сказать ему, что Колозина убили у нас под носом, – проворчала Амалия. – Мне одно не дает покоя. Зачем он взял с собой бритву? Для защиты это совсем неудобное оружие. Простой столовый нож и то лучше.

– Взял первое, что попалось под руку, – предположил Казимирчик, деликатно зевая, – или он вовсе не защищаться хотел, а перерезать кому-нибудь горло, например.

– Дядя! Вы просто невыносимы!

– И вообще нечего искать логику в поступках людей, потому что они чаще всего руководствуются вовсе не ею, – назидательно добавил дядюшка. – Важнее всего не то, что было у него в карманах, а то, что Колозин зачем-то вышел ночью из дома и был убит недалеко от нас.

– После чего волшебным образом переместился в сад Одинцовых, – задумчиво протянула Амалия, и ее глаза сверкнули.

– Ты куда? – спросил Казимир, видя, что его племянница с решительным видом поднимается с места.

– Пойду навещу Федора Алексеевича, – коротко ответила Амалия.

– А может, лучше подождать Ломова? – Нет слов, Казимир умел схватывать на лету.

– Справлюсь одна, – отрезала баронесса Корф.

Когда горничная доложила Федору, кто пришел, молодой человек досадливо поморщился и отвернулся к окну. По правде говоря, у него не было никакого желания общаться с Амалией, и его сердило, что он не может не принять ее. У Меркулова был порывистый характер, но он отлично понимал, что того, кто вызволил вас из серьезной беды, злить нельзя, иначе он вполне может переменить свое отношение и устроить вам какую-нибудь пакость.

– Хорошо, зови ее, – проворчал Федор.

И хотя Амалия была ему неприятна, он все же сделал попытку убрать бумаги со стола и отставить подальше пепельницу, полную окурков.

Начало разговора не удалось: Федор произнес несколько бессвязных фраз о том, как он рад видеть гостью и надеется, что ей удобно жить в их доме. Последние слова прозвучали так, словно он хотел ее упрекнуть, и молодой человек покраснел, сердясь на себя.

– Собственно говоря, я пришла сюда, чтобы поговорить о Селиванове, – сказала Амалия. – И о пожаре, который случился ночью. Меня чрезвычайно беспокоит сложившееся положение, и если вам что-то известно…

– Боюсь, я совсем мало знал господина Селиванова, – поморщился Федор. – Он пытался купить наше имение, но хотел, чтобы оно досталось ему за бесценок. Еще я видел его на вечере у Павла Антоновича, но там мы не общались.

– А когда Куприян Степанович недавно был у вас, чего он хотел?

– Все того же самого. Но я не намерен продавать имение.

– Понимаю. А зачем вы увезли тело Колозина?

Тон Амалии, когда она произносила последние слова, был таким же будничным, как и до того, однако от нее не укрылось, что ее собеседник непроизвольно дернулся и переменился в лице.

– Сударыня, прошу прощения, но я…

– Давайте сразу же упростим дело, Федор Алексеевич, – перебила его Амалия. – Мы с вами взрослые люди и прекрасно понимаем, что речь идет вовсе не об украденной горсти конфет. Вы рассказываете мне сейчас все и начистоту, и я буду думать, как решить этот вопрос с петербургским следователем. Или же я вызываю его, и объясняйтесь с ним сами, как хотите. Итак?

– Я его не убивал, – хрипло промолвил Федор.

– Все и начистоту, – повторила Амалия. – И сядьте. Рассказ будет долгим, потому что я захочу знать мельчайшие подробности.

Дернув челюстью, Федор рухнул на софу и обхватил голову руками.

– Думаю, вы мне не поверите, – проговорил он с горечью. – Если бы мне рассказали такое, я бы точно не поверил.

– Вы встречали Колозина раньше, до вечера у Снегирева?

– Нет, – он опустил руки и свесил их между колен. Вся фигура Федора выражала безнадежность.

– У вас были с ним какие-то конфликты, ссоры? – допытывалась Амалия.

– Как я мог с ним ссориться, если я его не знал? – уже сердито вскричал молодой человек.

– Хорошо, тогда какое впечатление он произвел на вас во время вечера?

– Он напомнил мне одного офицера из нашего полка, – с отвращением ответил Федор. – Тот всегда был чистенький, говорил гладко, умел подольститься к любому и особенно к командиру, а на деле был шулер и свинья.

– Как он умер? – поинтересовалась Амалия.

– Офицер? Зачем вам это знать?

– Простое человеческое любопытство. Так что с ним произошло?

– Точно никто не знает. Его просто нашли в злачном месте с проломленной головой.

– Деньги и ценные вещи?

– Были на месте, – Федор беспокойно шевельнулся. – Если вы думаете, что я имею отношение к его смерти…

– Сейчас меня интересует только Колозин, – сказала Амалия. – Вы с матушкой уехали после вечера. Что было дальше?

– Дальше? Ничего. Я пожелал ей спокойной ночи и ушел спать.

От Амалии не укрылось, что Федор сделал паузу перед тем, как начать следующую фразу – и не начал ее, потому что, очевидно, не успел толком обдумать, как ему выразить то, что он должен был сказать.

– Продолжайте, – подбодрила его Амалия.

– После возвращения с Сахалина я плохо сплю, – признался Федор. – Все дело в том, что там день, когда у нас ночь. И… словом, я почти заснул, когда сквозь сон услышал выстрел.

– Почему вы решили, что это именно выстрел?

– Сударыня, – усмехнулся Федор, – я военный человек… То есть был им. Конечно, я отличу звук выстрела от… да от чего угодно.

– Что было дальше? – спросила Амалия.

– Я встревожился и решил посмотреть, что происходит. За окном была ночь, кому взбрело в голову стрелять в такое время? В прошлом году почти все наши собаки погибли от какой-то болезни, и сад никто не охранял. Одним словом, я оделся, прихватил с собой свечу и вышел. Жучка спала в коридоре, я перешагнул через нее… В саду еле светилось какое-то бледное пятно, я направился туда и увидел разбитый фонарь, в котором догорало масло, и тело на земле. Он лежал лицом вниз, – пояснил Федор, – и мне пришлось его перевернуть. Ветер все время пытался погасить свечу, и мне приходилось то и дело закрывать ее ладонью, поэтому переворачивать тело было жутко неудобно…

– Там был кто-то еще?

– Нет. Никого.

– Как, по-вашему, Колозин попал в сад?

– Странный вопрос… Конечно, пролез там, где стена обвалилась. Он успел сделать буквально несколько шагов по нашему саду, и тут в него выстрелили сзади.

– Вы заметили какие-нибудь следы? Ведь до того падал снег.

– Никаких посторонних следов в саду не было, – твердо проговорил Федор.

– Вы уверены?

– Конечно, уверен.

– Получается, убийца стоял с той стороны стены?

– Наверное. Потом я сообразил, что надо было взглянуть, какие следы он оставил. Но в тот момент я не мог мыслить спокойно, я…

Он запнулся и побагровел.

– Вас охватила паника?

– Да. Я… у меня было ощущение, что моя жизнь только что начала налаживаться… И вот опять все рухнуло. Я не понимал, зачем Колозин был здесь, не понимал, кто его убил, но… его застрелили, и вот он я – бывший военный, только что из ссылки… Поймите, – страстно проговорил Федор, подавшись вперед, – я не за себя боялся на самом деле, я подумал, что это убийство, шум, который вокруг него поднимется, допросы, следователь, грязные домыслы газетчиков… они разорвут сердце моей матери… И поэтому я решил избавиться от тела. Я хотел увезти его в лес, но конь, на которого я погрузил тело, почуял мертвеца и стал нервничать… Я не мог с ним сладить. До леса мы не добрались, потому что конь вырвался, взвился на дыбы, и труп упал на землю… Я не смог погрузить его обратно, и мне пришлось оттащить тело в кусты.

– Которые находились в саду Николая Одинцова, – негромко заметила Амалия.

– Мне очень жаль, поверьте, – выдавил из себя Федор. – Но я не мог тащить на себе труп до леса… Даже ночью на дорогах попадаются люди, и… Вы, конечно, вправе презирать меня… Я и сам себя пре-зираю…

– Избавившись от тела, вы вернулись к себе? – спросила Амалия.

– Да, я был уверен, что не усну после всего, что случилось… но я лег и сразу же заснул как убитый… Позже я спохватился, что фонарь Колозина остался лежать в саду, но утром намело столько снега, что фонарь полностью скрылся под ним, и я решил ничего не трогать, чтобы не привлекать внимания.

– Не сомневаюсь, что потом вы не раз и не два возвращались мыслями к событиям той ночи, – заметила Амалия. – Как по-вашему, кто мог убить Колозина?

– Не знаю.

– Но хотя бы какие-то соображения у вас есть?

– Я не понимаю, кому вообще нужно было его убивать, – уже сердито отозвался молодой человек. – Простите, сударыня… но я даже подозревал, что это может быть как-то связано с вами…

– Со мной? Почему?

– Не знаю, – беспомощно признался Федор. – Просто вы… и это убийство… Зачем он забрался в наш сад? Хотя, наверное, я зря заговорил об этом…

– А как насчет тех двоих, что устроили скандал на вечере? Как по-вашему, могут они иметь отношение к убийству?

– Вздор, – решительно ответил Федор. – Ему было стыдно за жену, он отставной штабс-капитан, офицер, и он вовсе не убийца. А она – обыкновенная базарная баба. Все, что она может – это ругаться и сыпать оскорблениями. Слова – это метод нападения слабых людей, сильные сразу переходят к действиям…

– Скажите, что вы думаете о Павле Антоновиче и его семье?

– Что я думаю? – удивился молодой человек. – Они всегда были очень добры ко мне. Прислали мне на Сахалин разные вещи, книги… Ужасно неловко, что я до сих пор не поблагодарил Елену Владимировну…

– Вряд ли это была Елена Владимировна, – заметила Амалия, поднимаясь с места. – Думаю, что за посылками вам стоит совершенно другой человек.

– Вы хотите сказать… Надежда Павловна? – недоверчиво спросил Федор.

– Теплее, теплее, – улыбнулась Амалия. – Уверена, это была Лидочка. И даже могу объяснить почему, – добавила она, видя, что Федор готов возра-зить. – Романтическая девушка ее возраста не будет просто так читать «Остров Сахалин», это вовсе не развлекательная книжка. И она все время смотрит на вас… Только не думайте, что я говорю о книге.

– Сударыня, я не понимаю… – пробормотал ее собеседник, теряясь, – мы, кажется, вели речь совсем о другом… Тот следователь из Петербурга… Я готов рассказать ему все, что я сделал… Если он решит обвинить меня в сокрытии улик… но я не виновен в убийстве!

– Кажется, господин Ломов только что приехал, – сказала Амалия, бросив взгляд за окно. – Я передам ему то, что вы мне сказали. Возможно, он пожелает с вами побеседовать, чтобы уточнить кое-какие детали. Пока же я прошу вас никому не говорить о том, что вы видели тело Колозина в саду и тем более – что вы перевезли его в другое место. Кстати, вашей матери известно?..

– Нет, – горячо воскликнул Федор, – нет, я ничего ей не говорил! Я бы сгорел от стыда…

– Значит, о том, что случилось в ту ночь, будем знать только мы двое, – сказала Амалия, подходя к двери. – И еще одна маленькая просьба, Федор Алексеевич. Если вы вдруг снова где-нибудь наткнетесь на труп или случится еще что-то такое экстраординарное, ничего не предпринимайте, а зовите меня. Вы меня поняли?

– Как скажете, сударыня, – пробормотал пораженный Федор. – Хотя… я искренне надеюсь, что больше ничего подобного не произойдет.

Глава 29

Два студента

– Амалия Константиновна, что вы сделали с земским врачом?

– Я, Сергей Васильевич? Ничего.

– А почему же он так злобно на меня смотрел? Я ехал к вам, он попался мне на дороге и бросил на меня такой взгляд… В чем дело, сударыня?

– Вам показалось, Сергей Васильевич, – дипломатично промолвила его собеседница.

– Госпожа баронесса, – с гримасой раздражения промолвил Ломов, – при моей работе, если бы мне что-то казалось, я бы давно уже был трупом. И только не говорите мне, что вы перепутали Волина с мистером Бэрли.

– Сергей Васильевич! – Амалия сверкнула глазами на собеседника, но никакие глаза в мире, пусть даже самые прекрасные и самые сердитые одновременно, не могли произвести впечатления на ее коллегу.

– В сущности, я понимаю, почему вы оказали врачу предпочтение, – хладнокровно заметил Ломов. – Но не заставляйте меня напоминать вам, сударыня, о цели вашей миссии. Вас должен интересовать вовсе не земский доктор, а английский историк… А я пока попробую разобраться с тем, что тут творится. – Он немного помедлил, прежде чем задать следующий вопрос. – Судя по всему, вы приняли на веру рассказ Меркулова? Могу ли я узнать почему?

– Детали, – сказала Амалия. – И ничего, кроме деталей.

– Например?

– Собака, которая спала в коридоре и через которую он перешагнул. Или свеча, которую надо было прикрывать от ветра и одновременно переворачивать тело. Он описывал то, что было, понимаете? Думаю, Меркулов сказал правду: он никого не убивал.

– Что ж, в таком случае я сейчас поеду к Одинцовым, – сказал Сергей Васильевич. – Пора всерьез браться за братца… Простите, сударыня, за Николая Одинцова.

– Полагаете, он мог убить Изотовых, а Колозин знал о его вине, но по какой-то причине решил молчать?

– Решил, – кивнул Ломов, – а потом передумал. Колозин стал требовать денег, Одинцов назначил ему встречу в чужом саду и убил его. Хотел бы я видеть его лицо, когда он утром отправился искать котенка и обнаружил труп приятеля в своем саду. Любопытная получилась ситуация, вы не находите?

– Хорошо, – сказала Амалия, – действуйте. Если Одинцов – убийца, вам остается только найти того, кто застрелил фабриканта. Но если Одинцов ни при чем…

– Тогда я продолжу искать убийцу, – ответил Ломов. – Если что-то выяснится, Амалия Константиновна, я обязательно дам вам знать.

Он попрощался с баронессой Корф и, не заходя во флигель, где не находивший себе места Федор Меркулов мерил комнату шагами, отправился к Одинцовым.

Николенька, сидя на диване, играл с Фруфриком, а Евгения, примостившись в кресле, вышивала. Когда вошел Ломов, она уронила вышивку и поднялась с места.

– Сергей Иванович! – От волнения она забыла его отчество. – А мы… мы вас не ждали… Может быть, чаю? Вы… вы официально или…

– Возможно, еще не вполне официально, – сказал Сергей Васильевич, отмечая про себя, что брат и сестра встревожены его появлением, но по-разному: сестра только чует угрозу, но не понимает, с какой стороны последует удар, а брат напрягся, потому что отлично знает, в чем дело. – Я бы хотел поговорить с Николаем Михайловичем с глазу на глаз, если вы не возражаете.

Евгения побледнела, ее губы задрожали. Она метнула на брата мученический взгляд, подобрала вышивку, оборвав нить и уколовшись, но даже не заметила этого.

– Я… я буду рядом, – шепнула она Николеньке.

Опустив голову, молодая женщина быстрыми шагами вышла из комнаты. Николенька мрачно смотрел на Ломова. Лицо у брата было такое же круглое, как у сестры, но черты более правильные, хотя красавцем его никто бы не назвал. Он олицетворял собой тот тип внешности, нередкий в России, которому совершенно не идет злость; а сейчас он именно что злился.

– Если я назову вас мерзавцем, вы меня арестуете? – выпалил молодой человек, багровея.

– Поверьте, я руководствуюсь исключительно благими мотивами, – холодно ответил его собеседник, садясь в кресло, стоявшее напротив Одинцова. – Уверен, вашей сестре вовсе не обязательно знать то, что вы мне сейчас расскажете.

– Я вам уже все сказал, – буркнул Николенька. – Но если вам угодно что-то обсудить…

– Мне угодно обсудить Дмитрия Ивановича Колозина и то, как вы жили с ним в одном петербургском доме, – отрезал Ломов. – Заодно, как я полагаю, вам придется рассказать, почему вы ни с того ни с сего бросили университет.

Котенок мяукнул. Николенька опустил голову и смотрел невидящими глазами на зверька, который крутился возле него на диване.

– Глупо я поступил, конечно… – устало проговорил молодой человек. – Надо было мне догадаться, что вы все равно узнаете. Да, я знал Колозина, и очень хорошо… Я верил, что мы были друзьями.

– Давайте по порядку, – попросил Ломов. – Как именно вы с ним познакомились?

– Поселились в одном доме. Я на втором этаже, он на четвертом. Постоянно сталкивались во дворе и вскоре выяснили, что оба учимся в университете. Я поступил на первый курс, он был уже на третьем. Я был, как я понимаю теперь, восторженным дурачком. – Николенька говорил медленно и печально, словно речь шла о дорогом любимом покойнике. – Столичный воздух ударил мне в голову. Петербург – особый город… да… А Колозин…

Он замолчал.

– Он был очень умен и много читал. Мог говорить убедительно и красиво о справедливости, долге, о том, что надо работать над собой, что общество не станет лучше, пока человек сам не усовершенствует себя. Конечно, потом я обнаружил, что все свои умные мысли он понадергал у графа Толстого или у кого-нибудь еще, но тогда я об этом не догадывался. – Николенька судорожно сглотнул, кадык на его шее дернулся. – Я им восхищался. Я был так рад, что у меня есть друг, который… Который лучше меня, понимаете? Я был скучный, провинциальный, не слишком образованный, плоско шутил, не умел одеваться. Мне казалось, что рядом с Митей Колозиным я стану лучше. А потом…

По лицу Николеньки пробежала судорога, он оборвал себя на полуслове и отвел глаза.

– Что-то произошло? – спросил Сергей Васильевич. – Что-то, что было связано с вашим другом?

Николенька дернул щекой.

– Однажды я шел домой и услышал на подходе к нашему двору какой-то нечеловеческий крик. Я весь похолодел… я подумал, что так кричит живое существо в смертной муке… Я бросился на крик… и возле стены я увидел Колозина. Он стоял в нескольких шагах от нее и с размаху швырял об нее что-то, что сначала показалось мне чем-то вроде мятой тряпки. Я не сразу сообразил, что это была кошка. – Лицо молодого человека исказилось. – Она… она жила у нас во дворе… просто брошенная кошка… обычный зверь… ее никто не обижал, она никому не мешала… Боже мой!

– Что сказал Колозин, когда увидел вас? – спросил Ломов.

– По-моему, он немного растерялся, но тотчас же включил свою силу убеждения и стал говорить, что кошка была бешеная и она бросилась на него… Но я видел ее утром – она была такая же, как всегда. Я понял, он лжет, он мучил кошку просто потому, что… ему так захотелось. Он несколько раз говорил при мне, что только глупцы сюсюкают с детьми и животными… – Николенька медленно покачал головой. – Почему я не ударил его? Почему я…

– Потому что вы человек другого склада, – сказал Ломов. – Не забивайте себе голову.

– Да, но я должен был сделать хоть что-то… а на меня словно напало оцепенение… Кошка корчилась на мостовой и издавала этот ужасный звук… не то визг, не то стон… Я не смог добить ее… пришлось вызывать дворника. А со мной после этого случая что-то произошло. Я понял, что, когда Колозин говорил о справедливости, свободе и прочем, он врал… Потому что справедливые люди не истязают животных. Никакие принципы ничего не стоят, если вы сами их не придерживаетесь… И… со мной что-то произошло… Я не мог больше видеть этот дом, этот двор, не мог видеть самодовольную физиономию своего бывшего друга… Он был просто мелочный, тщеславный, жестокий тип… А я навоображал себе о нем бог весть что… Он ведь постоянно мне врал, понимаете? Он врал, что у него богатый отец, врал, что надо становиться лучше, а сам в глубине души потешался над теми, кто ему верил… Я перебрался в другую квартиру и перестал общаться с Колозиным, но мне по-прежнему было физически плохо. Я не мог отделаться от мысли, что все люди – лицемеры и мерзавцы, и чем больше они прикидываются порядочными, тем они на самом деле хуже. Я стал пить, но мой желудок так устроен, что я даже толком напиться не могу, меня тошнит после нескольких рюмок… Закончилось все тем, что я перестал ходить на лекции… а потом меня отчислили. Вскоре я прочитал в газете об убийстве Изотовых и о том, что Колозина задержали… Честно вам скажу: я не удивился. После того, что я видел, я считал вполне вероятным, что он убил четырех человек. Сам я вернулся домой и постарался забыть все, что было с ним связано. Я почти не сомневался, что его осудят, но тут в дело вмешался Павел Антонович, стал доказывать, что Колозин ни при чем, против него нет никаких улик… и все это обсуждали без конца у нас, у Снегирева, у других знакомых… Потом Колозина оправдали, и он решил приехать к Павлу Антоновичу поблагодарить его за заступничество. Я не хотел идти на вечер, я чувствовал, что мне нечего там делать, но Евгения принялась настаивать, как же так, она одна, а я не приду… Пришлось мне сопровождать ее и слушать за ужином всю ту чушь, которую он нес… о торжестве справедливости и прочем, что я слышал уже не раз… Я был рад, когда мы с сестрой наконец уехали. Единственное, ради чего стоило побывать на том ужине, – это баронесса Корф… Вы ее видели? Какие плечи, какие глаза, какая осанка… а волосы!

– Скажите, Николай Михайлович, Колозин говорил с вами в тот вечер? – спросил Ломов.

– Нет. Он пытался подойти ко мне после ужина, но я просто-напросто сбежал в другую комнату.

– А что вы можете сказать об Изотовых? Вы ведь жили в одном доме и наверняка видели квартирных хозяев Колозина, когда навещали его.

– Люди как люди, – пожал плечами Одинцов. – Я не обращал на них особого внимания. У хозяйки голос был такой же пронзительный, как у сестры, и когда она начинала кричать, Колозин уверял, что ему хочется убежать из дома.

– В последний вечер своей жизни он заявил, что знает, кто на самом деле убил Изотовых, – сказал Ломов. – Как по-вашему, кого он мог иметь в виду?

– Он назвал меня? – Николенька переменился в лице. – Послушайте, такая выходка вполне в его духе… Ему страшно не понравилось, когда я попытался ускользнуть из-под его влияния после того дикого случая с кошкой. Он просто решил отомстить мне таким образом, понимаете? Если бы Колозин на самом деле знал, кто убийца, он бы сразу же сказал следователю… Стал бы он сидеть в грязной камере с другими преступниками… Не такой это был человек! Он себя холил и лелеял… одевался очень обдуманно… Может быть, не как щеголь, потому что денег у него было немного, но старался выбрать самую лучшую одежду… Это кошку несчастную можно было бить о стену, а себя он очень любил…

– Что вы почувствовали, когда увидели его в саду? – не удержался Ломов.

– Я даже не понял сначала, что происходит. Его сильно замело снегом… Фруфрик пищал… Я подумал, может быть, какой-нибудь пьяница забрел в сад и замерз… Подумал, может быть, можно еще что-то сделать, спасти его… А потом увидел лицо. Я оцепенел… Ведь он считал себя сильным, неуязвимым, а жизнь обошлась с ним в точности как он с той кошкой… И именно Фруфрик привел меня к его телу. Но, конечно, все это вздор… совпадения, которые ничего не значат…

Николенька умолк, отвернулся и угас. Лицо у него было теперь измученное, под глазами были видны синяки от треволнений, недосыпания и разговора, который совершенно его вымотал.

– Скажите, – спросил Ломов, – если Колозин знал убийцу, мог он его шантажировать, например?

– Возможно. Но не только ради денег, а и из желания помучить.

– Он встречался прежде с кем-то из присутствующих на вечере? Кроме вас, разумеется.

– По-моему, ни с кем, – ответил Николенька, поразмыслив. – Понимаю, о чем вы думаете. Он хвалился, что знает настоящего убийцу, и его самого убили. Но он не был знаком ни с кем, кроме меня… Вы меня арестуете?

– Пока – нет. Вы сказали о нем: тщеславный, жестокий, самолюбивый. У такого человека наверняка имелись враги. Кто-нибудь из них мог желать ему смерти?

– Кто-то смеялся над его речами, кто-то его недолюбливал, – ответил Николенька. – Но у него не было таких врагов, чтобы они угрожали его жизни. Ни одного.

Глава 30

Детская мечта дядюшки Казимира

Павел Антонович Снегирев был человеком весьма-весьма хлебосольным, и вечера у него пользовались заслуженной популярностью. Сам Снегирев полагал, что это происходит оттого, что Александровский уезд Владимирской губернии – место приятное, но слишком сонное, и люди здесь тянутся к интеллектуальному общению, которого им зачастую не хватает. У его жены было на этот счет свое мнение, которое, впрочем, она никогда не высказывала при муже – она считала, что мало кто откажется поесть на дармовщинку, да еще в обществе личности, знаменитой на всю Россию. Хотя Павел Антонович зарабатывал много, деньги у него не задерживались, и Елена Владимировна вся извелась, изобретая такие ужины, чтобы они были не слишком дорогостоящими и в то же время не роняли славу ее мужа. Она аккуратно, но твердо отваживала тех, кто, по ее мнению, не мог ничего дать Павочке в плане общения и лишь объедал ее семью; но все усилия хозяйки дома пошли прахом после того, как стало известно об убийстве Колозина. То и дело в усадьбу наведывались самые разные люди – репортеры столичных и провинциальных газет, следователи и полицейские, друзья и сторонники Павла Антоновича, не друзья и не совсем сторонники, а также любопытные, которым не лень было приехать, чтобы лично узнать, как Павел Антонович Снегирев справляется с постигшим его несчастьем. Устав от вынужденного общения с людьми, которых она вовсе не жаждала у себя видеть, на очередной вечер Елена Владимировна решила пригласить только ограниченное количество знакомых: соседей Меркуловых и их гостей, Одинцовых, Нинель Баженову и вдову Селиванова. Последняя письмом ответила, что приехать не сможет, и это разочаровало хозяйку дома, которая считала, что вдове отлично известно, кто убил ее мужа, но она ловко водит следствие за нос. Такого же мнения придерживалась и Нинель.

– Убили Куприяна Степановича, конечно, из-за его махинаций, – говорила Нинель, аж посверкивая глазами от удовольствия, – а дом она сама подожгла, чтобы получить страховку.

– Но я слышала, что у нее дети едва не сгорели… – пыталась возражать Анна Тимофеевна.

– Ах, да оставьте! – воскликнула Нинель. – Выдумать-то можно что угодно…

– Но зачем ей страховка? – недоумевала Елена Владимировна. – Селиванова – богатая вдова…

Хотя хозяйка дома была не прочь верить, что жена убитого знает больше, чем говорит, мысль, что та могла быть поджигательницей, ее все же шокировала.

– Откуда вы знаете, что она богата? – усмехнулась Нинель. – Может быть, у Селиванова дела совсем плохи. Может быть, он оставил одни долги… Сами знаете, как у нас в России бывает: сегодня миллионщик, завтра погонщик…

В другом углу гостиной Евгения Одинцова, нервно заводя за ухо прядь волос, рассказывала Наденьке о визите Ломова, который допрашивал ее брата. Сам Николенька в это время стоял у окна и не принимал в разговоре участия.

– Я думала, что все о нем знаю… а он ничего не говорил мне про Колозина! – Она обиженно оглянулась на брата. – Я чуть не упала в обморок от страха там, за дверью… Я думала, следователь его арестует…

– Меня не за что арестовывать, – промолвил Николенька негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я не убивал его.

– Ну, а если бы следователь так решил?..

Николенька пожал плечами, подошел к столу, на котором лежала забытая кем-то колода карт, сел и стал раскладывать пасьянс.

– Он Лидочку допрашивал больше часа, уверена ли она, что видела в окно, как Колозин уходил, – сказала Наденька.

– Он мне не нравится, – решительно сказала Евгения, – но я думаю, он найдет убийцу… С такой обстоятельностью, вниманием ко всем мелочам… – Она повернулась к брату. – Ты забыл про шестерку червей.

– Ничего я не забыл, – сухо возразил Николенька. – Она мне пока не нужна.

– Но под ней только одна карта, и ты можешь освободить целый ряд!

– Мне не нужен свободный ряд. Что я стану с ним делать? У меня все равно нет открытых королей!

Мистер Бэрли, проходя мимо, бросил быстрый взгляд на стол, но, увидев, что Николенька всего лишь раскладывает пасьянс, равнодушно отвернулся и проследовал дальше. Однако этот момент не ускользнул от Казимира Браницкого, который сидел на диване и потягивал кофе. Дядюшка Амалии не считал себя каким-то особенно проницательным человеком, но то, что он только что заметил, его заинтересовало. «Эге, – сказал себе Казимирчик, – а что, если?..» И хотя мало кто рискнул бы назвать его авантюристом, в его голове тотчас же сложился дерзкий план, который в случае удачи мог означать его скорое возвращение в Петербург, по которому Казимирчик – прямо скажем, неожиданно для себя – успел порядком соскучиться.

Шурша лиловым бархатным платьем, к нему подошла Амалия.

– Кажется, Лидочка сейчас в соседней комнате, – хладнокровно заметил дядюшка. – И мистер Бэрли наверняка где-то поблизости от нее.

Амалия нахмурилась.

– Что, ничего не выходит? – добродушно спросил дядюшка, ставя чашку на столик.

– Стоит мне только захотеть… – начала Амалия, оглядываясь. Но ни хозяйка дома, беседовавшая с Баженовой и генеральшей, ни Одинцовы с Наденькой не обращали на них внимания.

– Но ты же не хочешь, – перебил ее дядюшка. – У тебя это на лице написано. А что, если я сумею тебе помочь?

– Каким это образом? – недоверчиво спросила его собеседница.

– Ну, – туманно ответил Казимирчик, почесывая ухо, – есть разные методы. Правда, вряд ли я смогу заставить его написать о России хорошо, но что, если я уговорю его не писать вообще?

– Он несколько лет общался по почте со Снегиревым и потратил время, чтобы приехать сюда, – сухо сказала Амалия. – По-твоему, теперь он оставит свою затею?

– Еще как, – объявил дядюшка, – если я возьмусь за дело. Но мне нужно… э… некоторое поощрение.

– Вас уже поощрили за то, что вы приехали сюда, – не преминула уколоть его Амалия. – И довольно щедро, учитывая, что вам ничего не приходится делать.

– Вот именно, – с готовностью подтвердил ее собеседник. – А если я сделаю за тебя твою работу, это должно быть оплачено дополнительно.

– Сколько? – мрачно спросила Амалия.

– Не так быстро, – сказал Казимирчик. – Собственно говоря, речь вовсе не о деньгах.

Амалия напряглась – и, как оказалось, вовсе не зря.

– В детстве, – доверительно сообщил Казимирчик, – у меня была мечта.

Амалия похолодела.

– Когда я был маленьким мальчиком, я однажды видел у одного из наших родственников – очень дальних, разумеется, потому что нам такие вещи были не по карману, – золотой портсигар. Такой, понимаешь ли… из цельного золота, совершенно роскошный… И спереди – бриллианты. – Глаза Казимирчика мечтательно зажглись. – Каждый бриллиант был величиной с горошину, не меньше, а все вместе они сверкали, как… словом, сверкали. Столько лет прошло, а я до сих пор помню их огранку, их расположение, их непревзойденный блеск. Так вот, я с самого детства мечтал о таком портсигаре. Чтобы я достал его из кармана и все подумали, что я князь, не меньше.

Амалия перевела дыхание.

– Э… Дядя, вы же сами говорили, что вы не созданы для богатства!

– Я говорил? – всполошился Казимирчик. – Когда это было?

– Во время ваших прошлых именин.

– Боже мой! – расстроился дядюшка. – Должно быть, я тогда слишком много выпил. Шампанское ударило мне в голову… Лично я всегда считал как раз наоборот: честный человек не создан для бедности. И потом, золотой портсигар – это вовсе не богатство, а самая необходимая вещь. Да!

Он посмотрел на Амалию с лукавством, которое она плохо выносила и в более спокойном состоянии.

– Дядя, – терпеливо сказала Амалия, – вы хотя бы понимаете, о чем вы меня просите? Простите меня, но с вашим характером, с вашими привычками… Как только у вас заведется такая дорогая вещь, с вами непременно что-нибудь случится! Или вы ее потеряете, или, еще хуже, на вас нападут, ограбят и проломят вам голову… И что я тогда скажу матери? Она же не простит, если с вами что-то произойдет!

И тут баронесса Корф убедилась, как опасно становиться между человеком и его детской мечтой.

– Ты совершенно права, – сокрушенно промолвил Казимирчик. – С такой вещью из дома не выйдешь. Значит, тогда мне нужны два портсигара: один – такой, как я описал… с крупными бриллиантами… а второй – попроще, просто из цельного золота. Первый я буду держать у себя в столе и любоваться на него, а второй буду носить с собой.

Он с надеждой посмотрел на племянницу, которая пребывала в явном затруднении. По правде говоря, Амалия считала, что убивать родственников – дурной тон, но в эти мгновения она была близка к тому, чтобы пересмотреть свою точку зрения.

– Вы хоть понимаете, что мне не возместят ни копейки, если я удовлетворю вашу просьбу? – наконец промолвила она. – Я даже не говорю о том, сколько стоят такие вещи…

– Так ведь деньги все равно останутся в семье, – безмятежно парировал негодный Казимирчик. – И потом, мне показалось, что он того стоит.

– Кто? – Его собеседница аж подскочила на месте.

– Ну, доктор… Гм! Так мы договорились?

– Договорились, пропадите вы пропадом! – не выдержала Амалия. Она и сама не заметила, как повысила голос.

Евгения и Наденька прервали свой разговор и удивленно оглянулись на нее.

– Это было невежливо, – хладнокровно уронил Казимирчик, поднимаясь с места. – Поэтому тебе придется позаботиться о том, чтобы у моих портсигаров были достойные футляры. Я не собираюсь хранить их, завернув в носовой платок!

И, воспользовавшись тем, что Николенька куда-то отошел, он подсел к столу, завладел колодой карт и принялся их перебирать.

– Дядя, вы не играете в карты, – мрачно сказала Амалия. – Вы обещали моей матери…

– Обещал, а теперь нарушу слово, – кивнул неисправимый Казимирчик. – Потому что детская мечта того стоит. Кстати, если что, в карты я совсем не умею играть и постоянно проигрываю.

– Ну, раз так… – Амалия нахмурилась. – С какой стати вы взяли, что Бэрли можно на этом поймать?

– Я видел, как он смотрит на карты, – безмятежно ответил Казимирчик. – Поверь мне, он азартен. Когда у человека скучная, книжная, однообразная жизнь, он сойдет с ума, если не найдет себе отдушину. Твой мистер Бэрли – скрытый игрок, или я не Казимир Браницкий! Веди его сюда и больше ни о чем не беспокойся.

Побежденная уверенностью, которая звучала в его тоне, Амалия отправилась в соседнюю комнату, где Лидочка предпринимала нешуточные усилия, чтобы остаться с Федором тет-а-тет, но ей мешал Бэрли, который пытался отвлечь ее разговором о пустяках, и ни капли не облегчал задачу Сашенька, который вообще не понимал, что происходит, и только путался у всех под ногами.

– А где Павел Антонович? – спросила Амалия.

– В кабинете беседует с очередным газетчиком, который хочет знать, за что убили Колозина, – проворчал Сашенька. – Папа уже устал объяснять, что он понятия не имеет, что случилось.

– Пресса – это очень важно, – рассеянно промолвил Бэрли, глядя на Лидочку. Взгляд его перебегал со светлых колечек волос над тоненькой шейкой девушки на ее длинные ресницы, потом обратно на шею и ниже, на маленькую грудь под пестрой материей платья, и Федор, заметив этот взгляд, нахмурился.

– Полагаю, Анна Тимофеевна будет рада, если вы придете и поможете сменить тему, – сказала ему Амалия. – Госпожа Баженова уже полчаса доказывает, что Селиванова сама подожгла себя, чтобы получить страховку, это становится скучно.

Таким образом баронесса Корф добилась того, чтобы вся компания переместилась в большую гостиную, и, как бы невзначай взяв под руку мистера Бэрли, направила его к столу, за которым сидел Казимир.

– Дядя, – сказала ему Амалия тоном упрека, – вы же обещали не брать больше карт в руки! После того, как вы столько проиграли…

– О, – неопределенно протянул Бэрли, – так вы играете в карты?

– Сейчас только по маленькой, – вздохнул Казимир. – Между нами, сэр, это лучший вид отдыха. Конечно, человеку, который не признает карт, трудно с этим согласиться…

– Я немножко играю в карты, – признался Бэрли. – Совсем чуть-чуть.

– О! – оживился Казимир. – Так, может быть, сыграем до ужина одну партию? Ставка… ну, допустим, пять копеек. Чтобы игра не теряла интереса, – пояснил он.

– Почему бы и нет? – степенно ответил мистер Бэрли и сел к столу.

Они сыграли партию, и еще одну, и еще, и когда пришло время ужинать, мистер Бэрли отказался и объявил, что он сыт. Лицо его раскраснелось, короткие волосы, казалось, стали дыбом. Ставки уже давно переросли скромные пять копеек, и настал момент, когда Казимир проиграл почти все.

– Дядя! – воскликнула Амалия, – я так и знала, что вы опять все проиграете… Заканчивайте игру, и мы поедем домой.

– Да-да, разумеется, дорогая, – рассеянно ответил Казимир, – только закончим эту партию…

Он закончил ее и выиграл, потом выиграл снова, и опять, и опять. Бэрли весь вспотел и попросил разрешения отыграться. Казимир объявил, что он не против. Бэрли выиграл, потом проиграл, потом выиграл, потом выиграл почти все, что было на столе (а к тому моменту там лежали и монеты, и кредитные билеты, и даже золотые часы Казимирчика, которые он поставил, когда закончились деньги). Остальные гости давно разъехались, кроме Амалии, которая сидела на диване и с преувеличенным вниманием смотрела в окно. Снегиревы ходили через гостиную на цыпочках, дивясь про себя и гадая, когда закончится этот картежный марафон. Казимир снова отыгрался, потом проиграл, потом выиграл у Бэрли и в третьем часу ночи отнял у него все, даже его часы. Англичанин хотел бежать к себе и ставить на кон средства, отложенные на обратную дорогу, но Казимир великодушно отказался, объявив, что не имеет права оставлять его без ничего.

– Но я хочу отыграться! – вскричал Бэрли, вцепившись в волосы. – Мне так везло почти до самого конца… У меня еще есть медальон моей матушки…

– Нет, что вы, сэр! – с чувством промолвил Казимир. – Мне будет совестно… Хотя, если хотите, мы сыграем не на деньги…

– А на что? – с надеждой спросил англичанин.

– На вашу книгу. Разделим ее на главы, и… сыг-раем!

– Но она еще не написана! Я не могу… И что вы будете делать с текстом, которого даже нет?

– Да, – вздохнул Казимирчик, подгребая к себе груду денег и предметов, лежащих на столе, – это я не продумал… В самом деле, если книги даже нет… Но вы отличный малый, и я хочу дать вам возможность отыграться. – Бэрли затрепетал. – Знаете что? – великодушно промолвил дядюшка Амалии. – Давайте так: если я проиграю, вы получаете деньги, а если выиграю, вы не пишете книгу. То есть ваш текст, он как бы мой, но его вообще нет… и… словом, вот что я предлагаю. Хотя, наверное, это нелепо, – с сожалением добавил он, – и вы откажетесь.

Увы, мистер Бэрли не отказался и в пятом часу утра проиграл подчистую все – включая свою книгу о России, которая даже не была написана.

– Дядя, – простонала Амалия, – вам же вчера было совсем плохо! Доктор запретил вам волноваться…

– Никаких волнений, – ответил Казимир, поднимаясь с места и рассовывая выигранное по карманам. – Надеюсь, сэр, мы еще встретимся у Павла Антоновича и еще сыграем… А пока ваша книга принадлежит мне, и вы ее не пишете. Помните: вы дали слово!

– О да, не беспокойтесь, мы, англичане, всегда держим свое слово! – пообещал Бэрли. Вид у него был одновременно и несчастный, и удовлетворенный, какой бывает лишь у человека, который совершил ошибку, но считает, что все было не зря.

Когда Амалия и Казимир вернулись в усадьбу Анны Тимофеевны, снаружи уже начало светать.

– Разумеется, никакой игры больше не будет, – сказала Амалия. – Вы заболеете, сляжете в постель, будете чуть ли не при смерти, а потом я вас увезу.

– Я могу заболеть хоть сейчас и уехать в Петербург для консультации с докторами, – безмятежно ответил дядюшка.

– Нет, если вы сразу же уедете, он может догадаться, – покачала головой Амалия. – Не беспокойтесь, вы скоро вернетесь домой… и я тоже.

– Надеюсь, бриллианты на портсигаре будут крупными, – сказал Казимирчик на прощание. – Помни, я рассчитываю на твою порядочность!

И он закрыл за собой дверь.

Глава 31

Последний свидетель

У Сергея Васильевича Ломова день выдался куда менее насыщенным, чем у баронессы Корф. Он отдавал указания, заполнял бумаги, разговаривал с людьми, а ближе к вечеру отправился навестить Любовь Сергеевну Тихомирову, которая остановилась в ближайшем заштатном городке у своей дальней родственницы. С остальными гостями, которые вместе с Колозиным присутствовали на ужине у Снегирева, Ломов уже успел побеседовать, но хотя они были готовы рассказать ему все, что знали, и наперебой выдвигали различные версии, он до сих пор не мог подобрать ключа к убийству студента.

Тихомирова жила в небольшом деревянном домике напротив церкви. По комнатам слонялась маленькая безучастная старушка в черном, которую Любовь Сергеевна представила как свою двоюродную тетку. В начале разговора Ломов уточнил подробности для протокола и узнал, что его собеседнице пятьдесят два года, вдова, из мещан, православного вероисповедания. Муж ее погиб на охоте, когда у него в руках разорвалось ружье, и оттого она терпеть не могла огнестрельного оружия. Тетка принесла кофе, но Сергей Васильевич посмотрел на него и, определив по оттенку напитка, что его не ждет ничего хорошего, решил не рисковать.

– Если вы захотите с ней поговорить, то помните, пожалуйста, она глухая, – сказала Тихомирова.

– Вообще-то я приехал, чтобы поговорить с вами, – напомнил Ломов.

Любовь Сергеевна оживилась и стала объяснять, она никогда прежде не давала показаний, она приехала в уезд, чтобы познакомиться со Снегиревым, и что Павел Антонович – прекрасный человек, но сама она никак не ожидала, что у него в доме произойдет убийство.

– Колозина убили вовсе не в доме, – сказал Ломов.

– Ах! Все-таки в саду у Одинцовых?

– Нет, и не там.

– А где же? – Любовь Сергеевна загорелась любопытством.

– Тайна следствия, но я скажу вам, если вы мне расскажете что-нибудь интересное, – ответил Ломов, изображая галантную улыбку. Он почти не сомневался, что зря теряет время со свидетельницей, которая вряд ли замечала кого-то, кроме ее обожаемого Снегирева, но роль следователя по особо важным делам требовала жертв.

Однако почти сразу же Сергей Васильевич уловил, что его собеседница как-то закручинилась, и на ее лицо набежала тень.

– Я и в самом деле знаю кое-что, – призналась она, помедлив. – Но… но мне все же кажется, что он просто пошутил.

– О чем вы, сударыня? – осторожно спросил Ломов.

Тихомирова шумно вздохнула и, порывшись в сумочке, достала из нее дамскую записную книжечку величиной с ладонь, с золотым обрезом и кожаным переплетом.

– Тут мои заметки, – пояснила она, немного стушевавшись. – Я буду сверяться с ними, чтобы освежить память.

– Вы ведете дневник? – напрямик спросил Ломов.

– Что? Нет! – Любовь Сергеевна порозовела. – Это просто записи… дорожные расходы… интересные мысли, которые приходят в голову… разговоры умных людей… Вечер у Павла Антоновича показался мне выдающимся событием, – пояснила она, – поэтому, когда я вернулась домой, я записала то, что запомнила.

Она открыла книжку, нашла нужную страницу и откашлялась.

– Итак, «Вечер у П. А.». Ну, тут понятно, о чем речь… «Семья: жена – молодится, сын – невыразительный молодой человек, старшая дочь…»

– С вашего позволения, – не утерпел Ломов, – я бы предпочел перейти прямо к сути. Что вы запомнили о Дмитрии Колозине?

Любовь Сергеевна нахохлилась. Она предпочла бы обсудить некоторые мысли Снегирева, в частности его слова о том, что Запад есть Запад, Восток есть Восток, а Россия есть Россия, но, вероятно, интересы следователя по особо важным делам влекли его в совершенно другую сторону.

– Положительный молодой человек, – ответила Тихомирова на слова Сергея Васильевича. – Производил самое приятное впечатление. То есть… – она помедлила, – мне так казалось вначале. Когда я его увидела, то не удивилась, что Павел Антонович заступился за него. Правда, за ужином Колозин выглядел уже не так безупречно… Он все время пытался обратить на себя внимание баронессы Корф и делал это… не как воспитанный человек. И еще я заметила, он пьет гораздо больше, чем полагается в его возрасте. Дважды он надерзил Павлу Антоновичу: первый раз – когда тот сказал, что на протяжении истории то, что мы называем Русью и Россией, есть не одно государство, а несколько разных государств, каждое из которых складывается не обязательно даже из обломков предыдущего, а создается и воссоздается вокруг русской идеи и ее носителей, – Любовь Сергеевна заглянула в книжечку и изложение слов Снегирева прочитала по ней. – Эта идея также не является данностью, она эволюционирует и развивается. Временами, к сожалению, она утрачивает свою силу, превращается в формальность, и тогда может произойти разрушение государства. Так считает Павел Антонович, а Колозин на это ответил, что идеи не создают государств. Второй раз студент нагрубил Павлу Антоновичу, когда тот сказал, что ненависть некоторых русских к России – это единственная форма любви к ней, которая им доступна. Тут Колозин засмеялся и сказал, что, если бы у людей не было родины, ими невозможно было бы манипулировать и призывать их на войну, например. «Было бы забавно, если бы каждый мог выбирать свою родину, – продолжал он, – почему-то я думаю, что нищие и убогие страны сразу окажутся никому не нужны».

– Полагаете, Колозина могли убить из-за его рассуждений? – мягко спросил Ломов, чтобы вернуть собеседницу на землю.

– Боюсь, его рассуждения никого не интересовали, кроме его самого, – ответила поклонница Снегирева, насупившись. – Ему просто хотелось привлечь к себе внимание, хотя он должен был понимать, что люди собрались, чтобы послушать Павла Антоновича, а не его. Не все, конечно – например, баронесса Корф была совершенно равнодушна к хозяину дома…

«Однако!» – помыслил Сергей Васильевич, а вслух спросил:

– Могу ли я узнать, сударыня, почему вы так решили?

– Она делала вид, что интересуется предметом разговора, и задавала вопросы Павлу Антоновичу и мистеру Бэрли, – сказала Любовь Сергеевна, – но только из вежливости. На самом деле ей было скучно. Она чаще смотрела на вазу в центре стола и на свою тарелку, чем на людей.

Ломов беспокойно шевельнулся.

– Я очень рад, что мне попался такой наблюдательный свидетель, как вы, – заметил он, уводя разговор от опасной темы. – Может быть, вы запомнили о Колозине еще что-нибудь?

– Я к этому и веду, – строго ответила Любовь Сергеевна и перелистнула страницу в книжечке. – После ужина я не стала сразу уезжать. Я думала, Павел Антонович может сказать еще что-нибудь интересное… Но он куда-то ушел, а говорили другие. Некоторые гости уехали. Я тоже начала думать, что и мне пора домой, но я не хотела исчезнуть, не попрощавшись с хозяином. И тут я услышала разговор Колозина с дочерьми Павла Антоновича. Он сказал им, что знает, кто убил Изотовых.

– По словам дочерей, – заметил Ломов, – он не назвал имени, и даже намека не дал.

– Да, так оно и было, – подтвердила Любовь Сергеевна. – Они заинтересовались и попытались выведать у него имя, но как только Колозин понял, что они в его власти, он стал их дразнить, будто он не имеет права говорить им об убийце, это может быть опасно, и все в таком же духе. Потом младшая дочь Снегирева сказала, что он все выдумывает, а старшая поддержала ее словами, что Колозин на самом деле ничего не знает и только морочит им голову. Он объявил, что в таком случае больше ничего им не скажет, и ушел в гостиную. Предыдущий разговор был на верхней площадке лестницы, – на всякий случай пояснила Любовь Сергеевна, – и любой мог его слышать.

– Боюсь, вы не сообщили мне ничего нового, – поморщился Сергей Васильевич. – Мне известно о разговоре, который вы описали, и он задает больше вопросов, чем дает ответов.

– Погодите, вы еще не дослушали, что было потом, – сказала Любовь Сергеевна. – По правде говоря, поведение Колозина меня возмутило. Мне не понравилось, как он обращался с дочерями Павла Антоновича, и мне не понравилось, что он замалчивал имя убийцы. Поэтому я пошла за ним и попыталась его убедить, что он не прав и что, если он действительно знает, кто убийца, он должен сказать, потому что этот человек может снова совершить преступление. Он выслушал меня, недобро прищурившись, – Тихомирова поежилась, – и смотрел на меня с таким неприязненным видом, что я даже немного струхнула под конец. Потом он наговорил мне дерзостей, что разговор был не для моих ушей и что в моем возрасте стыдно подслушивать. Я снова стала его убеждать, что он обязан назвать имя убийцы, но он перебил меня и сказал буквально следующее: «Вы глупая старая курица. Это я их убил, ясно вам? Поэтому я знаю, кто убийца». По правде говоря, я опешила, – нервно продолжала Любовь Сергеевна, – а он заметил это и стал расписывать, что мамаша постоянно требовала деньги, папаша был полное ничтожество, а дети все время визжали и хныкали, и все они ему надоели до тошноты. Еще он сказал какую-то странную фразу – что прикончить их было не труднее, чем кошку, которая шипела на него во дворе. Но… он ведь сказал неправду, да? Он рассердился и хотел меня проучить, и я так это и поняла…

– Подождите, – перебил собеседницу Ломов. – Он точно упоминал кошку?

Любовь Сергеевна кивнула, не сводя с него круг-лых блестящих глаз.

– Если вы ему не поверили, – медленно проговорил Ломов, – такой человек, как Колозин, должен был это заметить. Он упоминал какие-то подробности, чтобы убедить вас? Говорил что-то… еще?

– Ох, ну вы же не думаете… – испуганно залепетала Любовь Сергеевна. – Он что-то говорил о тишине… что дети шумели, мать бегала, скандалила, ее муж заходил к нему в комнату и заводил бесконечные бессмысленные разговоры… а когда они умерли, наконец стало тихо, и он впервые за долгое время был счастлив… Но… он ведь мог и придумать все это, да? Он ведь не убивал их… Он же не мог! Его суд оправдал… И Павел Антонович столько для него сделал…

Ломов молчал.

– А Колозин, мне кажется, вовсе не был ему благодарен… – бормотала Любовь Сергеевна, припоминая. – Он говорил ужасные вещи… что раз Снегирев купился на его сказочку, какой он умный… Говорил, что будет забавно поглядеть на выражение лица Павла Антоновича, когда Колозин перед отъездом скажет ему, что от всей души благодарен Снегиреву за хлопоты, потому что убил тех четверых и не знал, как выпутаться… Я… честное слово, я не знала, куда от него деться… Я решила тогда, что Колозин все же слишком много выпил… Но теперь я понимаю, что для пьяного он говорил чересчур логично…

Любовь Сергеевна положила записную книжку и стиснула руки.

– Боже мой, – пробормотала она, – что теперь будет…

– Вы кому-нибудь рассказывали о вашем разговоре с Колозиным? – спросил Сергей Васильевич мрачно.

– Нет. Я… я думала, он хотел посмеяться надо мной… И мне было неприятно вспоминать об этом.

– При вашем разговоре кто-нибудь присутствовал?

Любовь Сергеевна энергично помотала головой.

– А кто-нибудь мог вас слышать?

– Я не знаю… Не знаю. Наверное, мог, – удрученно промолвила она. – Но когда я вышла из гостиной, я никого не заметила.

Глава 32

Санки

Когда Сергей Васильевич проснулся на следующее утро, он вспомнил, что вчера вечером едва успел отправить две телеграммы в Петербург и что из-за этого пришлось беспокоить начальника почтово-телеграфной конторы, потому что в Александрове присутственные места закрывались рано.

«Интересно, успеют ли они управиться сегодня… Хотя… Если обыск будет проводить толковый сотрудник… и если нам повезет во втором случае… Мало ли где он или она могли покупать оружие, в самом деле…»

Едва Ломов приехал на службу, следователь Порошин сообщил, что хотел бы обсудить одну бумагу, которую обнаружили на фабрике Селиванова.

– Что в ней? – проворчал Сергей Васильевич. Мысли его всецело были заняты делом Колозина, и ему было непросто переключаться на убийство фабриканта.

– Это черновик купчей, – ответил Михаил Яковлевич. – Впрочем, взгляните сами…

Ломов опустился на стул – скрипучий, старый казенный стул, который мог бы написать мемуары о десятках самых разнообразных людей, которые на нем сидели, – пробежал глазами документ и нахмурился.

– Вздор какой-то… За имение полагается 2000 рублей платы… причем «2000» зачеркнуто, и сверху приписано «1500». Потом и эта цифра зачеркнута, написано 1200. Меркуловы что, совсем с ума сошли? – Ломов поморщился. – Не производят они такого впечатления…

И неожиданно выражение его лица переменилось, причем так стремительно, что Порошину, по правде говоря, сделалось малость не по себе. Только что перед ним был заурядный господин с совершенно невыразительной внешностью, а теперь сидел словно совсем другой человек – напряженный, жесткий, собранный.

– Постойте-ка… – медленно проговорил Сергей Васильевич. – Так Селиванов, значит, ходил по ночам проверять, как лошадь? А если он слышал выстрел в ту ночь, когда убили Колозина, и пошел посмотреть, что происходит? И тогда…

Он замолчал.

– Нет, это не Федор Меркулов, – промолвил он сквозь зубы, глядя мимо Порошина, который ничего не понимал. – Он был на виду, когда убивали Селиванова. Вот что: Анна Тимофеевна хорошо стреляет?

– Она-то? – удивился следователь. – Да она на охоте стреляла лучше многих… генерал был страстный охотник, и она тоже… Они оба были отличные стрелки…

– Оно и видно, – вздохнул Ломов, поднимаясь с места. – Тулуп и борода, которые запомнил свидетель, наверняка тоже объясняются просто. Борода сохранилась с какого-нибудь маскарада, а тулуп позаимствован у одного из слуг. Ружье наверняка в доме, а если она от него избавилась, слуги должны были заметить, что одно из ружей пропало. Это Анна Тимофеевна убила Селиванова.

– Но… за что? – пролепетал Порошин.

– Бумагу не потеряйте, это улика, – бросил Сергей Васильевич. – Он думал, что ее сын убил Колозина, и пытался их шантажировать. Не знаю, при чем тут поджог, но она была у Селивановой, выражала соболезнования? – Следователь несмело кивнул. – Бьюсь об заклад, поджог – тоже ее рук дело. Возможно, она пыталась уничтожить следы этой купчей, но не подумала, что черновик документа может храниться на работе. За дело, милостивый государь, за дело! Сегодня мы должны разобраться с убийством Селиванова раз и навсегда!

Вчера Лидочка сказала Федору, что собирается на следующее утро вместе с братом и сестрой кататься на санках, и пригласила его пойти с ними. Федор попытался сослаться на то, что он уже взрослый, что странно бывшему офицеру – и бывшему ссыльному – кататься на санках, но посмотрел на свежее личико Лидочки, на ее блестящие глаза и сам не заметил, как ответил «да». И наутро он катался с горки на санках вместе с Лидочкой, а Сашенька и Наденька почему-то не пришли. Федор понял, что Лидочка на самом деле пригласила только его одного, а им ничего не сказала, и это было и трогательно, и неловко, потому что он видел теперь, что баронесса Корф оказалась права, и Лидочка действительно им увлечена. Она хохотала, и щеки у нее разрумянились от мороза, и ворсинки на пушистой шапочке смешно стояли дыбом, а потом…

А потом, когда он предложил перекусить у них, потому что их дом был ближе, они двинулись по тропинке через лес. Федор тащил санки, Лидочка оживленно говорила обо всем на свете. Но вот они вышли из леса и стали спускаться к усадьбе, и он сразу же увидел чужие экипажи у ворот и сердцем почувствовал нависшую над домом тень беды. Санки, которые он нес, словно налились свинцом. Лидочка посмотрела на его потемневшее лицо – и враз перестала улыбаться.

– Что это, Федор Алексеевич? – тихо спросила она.

– Я не знаю, – хрипло проговорил он. – Неужели…

Флигель был полон посторонних людей, которые осматривали комнаты. Среди присутствующих Меркулов узнал Ломова, которому по очереди подносили найденные ружья, и он тщательно их осматривал.

– Что все это значит, милостивый государь? – вырвалось у Федора. – Потрудитесь объясниться…

Он осекся, увидев в глубине комнаты мать, которая сидела в кресле, сложив руки на коленях.

– Меня вот что интересует, – сказал Ломов, отдавая коллеге очередное ружье, которое он осматривал, и, поворачиваясь к Федору, спросил: – Вы знали, что ваша мать собирается убить Селиванова?

– Он ничего не знал, – подала голос Анна Тимофеевна. – Я сама решила убить Куприяна Степановича.

Лидочка побледнела и приоткрыла рот.

– Потому что он вас шантажировал? – спросил Ломов.

– Из-за него мой сын чуть не покончил с собой, – ответила Анна Тимофеевна. – Деньги тут ничего не значили, поверьте!

– Он думал, что я убил Колозина, – проговорил Федор устало. – И стал требовать, чтобы я продал имение за бесценок. Я не убивал Колозина, но Селиванов видел, как я увозил его тело из нашего сада. Я только что вернулся из ссылки, и если бы он обвинил меня в убийстве… Кто бы поверил, что убийца – не я?

Вошел Порошин, неся двустволку, и протянул ее Ломову.

– Взгляните, Сергей Васильевич… Она висела на стене, но по следам на пыли я понял, что ее недавно снимали.

Анна Тимофеевна отвернулась.

– Зачем дом-то подожгли? – деловито спросил Ломов, осматривая ружье.

– Он говорил, что оставил письмо, в котором обвинил моего сына в убийстве, – ответила генеральша.

– А если бы погибли люди? – Сергей Васильевич едва заметно кивнул, возвращая двустволку Порошину.

– Ну так никто же не пострадал… И дом был застрахован.

«А если бы и пострадал, – мелькнуло в голове у Ломова, – она бы утешала себя тем, что сделала все, чтобы Селиванов больше не мог навредить ее сыну».

– Где тулуп и борода, в которых вы охотились за Куприяном Степановичем?

– Я их уничтожила.

– А от ружья почему не избавились?

– Слуги бы сразу же заметили, что его не хватает. Мне не нужны были лишние вопросы.

Ломов вздохнул.

– Вы понимаете, что мне придется вас арестовать?

– Понимаю. Но не трогайте моего сына… Он тут ни при чем.

Тут Лидочка, про которую присутствующие, по правде говоря, уже успели забыть, разразилась слезами. Федор бросился к ней, неловко пытаясь ее успокоить, и предложил отвезти ее домой.

– Нет… – пролепетала девушка, вытирая слезы, – я лучше останусь… Если я смогу… быть чем-то вам полезной…

Она посмотрела на Федора с такой надеждой, что даже старый циник Ломов смущенно кашлянул и отвел глаза.

«Почему мне кажется, что кого-то здесь не хватает… Ах да, Амалия Константиновна! Любой другой человек заинтересовался бы, что происходит, и пришел бы сюда… но не она…»

Он отправился на поиски Амалии, которая обнаружилась в той самой гостиной, где он увидел ее в день своего приезда. Вид у баронессы Корф был хмурый, она щурилась на огонь и постукивала тонким белым пальцем по подлокотнику кресла.

– Селиванова убила Анна Тимофеевна, – на всякий случай сказал Ломов.

Он увидел, как взметнулись черные ресницы, и из-под них сверкнули ставшие совершенно золотыми глаза.

– Я догадалась, – коротко ответила Амалия.

– А мне не сказали?

– Не успела вам сообщить, потому что вы почти сразу же приехали со своими людьми. – Она вздохнула. – Бритва, которую Колозин взял с собой… Он ведь собирался меня убить, верно?

Ломов кашлянул и сел в кресло возле баронессы.

– Полагаю, что так, – осторожно ответил он. – Вы поразили его воображение во время того злосчастного вечера, но упорно не обращали на него внимания. Так как ему сошло с рук убийство четырех человек, он решил совершить пятое. Он узнал, где вы живете и как именно можно добраться до дома, в котором вы находитесь. Но когда он уже забрался в сад, кто-то застрелил его.

– И кто же это был? – спросила Амалия.

– Колозин был зол в тот вечер, – сказал Ломов, – зол из-за вас. И в раздражении он проговорился Тихомировой, что это он убил Изотовых. Думаю, кто-то слышал его признание, и именно оно стало причиной убийства.

– То есть мы имеем дело с местью? – Амалия нахмурилась. – Но вы отлично знаете, Сергей Васильевич, что месть – блюдо, так сказать, сугубо личное. Никто не станет мстить за людей, которые ему не интересны. И вы уж простите меня, но Изотовы никому не были интересны… Никому, кроме своих родных.

– Я ничего не сказал о мести, госпожа баронесса, – довольно сухо заметил Сергей Васильевич. – Один раз я уже задал вам вопрос, не вы ли убили Колозина. Простите, но я вынужден задать его снова. С вашим умом и опытом вы вполне могли догадаться, что перед вами неуравновешенный тип, ставший опасным преступником. А коль так, вы вполне могли пожелать избавить от него общество.

– Ни о чем я не догадалась, – с нескрываемым раздражением промолвила Амалия. – Мне не нравилось задание, которое мне дали, мне не нравился этот вечер и люди, которых я на нем видела… за редкими исключениями, – поправилась она. – По-вашему, я должна была с ходу раскусить Колозина, который, кстати сказать, ухитрился обмануть и Снегирева, и присяжных, и репортеров, и не знаю кого еще…

– Вы сердитесь из-за Анны Тимофеевны? – напрямик спросил Ломов. – Вы ведь столько сделали для нее, а она убила человека и устроила поджог…

Амалия отвела глаза.

– Нет, я ни на кого не сержусь, – сказала она, – хотя бы потому, что это совершенно бесполезно. Мистер Бэрли отказался от намерения писать книгу о России, а раз главная цель достигнута, детали… как нам внушают в службе? – несущественны, да. Анна Тимофеевна совершила преступления, и она за них ответит. Вот и все, что я могу сказать.

Глава 33

Сон

Доктор Волин не подозревал о драме, разыгравшейся в усадьбе Меркуловых, – но ни одна драма не могла пройти мимо внимания фельдшера Худокормова и Февронии Никитичны, так что уже к обеду они объединенными усилиями поставили Георгия Арсеньевича и весь персонал больницы в известность о случившемся. Ольга Ивановна недоумевала, но допускала, что генеральша могла пойти на преступление, чтобы уберечь единственного сына, который у нее оставался; а доктор ощущал главным образом досаду, как бывает, когда видишь, что замарался хороший, в сущности, человек. Также его тревожило, что убийца оказался по соседству с Амалией. Георгий Арсеньевич думал, что ему следует поехать к ней и как-то поддержать ее, что она, должно быть, растеряна и напугана; но он не мог отлучиться с работы, потому что пациенты требовали все его внимание. Наконец, в пятом часу, когда последний больной ушел, Волин решил, что уж теперь-то он имеет право навестить баронессу Корф.

«Тем более что Поликарп Акимович упоминал, что ее дядя серьезно захворал… Впрочем, странно, что она не прислала за мной по этому случаю… Неужели она мне не доверяет? Или считает, что он снова притворяется и не о чем беспокоиться?»

В дверь постучали, и, когда Волин в некотором раздражении крикнул «Войдите!», она как-то робко приотворилась. На пороге стоял отставной штабс-капитан Печка.

– Что вам угодно? – спросил Волин, сразу же подумав о том, что у супруги капитана случился очередной эпилептический припадок, который потребует его вмешательства.

– Я так понимаю, вы тут главный, – проговорил Печка, кашляя в кулак и умоляюще глядя на доктора. – И вы могли бы распорядиться… То есть попросить, чтобы господин следователь по важнейшим делам приехал сюда… Потому что я решил сознаться.

– В чем? – необдуманно спросил Волин.

– Как – в чем? – Печка явно удивился. – Это же я убил господина Колозина.

После чего он сунул руку в карман и в доказательство своих слов извлек оттуда небольшой револьвер.

– Вы не бойтесь, – добавил штабс-капитан, заметив выражение лица доктора, – я вовсе не собираюсь вас пугать или что там еще…

Он шагнул вперед и положил оружие на стол доктора – прямо на стопку карточек больных. Волин перевел дыхание. Теперь он был вовсе не так уверен, что выражение «вся жизнь промелькнула перед глазами в одно мгновение» – всего лишь метафора.

– Но вы же в ту ночь не покидали больницу, – пробормотал он.

– Я всем так сказал. Но на самом деле я выходил.

Идя по коридору, Ольга Ивановна различила голоса, доносящиеся из-за приоткрытой двери кабинета доктора, и машинально прислушалась. То, что она услышала, заставило ее похолодеть от ужаса.

– Не то чтобы я хотел убить Колозина… То есть я хотел его убить, но не думал, что у меня получится, – печально произнес Печка. – Я не мог уснуть и решил покурить, но Василиса не любит запах табака. Чтобы ее не будить, я вышел в коридор, но там из окна видны кресты кладбища возле вашей больницы, и мне расхотелось курить. Спать мне тоже не хотелось, и я решил пройтись. Сторож внизу дремал, когда я прошел мимо него.

– Вы ушли и оставили жену одну? – быстро спросил доктор. Он стоял посреди кабинета, скрестив руки на груди, и хмуро взирал на своего собеседника.

– Почему одну? Вы были в больнице, сиделки, другие люди… Я за нее не боялся. Я подумал, погуляю немного и вернусь.

– В темноте без фонаря, – ввернул Волин.

– Я хорошо вижу ночью, – серьезно ответил Печка. – Да и луна светила, хотя временами уходила за тучи. В голове у меня крутились разные мысли, думал я, думал… И опомнился только тогда, когда уже далеко ушел от больницы. Я хотел вернуться, но понял, что заблудился. В темноте был смутно виден довольно большой дом, в котором не светилось ни одно окно. И тут я смотрю – оттуда идет человек с фонарем. Я хотел спросить у него дорогу, но тут свет фонаря осветил его лицо. Это был Колозин.

Доктор не знал, верить собеседнику или не верить. «В конце концов, это не мое дело… Но до чего же обидно, если он и впрямь убил Колозина и морочил всем нам голову!»

– Наверное, вы удивились, когда увидели его на дороге ночью? – спросил Волин.

– Это было слишком хорошо, – медленно проговорил штабс-капитан. – Только я и он, и никого больше. Я решил, что мне снится сон. Что ночь, дом, дорога, слегка припорошенная снегом, – все это только моя фантазия. Я начал щипать себя, чтобы проснуться. А он свернул и вскоре исчез за деревьями. Я решил, сон это или не сон, но я его нагоню. И пошел за ним… Мы вышли к какой-то ограде, он шагал вдоль нее, потом заметил дыру в том месте, где ограда обвалилась. Он залез в эту дыру, и тут я решил, что сон должен закончиться. Я вытащил револьвер и выстрелил ему в голову. Он выронил фонарь и упал… и тут я понял, что это вовсе не сон, а явь и что я действительно убил его.

– Откуда у вас оружие? – спросил Волин.

– Я офицер в отставке, – пожал плечами Печка. – Когда мы собирались ехать сюда, я взял с собой револьвер… Так, на всякий случай.

Но тут в дверях показались сторож и фельдшер, которых привела Ольга Ивановна. Она стояла позади них, бледная как полотно и, когда ее спутники подошли к Печке, быстрее молнии подскочила к револьверу и положила на него руку, чтобы штабс-капитан не мог им завладеть.

– Боже мой, Георгий Арсеньевич! Он ведь мог вас убить!

– При чем тут господин доктор, – проворчал штабс-капитан, немного удивленный ее горячностью. – Я только Колозина хотел убить. Больше мне никто не был нужен.

Послали за следователем по особо важным делам, а штабс-капитана посадили под надзор сторожа и Худокормова в смотровой. Доктор остался в кабинете и сел за свой стол, размышляя о чем-то. Ольга Ивановна, волнуясь, ходила по кабинету и делала вид, что прибирается.

– Вот вам и следователь из Петербурга, – сказала она, – Печка в глаза ему врал, что он ни при чем и не убивал Колозина, а этот господин ничего не заметил…

– Справедливости ради, – резко ответил Волин, – никто из нас ничего не заметил. И я не понимаю, как он мог пешком добраться от нас до… до имения Снегирева и дальше – от него до усадьбы Меркуловых. Это не меньше восьми верст, да еще ночью…

Ольга Ивановна взглянула на него с изумлением.

– Но… он ведь предъявил револьвер… И зачем ему говорить, что он убил Колозина, если он никого не убивал?

– Да не убийца он, – сердито бросил Волин. – Вы видели его лицо в то утро, когда он узнал, что Колозина убили? Он был поражен! Я вполне допускаю, что он взял из дома револьвер… Может быть, даже обещал жене, что убьет Колозина… но, по-моему, он даже не верил в его вину…

– Да, это и есть самое отвратительное во всей этой истории, – проговорила Ольга Ивановна с горячностью. – Что убит невиновный человек… Убит, может быть, из-за того, что какая-то не вполне нормальная женщина была убеждена в его виновности…

Но в следующее мгновение в дверь постучали, и вскоре в кабинет вошли Ломов и Порошин в шинелях, занесенных снегом.

– Метет, а? – заговорил Ломов после того, как обменялся приветствиями с доктором и Ольгой Ивановной и снял верхнюю одежду. – Еле добрались до вас… Гхм! Значит, сознался в убийстве… Где револьвер?

Доктор отдал оружие штабс-капитана, а Ольга Ивановна торопливо объяснила, что подозреваемый помещен под арест, его охраняют сторож и фельдшер, а впрочем, он не сопротивлялся, но все-таки порядком ее напугал.

– Я подумала, он может убить или ранить Георгия Арсеньевича, – сказала она, нервничая.

– Он вовсе мне не угрожал, – отозвался Волин. – По-моему, ему хотелось облегчить душу, только и всего.

– Скажите, – спросила Ольга Ивановна, – а что ему будет, если его признают виновным?

От Волина не укрылось, что следователи переглянулись со значением.

– Полагаю, что ничего, – сказал Порошин, улыбаясь в усы.

– Уверен, любой состав присяжных его оправдает, – вторил ему Ломов.

– Но… – Ольга Ивановна озадаченно нахмурилась, – ведь убийство…

– Сегодня в Петербурге обыскали квартиру матери Колозина, – сказал Ломов. – И служанка вспомнила, как по просьбе своей госпожи относила в заклад колечко, до странности похожее на то, которое было среди вещей убитой Изотовой. Когда сыщики передвинули шкафы и стали простукивать половицы, они нашли хорошо замаскированный тайник, а в нем – остальные вещи, которые Колозин забрал у жертв.

– Не может быть! – ахнула Ольга Ивановна. – Но ведь мать… Она же клялась, что ее сын невиновен…

– Ее клятвы ничего не стоили, – ответил Порошин. – Она прекрасно знала, что он убийца, но она тоже мать, как и Анна Тимофеевна… И она решила спасти сына. Все остальное для нее не имело никакого значения.

– Какой ужас, – подавленно проговорил Волин.

Ломов метнул на него острый взгляд и подумал, что доктор слабоват и что, пожалуй, его роман с Амалией Корф продлится недолго. «Впрочем, – добавил про себя Сергей Васильевич, – это не мое дело». И, громко кашлянув, он затребовал у Волина детальный отчет о том, что ему сказал Терентий Емельянович Печка.

Сам отставной штабс-капитан в это время сидел в смотровой в обществе своей жены, старого сторожа, который недоверчиво косился на «убивца», и Худокормова, который не находил себе места от любопытства. Василису охранникам пришлось пропустить к мужу, потому что она подняла такой крик, что ее было слышно в другом крыле больницы.

– Я тебя не оставлю, Терентий! – твердила она, вцепившись в мужа. – И пусть они что хотят говорят – я знаю, ты убил душегуба, и никто, слышишь, никто не смеет тебя осуждать!

Когда в смотровую вошел Ломов, она сделала попытку накинуться на него с криком:

– Не отдам, не отдам вам мужа! Губители! Сволочи!

Но особый агент легко схватил ее за кисть и отшвырнул от себя так, что Василиса шлепнулась на пол. Муж помог ей подняться, и она посмотрела на Ломова с совершенно непередаваемой ненавистью.

– Ба… батюшки, бьют! Честную женщину бьют…

– Вон пошла, – негромко промолвил Сергей Васильевич.

– Я буду жаловаться… – начала Василиса, но слова застряли у нее в горле, когда она увидела холодные глаза Ломова. «Господи, смотрит, точно как тот душегуб… Свят, свят, свят!» Пятясь, она вышла из смотровой и даже дверь за собой прикрыла тихо, не хлопая ею.

– Вы тоже можете идти, – сказал Ломов фельд-шеру и сторожу. Помявшись, те удалились, а Сергей Васильевич взял стул и поставил его напротив сидящего штабс-капитана.

– У матери Колозина нашли улики, – сказал Ломов, опускаясь на сиденье. – Теперь ее обвинят в том, что она сознательно ввела следствие в заблуждение… и еще в нарушении других законов Российской империи.

Печка озадаченно моргнул.

– Конечно, ты его не убивал, – продолжал Ломов, причем в тоне его не было и намека на вопрос.

– Это, положим, странно, милостивый государь… – пропыхтел отставной штабс-капитан. – Мы с вами на брудершафт все-таки не пили… Зачем же «тыкать»? Я офицер…

– Калибр у твоего револьвера не тот, – безжалостно промолвил Сергей Васильевич. – Все ты хорошо описал… и Колозина с фонарем, и ограду, и ночь… только вот калибр тебя подвел.

Штабс-капитан сгорбился, съежился и обхватил себя руками.

– Я понимаю, зачем ты сказал, что ты убил его, – продолжал Сергей Васильевич. – Чтобы жена сочла тебя героем… хоть так, хоть раз в жизни. И вообще, если бы у тебя хватило духу на убийство, ты бы вовсе не Колозина прикончил первым делом, а ее.

– Ну… – начал Печка в величайшем смущении, но не удержался и все же улыбнулся. – Странный вы человек, сударь… Конечно, мы с ней ссоримся… а как ее сестру с семьей зарезали, так я света белого невзвидел… Но убить? У меня же никого нет, кроме нее…

Ломов повернул голову к двери за доли секунды до того, как она раскрылась. На пороге стоял товарищ прокурора Ленгле.

– Вы просили, если вам придет телеграмма из Петербурга, сейчас же доставить ее, если вас не будет на месте… Гм… Конечно, это не входит в мои обязанности… но так как я все равно ехал сюда…

Не говоря ни слова, Ломов протянул руку, и Ленгле вложил в нее небольшой конверт. Разорвав его, Сергей Васильевич пробежал текст глазами и, скомкав листок, сунул его в карман.

– С вашего позволения, я хотел бы закончить допрос подозреваемого, – сказал он Ленгле.

Товарищ прокурора нахмурился, но не посмел возражать при постороннем лице и вышел.

– Так-то вот, – доверительно сообщил Ломов штабс-капитану. – Но рассказ у тебя гладкий, а что касается револьвера, то это ведь можно исправить. Если, конечно, ты все еще хочешь оставаться убийцей Колозина.

Штабс-капитан задумался.

– Я, конечно, не могу дать тебе гарантий, – добавил Сергей Васильевич, – но думаю, на суде тебя оправдают. В газетах будут печатать отчеты о процессе, и ты прославишься на всю Россию. И жена будет тебя уважать, конечно.

– Вы знаете, кто его убил? – быстро спросил Терентий Емельянович.

– Долго объяснять, – уклончиво ответил Ломов. – Но, в общем, да. Ты можешь настаивать на своей истории или отказаться от нее. Тогда я арестую настоящего убийцу, но беда в том, что у него нет такого убедительного мотива, как у тебя, и суд вполне может счесть, что его место в тюрьме. Так что решение за тобой, штабс-капитан. Или ты убил Колозина, тебя судят и, скорее всего, освободят, или ты никого не убивал, я делаю тебе строгое внушение за введение следствия в обман, и мы расстаемся. Только помни: ты не сможешь потом передумать или рассказать кому-то о нашем уговоре. Я тебя сразу же предупреждаю, что в этом случае все закончится для тебя очень скверно.

– Странный вы следователь, – вздохнул Печка. Несколько минут он размышлял, глядя на пол, и наконец поднял глаза на Ломова. – Решено. Колозина убил я.

– Вот и славно! – объявил Сергей Васильевич с широкой улыбкой. – Ну что ж, Терентий Емельянович, будем тогда оформлять ваше признание, как полагается.

Глава 34

Капкан

– Честно говоря, я не удивлена, что Анна Тимофеевна оказалась убийцей, – сказала Наденька. – Поразительная семья эти Меркуловы: муж ее стал пить после отставки и допился до могилы, один сын оказался вором, второй загремел на каторгу…

Лидочка, сидевшая неподалеку с толстым томом, обиженно поджала губы и шумно захлопнула книгу.

– Я прошу тебя так не говорить! – отчаянно выпалила она, краснея. Она не умела быть грубой, и это плохо у нее получалось.

– Отчего же? – протянула Наденька неприятным голосом, – уж не оттого ли, что тебе нравится Федор Меркулов?

– Сегодня, когда арестовали его мать, мы все с ним обговорили, – отважно объявила Лидочка. – Мы помолвлены и поженимся, как только это станет возможным.

Наденька застыла на месте.

– Нет, этого не может быть! – вырвалось у нее.

– Отчего же? Мне уже восемнадцать, и я могу выходить замуж. Я с детства знала, что мне никто не нужен, кроме него.

– Это просто нелепо! – закричала Наденька. – Лидочка, так нельзя! Ты начиталась романов… а жизнь – это не роман! Ты хоть представляешь себе, что такое жить с бывшим офицером, бывшим ссыльным… у которого ничего нет за душой! Его мать обвинили в убийстве… Газетчики вцепятся в вас и не оставят в покое! Ты опозоришь нас, ты отца опозоришь! Лидочка, опомнись…

– Я уже все решила, – сказала младшая сестра упрямо. – И я дала ему слово. Я не брошу его, что бы ни случилось.

– Так, замечательно, – сказала расстроенная Наденька. – Пошли фразы из очередного пошлого романа…

– Не смей так со мной разговаривать! – вспыхнула Лидочка.

– Это ты не смей мне дерзить! – Наденька повысила голос. – Девчонка!

– Что происходит? – В гостиную вошла мать, шелестя белым платьем.

– Она собирается выйти за Федора Меркулова! – объявила Наденька, оборачиваясь к матери. – Мама, скажи ей, что это невозможно! Скажи, что ты и папа никогда не благословите этот брак!

– Дорогая, – сказала Елена Владимировна, мгновенно оценив ситуацию и взяв Лидочку за обе руки, – я прекрасно тебя понимаю. Тебе жаль Федю. Нам всем тоже жаль его, поверь… Но ты еще молода. У тебя все впереди! Ты вполне можешь найти себе кого-нибудь получше… гораздо лучше… Может быть, даже похожего на папу…

– Ни за что! – Лидочка, вспыхнув, вырвала руки. – Я обожаю папу, ты знаешь, он замечательный, добрый, умный, с ним можно говорить о чем угодно… Но, мама, я всегда знала, что выйду за кого угодно, только не за ученого… Прости меня, если я тебя обидела, но… Мне нужен человек, который будет думать обо мне, а не о мировых проблемах!

– Очень хорошо, – пробормотала Наденька, кусая губы. – Папа все делал для нас, для тебя, а ты теперь его оскорбляешь!

– Дети, давайте не будем ссориться, – сказала Елена Владимировна, лихорадочно пытаясь выиграть время и посылая старшей дочери предостерегающий взгляд. – Я полагаю, мы вполне можем вернуться к этой теме позже, когда… м-м… мы все обсудим… и взвесим…

– Тут нечего взвешивать, – вспылила Наденька, – она просто глупая взбалмошная девчонка, которая не понимает, что творит! Пойми, ты же потом будешь больше всех раскаиваться, что не послушала нас! Его ведь тоже могут обвинить в убийстве, потому что Колозина убили в саду Меркуловых…

– Кто тебе это сказал? – удивилась мать.

– Слышала от кого-то из наших горничных, – ответила Наденька после легкой заминки.

– Вот как? От кого же? Я ведь просила их сообщать мне все, что станет известно о расследовании…

– Я не помню точно, кто мне сказал, – сердито промолвила Наденька. – И какое это имеет значение?

– Ты врешь, – внезапно проговорила Лидочка, волнуясь. – Никто из горничных ничего тебе не говорил. Ты знаешь, потому что… Потому что это ты убила его.

Елена Владимировна открыла рот.

– Лидочка!

– Мама, посмотри на нее! Она не знает, куда девать глаза… И она знает, где произошло убийство! Какое еще может быть объяснение? Наденька, зачем, зачем?..

– Так, – жалобно промолвила Елена Владимировна, поднимая руки к вискам, – я сейчас упаду в обморок. Лидочка! Что это за обвинения? Как ты можешь, в самом деле…

Но тут она увидела выражение лица старшей дочери и опешила.

– Наденька, ты ведь не… Но почему?!

– Чтобы спасти папу, – сказала Наденька и села, ссутулившись. – Я хотела просто его спасти.

– Убив Колозина?! – Елена Владимировна вытаращила глаза.

– Да, потому что это Колозин убил Изотовых. Папа зря вступился за него. – Наденька всхлипнула. – Я случайно услышала, как Колозин признался госпоже Тихомировой, что он убийца. Он сказал, что папа – глупец, который не разбирается в людях. И он сказал, что перед отъездом расскажет все папе, чтобы поглядеть на выражение его лица. Он был такой злобный… такой мерзкий! И я поняла, что он действительно скажет… и это убьет папу… Он так верил в справедливость, в то, что Колозин невиновен… папа бы умер от стыда и горя! Я не могла заснуть ночью… ворочалась и думала, что мне делать… Спальня Колозина была над моей, и я услышала, как он ходит… А потом я поняла, что он одевается и ищет фонарь. Тогда я тоже оделась, взяла револьвер…

– Наденька! Но у тебя нет никакого револьвера…

– Ничего ты, мама, обо мне не знаешь… Я купила револьвер в Петербурге. Я… я хотела убить любовницу Гены… – Геной звали ее мужа. – А может быть, не ее, а его. А может быть, не его, а себя… Но когда я приезжала сюда и видела, как папа рад мне… Я понимала, что не имею права так поступать… И все-таки револьвер мне пригодился. Не знаю, зачем Колозин пошел к Меркуловым… Я хотела убить его, когда он окажется подальше от нашего дома, чтобы никто не думал на нас… И вот, когда он залез в их сад, я решила: пора! Выстрелила в него сзади, он упал… Я увидела, что попала ему в голову, и бросилась бежать прочь… Когда я узнала, что тело нашли в саду Одинцовых, я не могла опомниться от удивления… Я ведь точно знала, он умер в другом месте…

– Браво, – произнес от дверей скрипучий мужской голос. – А теперь, Надежда Павловна, вы отдадите мне револьвер, из которого убили Дмитрия Ивановича.

Женщины оцепенели от ужаса. На пороге гостиной, засунув руки в карманы, с совершенно непередаваемой ухмылкой стоял Сергей Васильевич Ломов, и если бы мистер Бэрли видел его в это мгновение, он бы уже не сомневался, что сей достойный джентльмен действительно способен в одиночку справиться с целым племенем людоедов.

– Как вы вошли… – пролепетала Елена Владимировна, нервно поправляя волосы.

– Мне нужен револьвер, – повторил Ломов. – А затем, если вы все хотите по-прежнему жить прекрасной безмятежной жизнью и не сталкиваться с тем, что вас обвинят в убийстве – или, к примеру, в сокрытии важных сведений, чему закон тоже не особо рад, – так вот, все это мы можем обсудить.

– Мама, – медленно проговорила Наденька, – кажется, мы имеем дело со взяточником…

– Нет, – оскалился Ломов, – я всего лишь скромный государственный служащий. Никто не потребует от вас никаких денег, тем более что их у вас, кстати сказать, нет. Несите сюда револьвер, Надежда Павловна, а затем мы обсудим наше будущее сотрудничество.

– Я не понимаю, – встревожилась Елена Владимировна. – О каком сотрудничестве идет речь? Вы слышали слова, не предназначенные для ваших ушей…

– Я ничем не могу вам помочь, – сказала Наденька, обращаясь к Ломову. – Револьвера у меня больше нет.

– Тогда я арестую вас за убийство Дмитрия Колозина, – скучающе промолвил Ломов. – И заодно лично расскажу вашему папеньке, освобождению какого прекрасного человека он способствовал… Ну же, Надежда Павловна! Если вы сделаете так, как я скажу, мы договоримся, и никто из вашей семьи не пострадает.

Бросив на Ломова испепеляющий взгляд, Наденька вышла и почти сразу же вернулась, неся небольшой блестящий револьвер.

– Куда вы его дели, когда я осматривал дом? – полюбопытствовал Ломов, проверяя барабан.

– Я спрятала его в старой подушке, – мрачно ответила Наденька.

– А покупали в оружейной лавке в Петербурге, – усмехнулся Сергей Васильевич, пряча револьвер. – На будущее запомните: никогда не покупайте оружие вблизи своего дома. Как только наши люди стали искать, у кого в вашей семье имеется револьвер, они сразу же выяснили, что вы лгали, когда говорили мне, что у вас нет оружия.

Наденька вспыхнула, но ничего не сказала и только села в кресло, с вызовом закинув ногу на ногу.

– Итак, – сказал Ломов, – оружие я забираю. В убийстве признается другое лицо, а ваш револьвер пойдет как улика. Вас никто арестовывать не будет, но любезность за любезность: вы будете регулярно докладывать мне о том, что происходит в доме Павла Антоновича. Меня интересуют посетители, разговоры и… словом, все, что имеет хоть какое-то отношение к политике. Полагаю, вы сможете договориться между собой, кто именно из вас будет этим заниматься.

– Вы хотите заставить нас шпионить! – возмутилась Лидочка. Елена Владимировна легонько коснулась ее руки.

– Вероятно, вы еще не знаете… Моя дочь собирается выйти замуж… за Федора Алексеевича… и покинуть дом.

– Не имею возражений, – ответил Ломов, и этой фразы оказалось достаточно, чтобы негодование Лидочки куда-то испарилось. – Личность Павла Антоновича притягивает самых разных посетителей, и я хочу знать, о чем они с ним говорят. Донесения будете оформлять в виде писем, об адресе и имени адресата мы условимся позже. Взамен, как я уже говорил, никто не будет подозревать Надежду Павловну в убийстве, никто не расскажет ее отцу о том, что она сделала, и вообще вашу семью никто не побеспокоит.

– Скажите, – не утерпела Елена Владимировна, – кто вы на самом деле такой? Вы ведь не просто следователь…

– Я занимаюсь особо важными делами, – ответил Сергей Васильевич, – и это все, что вам нужно знать. Так кто из вас будет автором писем?

Наденька нахмурилась и отвела глаза. Лидочка молчала. Елена Владимировна обвела дочерей быстрым взглядом и повернулась к Ломову.

– Что ж, вся неприятная работа всегда достается мне… Но ради блага семьи я согласна.

– Вы неподражаемы, сударыня, – сказал Ломов, с любопытством глядя на нее. – Впрочем, я заметил это еще тогда, когда допрашивал вас по поводу того револьверчика, который вы опрометчиво держали в ящике стола.

Елена Владимировна потупилась.

– К сожалению, – продолжал Сергей Васильевич, – нам не удастся сохранить в тайне, что Колозин был убийцей и что Павел Антонович зря вступился за него. Разумеется, это будет серьезным ударом по самолюбию Павла Антоновича, но нет такой горькой пилюли, которую нельзя подсластить. Постарайтесь убедить мужа, что Колозин был исчадием ада, он провел не одного человека, и он всегда славился дьявольской хитростью…

– Можете не указывать мне, сударь, – промурлыкала Елена Владимировна с легкой улыбкой. – Уж я-то знаю, как найти подход к моему Павочке…

– Очень хорошо, – серьезно промолвил Ломов. – И помните, что то, что вы делаете, вы делаете в конечном счете для его же блага. – Он обвел притихших женщин внимательным взглядом. – Полагаю, дамы, мне не надо говорить вам, что наш разговор должен сохраниться в тайне. Вы ничего не приобретете, если станете болтать, а потеряете – очень многое.

– Мама, – промолвила Наденька после того, как дверь за особым агентом закрылась, – во что мы ввязались?

– Не мы ввязались, а ты нас втянула, – отрезала мать. – Слава богу, Сергей Васильевич человек с понятием, и мне кажется, на него можно положиться.

– Он уже Сергей Васильевич? – протянула дочь. – А я бы назвала его короче: паршивый шпион…

– Ты предлагаешь мне пойти к отцу и рассказать ему, что ты убила Колозина? – спросила Елена Владимировна. Наденька посмотрела на нее затравленными глазами и молча покачала головой.

Глава 35

Весной

Прошло почти полгода.

К земской больнице пристраивали новый корпус, и за работами наблюдала лично Ольга Ивановна. О ее истинном статусе наконец-то стало известно окружающим, и они с любопытством ждали, чем все закончится у медсестры с доктором и «дожмет» ли она его.

– Стоит ему пальцем поманить, – доверительно говорил Худокормов Февронии Никитичне, – и она бы тотчас прибежала. А он только «здравствуйте», «до свидания» и «подайте мне йоду», ну, разве так дела делаются?

– Может, у него кто другой на примете? – заметила Феврония Никитична.

– Кто же? – заинтересовался фельдшер.

– Ну, как та баронесса зимой уехала, так он все в окно смотрел и вздыхал. Правда, потом вздыхать перестал, но оно и понятно: столько работы у него, тут не до переживаний. А Брусницкий-то каков, а? Женился на вдове Селиванова, почти не практикует теперь и вовсю распоряжается ее капиталами…

– Да, Яков Сидорыч шельма! – с удовольствием подтвердил фельдшер. – Наш доктор его спрашивает: как же, мол, дочери Селиванова, не были ли они против брака своей матери… А Яков Сидорыч ему и говорит: «Не волнуйтесь, они будут считать меня лучшим отчимом на свете, потому что я не буду мешать им совершать любые ошибки, которые им захочется совершить».

– Это что-то слишком для меня мудрено, – заметила Феврония Никитична. – Ну да Яков Сидорыч всегда умел устроиться. Наш-то доктор не такой, он приличный человек…

Поликарп Акимович вздохнул.

– Так думаешь, он не женится на Ольге Ивановне?

– Деньги, конечно, дело хорошее, – степенно промолвила Феврония Никитична, – да только вот за свои деньги она пожелает иметь его целиком, понимаешь? А он все-таки другого склада человек… Ладно, заболталась я тут с тобой, иди уж, а то мне обед готовить надо.

– Вряд ли доктор приедет к обеду, – ответил фельдшер. – Его господин Порошин вызвал. На пруду мать с дочкой утонули, он заключение о смерти должен давать…

– А кто утонул-то?

– Да, Аксинья, у которой прадед сто два года прожил, – охотно поделился фельдшер. – Все из-за дочки, вечно она то по деревьям лазила, то по льду бегала… Тут она проказничала и провалилась под лед, мать побежала ее вытаскивать и провалилась тоже… Обе утонули.

– Не надо было Аксинье на лед ходить, – проворчала Феврония Никитична, – она последнее время плохо себя чувствовала, в больницу несколько раз приходила… Ты куда ватрушку взял? – возмутилась она, видя, что фельдшер под шумок стащил ватрушку и совсем уже навострился отправить ее в рот. – Положь на место! Это доктора ватрушка, а не твоя…

Георгий Арсеньевич вернулся ближе к вечеру, и Ольга Ивановна вышла из больницы ему навстречу.

– Я слышала, что случилось в деревне, – сказала молодая женщина серьезно. – Очень жаль, конечно… Но, наверное, это все же к лучшему… Ведь она была неизлечимо больна.

– Нет, – с неожиданной для себя резкостью ответил доктор, – к лучшему было бы только одно – если бы Аксинья не болела, если бы она и ее дочь были живы… или если бы их спасли…

Он безнадежно махнул рукой и ушел.

«Наверное, мне надо объясниться с ней прямо, что ничего у нас не выйдет… Есть в ней какая-то черствость… что-то неприятное… Почему я все время думаю, что Амалия никогда бы такого не сказала? Хотя, наверное, я все равно больше ее не увижу…»

Но им суждено было встретиться еще раз – в Москве, куда доктор Волин приехал на съезд земских врачей окрестных губерний. Георгий Арсеньевич не ожидал встретить Амалию на московской улице и порядком удивился. Ему показалось, что с ней шел какой-то господин, поразительно похожий на следователя Ломова, но к тому моменту, как Волин подошел к Амалии, рядом с ней уже никого не было, и она смотрела на доктора со своей пленительной, всепобеждающей улыбкой.

– Как ваш дядя? – спросил Волин после того, как они обменялись приветствиями. – Вы так неожиданно уехали из-за того, что ему стало гораздо хуже… что довольно странно, потому что я готов был поручиться, он совсем не болен…

– Кажется, он съел что-то не то, – уклончиво ответила Амалия. – Во всяком случае, Георгий Арсеньевич, сейчас о моем дяде можно не беспокоиться… Он совершенно здоров. А как поживают наши общие знакомые?

Доктор оживился и стал рассказывать: Лидочка вышла замуж за Федора Меркулова и, кажется, вполне счастлива, Николай Одинцов поступил на работу в земство и приносит немало пользы, а Нинель Баженова, после того как ее убедили дать деньги на издание прогрессивного журнала и самым беспардонным образом надули, совершенно разочаровалась в либерализме и переметнулась к консерваторам. Что касается мистера Бэрли, то он почему-то не написал книгу о России, которую от него ждали.

– Знаю, – ответила Амалия с иронией. – Вместо книги он написал цикл статей, который, впрочем, не имел особого успеха. Мистер Бэрли пытался рассуждать там об истории России и о характере русского человека, но почему-то все время сбивался на русских женщин: какие они непостоянные и как они не умеют выбирать правильного мужчину.

– Странно, – удивился Волин, – и чем его так задели русские женщины?

– Кто знает! – пожала плечами его собеседница и улыбнулась.

Тут, пожалуй, можно было бы написать слово «конец», но наш эпилог будет неполным без неподражаемого дядюшки Амалии, тем более что читателя наверняка заинтересует, сдержала ли баронесса Корф слово и подарила ли своему родичу два портсигара, которые были ему обещаны. И в самом деле, через некоторое время после того, как Амалия со своими домочадцами вернулась в Петербург, она пришла к дяде с двумя небольшими коробками, упакованными как подарочные.

– Это мне? – спросил Казимир с трепетом; потому что больше всего на свете он любил получать подарки.

– Все, как мы уговорились, – отозвалась племянница, отдавая ему коробки.

Казимир аккуратно развязал ленты, снял оберточную бумагу (характер не позволял ему срывать ленты в спешке и сдирать бумагу, даже если он больше всего на свете хотел добраться до содержимого) и вынул из первой коробки золотой портсигар, который лег в его руку так, словно был предназначен только для него, и ни для кого больше.

– Это, так сказать, вариант на выход, попроще, – пояснила Амалия, забавляясь. – То, что ты просил сначала, находится во второй коробке.

– Боже, – вскричал Казимир в экстазе, открыв вторую коробку, – да это и есть тот самый портсигар, который я видел в детстве!

Это был, прямо скажем, не портсигар, а какой-то музейный экспонат, созданный из золота кудесником-ювелиром и украшенный цветной эмалью и крупными бриллиантами, которые сверкали так, что глазам становилось больно. Казимирчик вертел его в руках и поглаживал, как любимую игрушку, а выражение его лица… впрочем, выражение его лица вы можете представить сами.

– Я не подозревала, что это тот самый портсигар, – сказала Амалия. – В любом случае я рада, что он тебе так нравится.

Однако не прошло и недели, как Амалия заметила, что дядя не носит портсигар дома и даже не держит его на виду – что было бы вполне естественно, если учесть, что речь идет о вещи, о которой ее нынешний владелец мечтал с детства.

– Дядя, в чем дело? – напрямик спросила Амалия, устав ломать голову над этим феноменом. – Где твой портсигар? Ты что, его потерял?

– Нет, – сокрушенно ответил Казимир, – я убрал его в стол.

– Но почему? Мне казалось, что тебе приятно будет видеть его… – Дядя молчал и только вздыхал, глядя куда-то мимо племянницы. – Что, бриллианты оказались недостаточно чистые? – догадалась Амалия. – Или у портсигара обнаружился какой-то дефект? Ты только скажи, все можно исправить…

– Не могу я его видеть, – проворчал Казимир. – Он притащил с собой слишком много воспоминаний, понимаешь? Как только я беру его в руки, я сразу же вспоминаю о том, какие мы с твоей матерью были нищие в то время… как нами помыкали родственники… как я недоедал и плохо одевался… Он заставляет меня думать о том, какой я был несчастный… и оттого я совершенно не радуюсь тому, что через столько лет он у меня оказался.

По правде говоря, Амалия была готова к чему угодно, только не к такому обороту дела; а ее дядя вышел из комнаты и через некоторое время вернулся с коробкой, в которой лежал ее подарок.

– Пусть лучше он будет у тебя, – сказал Казимир. – Можешь его продать… или… Словом, делай с ним что хочешь, – заключил он. – Я не хочу больше его видеть.

После чего он сел и взял газету, показывая тем самым, что дальнейшие дискуссии на эту тему бесполезны.

– Дядя, – проворчала Амалия, – вы заставляете меня думать о тщете всего сущего!

– Так я и знал, – вздохнул дядюшка, складывая газету поудобнее. – Отставной штабс-капитан Печка оправдан, и те же газетчики, которые писали, что Колозин едва не стал невинно осужденной жертвой, теперь наперебой возносят хвалы тому, кто его прикончил. В этом мире нет ничего постоянного, люди, мечты, настроения – все меняется, то, что должно было приносить радость, разочаровывает, а радует совершенно не то, к чему стремился. Ну что ж, так тому и быть!

Сноски

1

Рак? (лат.)

2

Шарабан – разновидность открытой повозки с сиденьями, используемой для поездок, прогулок и т. п.

3

Персонаж комедии Козьмы Пруткова «Любовь и Силин».

4

Препараты с бромом применялись в то время как успокоительное средство. Позже почти все они были выведены из области медицины из-за токсичного характера брома.

5

Доктор Жан-Мартен Шарко (1825–1893) – французский врач-психиатр, автор трудов по неврологии.

6

Поэт Алексей Нередин – персонаж романов Валерии Вербининой «Похититель звезд» и «Заблудившаяся муза».

7

То есть детективных романах.

8

Импотент (франц.).

9

Имеется в виду «Остров Сахалин», который А. П. Чехов написал на основе своих личных впечатлений от поездки туда.

10

Аналогично; то же самое (лат).

11

Конец (франц.).

12

Из стихотворения «Зимнее утро». Лидочка цитирует не совсем точно: у Пушкина «сквозь тучи мрачные желтела».

Content

Валерия Вербинина
Эхо возмездия

Глава 1 Пасьянс, который не удался

Глава 2 После метели

Глава 3 Красный плющ на белой стене

Глава 4 Разговоры

Глава 5 Ученый и его семья

Глава 6 Неожиданный пациент

Глава 7 Странные сообщники

Глава 8 Брат и сестра

Глава 9 Припадок

Глава 10 Вечер, ночь и утро

Глава 11 Страх

Глава 12 В больнице

Глава 13 Пропавший гость

Глава 14 Загадочная телеграмма

Глава 15 Предложение

Глава 16 Мотив

Глава 17 Разбитые мечты

Глава 18 Пассажир первого класса

Глава 19 Двое у камина

Глава 20 Особое поручение

Глава 21 Красное и белое

Глава 22 Тень и свет

Глава 23 Револьвер

Глава 24 Опасная бритва

Глава 25 Бумага на столе

Глава 26 Место преступления

Глава 27 Разговоры

Глава 28 Выстрел в ночи

Глава 29 Два студента

Глава 30 Детская мечта дядюшки Казимира

Глава 31 Последний свидетель

Глава 32 Санки

Глава 33 Сон

Глава 34 Капкан

Глава 35 Весной

Сноски