Юрий Шестёра

Бизерта

Не лебедей это в небе стая:

белогвардейская рать святая.

Марина Цветаева

Глава I

Прощай, Севастополь!

В апреле 1919 года войска союзников России в мировой войне, так называемой Антанты*[1], ушли из Крыма, и к 1 мая весь полуостров был занят красными войсками.

Долго удерживать Крым большевики не смогли. Наступило лето 1919 года — пик успехов войск Добровольческой армии Деникина*, к концу июня очистивших полуостров от красных. К октябрю войска генерала Деникина контролировали огромные территории, население которых составляло десятки миллионов человек. Выполняя так называемую «московскую директиву» Деникина, белогвардейцы дошли до Орла. Казалось, вот-вот большевистский режим будет сокрушен.

Но счастье отвернулось от деникинцев, и начался их стремительный откат обратно на юг. Армии Юга России под влиянием поражений утратили свой боевой дух и были деморализованы. В марте 1920-го, после кошмарной Новороссийской эвакуации, в результате которой армия лишилась почти всей своей материальной части, деникинцы оказались в Крыму. Таким образом, полуостров стал последним плацдармом Белого Юга. Дальше отступать было некуда…

Крым оборонял 3-й армейский корпус под командованием генерала Слащева*. Необычайно эксцентричный и взбалмошный человек, но талантливый военачальник и блестящий организатор, Слащев был одной из наиболее ярких фигур российского лихолетья. Жестокими мерами генералу удалось остановить панику в своих частях и предотвратить распространение большевистских настроений в тылу. Поговорка «От расстрелов идет дым — то Слащев спасает Крым» довольно верно отражала то, что происходило на полуострове в начале 1920 года.

Потерявший в войсках всякий авторитет, сломленный, по его выражению, «морально и физически», Деникин решил оставить свой пост Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России. На Военном совете, который проходил 21–22 марта 1920 года в Севастополе, изначально все собравшиеся высказались за то, чтобы генерал-лейтенант остался на своем посту. По требованию генералов председатель Военного совета генерал Драгомиров отправил в Феодосию, где в здании гостиницы «Астория» находилась Ставка Деникина, телеграфный запрос на имя командующего: действительно ли Антон Иванович хочет оставить свой пост? Вскоре из Ставки пришло подтверждение: воля Деникина непреклонна, он не желает больше быть вождем Белых Сил. «Армия потеряла веру в вождя, а я — в армию», — так мотивировал он свое решение. Тогда Военный совет высказался за кандидатуру генерала Врангеля*. Приказом Деникина Врангель был назначен на пост Главнокомандующего. В тот же день, 22 марта 1920 года, Деникин навсегда оставил Россию.

Начиналась крымская эпопея барона Врангеля — завершающий этап белой борьбы на Юге России. Сменивший Деникина на посту Главнокомандующего генерал Врангель находился в чрезвычайно трудном, практически безнадежном положении. Провал похода на Москву привел к тому, что очень многие из белогвардейцев были убеждены в бесплодности дальнейшей борьбы. Вера в победу у армии была потеряна. Поэтому новому вождю Белого движения предстояло решить огромное количество проблем, оставшихся по наследству от Деникина, а главное — вернуть армии веру в необходимость продолжения борьбы с большевиками.

Весной 1920-го под контролем Врангеля находился только Крымский полуостров, а под контролем большевиков — вся Россия. В связи с этим политическая программа Врангеля сводилась к тому, чтобы выиграть время в надежде на изменение обстановки в Центральной России в пользу противников советской власти.

Будучи военным человеком, Врангель рассматривал вверенную ему территорию как осажденную крепость, для наведения порядка в которой правителю этой территории нужна абсолютная власть. Работа генералу предстояла огромная, и он взялся за нее с характерной для него решительностью и энергией. Врангель совместил в своем лице посты Главнокомандующего и Правителя Юга России, то есть военную и гражданскую власти. Таким образом, он стал обладать всей полнотой власти. И только диктатура, опирающаяся на армию, могла стать гарантией возрождения Белого движения. Это было объективной реальностью того времени.

Армия была переименована в Русскую, а название «Вооруженные силы Юга России» ушло в прошлое. Врангель был, прежде всего, исключительно одаренным военным, и ему удалось восстановить в армии дисциплину, боевой дух и веру в вождей Белого движения. Армия, совершенно разложившаяся во время отступления от Орла к Новороссийску, снова стала армией в полном смысле этого слова: практически полностью прекратились грабежи и, как следствие этого, жалобы населения на «добровольцев». Казалось, произошло какое-то чудо. Популярность барона в войсках была необычайно велика.

Не обладавшему никаким опытом политической деятельности барону тем не менее все-таки удалось достичь заметных успехов и в деле мирного строительства на территории Крыма, и на дипломатическом поприще. В июле — августе 1920-го Врангель смог заручиться предварительным согласием правительства Великобритании на оказание помощи Русской армии, а также добиться признания Францией правительства Юга России.

Врангель предполагал превратить Крым в маленькое самостоятельное образцовое государство: с разрешением в пользу крестьянства земельного вопроса, с истинными гражданскими свободами, с демократическими учреждениями, с университетами и прочими культурными учреждениями. Пусть, мол, там, рассуждал он, за красной стеной, слышат о «земном рае», действительном не в Совдепии, а в Белом Крыму. Образцовое государство на носу у большевиков — лучший способ пропаганды к восстаниям. И притом к восстаниям не бесплодным: где-то на Юге есть база — Крым с признанным иностранными государствами правительством, с армией, с танками и боевыми припасами. «Хоть с чертом, но против большевиков» — эти слова Врангеля характеризовали политику вождя Белого движения.

Врангель пришел на свой пост с полным осознанием необходимости не повторять тех ошибок, которые были сделаны Деникиным. Нужно было иначе, чем Деникин, решить те вопросы, которые были главными: отношение правительства к аграрному вопросу, отношение к окраинным новообразованиям и отношение армии к населению. Кроме того, были забыты призывы к борьбе с самостийностью казачества.

Немалое значение имели начатые в конце мая 1920-го наступательные операции белых войск в Северной Таврии. Наступление поначалу развивалось достаточно успешно, однако затем войска Врангеля завязли в кровопролитных и ожесточенных боях, сокративших их состав более чем наполовину. К сентябрю Русская армия достигла своих наивысших успехов, но была уже в значительной мере обескровлена.

Роковым событием для судьбы Белого Крыма стало подписание в сентябре 1920-го предварительных условий мира между Польшей и Советской Россией. Советско-польская война 1920 года после неудач Красной армии по захвату Варшавы была завершена, и большевики теперь могли бросить все силы на уничтожение армии Врангеля. Прекрасно понимая это, Врангель в конце октября отдает секретный приказ о начале подготовки эвакуации войск из Крыма.

* * *

Утром 28 октября 1920 года после подъема флага раздался стук в дверь командирской каюты эскадренного миноносца «Гневный».

— Входите!

— Ваше высокоблагородие, их благородие дежурный офицер приказали передать вам, что вас срочно вызывает командующий флотом! — доложил вахтенный рассыльный.

— Добро! Свободен! — распорядился капитан 1-го ранга.

«Кажется, началось…» — взволнованно подумал Степан Петрович, убирая со стола бумаги.

Вызванные на совещание к командующему адмиралы и офицеры в чине не ниже капитана 1-го ранга пожимали друг другу руки и молча рассаживались в просторном кабинете у длинного стола, перпендикулярно приставленного к письменному столу командующего. Чувствовалось всеобщее напряжение. И не только от ожидания предстоящих событий, которые они как люди, достаточно информированные в соответствии с их служебным положением, предвидели. Дело в том, что контр-адмирал Кедров*, отозванный из Лондона, где координировал действия русских морских атташе в Париже и Лондоне, был назначен Главнокомандующим Русской армией генералом Врангелем на должность командующего Черноморским флотом лишь 12 октября с производством его в вице-адмиралы. Тогда Кедров заменил больного вице-адмирала Саблина, скончавшегося спустя несколько дней. Смена произошла лишь за полмесяца до этого совещания, и именно по этой причине контр-адмирал был еще малоизвестным на флоте и, соответственно, для них человеком.

Командующий обвел взглядом адмиралов и офицеров, приглашенных на совещание, и тяжко вздохнул:

— Господа! Красные прорвали нашу оборону на Перекопском перешейке* и вброд форсировали необыкновенно рано замерзший Сиваш*, развивая наступления в глубь Крыма. Поэтому в соответствии с указанием Главнокомандующего генерала Врангеля я подписал приказ по флоту об эвакуации войск и гражданского населения, не желающего остаться под властью большевиков, в Константинополь.

Эти слова адмирала были встречены гробовым молчанием. То, о чем все уже давно подозревали, свершилось. Теперь их ожидала участь изгнанников из своего Отечества…

— Погрузка войск и гражданского населения, — продолжил командующий, — будет осуществляться на боевые корабли, вспомогательные суда и транспорты в Севастополе, Евпатории, Ялте, Феодосии и Керчи. Кроме того, в соответствии с существующей договоренностью в помощь нам для эвакуации из Крыма прибудут в Севастополь и суда из Константинополя, Болгарии и Сухума. Старшими морскими начальниками в порты погрузки с соответствующими инструкциями назначаются: в Евпаторию — контр-адмирал Клыков, в Ялту — контр-адмирал Левитский, в Феодосию — капитан 1-го ранга Федяевский и в Керчь — контр-адмирал Беренс.

Все названные по очереди вставали и коротко по-флотски отвечали: «Есть!»

— Прошу садиться, господа! В соответствии с директивой главнокомандующего на Севастополь отходят первый и второй армейские корпуса, на Ялту — конный корпус, на Феодосию — кубанцы и на Керчь — донцы. Прикрытие отхода частей и соединений Русской армии будет обеспечивать конница.

Воспитанники Севастопольского Морского корпуса грузятся на линейный корабль «Генерал Алексеев», а Владивостокского Морского училища, недавно прибывшие в Севастополь, — на посыльное судно «Якут».

Таким образом, всего из Крыма, включая гражданское население, предстоит эвакуировать около ста пятидесяти тысяч человек.

Присутствующие многозначительно переглянулись.

— Завтра же необходимо начать погрузку семей господ офицеров на боевые корабли, а в последующие дни — гражданских лиц и войск, по мере их подхода, — на вспомогательные суда и транспорты. В связи с этим командирам боевых кораблей загрузить топливо по полной норме за счет оперативного запаса угля, а вспомогательные суда и транспорты, ввиду его нехватки, — из расчета, чтобы топлива хватило для перехода в Константинополь. Продовольствием же — сверх нормы. Не оставлять же его, в самом деле, большевикам! — усмехнулся адмирал. — А что нас ждет впереди — одному Богу известно… — тяжко вздохнул он. — Во всяком случае, на переходе морем в Константинополь нас будут сопровождать французские военные корабли. Вопросы есть?

— Разрешите, ваше превосходительство? — встал со своего места Степан Петрович.

— Прошу вас, господин капитан 1-го ранга, — испытующе глянув на него, ответил адмирал.

— Командир дивизиона эскадренных миноносцев капитан первого ранга Чуркин! — представился тот. — В настоящее время эсминец «Жаркий» находится на ремонте с разобранными машинами. В связи с этим прошу вас, ваше превосходительство, дать указание на его буксировку одним из кораблей или вспомогательных судов. А сборку его машин механики постараются осуществить своими силами во время перехода к Босфору или, в крайнем случае, уже по его прибытии в Константинополь.

— Вы уверены в этом? — засомневался командующий.

— Безусловно, ваше превосходительство! — твердо ответил тот.

— Добро! Постараюсь решить этот вопрос, — заверил адмирал. — Еще вопросы есть?

— Разрешите, Михаил Александрович? — встал со своего места командир линкора «Генерал Алексеев», самого мощного корабля Черноморского флота, капитан 1-го ранга Федяевский.

— Прошу вас, Иван Константинович.

— Должен, господа, отметить ненадежность части команд некоторых кораблей, в том числе, к великому сожалению, и на вверенном мне судне. И если Балтийский флот в результате большевистской агитации разложился окончательно и бесповоротно, то благодаря авторитету и дальновидности бывшего командующего флотом вице-адмирала Колчака* команды кораблей Черноморского флота в основной своей массе не были поражены большевистской заразой. Тем не менее рецидивы этих настроений наблюдаются и на наших кораблях. В связи с этим прошу вас, Михаил Александрович, разрешить всем нижним чинам и механикам, не желающим эвакуироваться из Крыма, свободно покинуть суда. Тем самым мы освободимся не только от бесполезного, но и чрезвычайно опасного для Белого движения балласта. Одним словом, как гласит народная мудрость, баба с возу — кобыле легче.

Впервые на лицах адмиралов и офицеров появились улыбки. Командующий же задумался.

— Я поддерживаю предложение уважаемого Ивана Константиновича, — заметил, встав со своего места, командир крейсера «Алмаз» капитан 1-го ранга Григорков. — В крайнем случае, на время перехода в Константинополь их могут заменить воспитанники Севастопольского Морского корпуса, приобретя тем самым незаменимые морские навыки.

— Кроме того, с моей точки зрения, было бы целесообразным на время перехода в Константинополь заменить на боевых кораблях сигнальщиков гардемаринами Морского корпуса, дабы исключить возможность искажения вполне вероятных секретных переговоров, ведущихся как флажными семафорами, так и с использованием фонарей Ратьера*, — отметил контр-адмирал Беренс.

Кедров еще раз обвел взглядом присутствующих.

— Благодарю вас, господа, за столь ценные замечания и предложения, которые, безусловно, будут учтены мной и штабом флота при организации эвакуации. Я весьма тронут вашей заботой о флоте в столь трудное для него время. Если больше нет вопросов, тогда с Богом, господа!

Приказываю: флоту взять курс на Босфор и идти каждому, по способности, в Константинополь.

* * *

— Мама, мама! Папа пришел! — радостно воскликнула Ксения, нетерпеливо открыв входную дверь после раздавшегося звонка.

— Эх ты, моя попрыгунья! Неужто уж так соскучилась по отцу? — шутливо спросил Степан Петрович, целуя ее в щеку.

— А как же, папочка! Уже стало темнеть, а тебя все нет и нет…

В прихожую прямо-таки впорхнула Ольга Павловна.

— Ну, наконец-то, Степа! А то мы с Ксюшей уже заждались тебя.

— Как будто это в первый раз, дорогая.

— Не в первый раз, конечно, — согласилась та и с тревогой в голосе уточнила: — Но время-то сейчас какое?

Степан Петрович обнял ее, передавая фуражку.

— Это, конечно, так, но не стоит же все-таки уж так волноваться, — пожал он плечами. — Может быть, лучше накормишь вернувшегося блудного сына?

Ольга Павловна улыбнулась:

— Если бы ты действительно был блудным сыном, то, как понимаешь, не мог бы рассчитывать на мою благосклонность.

— Папуля, проходи к столу — у мамы все уже давно готово, — вмешалась в разговор родителей Ксения, укоризненно глянув на мать. — Баснями-то соловья, как известно, не кормят…

— Спасибо, дочка, что не даешь отцу умереть с голоду.

— Не стоит благодарности, папа, — потупилась та. — Ведь мы с мамой очень и очень любим тебя…

Ольга Павловна застенчиво, как будто и не было прожитых вместе пятнадцати лет, взяла его за руку:

— Проходи, Степа! Я сейчас только кое-что подогрею…

* * *

Степан Петрович отложил в сторону салфетку — ужин окончен. Однако Ольга Павловна, внимательно наблюдавшая за ним, с озабоченностью спросила:

— Что-то произошло, Степа?

— За время прожитых со мной лет ты, Оля, успела-таки хорошо изучить меня, — усмехнулся тот. — Это действительно так, — тяжко вздохнул он, а Ольга Павловна по укоренившейся привычке прижала руки к груди, тревожно глянув на супруга. — Командующий подписал приказ об эвакуации флота в Константинополь.

Та же только ахнула, прошептав:

— А как же мы, Степа? Что же с нами-то будет?

Тот улыбнулся ее наивности:

— Из Крыма будут эвакуированы не только семьи офицеров, но и все гражданские лица, не желающие остаться под властью большевиков.

— Слава Богу! — облегченно воскликнула Ольга Павловна, перекрестившись на иконы в красном углу. — Не бросает нас, стало быть, Господь на растерзание красным варварам.

— А посему, Оля, собирай все самое необходимое с таким расчетом, чтобы завтра во второй половине дня быть готовой к переезду, если так можно выразиться, — горько усмехнулся он, — на мой «Гневный». Матросов для помощи по переносу вещей я пришлю.

— Стало быть, мы поплывем в Константинополь на твоем корабле, папа? — с загоревшимися глазами спросила Ксения.

— Не только на моем корабле, но и в моей каюте.

— Вот здорово! — с детской непосредственностью воскликнула Ксения, а Ольга Павловна улыбнулась: «Надо же, переняла-таки любимое восклицание брата, как и тот, соответственно, — у отца!» — Я ведь никогда еще не бывала на боевых кораблях.

— И слава Богу, Ксюша! Не женское это дело, поверь уж мне.

— Да я же все понимаю, папа, и все-таки очень хочется побывать на твоем миноносце! Ведь мы же с мамой столько раз смотрели на него со стороны, и не только тогда, когда провожали тебя в море… — заговорщицки призналась та. — А теперь и мы будем с полным правом иметь возможность говорить: «Наш корабль!»

Степан Петрович обнял Ксению, которая прямо-таки зарделась от счастья.

А Ольга Павловна тем временем разволновалась:

— Успею ли?!

— Успеешь, Оля. Сейчас мы с тобой составим список вещей, которые будет необходимо взять с собой. Но сразу же предупреждаю — только самых что ни на есть необходимых: постельные принадлежности, одежду, кое-какую посуду, книги…

— А все остальное? — растерянно произнесла та, обведя гостиную тоскливым взглядом.

Степан Петрович только вздохнул и развел руками.

— Да черт с ними, извини, Ксюша, за выражение, с вещами! — воскликнула Ольга Павловна, махнув рукой, как бы отрекаясь от уютной мебели, которую с такой любовью присматривала в дорогих магазинах — ведь денежного довольствия супруга для этого было вполне достаточно. — А как же Павлик, Степа? Что будет с ним? — вдруг с тревогой в голосе спросила она, волнуясь за судьбу сына.

Степан Петрович не разделил ее волнения:

— Не волнуйся, Оля, — мягко сказал он. — Воспитанники Севастопольского Морского корпуса будут погружены на линейный корабль «Генерал Алексеев», на котором и проследуют в Константинополь.

— Слава Богу! — снова перекрестилась та на образа и, удовлетворенная его ответом, уточнила: — Ведь как ты говорил мне, Степа, это же самый большой корабль Черноморского флота?

— Ты совершенно права, Оля. Так что теперь за сына можешь не беспокоиться.

* * *

Когда в 1916 году, в разгар мировой войны, Степан Петрович по рекомендации вице-адмирала Колчака, назначенного командующим Черноморским флотом, был переведен с Балтики в Севастополь, его сыну Павлу исполнилось девять лет. И перед его родителями неизбежно встал вопрос о его дальнейшем образовании. Хотя, вообще-то говоря, как такового вопроса и не было — в соответствии с традицией рода Шуваловых сыновья его представителей по достижении ими одиннадцатилетнего возраста должны были поступать в Морской корпус.

Однако приказом по флоту и морскому ведомству Севастопольский Морской кадетский корпус с 1 сентября 1917 года объявлялся переведенным в Петроград. Кадеты были распущены на каникулы на неопределенный срок. Строительство нового здания корпуса прекратилось. Его комендантом назначили капитана 2-го ранга Берга, под руководством которого до прихода Добровольческой армии в Крым охранялись помещения и имущество Морского корпуса от неоднократных попыток новых властей Крыма перепрофилировать здания корпуса для иных целей и задач. После же октябрьского переворота большевиков в 1917 году приказом наркома по морским делам Дыбенко* Севастопольский Морской корпус был упразднен.

* * *

Прошел роковой 1917 год, промелькнул и кровавый 1918-й, наступило лето 1919-го.

Окрепшая Добровольческая армия наконец заняла Севастополь. Так как военно-морские силы армии Юга России остро нуждались в офицерских кадрах, требовалась срочная организация специализированного морского учебного заведения на территории, занятой вооруженными силами Добровольческой армии. Но все прекрасно понимали, что создать в самый разгар войны такое сложное специальное учебное заведение, как Морской корпус, — дело не только чрезвычайно трудное, но и практически нереальное. Однако радикально настроенная часть офицеров Императорского флота, не желавших мириться с ликвидацией Севастопольского Морского корпуса, предпринимает отчаянную попытку его реанимации.

Посетив недостроенные здания Севастопольского Морского корпуса, старший лейтенант*, командир вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий», Машуков*, назначенный председателем комиссии по поиску свободных зданий и сооружений под боевое снаряжение и тыловые службы армий, действующих на Юге России, утвердился в своем решении претворить в жизнь идею подготовки флотских офицеров в Севастополе. В этом его горячо поддержал бывший преподаватель и воспитатель Морского корпуса капитан 2-го ранга Берг.

Морской корпус в Севастополе был образован 11 июля 1919 года, когда старший лейтенант Машуков подал рапорт начальнику портов и судов Черного и Азовского морей контр-адмиралу Саблину, написанный на рейде Новороссийска. К рапорту он приложил необходимые расчеты и тщательно обоснованные сметные расходы на приведение учебных корпусов в полную готовность к приему воспитанников через два месяца — к началу учебного года. Адмирал согласился с доводами Машукова. Он был обрадован тем, что нашелся офицер, которому была небезразлична судьба будущего российского флота и который готов и берется за столь ответственное и трудное дело.

Командующий выделил Машукову сто тысяч рублей — все, что было в наличии во флотском казначействе на то время, и отдал свою дачу «Голландия», примыкающую к зданию Морского корпуса в цветущем саду, в его распоряжение:

— Для Морского корпуса мне ничего не жаль, ему я готов отдать все: вот вам деньги, орудуйте, и желаю вам успеха!

Но инициатива, как известно, наказуема. И начальник Морского управления Добровольческой армии вице-адмирал Герасимов* в тот же день назначил Машукова исполняющим обязанности директора Морского корпуса в Севастополе. При этом старший лейтенант был оставлен в должности командира вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий».

Однако требовалось согласие генерала Деникина, Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России, на легальное существование корпуса. И в июле 1919 года Машуков подал еще один рапорт с обоснованием предложения вновь открыть Севастопольский Морской корпус, но теперь уже на имя правителя Юга России.

На приеме у него Машуков, по совету контр-адмирала Саблина, показал главкому великолепную фотографию Морского корпуса в Севастополе: высокий, длинный, с белыми колоннами и астрономическим куполом со шпилем дворец на высокой горе, сходящей сотнями ступеней прямо к берегу моря. Генерал был восхищен прекрасной архитектурой здания.

— Много вам нужно денег на достройку и прием воспитанников? — спросил главнокомандующий.

— Семнадцать миллионов, ваше превосходительство, — ответил Машуков.

— Я вам верю. Давайте бумагу. Я вам дам, — сказал Деникин, подписывая рапорт и смету на достройку здания.

И уже 15 августа начальник Морского управления в Таганроге вице-адмирал Герасимов получил все необходимые официальные документы и кредиты.

В короткий срок было достроено огромное здание Морского корпуса. Деятельный Машуков срочно посетил Таганрог, Одессу и Новороссийск, доставая обмундирование и необходимое оборудование. Из Одессы было получено постельное и носильное белье. Союз земств и городов предоставил столовую посуду и кухонную утварь. Из частных пожертвований учреждений и севастопольских жителей удалось составить библиотеку в 3500 томов. Наконец, английская база в Новороссийске дала солдатское обмундирование и небольшое количество голландок и матросских брюк. Каждая мелочь — тетради, карандаши, чернила — требовала поисков и переписки, ибо Крым был полностью разграблен и пуст.

В корпусе в тот период отсутствовало электрическое освещение, не было и банных помещений. Энергичный директор, получив предварительное разрешение начальства, пришвартовал к корпусной пристани крейсер «Память Меркурия», у которого англичане взорвали золотниковые коробки ходовых паровых машин. Корабль стал прекрасной учебной базой для практических занятий воспитанников корпуса и несения ими на нем регулярных учебных вахт. Мощные же электроустановки крейсера стали снабжать электроэнергией все учебные и жилые помещения морского учебного заведения. Корабельные душевые и помывочные помещения крейсера также находились в полном распоряжении корпуса, и «банный вопрос» перестал беспокоить его командование.

6 сентября 1919 года в газетах Южного края России объявили о приеме юношей в Морской корпус на 260 вакансий без различия сословий. Воспитанников от 16 до 18 лет со средним образованием — в гардемарины* и 130 человек от 12 до 14 лет, окончивших 3 класса гимназии или реального училища, — в младшую, кадетскую роту.

Машуков просил назначить директором корпуса одного из адмиралов, но вместо этого получил производство в капитаны 2-го ранга за все свои труды и остался его директором.

По поводу поступления сына в Севастопольский Морской корпус Степан Петрович встретился с Машуковым. Тот заверил капитана 1-го ранга в том, что преподавание в корпусе будет на самом высоком уровне, так как не составило особого труда сформировать в короткий срок прекрасный преподавательский коллектив. Ведь в 1919 году в Крыму скопились тысячи беженцев из многих городов России, где установилась советская власть. Среди них находились известные ученые, педагоги высших учебных заведений, знаменитые профессора и даже академики. А дух его воспитанников, заверил Машуков, будет соответствовать духу воспитанников бывшего Морского корпуса в Петербурге. Его же сын может быть принят в корпус без вступительных экзаменов, так как не только он, но и многие преподаватели и воспитатели корпуса приветствуют создание флотских династий.

Так решилось будущее Павла, сына Степана Петровича.

* * *

17 октября 1919 года в присутствии чинов Черноморского флота состоялось торжественное открытие Севастопольского Морского корпуса. Занявший место протопресвитера военного и морского духовенства епископ Вениамин (Федченков) отслужил молебен во временной церкви корпуса. Во время же торжественного обеда офицеры и воспитанники устроили овации капитану 2-го ранга Машукову и долго его качали.

А Ольга Павловна, присутствовавшая на церемонии открытия вместе со Степаном Петровичем и многочисленными родителями воспитанников, утирала платочком слезы радости за их сына, кадета Севастопольского Морского корпуса.

Неожиданно по личному выбору генерала Деникина директором корпуса был назначен контр-адмирал Ворожейкин, в 1916 году бывший директором Петроградского Морского корпуса. Это удивило и, надо признаться, разочаровало офицеров. Машуков отошел от дел учебного заведения и был назначен командиром крейсера «Алмаз».

Но уже в конце декабря 1919 года командующий флотом, ввиду тревожного положения на фронте, решил распустить корпус, распределить гардемарин по кораблям, а кадетов и вовсе уволить. Однако адмирал Ворожейкин протестовал против этого намерения, и вскоре командующий флотом получил из Екатеринодара* телеграмму от начальника Военно-морского управления генерал-лейтенанта Лукомского следующего содержания:

«Ваше решение распустить Корпус означает погубить с таким трудом созданное дело, лишить Флот будущих офицеров, город лишить надежной части, мальчиков же кадетов выбросить на улицу. Главнокомандующий приказал Корпус не распускать».

Морской корпус был спасен.

* * *

Когда же Павел в воскресенье пришел домой в свое первое увольнение, то с озорным блеском в глазах представился:

— Господин капитан первого ранга, кадет Чуркин прибыл в очередное увольнение!

Степан Петрович чуть не лишился дара речи при виде своего сына: защитного цвета френч пехотинцев английской армии без погон, свисающий почти до колен, рукава которого скрывали пальцы рук. Такого же цвета брюки, на ногах — тяжелые армейские ботинки и обмотки, на голове — зеленая фуражка с русской кокардой и огромным козырьком, провалившаяся до ушей. И никаких-либо знаков и эмблем принадлежности к военно-морским силам России. Он вспомнил обмундирование гардемарин в бытность его обучения в Морском корпусе, и к горлу подступил комок.

«Господи, что стало с Россией? — промелькнуло у него в голове. — Но ведь сейчас идет война с большевиками не на жизнь, а на смерть… — урезонил его переживания внутренний голос. — Вот возродится Отечество, и все станет на свои места», — утешил он себя.

А Ольга Павловна метнулась к сыну и прижала его к себе:

— Здравствуй, сынок, дорогой ты мой!

Павел же подмигнул Ксюше, во все глаза смотревшей на брата: «Вот, мол, каков я!»

Освободившись из объятий матери, он уже по-деловому попросил отца:

— Папа, ты сможешь достать для меня бескозырку? Нам разрешают носить ее во время увольнений и в отпуске. Думаю, что для тебя как командира эскадренного миноносца это не будет большой проблемой? — хитровато улыбнулся он.

— Ты прав, Паша, — будет у тебя бескозырка.

— Вот здорово! — воскликнул тот, а Ольга Павловна вздрогнула — это же было любимым восклицанием ее супруга. «Правильно говорят, что яблоко от яблони далеко не падает!» — с замиранием сердца подумала она, признательно глянув на Степана Петровича.

* * *

Однако уже весной 1920 года Павел поразил родителей своим внешним видом.

Перед ними стоял стройный подросток в черном мундире с двумя рядами латунных, начищенных до блеска пуговиц, с золотистыми петлицами и трехцветным добровольческим шевроном («галочкой») на левом рукаве. Черные брюки, ботинки и бескозырка с кокардой и золотистой надписью «Морской корпус».

— Вот это совсем другое дело! — удовлетворенно воскликнул Степан Петрович. — Сразу виден воспитанник Морского корпуса! Не поведаешь ли мне, Павлик, каким же это образом произошло превращение гадкого утенка в прекрасного лебедя?!

— Да очень просто, папа! — сверкнул счастливыми глазами Павел и пояснил: — Однажды группа гардемарин, находясь в увольнении и гуляя в Инкерманской долине, встретила главнокомандующего генерал-лейтенанта Врангеля со свитой, которому незадолго перед этим Деникин передал обязанности командования армией Юга России. Тот, поздоровавшись с ними, спросил, из какой они части. Получив ответ, генерал чрезвычайно удивился, узнав, что эти одетые во все зеленое молодые солдаты являются гардемаринами Севастопольского Морского корпуса.

И уже через несколько дней Врангель посетил корпус. Он прошелся вдоль строя воспитанников, останавливаясь перед Георгиевскими кавалерами, бывшими воспитанниками упраздненного в 1917 году Севастопольского Морского корпуса, которые участвовали в операции под Тендрой, спрашивая каждого гардемарина, за что тот получил эту высокую награду.

В своем обращении к воспитанникам генерал сказал, что не привык видеть будущих флотских офицеров в столь необычной форме и что он немедленно прикажет сшить для них настоящую форменную морскую одежду. И действительно, вскоре в Морской корпус доставили отличное сукно, и каптенармусы сняли с каждого воспитанника индивидуальные мерки для пошива полного комплекта настоящего морского обмундирования.

— И как же мы были этому рады, папа! — восторженно воскликнул Павел.

— Представляю, сынок! Очень даже хорошо представляю! — растроганно ответил тот, обнимая кадета.

* * *

Ранним утром 30 октября Степан Петрович вместе с Ольгой Павловной и Ксенией стояли у борта «Гневного» и смотрели в сторону города, который нельзя было узнать. Улицы были запружены народом: все стремились к пристани на погрузку. Это были люди, не желавшие остаться под властью большевиков: чиновники, преподаватели и учителя учебных заведений, студенты, юристы, доктора, священники… Их лица были строги и сосредоточены — они покидали свою Родину. Большинство магазинов были закрыты, а двери покинутых домов распахнуты настежь. Город пустел, но паники не было.

Много беженцев было и на дорогах, ведущих к Севастополю. Так, группа воспитанников Морского корпуса, бывших в отпуске, пришла пешком из Симферополя.

Эвакуация госпиталей была особенно тяжелой задачей. Транспорт «Ялта», предназначенный для раненых, был перегружен, но их оставалось еще много.

Генерал Шатилов пришел к главнокомандующему с рапортом: «Англичане обещали взять пятьдесят раненых, но это капля в море; во всяком случае, невозможно увезти всех…»

Врангель нетерпеливо его прервал: «Раненые должны быть вывезены все, и они будут вывезены… и пока они не будут вывезены, я не покину Севастополя».

Помосты у пристани дрожали под тяжелыми шагами грузившихся полков. Казаки, эти бесстрашные рубаки, со слезами на глазах расставались со своими лошадьми — верными боевыми товарищами…

Ольга Павловна с тревогой посмотрела на дочь:

— Тебе не страшно, Ксюша?

— Что ты, мама! — укоризненно посмотрела та на нее: — Ведь с нами же папа!

Ольга Павловна с благодарностью и нежностью глянула на супруга.

Она хорошо помнила, как еще в Порт-Артуре радовалась за свою подругу Марию, сестру милосердия лазарета на госпитальном судне «Монголия», когда та начала встречаться с Андреем Петровичем, старшим братом Степана. А девчонки откровенно завидовали ей, так как главный врач разрешил Марии отлучаться с судна с Андреем Петровичем, капитаном 2-го ранга и командиром миноносца «Бесстрашный», в любое время дня и ночи. И как забилось ее сердце, когда на заснеженном перроне железнодорожного вокзала Владивостока при возвращении медицинского персонала лазарета из японского плена после падения Порт-Артура она встретилась взглядом со Степаном, сопровождавшим старшего брата, который встречал Марию. А когда тот улыбнулся ей в ответ, сердце радостно екнуло: «Неужели?..» И как права была Мария, когда уже позже, после их венчания с Андреем Петровичем, как-то шепнула Ольге, что она, мол, будет за Степой как за каменной стеной, так же, как и она, Мария, за своим Андрюшей.

И Ольга Павловна, обняв Ксюшу, прижалась головой к плечу Степана Петровича. Она еще раз благодарила судьбу за встречу со столь дорогим для нее человеком, отцом ее детей.

* * *

Еще вчера семьи офицеров готовились к переходу на корабли, чтобы разместиться в их каютах. Ольга Павловна, волнуясь, уточняла по списку, составленному накануне со Степаном Петровичем, наличие вещей, которые нужно было взять с собой. Ей помогали Ксения и Павел, который был в отпуске. Ведь вот-вот должны были появиться матросы, посланные Степаном Петровичем, чтобы помочь перенести имущество на его эскадренный миноносец.

У входной двери раздался звонок.

— Ну вот уже и матросы прибыли, — взволнованно произнесла Ольга Павловна, поспешно открывая дверь.

Однако в проеме двери был незнакомый ей кадет.

— Разрешите войти?

— Конечно, молодой человек, — с тревогой в голосе ответила она.

В прихожую вышел и Павел.

— В корпусе объявлена тревога для подготовки к эвакуации, и вам, кадет Чуркин, надлежит немедленно прибыть в него! У пристани вас и других кадет ждет наш «трамвай»!

Павел улыбнулся: так в среде воспитанников Севастопольского Морского корпуса назывался вместительный катер с тентом, служивший для перевозки членов корпуса в город и обратно, так как до Графской пристани было около трех километров.

— Добро, сейчас только оденусь по форме.

Ольга Павловна прижала руки к груди: «Вот и Павлика труба зовет, а ему-то всего-навсего четырнадцать лет… — и ее сердце сжалось. — Но ведь я супруга и мать моряков! Такова уж моя женская участь…» — с долей гордости за своих мужчин утешила она себя.

— Ты, Оля, будешь спать с Ксюшей на моей кровати, а я, пожалуй, устроюсь на диванчике, — распорядился Степан Петрович, когда те прибыли в его каюту на «Гневном».

— А почему ты, папа, не хочешь ложиться спать с мамой, как было у нас дома?

Ольга Павловна прикусила губу.

— А ты, Ксюша, не находишь, что нам с мамой будет тесновато на моей довольно узкой кровати?

— Я, папа, спросила тебя об этом потому, что диванчик-то тебе будет явно коротковат, — лукаво ответила та.

— Спасибо за заботу, Ксюша! — благодарно ответил тот, обменявшись с Ольгой Павловной коротким, но красноречивым взглядом. — Однако я откину подлокотник и подставлю под него стул. Думаю, что этого будет для меня вполне достаточно.

— Но ведь тогда у тебя, — не сдавалась та, — останется лишь одно кресло у письменного стола. А если к тебе придет кто-то из офицеров для разговора тет-а-тет?

— Ух ты, моя умница! На этот случай мой вестовой принесет еще два стула из кают-компании.

— А почему это два? — удивилась Ксения.

Степан Петрович улыбнулся:

— Потому что принимать пищу мы будем в моей каюте. А нас ведь теперь как-никак трое.

— Ну, если что так… — наконец согласилась Ксения. — А вот тогда объясни мне, почему у тебя в углу каюты образ Николая-угодника, а не Спасителя, как было у нас дома?

— Потому, Ксюша, что Николай-угодник — защитник путешественников и мореплавателей.

Ольга Павловна истово перекрестилась на икону.

— Одним словом, будем до Константинополя ютиться в моей каюте, — подвел итог Степан Петрович.

— Почему же это «ютиться», папа? — удивилась Ксения. — Мне, например, очень даже нравится здесь. К тому же ты не просто флотский офицер, а командир корабля, у которого довольно просторная каюта. А это ведь далеко не одно и то же. Ведь так?

Тот усмехнулся:

— Ты правильно мыслишь, Ксюша.

— А что будет с нами дальше, Степа? — осторожно спросила Ольга Павловна.

— Дай Бог, Оля, благополучно всей этой армадой добраться до Константинополя, а там будет видно.

И Ольга Павловна снова истово перекрестилась на икону святого Николая-угодника.

* * *

В это же время началась эвакуация и Морского корпуса.

Гардемарины и кадеты переносили на пристань всевозможное корпусное имущество, а некоторые с винтовками в руках несли охрану около него. Чего тут только не было — обмундирование и белье из опустошенного цейхгауза, всевозможные учебные пособия, многочисленные книги из библиотеки, различные приборы, винтовки и, в конце концов, хозяйственная утварь, начиная от походной кухни, сопровождаемой съестными припасами, заготовленными для питания воспитанников, до бочек со смальцем, кулями муки, крупы и прочее и прочее, — ведь они шли куда-то в полную пока неизвестность, а питание-то — очень даже важное дело.

Баржу «Тили», столь ожидаемую всеми, подал к пристани поздно ночью большой буксир, и с раннего утра началась лихорадочная погрузка корпусного добра. Складывали его в порядке по разным местам огромного судна, предварительно очистив его от угольной пыли. Поздно вечером баржа приняла весь груз, включая литографские станки, погруженные тоже, к всеобщему удивлению. А ведь впоследствии как же они пригодились в учебном процессе для печатания учебников и учебных пособий!

На другой день раздались звуки горна и бой барабанов — к пристани с развернутым Андреевским флагом с эмблемой Морского корпуса на нем подходила кадетская рота Севастопольского Морского корпуса во главе с ее командиром капитаном 2-го ранга Бергом. В ее строю, держа равнение и печатая шаг, шел и юный Павел Чуркин, потомственный моряк русского флота. При виде стройных рядов кадет, идущих церемониальным маршем, у людей светлели лица — русский флот жив!

— Смирно! Равнение направо, господа офицеры!

«Господа офицеры» — в первый и последний раз в жизни! Покидая родину навсегда, они были на одно мгновение офицерами для их любимого командира.

Баржа «Тили», приняв воспитанников корпуса, грузно отвалила от пристани за портовым буксиром. И только одинокая старушка на пирсе тихо плакала, утирая концом платка набегавшие слезы, твердо уверенная, что больше уже никогда не увидит своего ненаглядного внука.

Все невольно повернулись к зданию Морского корпуса. Величественный белый дворец, раскинув свои корпуса, как белые крылья, бесстрастно смотрел на них с высоты горы, постепенно уменьшаясь в размерах…

Директор корпуса одобрил предложение деятельных гардемарин увезти с собой всех коров, свиней и овец, остававшихся в подсобном хозяйстве, и всячески содействовал его реализации. Операция была выполнена воспитанниками блестяще. Животных (стадо коров, несколько десятков свиней и восемьдесят баранов) погрузили на поданную к пристани большую баржу, которую к вечеру прибуксировали к борту линкора «Генерал Алексеев». Теперь воспитанники Морского корпуса на многие дни были обеспечены свежими мясными продуктами.

* * *

В своем последнем приказе по армии и флоту главнокомандующий генерал Врангель объявил, что он никого с собой насильно увозить не будет. Пусть каждый выбирает: кто хочет оставаться — может остаться, кто же хочет вместе с ним покинуть Родину — тем он обещает позаботиться о них.

Согласно этому приказу, с линейного корабля «Генерал Алексеев» были отпущены все те, кто по разным личным причинам предпочел остаться на Родине. Они были заменены волонтерами из пассажиров, военных и штатских, с обещанием усиленного пайка. Караульная служба для охраны как имущества, особенно съестных припасов, так и важнейших органов корабля, а именно пороховых погребов, кочегарного и машинного отделений во избежание возможного саботажа со стороны уходивших на берег матросов, была организована из гардемарин и кадет.

То же самое происходило и на крейсере «Алмаз», куда по просьбе его командира капитана 1-го ранга Григоркова были посланы с «Генерала Алексеева» на выручку два взвода гардемарин. Только благодаря этому крейсер и смог самостоятельно выйти в море.

Гардемарины же и на «Генерале Алексееве», и на «Алмазе» исполняли должности сигнальщиков, дабы предотвратить возможность преступного искажения передачи сообщений, в том числе секретных.

* * *

Подбежавший вахтенный рассыльный доложил:

— Ваше высокоблагородие, поступил приказ командующего флотом вывести дивизион эскадренных миноносцев на внешний рейд!

— Добро! — ответил Степан Петрович и, извинившись перед семьей: — Служба! — поспешил на мостик.

— Передайте на миноносцы дивизиона: «Приготовить корабли к переходу на внешний рейд!» — приказал он дежурному офицеру.

И когда замигал фонарь Ратьера, передавая его приказ на эсминцы дивизиона, объявил по громкоговорящей связи:

— Боевая тревога! Корабль к бою и походу изготовить!

И тут же во всех многочисленных помещениях миноносца раздались прерывистые громкие звуки колоколов громкого боя*.

Ольга Павловна, прижав к себе встревоженную Ксению, отошла от борта к надстройкам корабля. Она уже знала, что последует за этими требовательными звонками. Ведь еще в том далеком 1905 году во Владивостоке, когда Александра Васильевна, мать братьев, и Мария с Ольгой посетили крейсер «Богатырь», по настойчивым просьбам дам старший брат Степана Андрей Петрович, командовавший этим кораблем, приказал объявить учебную боевую тревогу.

И женщина не ошиблась. Многие десятки матросов, унтер-офицеров и офицеров выскакивали из внутренних помещений корабля на его верхнюю палубу, разбегаясь по своим боевым постам. Задвигались стволы орудий — комендоры проверяли, а по-флотски — проворачивали — их механизмы. «И ведь всеми этими людьми, готовыми выполнить свой воинский долг, командует мой Степа!» — с гордостью, смешанной с чувством тревоги, подумала Ольга Павловна. А всегда говорливая Ксения притихла, захваченная единым порывом этих многочисленных мужчин, спешивших по своим местам по боевому расписанию. «И все это по приказу моего папы!» — торжествующе подумала она.

Когда же старший механик доложил о том, что котлы находятся под парами, старший офицер доложил:

— Господин капитан первого ранга, корабль к бою и походу готов!

— Добро! Отваливайте от стенки, Владимир Аркадьевич!

Дежурный офицер по его знаку тут же приказал:

— Убрать трап! Отдать кормовые швартовы!*

И когда эти команды были выполнены, последовала следующая:

— Пошел брашпиль!*

Выбирая якорную цепь, корабль сдвинулся с места, подтягиваясь к лежащему на дне бухты якорю. И после доклада главного боцмана: «Якорь чист!», на гафеле* грот-мачты* взметнулся Андреевский флаг, а на флагштоках были спущены кормовой флаг и гюйс*. Корабль был готов к самостоятельному движению, а дежурный офицер стал теперь уже вахтенным офицером.

За «Гневным», идущим под брейд-вымпелом* командира дивизиона, стали сниматься с якорей и остальные эскадренные миноносцы.

Когда проходили мимо линейного корабля «Генерал Алексеев», стоявшего на рейде Стрелецкой бухты, старший офицер удивленно воскликнул:

— Смотрите, Степан Петрович, линкор буквально облеплен с обоих бортов буксирами и баржами!

— Ничего удивительного, Владимир Аркадьевич! Он принимает массу беженцев — ведь его водоизмещение почти в двадцать раз больше нашего. Двадцать четыре тысячи тонн. Каково! К тому же почти половина его команды сошла на берег…

— На «Алмазе», как сказал мне в приватной беседе его старший офицер, мой давний товарищ еще со времен Морского корпуса, на берег сошло уже более половины команды. И главное, почти целиком машинная команда, — удрученно вздохнул тот. — Как они теперь смогут выйти в море — ума не приложу…

— Как мне кажется, это вполне закономерное явление. Ведь не секрет, что на больших кораблях — линкорах и крейсерах — служба для матросов и унтер-офицеров очень тяжелая. Это же плавучие казармы, одним словом. А тут представилась такая возможность сбежать с них! Грех было ею не воспользоваться… Честно говоря, когда меня, еще на Балтике, назначили командиром эскадренного миноносца, однотипного с «Гневным», сразу же после его спуска на воду, то я тоже с легким сердцем покинул крейсер «Богатырь».

А вот у нас, на миноносцах, сошли на берег только механики с «Жаркого», да и то лишь потому, что он стоял на ремонте в доке, — с гордостью констатировал Степан Петрович. — Я уж не говорю о подводных лодках, ибо там весь экипаж — одна семья. Ведь от каждого из них зависит их общая судьба. Допусти ошибку один — могут погибнуть все. Разумеется, вместе с самой подводной лодкой.

— Согласен с вами, Степан Петрович, но не совсем. Ведь, к примеру, на флагманском крейсере «Генерал Корнилов» из его большой команды сошли на берег лишь единицы…

— Я в курсе этого, Владимир Аркадьевич. Очевидно, это надо отнести к частному случаю, в коем, безусловно, «виноват» его командир, капитан 1-го ранга Потапьев, сумевший своим непререкаемым авторитетом сплотить команду. Честь ему и хвала за это!

* * *

Поздним вечером дивизион эскадренных миноносцев под траурный звон колоколов севастопольских соборов и свет пожарищ горевших складов американского Красного Креста, обосновавшегося в большом здании около вокзала, снялся с якорей и вышел в открытое море. За ним последовал крейсер «Алмаз» и потянулись многочисленные транспорты, закончившие погрузку войск и беженцев. Через полчаса, приняв на борт с подошедшей баржи гардемарин, несших патрульную службу в городе, вышел в море и линейный корабль «Генерал Алексеев», за которым последовало и посыльное судно «Якут» с воспитанниками Владивостокского Морского училища, которое дополнительно приняло на борт 150 беженцев и 70 юнкеров Константиновского пехотного училища.

Последним видением родного берега для беженцев стал Херсонесский маяк, чей мерцающий огонь еще долго прощально мигал уходившим в изгнание русским людям, плотно забившим все уголки кораблей и судов Черноморского флота.

И всю эту армаду, растянувшуюся на многие мили*, сопровождали французские военные корабли.

И только 2 ноября главнокомандующий генерал Врангель, объехав на катере с командующим флотом вице-адмиралом Кедровым севастопольские бухты и убедившись, что все корабли и суда с беженцами покинули Севастополь, а на оставшихся транспортах погрузка заканчивается, прибыл с Графской пристани на крейсер «Генерал Корнилов» и буднично, как-то совершенно обыденно скомандовал: «С якоря сниматься!» На борту крейсера находился штаб главкома, штаб командующего флотом, особая часть штаба флота, Государственный банк, семьи офицеров и команды крейсера и пассажиры — всего пятьсот человек. Барон повернулся в сторону севера, перекрестился и низко поклонился, прощаясь с Отечеством. Часы показывали 14 часов 50 минут пополудни. Крейсер покинул рейд — эвакуация из Севастополя завершилась.

* * *

Быстро уходили от беженцев, толпившихся на верхней палубе судов, берега Крыма. Вот и они скрылись из глаз. И только верхушка горы Ай-Петри еще долго блистала на солнце своим снежным покровом, как будто ярче хотела врезаться в их память. Но вскоре скрылась и она. И лишь одна надежда на возвращение в родное Отечество была единственной нитью, связывавшей их с покинутой Россией.

Однако «Генерал Корнилов» взял курс не на Константинополь, а направился в Ялту и Феодосию, где Врангель хотел лично проверить успешность погрузки войск на суда и своим присутствием ободрить и поднять их дух. За ним следовал флагманский корабль адмирала Дюмениля, временно исполнявшего обязанности командующего французской Средиземноморской эскадрой. Ведь это именно он перед началом эвакуации Врангеля из Крыма дал телеграмму Фрунзе*, командующему Южным фронтом Красной армии, в которой предупреждал, что в случае возникновения каких бы то ни было попыток его войск создать помехи эвакуации частям белой армии французское командование предпримет соответствующие ответные меры.

И снимаясь с якоря уже в Феодосийском заливе и беря курс на Константинополь, французский крейсер «Вальдек Руссо» произвел салют наций из двадцати одного выстрела — последний прощальный салют Андреевскому флагу в русских водах. Крейсер «Генерал Корнилов» ответил ему равным количеством выстрелов…

Закончился исход русских кораблей из Крыма. Последними, 4 и 5 ноября, были вывезены войска, отошедшие к Керчи.

Уходивший флот не имел больше национальной принадлежности, поскольку его флаг не принадлежал отныне суверенному государству. Поэтому к Константинополю корабли подходили уже под флагом Франции — страны, предоставившей им возможность базироваться в ее территориальных водах. И только развевающиеся Андреевские флаги на их кормовых флагштоках свидетельствовали о том, что корабли этого многострадального флота покинули Россию.

Глава II

Константинополь

На другой день после выхода из Севастополя ветер посвежел и на пока еще небольших волнах появились белые пенистые барашки. А уже на следующий день разразился жестокий шторм. Вздымались высокие волны, вдоль которых тянулись пенные шлейфы срываемых порывами ураганного ветра верхушек волн.

Командир и старший офицер «Гневного» были на мостике, удерживаясь за планширь* его ограждения, чтобы не упасть при резких кренах корабля, когда палуба уходила у них из-под ног.

— Нам-то, Степан Петрович, еще ничего, — громко произнес старший офицер, стараясь перекричать завывания ветра, — а вот экипажи наших малых миноносцев времен еще Русско-японской войны хлебнут лиха по полной программе. Ведь у них водоизмещение-то почти в пять раз меньше нашего.

— Ничего страшного, Владимир Аркадьевич. Эти миноносцы хоть и не так велики, но довольно остойчивые, способные противостоять стихии. Мой старший брат командовал одним из таких в Порт-Артуре и, как рассказывал мне, попадал и не в такие переделки. Да что там — миноносцы времен Русско-японской войны, когда он же, командуя одним из первых миноносцев этого класса кораблей типа «Або», этим карликом по сравнению даже с миноносцами, о которых вы упомянули, смог четверть века тому назад привести его в составе Средиземноморской эскадры под командой адмирала Макарова* в Порт-Артур. Каково?!

— Я, Степан Петрович, склоняю свою далеко еще не седую голову перед мужеством моряков его экипажа…

— Но заметьте, Владимир Аркадьевич, — продолжил командир, в очередной раз успев ухватиться за планширь ограждения мостика при резком крене корабля, — что эти миноносцы, преодолевая разгулы стихии, были-то все-таки на ходу. А вот за «Жаркого», честно говоря, беспокоюсь — ведь он с разобранными машинами, без электрического света идет на буксире у плавмастерской «Кронштадт». И швыряет его сейчас с борта на борт так, что не приведи Господи. Да что это я, собственно говоря, распинаюсь перед вами? — удивился он сам себе. — Ведь вы же и сами опытный моряк и знаете это не хуже меня. А посему лишь молю Всевышнего, чтобы выдержали его буксирные тросы. Иначе…

И Степан Петрович, сняв фуражку, перекрестился.

— А тут к тому же, — озабоченно продолжил он, — по распоряжению командующего флотом его командира и старшего офицера, поскольку эсминец идет на буксире, перевели на время перехода из Севастополя в Константинополь на один из транспортов, оказавшийся практически без командного состава. Дело-то, конечно, нужное, однако «Жаркий» сейчас находится под командой лишь старшего инженера-механика, оставшегося верным своему кораблю, в отличие от его механиков, сошедших на берег. Правда, Бантыш-Каменский — офицер толковый, — уточнил командир.

Старший офицер, вздохнув, неопределенно произнес:

— В море-то всякое бывает, Степан Петрович… А в жестокий шторм может произойти и такое, что не приведи Господи.

Тот согласно кивнул головой.

* * *

Выйдя поздним вечером в море, огромный «Кронштадт» вел на буксире «Жаркий», а за ним еще два катера — истребителя подводных лодок и парусную яхту, но уже без экипажей.

Неожиданно корабль вздрогнул от сильного удара, чуть было не став, по образному выражению его команды, на дыбы. Все тут же выбежали на верхнюю палубу: море в огнях, мечущиеся лучи прожекторов, крики о помощи, резкие команды…

Как выяснилось позже, болгарское судно «Борис» водоизмещением около двух тысяч тонн с беженцами из Севастополя на борту по каким-то причинам стало выполнять неожиданный маневр и оказалось прямо перед носом «Кронштадта», и тот врезался в его борт, несмотря на то что оба судна были хорошо освещены. «Кронштадт» тут же дал задний ход, и «Жаркий», продолжавший движение по инерции, врезался под его нависающую над уровнем воды корму. В течение нескольких мгновений радиоантенна и рея большой мачты рухнули, шлюпки были раздавлены, рубка помята.

«Борис» же, протараненный «Кронштадтом», стал погружаться. Французский буксир, сопровождавший колонну русских судов, принял сигнал «SOS», поданный «Борисом», и, подойдя к тонущему судну, спустил шлюпки для спасения людей. В то время как «Кронштадт» уже сделал это.

Однако на этом неприятности для «Жаркого» не закончились.

Погода портилась, а на другой день разразилась буря. С восходом солнца сигнальщики миноносца доложили, что парусная яхта за его кормой исчезла. Шторм оторвал и истребителей, но так как людей на них не было, их и не стали искать.

Главный боцман первым заметил, что один из двух буксирных тросов, идущих от кормы «Кронштадта», лопнул.

— Выдержит ли второй? — заволновался старший инженер-механик.

— Может быть, выдержит, а может быть, и нет… — неопределенно пожал плечами боцман, так как старый моряк знал, что в море никогда нельзя ни в чем быть уверенным.

И все-таки и второй трос лопнул. Это все сразу же почувствовали, так как от беспорядочной качки стали кататься по палубе помещений вещи и мебель, а стоять, не держась за что-либо, стало невозможно. И «Жаркий», без действующих машин, без света, беспомощный, остался один в разбушевавшемся море, в то время как громада «Кронштадта» удалялась в темноте ночи…

Моряки миноносца, стараясь удержаться на скользкой палубе, изо всех сил кричали «Кронштадту» вслед, но ветер уносил их отчаянные крики. И тогда старший гардемарин Хович, отбросив в сторону ставший бесполезным рупор, выстрелил из ракетницы. Красная ракета взметнулась ввысь и тут же была унесена порывом ветра в сторону. Но этого оказалось достаточно: исчезновение «Жаркого» заметили на «Кронштадте».

Он грузно возвращался, медленно переваливаясь с борта на борт, разыскивая в бушующих волнах маленький, по сравнению с ним, миноносец, освещенный только полудюжиной свечей, слабо подсвечивающих его иллюминаторы. Трудный маневр в штормовую темную ночь для транспорта его размеров.

Боцманской команде потребовалось много умения и терпения, чтобы снова завести концы. В кромешной тьме, исчезая иногда из глаз в пенистых брызгах, матросы упорно снова и снова заводили буксирные тросы. Ведь свой прожектор бездействовал, а от попытки осветить бак* «Жаркого» прожектором с «Кронштадта» пришлось отказаться, так как его мощный луч слепил глаза матросов боцманской команды миноносца. И все-таки, несмотря на все трудности, буксирные тросы были заведены.

Но шторм продолжался, и еще четыре раза тросы рвались. И каждый раз надо было снова искать «Жаркий», терпящий бедствие.

В то же время «Кронштадт» перевозил 3000 человек, и очень ограниченное количество угля в его бункерах позволяло ему только-только дотянуть до Константинополя. И он уже больше не мог расходовать драгоценный уголь на поиски «Жаркого». Поэтому его капитан отдал приказ переправить экипаж, пассажиров и ценные вещи с «Жаркого» на «Кронштадт». И миноносец был пришвартован к огромному борту «Кронштадта».

Женщины и дети, которых было около тридцати человек, с трудом удерживались на качающейся, залитой водой его палубе. А ведь им надо было подниматься по веревочным штормтрапам*, болтающимся над бушующим морем, вдоль высокого борта «Кронштадта»…

Матросы миноносца с детьми на руках, стараясь удержать равновесие, поднимались по вертикальным шатким штормтрапам вдоль борта, а к ним, перегнувшись через фальшборт*, уже матросы «Кронштадта» тянули свои руки, чтобы принять детей из их рук на его устойчивую палубу. И никто из ребят не упал в воду!

А в это время матросы боцманской команды завели новые буксирные тросы. Главный боцман Чмель, несмотря на протесты старшего инженера-механика, решил остаться на «Жарком», на котором служил с момента его спуска со стапелей верфи на воду. Он, конечно, знал, что на этот раз, в случае если буксирные тросы не выдержат, миноносец будет брошен. И для него теперь оставалось только одно: молиться святому Николаю-угоднику. Он даже по совету одного из его предков, данному ему когда-то, опустил на лине* за борт в бушующее море икону святого покровителя моряков.

И последний трос выдержал! «Жаркий» на буксире «Кронштадта» дотянул-таки до Константинополя.

* * *

Через несколько дней на рейде бухты Мода при входе в Мраморное море появились первые русские корабли. Изумленные турки увидели на кормовых флагштоках Андреевские флаги, но не победительницы России, а России в изгнании. Французские флаги, поднятые на их мачтах, молча свидетельствовали об этом…

Наконец здесь собрались все 120 боевых кораблей и торговых судов бывшего Черноморского флота, эвакуировавших около 150 тысяч человек. Армада, не имевшая примера в мировой истории, недосчиталась лишь двух кораблей.

Эскадренный миноносец «Живой», близнец «Жаркого», выйдя из Керчи под командой лейтенанта Нифонтова, не прибыл в порт назначения. Когда миновали последние сроки ожидания, на его поиск были посланы суда, которые вернулись ни с чем. Очевидно, он погиб в морской пучине во время шторма. На борту эсминца находилась небольшая команда и около 250 пассажиров, главным образом офицеров Донского казачьего полка.

Еще одной потерей стал катер «Язон», шедший на буксире парохода «Эльпидифор». Ночью его команда, насчитывавшая 10–15 человек, видимо, большевистски настроенных, обрубила буксирные тросы и вернулась в Севастополь.

Теперь беженцам оставалось только ждать своей дальнейшей участи. Но каким тяжким было это ожидание для тех, кто на перегруженных кораблях был лишен самых элементарных удобств! Ведь еще в первую ночь после погрузки в тишине заснувших кораблей по темным трюмам, по бимсам* казематов и кубриков выползали старые и молодые рыжие и черные крысы и, шевеля усами и сверкая красными глазками, пошли в ночной дозор, осматривать что-то новое, появившееся на их кораблях: есть ли чем поживиться? С ужасом смотрели на них бедные женщины и дети, которым было не до сна в эту страшную ночь. Они, которые так боялись и малой серой мышки, увидали этих гигантских крыс: «Боже, куда же деваться?!»

— Не бойтесь, барышни, они не кусаются, — утешали их привычные матросы.

Как, к примеру, размещались беженцы на «Владимире», большом пассажирском дальневосточном пароходе, который, будучи рассчитанным на три тысячи человек, имел на борту двенадцать тысяч?! Голод, отсутствие гигиены, начинающиеся эпидемии не позволяли долго ждать.

На всех русских кораблях и судах были подняты желтые карантинные флаги, которые запрещали кому бы то ни было сход на берег.

«Продержите пароходы еще неделю, и не понадобится хлопот по размещению беженцев. Все они разместятся на кладбище», — отмечалось в местной прессе.

«Стон и ужас стоят на Босфоре», — писал другой репортер.

После продолжительных переговоров с представителями стран Антанты, отнюдь не заинтересованных в сохранении независимой мощной эскадры, барон Врангель вынужден был дать письменное обязательство: «Отдавая себе отчет в том, что Франция — единственная держава, признающая правительство Юга России и оказавшая ему материальную и моральную помощь, я отдаю мою армию и мой флот и всех, кто за мной последовал, под ее покровительство. Я рассматриваю также эти корабли как залог в уплату тех издержек, кои предстоят для оказания первой помощи, вызываемой текущими событиями».

Французское правительство признало свои обязательства по отношению к правительству Юга России. В то время как Англия заявила о своем нейтралитете в этом вопросе, указав, что вся ответственность ложится на Францию, которая, дескать, признала правительство Врангеля.

В результате переговоров с представителями Балканских стран было решено армейские части интернировать в Галлиполи на одноименном полуострове у пролива Дарданеллы, донских казаков — в Чатальдже к западу от Константинополя, а кубанцев — на острове Лемносе. Турция, Сербия, Болгария, Румыния и Греция согласились принять гражданское население. Оставался флот.

21 ноября Черноморский флот был реорганизован и переименован в Русскую эскадру, состоящую из четырех отрядов, во главе с командующим вице-адмиралом Кедровым. И хотя эскадра и испытывала недостаток в личном составе, в топливе и припасах, все же представляла собой внушительную силу. Ведь в ее состав входили новейший линейный корабль «Генерал Алексеев», старый броненосец «Георгий Победоносец», крейсера «Генерал Корнилов» и «Алмаз», дивизион эскадренных миноносцев, дивизион подводных лодок и ряд вспомогательных судов. В том числе плавмастерская «Кронштадт» и база подводных лодок «Добыча».

* * *

Несмотря на то что на большинстве судов были подняты желтые карантинные флаги, запрещавшие их командам и пассажирам сход на берег, Степан Петрович с Ольгой Павловной смогли все-таки побывать в городе. Ксения же, сразу как-то повзрослевшая за время перехода сюда из Севастополя, не хныкала, что ее, мол, родители не берут с собой, а оставляют на корабле. Она за даже непродолжительное время пребывания на миноносце уже твердо поняла, что приказ есть приказ, и раз говорят, что нельзя, то, стало быть, нельзя, несмотря на то, что и очень хочется.

Из Константинополя, по-турецки — Истамбула, они вернулись, находясь под впечатлением от этого города, который для русских всегда был сказочной Византией. Чего только стоило, например, одно лишь посещение Айя-Софии, бывшего патриаршего православного собора Святой Софии Константинопольской, всемирно известного памятника византийского зодчества, символа золотого века Византии. Оживленный многонациональный восточный город, а теперь полностью находящийся во власти союзников-победителей, эскадры которых стояли в водах Босфора.

* * *

На «Гневный» прибыл старший лейтенант Манштейн, командир эскадренного миноносца «Жаркий», и доложил командиру дивизиона о перипетиях, приключившихся с ним во время его перехода в Константинополь на буксире «Кронштадта». Выслушав его взволнованный доклад, Степан Петрович, знавший, что на миноносце находились и супруга командира с двумя дочками, участливо спросил:

— И как весь этот кошмар пережила ваша семья, оставшись на корабле без вас, Александр Сергеевич?

Тот благодарно посмотрел на капитана 1-го ранга:

— Спасибо за заботу, Степан Петрович, но все, слава Богу, благополучно обошлось. А сейчас я снова перевел их с «Кронштадта» на «Жаркий», на котором мы уже приступили к сборке машин и устранению повреждений, вызванных его столкновением с плавмастерской.

— Я рад за вас, а также за то, что наши женщины столь мужественно разделяют вместе с нами все тяготы, выпавшие на их долю. И это является порукой тому, что наше Отечество, в конце концов, возродится!

— Без этого, Степан Петрович, я не вижу смысла своей жизни!

И офицеры крепко пожали друг другу руки.

* * *

На совещании у командующего Русской эскадрой вице-адмирала Кедрова в начале декабря присутствовали командиры отрядов контр-адмирал Остелецкий, контр-адмирал Беренс, контр-адмирал Клыков и генерал-лейтенант Ермаков, а также командиры дивизионов эскадренных миноносцев и подводных лодок.

Командующий сообщил, что в результате переговоров главнокомандующего Врангеля с французским правительством 1 декабря 1920 года Совет министров Франции дал согласие на принятие Русской эскадры в порту города Бизерта в Тунисе, являющегося второй после Тулона базой французского Средиземноморского флота.

Все облегченно вздохнули — наконец-то решилась судьба моряков многострадальной Русской эскадры. Ведь у них теперь хотя бы на ближайшее время появилась какая-то определенность.

Далее адмирал отметил:

— Корабли эскадры будут покидать Константинополь в два этапа. Первая группа выйдет в декабре текущего года, а вторая — в январе следующего. Состав групп и маршруты их следования с указанием пунктов дозаправки углем, мазутом для больших миноносцев и дизельных подводных лодок, а также водой будут подготовлены штабом эскадры и своевременно доведены до командиров отрядов.

Кроме того, принято решение, что все группы русских кораблей, покидающие Константинополь, будут конвоироваться французскими военными кораблями.

В решении французского правительства также оговорено, что в Бизерту могут быть допущены только экипажи кораблей и члены семей их офицеров, а также воспитанники и преподаватели Морского корпуса с семьями и раненые. Семьи офицеров и преподаватели с семьями будут размещены на пассажирском пароходе «Великий князь Константин», а раненые — на одном из транспортов — после доставки на нем армейских частей в один из пунктов назначения, а именно в Галлиполи, определенный, как вы знаете, ранее.

Обязан предупредить вас, господа, что переход в Бизерту будет проходить в наиболее неблагоприятное время года, выбор которого, как вы понимаете, от нас не зависит. В связи с этим неизбежно возникнут определенные трудности для всех без исключения экипажей кораблей. А посему прошу вас довести это до каждого из их командиров для принятия соответствующих мер предосторожности.

Я, господа, довел до вашего сведения лишь общие положения решения французского правительства, связанного с ближайшим будущим Русской эскадры. Более подробно будете проинформированы начальником штаба контр-адмиралом Машуковым. Ему же зададите и возникшие в связи с этим ваши вопросы, которые, как я понимаю, неизбежны, а также и свои предложения по организации перехода эскадры в Бизерту.

Когда все присутствовавшие на совещании у командующего вышли из адмиральской каюты, к Степану Петровичу подошел командир дивизиона подводных лодок капитан 1-го ранга Погорецкий.

— Как настроение, Степан Петрович?

— Соответствующее тому, что наконец-то определилась судьба нашей эскадры. Ведь нет ничего хуже неопределенности.

Подводник согласно кивнул головой.

— А как настроение у команд миноносцев?

— Такое же, как, наверное, и у всех команд кораблей эскадры, — ответил Степан Петрович, несколько озадаченный его вопросом. — А в чем дело, Дмитрий Николаевич?

Тот вздохнул:

— Да в том, Степан Петрович, что многие члены команд подводных лодок решили остаться в Константинополе.

— Как же так?! — опешил тот. — Ведь перед эвакуацией из Крыма ни один из подводников не сошел на берег, несмотря на разрешение главнокомандующего. И мы, командиры надводных кораблей, белой завистью завидовали вам.

— И тем не менее это так, — развел руками Погорецкий. — Видимо, они не хотели оставаться под властью большевиков, а сейчас здесь, в Константинополе, решили покинуть наш дивизион. К тому же, как я понимаю, сказалась и неопределенность будущего Русской эскадры. Вот так, Степан Петрович.

— Вы, признаться, не только огорошили меня, но и расстроили. Ведь команды подводных лодок всегда были для нас, экипажей надводных кораблей, образцом сплоченности, — огорченно покачал он головой. — И что же вы собираетесь предпринять?

— Не препятствовать этому. Так как, по моему мнению, а также по мнению и командиров подводных лодок, лучше иметь небольшую команду, но такую, в которой можно быть уверенным.

— Разумное решение, — согласился Степан Петрович. — Из двух зол, как подсказывает многовековой опыт и как, кстати, учили нас и в Морском корпусе, всегда надо выбирать меньшее.

Командиры дивизионов в знак согласия пожали друг другу руки.

* * *

И как, спустя некоторое время, был поражен Степан Петрович, когда узнал, что командир дивизиона подводных лодок капитан 1-го ранга Погорецкий подал прошение об отставке, которое было удовлетворено. «Не перенес, стало быть, Дмитрий Николаевич свалившегося на него несчастья», — решил он. А на его должность по совместительству был назначен командир подводной лодки «Буревестник» старший лейтенант Копьев.

— Как прокомментируете, Владимир Аркадьевич, это столь неожиданное известие? — обратился он к старшему офицеру «Гневного».

Тот внимательно посмотрел на командира:

— Думаю, что Дмитрий Николаевич просто перестал верить в какое-либо будущее Русской эскадры.

— Похоже на то, — согласился Степан Петрович, решив не ставить в известность старшего офицера о разговоре, состоявшемся между ним и Погорецким. — Во всяком случае, он не так уж и далек от истины. К сожалению… — вздохнув, добавил командир.

* * *

— Мама! Мама! Папа идет! — радостно воскликнула Ксения, заслышав приближающиеся к каюте шаги.

— Ты так думаешь, Ксюша? — с сомнением спросила та, зная, что Степан Петрович был вызван к командующему на совещание, которое, по ее опыту, должно было бы длиться довольно длительное время. — Уж вроде бы как-то быстро.

Ксения с укоризной посмотрела на мать:

— Да я же, мама, узнаю шаги папы из сотен других…

Но тут дверь в каюту открылась, и в нее вошел улыбающийся ее хозяин. К нему тут же кинулась Ксения:

— Папа! Папочка!

Степан Петрович подхватил ее под мышки и притянул к себе, а та обвила его шею руками.

— Как же я рад видеть тебя, моя родная!

Ольга Павловна смахнула набежавшую слезу: «Какое же счастье, что рядом со мной Степа! Права все-таки была Мария: я же за ним действительно как за каменной стеной… Ведь именно на его плечи легли все заботы о нашей семье… Да еще на какие плечи!..» — тут же лукаво улыбнулась она своим чисто женским интимным мыслям. Она решила не спрашивать о причине его улыбки, зная, что тот и так все расскажет сам.

Степан Петрович опустил дочь на пол.

— Ну что же, дорогие мои, будем снова собираться в путь-дорогу…

— Это куда же еще, Степа?! — спросила Ольга Павловна с явной тревогой в голосе, смешанной с надеждой.

— В Бизерту, Оля.

Та непонимающе посмотрела на него:

— А это далеко?

— В Тунисе, на севере Африки, который сейчас находится под протекторатом Франции. Пожалуй, будет раза в четыре дальше, чем от Севастополя до Босфора. Одним словом, где-то около двух тысяч миль, — пояснил Степан Петрович.

Ольга Павловна озадаченно покачала головой, в то время как Ксения беззаботно заметила:

— Ну и что, папочка! Ведь нам было так уютно здесь в твоей каюте, даже и во время шторма. Так что преспокойно доплывем на «Гневном» и до этой самой Бизерты.

— Не радуйся так, Ксюша. — Та удивленно, с немым вопросом в глазах, посмотрела на отца. — Добираться до Бизерты вы с мамой будете вместе с семьями офицеров эскадры на пассажирском пароходе «Великий князь Константин».

— Почему, Степа? — охнула Ольга Павловна, страшась расставания с супругом.

— Это решение командующего, — коротко ответил тот голосом, исключающим какие-либо возражения по этому поводу. — А вот семьи офицеров дивизиона подводных лодок ввиду нехватки мест на «Константине» будут размещены на базе подводных лодок «Добыча».

Затем обратился к дочери и наставительным тоном произнес:

— И имей в виду, Ксюша, что моряки не плавают на кораблях, а ходят на них.

— Это как, папа, ходят? Ногами по воде, что ли? — искренне удивилась та.

Степан Петрович даже улыбнулся ее наивности.

— Все очень просто, Ксюша. Как принято говорить, корабли, на которых находятся моряки, не плавают по морю, а ходят. Только и всего. Но не вздумай сказать Павлику о том, что моряки, мол, плавают, — он-то уж, как мне представляется, более «доходчиво» объяснит тебе это совсем по-другому, — предупредил отец.

— Ты же ведь прекрасно знаешь, папа, что девочек не бьют, — обиделась на него Ксения.

— Почему же обязательно бить? Можно, к примеру, и дернуть за косичку.

— Вот это Павлик уж действительно сможет, — согласно вздохнула Ксения.

Ольга Павловна всплеснула руками:

— И он это уже делал?!

— А как же, мама, — ответила та, как о само собой разумеющемся, но, увидев ее расстроенное лицо, успокоила: — Не переживай так, ведь все-таки Павлик как-никак мой старший брат и вообще это же наши обыкновенные детские дела…

— Да какой же это Павлик-то ребенок?! Ведь он же кадет Морского корпуса!

— Вот и посмотрим, что он придумает на этот раз, — лукаво улыбнулась Ксения.

Ольга Павловна беспомощно посмотрела на супруга:

— Что же это происходит, Степа?! Ты-то хоть вразуми дочь!

— Зачем, Оля? — рассудил тот. — Могу лишь подтвердить, что Павлик уже действительно не ребенок. — Ксения озорно блеснула глазами. — Ведь в его годы Юрий Федорович Лисянский* уже был мичманом и вахтенным офицером, в то время как матросы вахтенных смен, которыми он командовал, были гораздо старше его, но им и в голову не приходило усомниться в его умении управлять многомачтовым парусным судном. Вот так-то, Ксюша!

Ксения завороженно слушала отца. Но она, как ни старалась, никак не могла представить брата в офицерском мундире.

— А когда, папа, Павлик тоже станет офицером? — с замиранием сердца спросила она.

Лицо Степана Петровича помрачнело. «Как объяснить этой девочке, моей любимой дочери, что уже нет того государства, которому беззаветно служил как я, так и мои предки? Поймет ли она, что этот ее невинный вопрос уже потерял смысл, так как у Русской эскадры, этого последнего остатка некогда могучего Императорского флота Российской империи, уже нет будущего? И что сейчас получение офицерского флотского чина — не самое главное в жизни Павла? И как это сделать так, чтобы, не дай Бог, не нанести душевную травму еще не окрепшему детскому мировоззрению ребенка, свято верящего в существование того мира, в котором он жил до сих пор?» Он посмотрел на Ольгу Павловну, которая, прикусив губу, тревожно смотрела на него, свято веря в то, что он, опора их семьи, примет единственно правильное решение.

— Я, Ксюша, к сожалению, не могу сейчас дать тебе определенного ответа на твой вроде бы и такой простой вопрос. — Та с нескрываемым удивлением посмотрела на отца. — Дело в том, что Морской корпус в настоящее время практически не существует.

— Как же так, папа? Гардемарины и кадеты, находящиеся сейчас на линкоре «Генерал Алексеев», есть, а корпуса нет?

— Как бы сказал твой дядя Андрей — убедительный аргумент, — улыбнулся Степан Петрович и, прикинув что-то в уме, решил сменить тему разговора, добавив: — Да ты его, пожалуй, и не помнишь?

— Ты что, папа! Ведь перед тем, когда мы собирались уезжать в Севастополь, дядя Андрей был у нас в гостях в Ревеле* и подарил нам с Павликом по целой плитке шоколада.

— Какое знаменательное событие! — рассмеялась Ольга Павловна.

Ксения укоризненно посмотрела на нее:

— А ты не иронизируй, мама! Когда ты с дядей Андреем и папой пила вино, то сама с удовольствием закусывала как раз тем самым шоколадом, который и принес он!

— Да разве я пила вино? — улыбнулась Ольга Павловна. — Просто лишь несколько раз пригубила бокал.

— Это так, мама, — согласилась Ксения, — но шоколад-то ты ела по-настоящему, как, между прочим, и мужчины!

На этот раз рассмеялся Степан Петрович:

— Эх ты, стрекоза, все замечаешь за мамой! Конечно, шоколад в военное время — лакомство. Но ведь дядя Андрей как-никак был контр-адмиралом, а посему и имел возможность достать столь редкий в военное время продукт.

Ксения вздохнула.

— А я, папа, между прочим, потихоньку рассматривала черные орлы на его золотых погонах.

— Почему? — удивился тот.

— Просто присматривалась к тому, как они будут выглядеть и на твоих плечах, — смущенно призналась она.

Степан Петрович многозначительно переглянулся с Ольгой Павловной.

— Были бы, Ксюша, черные орлы и на моих плечах, непременно были бы, уверяю тебя, если бы не эти большевики, будь они неладны… — вздохнул он.

— А тебе, папа, очень даже идут и погоны капитана первого ранга, — без тени сомнения уверенно сказала Ксения, увидев расстроенное лицо горячо любимого ею отца. — Ведь так, мама?

— Конечно, так, Ксюша.

— Спасибо вам, дорогие мои, на добром слове, — дрогнувшим голосом произнес Степан Петрович, тронутый их словами. — Но теперь дело даже не в этом.

— А в чем же тогда, папа?

— В том, как сложатся дела у Русской эскадры, в том числе и у Морского корпуса, в Бизерте. В этом-то, Ксюша, и кроется моя неуверенность в том, когда же Павлик будет произведен в офицеры.

— Поживем — увидим… — изрекла та, вызвав улыбки родителей не столько ее словами, сколько тоном, каким они были произнесены.

«Растет дочь…» — говорили взгляды, которыми они многозначительно обменялись.

* * *

Степан Петрович отправил на катер матросов, переносивших на «Константин» вещи его семьи, и осмотрелся.

— Вот и ваше новое место жительства до прихода в Бизерту, — обратился он к Ольге Павловне и Ксении, настороженно вошедшим следом за ним. — Как-никак, а двухместная каюта первого класса…

— Здесь, конечно, просторнее, папа, чем в твоей каюте, но там было как-то уютнее. — И, заметив тень, пробежавшую по лицу отца, уточнила: — Может быть, это потому, что там мы были все вместе и прожили в ней более месяца.

— Какая же ты все-таки привередливая, Ксюша! — укоризненно покачала головой Ольга Павловна. — Папа же и так сумел разместить нас с тобой в одной из лучших кают «Константина». И если бы ты знала, в каких условиях теснились все это время пассажиры на других кораблях и транспортах, то не стала бы незаслуженно упрекать его.

— Да разве я бы посмела упрекать в чем-либо папу?! — обиделась та и тут же хитровато улыбнулась: — Разве я виновата в том, что мой папа капитан первого ранга и командир не только корабля, но и целого дивизиона эскадренных миноносцев?

Степан Петрович усмехнулся ходу мыслей не по годам рассудительной дочери и не преминул подковырнуть ее:

— А вот если бы твой отец, Ксюша, был бы уже адмиралом, то вы бы с мамой непременно благоухали в великолепной каюте класса люкс.

— Не занимайся самобичеванием, папочка! — улыбнулась та, обняв его. — Я же ведь уже говорила, что тебе очень даже идут погоны капитана первого ранга.

— Я утешен тобой, Ксюша, в моем безутешном горе! — рассмеялся Степан Петрович, гладя по голове дочь, прильнувшую к нему.

— А где же ты будешь ночевать, Степа? — несколько растерянно спросила Ольга Павловна, еще раз оглядев каюту.

Тот же только улыбнулся ее наивности:

— Конечно, на «Гневном», Оля. Ведь мне предстоит большая работа по его подготовке к переходу в трудных погодных условиях.

— Опять ожидаются штормы, Степа? — тревожно спросила Ольга Павловна, вспомнив о своих переживаниях во время жестокого шторма в Черном море.

— Ты права. Сейчас начинается самый неблагоприятный период для судоходства в этих местах. Но вам не надо беспокоиться, так как «Константин» гораздо больше «Гневного», и потому его не будет так швырять даже в жестокий шторм, как мой миноносец.

— О Господи! Когда же все это закончится? — с какой-то безысходностью воскликнула Ольга Павловна.

— Когда придем в Бизерту, Оля.

Ксения непонимающе посмотрела на мать:

— Мама, ты разве забыла, что папа у нас флотский офицер! О чем же ты думала, когда выходила за него замуж?! Мол, пусть он мотается себе в море, а я буду спокойненько поджидать его на берегу? Так, что ли?! — и на ее глазах выступили слезы обиды за отца.

Родители, никак не ожидавшие столь бурных эмоций у дочери, снова озабоченно переглянулись.

«Вот это да! — удивленно подумал Степан Петрович. — Ай да Ксюша! А ведь будет верной спутницей своего избранника», — удовлетворенно отметил он.

«А ведь Ксюша-то, в общем, права! — сокрушенно призналась сама себе Ольга Павловна. — Расхныкалась, как институтка, когда, пожалуй, впервые в жизни столкнулась с трудностями. Сдача Порт-Артура и японский плен не в счет — ведь там я была в кругу своих подруг и единомышленников, отвечая, к тому же, только за себя».

Степан Петрович обнял супругу и дочь:

— Ты не совсем права, Ксюша. Ведь мама испугалась вовсе не трудностей, а неопределенности нашего положения. И у нее сейчас естественная тревога за всех нас, включая, конечно, и Павлика. Однако все мы — одна семья и потому преодолеем все трудности, которые встретятся на нашем пути. И до тех пор, пока мы вместе, они нам не страшны. Это именно так, Ксюша. Поверь мне!

Ксения благодарно посмотрела на отца:

— Как хорошо, папа, когда ты рядом! А ты, мама, извини меня за мои слова — мне просто стало очень обидно за папу.

— Правильно говорят, Ксюша, что жизнь прожить — не поле перейти. Пока же папа с нами — нам действительно ничего не страшно…

Так и стояли они, обнявшись, потомки древнего дворянского рода, вынужденные покинуть свое Отечество. И свято верили в то, что не навсегда, что Россия, несмотря ни на что, все-таки возродится…

* * *

По решению штаба эскадры первый этап должен был покинуть Константинополь последовательно четырьмя так называемыми эшелонами. Выход первого эшелона в составе линейного корабля «Генерал Алексеев», плавмастерской «Кронштадт» и судна «Даллан» с запасом топлива намечался на 10 декабря. Его должна была сопровождать французская канонерская лодка «Дедэнез». Затем должны были следовать второй эшелон, в состав которого входил и эскадренный миноносец «Гневный», в сопровождении сторожевого корабля «Бар ле Дюк». Третий эшелон, включавший в числе других кораблей и судов пассажирский пароход «Великий князь Константин», — в сопровождении сторожевого корабля «Изер». И, наконец, четвертый эшелон из трех быстроходных миноносцев — в сопровождении сторожевого корабля «Таюр».

* * *

Степан Петрович, отдав честь Андреевскому флагу, слабо колыхавшемуся на кормовом флагштоке, поднялся по трапу на верхнюю палубу линейного корабля «Генерал Алексеев». К нему тут же быстро подошел дежурный офицер с сине-белой повязкой на левом рукаве кителя.

«Четко поставлена служба на линкоре!» — удовлетворенно и даже с некоторой долей зависти отметил он.

— Разрешите узнать цель вашего прибытия, господин капитан первого ранга? — уважительно спросил, приложив руку к фуражке, лейтенант, сразу же узнавший командира дивизиона эскадренных миноносцев.

— Я хотел бы встретиться с кадетом Чуркиным. Не могли бы вы, господин лейтенант, вызвать его сюда, на верхнюю палубу?

— Нет проблем, господин капитан первого ранга! — ответил тот и что-то негромко приказал рассыльному, сопровождавшему его, который тут же метнулся выполнять полученное приказание.

Степан Петрович в ожидании Павла отошел в сторону, рассматривая башню главного калибра с ее тремя длинными стволами трехсотпятимиллиметровых орудий, непроизвольно вызывающих уважение. Он ведь в первый раз был на линейном корабле, так как флагманским кораблем Черноморского флота, а затем и Русской эскадры, был крейсер «Генерал Корнилов».

— Любуетесь мощью линейного корабля, Степан Петрович? — неожиданно раздался за его спиной знакомый голос.

Он обернулся — перед ним, улыбаясь, стоял командир линкора капитан 1-го ранга Федяевский. «Надо же, дежурный офицер, оказывается, успел еще доложить и командиру о моем прибытии», — усмехнулся Степан Петрович, оценив расторопность лейтенанта.

— Вы правы, Иван Кириллович! — улыбнулся и он, пожимая руку командиру линкора. — Однако меня смущает только одно — вот такой мощный корабль может быть потоплен или, во всяком случае, серьезно поврежден лишь одним залпом торпедных аппаратов моего скромного по размерам миноносца по сравнению с вашим гигантом…

— Может, конечно, но при условии, что ваш миноносец сумеет приблизиться к нему на дистанцию торпедного залпа. А это, Степан Петрович, ох как нелегко, и вы это прекрасно понимаете.

Тот усмехнулся:

— Если следовать вашей логике, Иван Кириллович, то надо немедленно свернуть программу строительства эскадренных миноносцев. Однако все морские державы почему-то не то что не сворачивают, а, наоборот, увеличивают строительство кораблей этого класса. Выходит, морские стратеги, в отличие от вас, считают, что именно массированное применение миноносцев создаст предпосылки для успешного применения торпедного оружия.

И он торжествующе глянул на собеседника.

— Сразу виден потомок одного из родоначальников боевого применения минного оружия, — примирительно сказал Федяевский. — Ведь именно ваш отец совместно со Степаном Осиповичем Макаровым отрабатывал его применение в Русско-турецкой войне тысяча восемьсот семьдесят седьмого — семьдесят восьмого годов.

— У вас, Иван Кириллович, отличное знание отечественной военно-морской истории!

Тот же скептически глянул на него:

— А вы, Степан Петрович, разве обучались не в Морском корпусе?

— Сдаюсь, Иван Кириллович! Упоминание о нашем славном Морском корпусе — наивысший аргумент в нашем споре!

И они, довольные общением друг с другом, рассмеялись.

— Кстати, раз уж речь зашла о Морском корпусе, вы, Степан Петрович, в курсе того, что недавно главнокомандующий генерал Врангель назначил вместо контр-адмирала Ворожейкина директором Севастопольского Морского корпуса вице-адмирала Герасимова?

Тот утвердительно кивнул головой.

— Я же просто не мог не знать этого — ведь как раз на «Алексееве» находится большая часть его воспитанников. И, честно говоря, рад этому, — продолжил Федяевский, — так как хорошо знаю Александра Михайловича еще по тем временам, когда он был командующим Черноморским флотом. Замечательный человек, достойный уважения. А посему уверен, что воспитанники корпуса получили не только их вдумчивого руководителя, но и заботливого воспитателя.

— Я, как вы, конечно, знаете, являюсь заинтересованным лицом, ввиду чего весьма рад вашему весьма благосклонному мнению, которым дорожу, о новом директоре Морского корпуса, — с полупоклоном приложил руку к сердцу Степан Петрович.

Затем решил сменить тему разговора.

— Когда снимаетесь с якоря, Иван Кириллович? — заинтересованно спросил он.

— Завтра, где-то пополудни. Однако флагман должен будет уточнить время выхода.

Степан Петрович удовлетворенно кивнул головой:

— Потому я и пришел проститься с сыном перед нашим переходом в Бизерту, — пояснил он.

Командир линкора понимающе кивнул головой.

В это время к ним подбежал Павел и, увидев отца вместе с командиром корабля и быстро сообразив, что командир дивизиона эскадренных миноносцев, ходивший на своем корабле под брейд-вымпелом, никак не ниже по должности командира линкора, перешел на строевой шаг, и, приложив правую руку к бескозырке, доложил Степану Петровичу:

— Господин капитан первого ранга, кадет Чуркин по вашему приказанию прибыл!

— Вольно, кадет! — скомандовал тот.

— Пожалуй, Степан Петрович, я с вашего разрешения оставлю вас наедине с бравым кадетом.

Лицо Павла порозовело.

— Благодарю вас, Иван Кириллович, и желаю успешного перехода в Бизерту!

— Соответственно, Степан Петрович!

Оставшись одни, Степан Петрович обнял сына:

— Как настроение, Павлик?

— Отличное, папа! А как мама с Ксюшей? Они по-прежнему живут у тебя на миноносце?

— Уже нет. — Павел тревожно глянул на отца. — Недавно в соответствии с решением командующего я перевел их на пассажирский пароход «Великий князь Константин», — пояснил тот. — На нем же они и будут идти в Бизерту.

Павел задумался.

— Это, пожалуй, и к лучшему, — после некоторой паузы продолжил он. — Ведь «Константин», как-никак, значительно больше «Гневного» по размерам.

Степан Петрович усмехнулся:

— А вот Ксюша относится к этому совсем по-другому.

— Так что же с нее возьмешь — девчонка! — с чувством явного превосходства заметил Павел. — Ей бы только быть рядом с отцом, а там хоть трава не расти…

— Ты, Павлик, действительно уверен в этом? — с интересом спросил Степан Петрович, несколько удивленный проснувшимся вдруг мужским самосознанием у сына.

— Абсолютно, папа! — ответил тот, не менее отца удивленный его вроде бы таким неуместным вопросом. — Ведь любая женщина чувствует себя в относительной безопасности только рядом с сильным во всех отношениях мужчиной. Разве не так?

«Вот и не заметил, как повзрослел сын… — с щемящим сердце чувством подумал Степан Петрович. — Всего-то неполных два года прожил вне семьи, а уже становится самостоятельным мужчиной. — И тут же усмехнулся про себя: — Забыл, стало быть, как в свое время и сам не по годам взрослел в Морском корпусе? Да к тому же и время сейчас совсем другое…»

— Я не могу не согласиться с тобой, Павлик, — признался он и как-то сразу почувствовал необходимость отбросить уменьшительно-ласкательное обращение к сыну: детство-то его, как оказалось, уже закончилось…

Тот же признательно посмотрел на отца, мнению которого не только всецело доверял, но и дорожил им.

«Стало быть, не только женщины нуждаются в присутствии рядом сильного мужчины», — сделал он для себя ошеломляющий вывод и понял, что теперь уже не сможет относиться к отцу лишь с детской восторженной непосредственностью. И тот сразу же вырос в его глазах.

Они молчали, и их молчание было красноречивее всяких слов. Они чувствовали, что между ними, отцом и сыном, рождаются новые отношения, основанные на уважении мнений друг друга.

— Завтра мы снимаемся с якоря, — наконец сказал Павел, а Степан Петрович утвердительно кивнул головой. — А только вчера закончили погрузку угля, — и его глаза заблестели. — Ты же ведь знаешь, папа, что такое угольная погрузка на военном корабле! Это же аврал, в котором участвуют все, включая и офицеров. На рострах* корабельный духовой оркестр играет свои лучшие мелодии, поднимая дух команды. По старой морской традиции первый мешок с углем тащит в паре с матросом сам старший офицер корабля. Это дает отличный пример для всех, — поясняет он. — И только лишь командир корабля не участвует в погрузке угля. А после этого душ и праздничный обед. Правда, довольно скромный в нынешнее-то время, — вздохнул Павел. — Так что прощай, папа! — с долей грусти в голосе сказал он, но, увидев непонимание, смешанное с осуждением, в глазах отца, улыбнулся, уточнив: — До скорой встречи в Бизерте!

— До скорой встречи, Паша! — с облегчением пожелал сыну Степан Петрович, крепко, по-мужски, пожимая его руку, а тот был приятно удивлен — ведь впервые отец назвал его полным, пусть и по-домашнему упрощенным, именем.

* * *

В полдень следующего дня линейный корабль «Генерал Алексеев» выбрал якорную цепь, и на гафеле его грот-мачты взвился французский флаг, в то время как был спущен только гюйс, а Андреевский флаг так и остался развеваться на кормовом флагштоке.

«Вот одна из форм унижения, которым мы вынуждены расплачиваться за потерю независимости нашего Отечества, — тяжко вздохнул Степан Петрович, наблюдая в бинокль за снятием линкора с якоря с мостика “Гневного”. — В то же время без покровительства Франции Русская эскадра вообще бы прекратила свое существование», — трезво рассудил он.

Тем временем линейный корабль, этот реализованный в металле сгусток инженерной мысли кораблестроителей, дымя трубами, величественно развернулся и не спеша покинул рейд бухты Мода, следуя за французской канонерской лодкой.

«Доброго пути, Павлик! — И Степан Петрович, сняв фуражку, широко перекрестился, боковым зрением заметив понимающий взгляд старшего офицера. — Спасибо тебе, Владимир Аркадьевич, за мужскую солидарность! Ведь ты же тоже отец семейства…»

* * *

— Ой, мама, папа пришел! — радостно воскликнула Ксения.

И не успела та удивиться прозорливости дочери, как раздался стук в дверь их каюты и, не дожидаясь разрешения, в нее вошел Степан Петрович.

— Папочка! — сразу же кинулась к нему Ксения.

Однако за ним вошел вестовой и грузно опустил на пол парусиновую кису́*.

— Ступай, Кузьма! — приказал Степан Петрович, и тот тут же скрылся за дверью.

— Это что такое, Степа? — озадаченно и в то же время с долей неистребимого женского любопытства спросила Ольга Павловна, вопросительно глядя на кису.

— Подарок вам от Владимира Аркадьевича!

Ксения не выдержала:

— Я гляну, папа?

— Почему бы и нет.

Та быстро расшнуровала кису и восторженно воскликнула:

— Тушенка, сливочное масло в банках, сыр, галеты!.. — торопливо перечисляла она.

— Ты бы сам, Степа, наверное, и не догадался прихватить с собой все это богатство? — благодарно произнесла Ольга Павловна, поцеловав его в щеку.

— Пора бы уже знать супруге флотского офицера, тем более командира корабля, что все корабельное имущество находится в ведении старшего офицера! — назидательно произнес тот.

— Спасибо тебе, дорогой, за заботу! Ведь теперь мы с Ксюшей обеспечены едой до самой Бизерты.

— Пожалуй, и не только, — прикинув, уточнил Степан Петрович. — Похоже, что Владимир Аркадьевич явно перестарался, — добродушно усмехнулся он.

— Хорошо все-таки, когда твой отец — командир корабля! — философски рассудила Ксения, и ее родители, переглянувшись, счастливо рассмеялись.

Когда продукты были размещены по своим местам, Ольга Павловна решилась-таки задать супругу так мучивший ее вопрос:

— Когда же, Степа, и твой «Гневный» покинет Константинополь? Ведь, как ходят слухи, «Константин» выходит в море уже завтра.

Степан Петрович обнял ее.

— Не волнуйся, Оля, — через несколько дней, так как график выхода кораблей из Константинополя несколько изменился. А посему, может быть, и нагоним еще «Константина» в Наварине, где предстоит дозаправка топливом и пресной водой.

— Вот как это было бы хорошо! — не смогла скрыть та своей радости и вдруг оживилась: — Представь себе, Степа, у нас здесь, на «Константине», каждый день свадьба за свадьбой, и корабельный священник только успевает совершать обряды венчания!

— Ничего удивительного, дорогая. Ведь в Бизерту по требованию французов из гражданских беженцев допускаются только члены семей офицеров. И поэтому многие из них и не хотят расставаться со своими возлюбленными. Только-то и всего.

Ксения очарованно слушала отца, по-своему, уже с точки зрения подросткового возраста, оценивая происходящее.

Заметив это, Степан Петрович обнял ее:

— Не волнуйся, Ксюша, придет и твое время…

Ольга Павловна ревниво передернула плечами.

— А я вовсе и не волнуюсь, папа! Просто радуюсь за этих барышень. Ведь в другое время могло бы быть совсем и по-другому…

— Ты права, Ксюша. В другое время многое могло бы быть совсем иначе, — вздохнул он.

— Ты имеешь в виду адмиральских орлов на твоих погонах?

Степан Петрович рассмеялся:

— Это частный случай, Ксюша. Я же имею в виду будущее нашего Отечества…

Ольга Павловна решила сменить тему разговора, и с тайной ревностью в голосе спросила его:

— А ты знаешь, Степа, ведь на нашем «Константине» живут со своими семьями и некоторые флотские офицеры?

Тот улыбнулся, почувствовав ревностные нотки в ее голосе.

— Конечно, знаю, дорогая. Но это чины морского ведомства, а не корабельные офицеры.

— Вот так, мамочка! — вмешалась в их разговор Ксения. — А наш папа ведь даже не просто корабельный офицер, а командир корабля! — с гордостью произнесла она. — И потому-то у них нет, и не будет тех продуктов, которые он принес нам с тобой!

— У вас с папой просто какой-то заговор против меня! — растерянно произнесла Ольга Павловна, переводя взгляд с одного на другого.

— Это не заговор, мама, а восстановление справедливости! Ты все время стараешься упрекнуть папу в том, чего он не заслуживает! А это несправедливо! — и на ее глазах навернулись слезы.

— Извини, Ксюша, если я дала тебе повод осуждать меня за мое отношение к папе. Я же всегда любила и люблю его так же крепко, как и тебя, родная моя! — и уже из ее глаз брызнули слезы раскаяния.

Степан Петрович обнял их обеих.

— Что это вы выясняете отношения, дорогие мои?! Ведь мы — одна семья, и нам, как я уже говорил, ничто не страшно даже в это неустроенное и смутное время!

Когда же все несколько успокоились, Степан Петрович засобирался на свой корабль.

— Время не терпит — надо готовить миноносец к походу. Желаю вам, родные мои, доброго пути! До встречи в Бизерте!

— А мы можем, папа, проводить тебя до трапа? — умоляюще посмотрела на него Ксения.

— Почему же нет, Ксюша!

И когда он, поцеловав их, спустился по трапу в ялик*, где его ожидали матрос на веслах и его вестовой, сверху раздался звонкий голос Ксении:

— Семь футов под килем, папа!

Степан Петрович отвернулся в сторону, чтобы матросы ненароком не увидели слез, предательски набежавших на глаза их командира. Они же не должны видеть его слез, так как были не только убеждены, но и твердо знали, что на их корабле он — первый человек после Бога.

Глава III

Переход в Бизерту

Выбора удобного времени для перехода у командования Русской эскадры не было. Это определялось не метеорологическими условиями, а исключительно политическими, которые всецело зависели лишь от решений французского правительства.

Именно поэтому в штормовых условиях, характерных для этого времени года в Средиземном море, по-разному проходил переход в Бизерту кораблей и судов Русской эскадры. Во всяком случае, график их следования, составленный штабом, был полностью нарушен в соответствии с общеизвестным в военном деле принципом: гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

* * *

Эгейское море, называемое еще и Греческим архипелагом из-за бесконечного количества живописных островов и островков, рассыпанных по всей его поверхности, встретило моряков весьма неприветливо, так как в это время года оно подвержено длительным и жестоким бурям. Сильный шторм трепал сравнительно небольшие французские конвойные корабли, которым приходилось оказывать помощь. Не легче было и подводным лодкам. И как впоследствии вспоминал капитан 2-го ранга Монастырев, командир «Утки», у него в самый трудный момент возникло непреодолимое желание погрузиться и следовать дальше уже в подводном положении. Но, как прекрасно понимал и сам командир, это было невозможно: аккумуляторы не могли обеспечить длительное пребывание субмарины под водой, а ее движение в подводном положении с использованием шнорхеля* было небезопасно ввиду возможного заливания этого устройства брызгами, а то и водой из верхушек волн разбушевавшегося моря. А, как известно, подводная лодка, потерявшая ход, а вместе с ним и подъемную силу, тут же камнем пойдет на морское дно.

Этот декабрьский шторм продолжался до самого Наварина, расположенного на юге Греции.

Обогнув ее берега, «Генерал Алексеев» вошел наконец-то в Наваринскую бухту на восточном берегу Пелопоннеса — самого южного большого греческого полуострова, — которую мечтали увидеть все моряки, находившиеся на борту линейного корабля. Это и понятно, ведь Наварин — одна из самых славных страниц истории русского флота. Именно здесь, в 1827 году был уничтожен соединенной англо-франко-русской эскадрой объединенный турецко-египетский флот, имевший в своем составе втрое больше судов. Символично, что герои Севастопольской обороны во время Крымской войны и будущие адмиралы Нахимов* и Корнилов*, будучи еще мичманами, были участниками этого сражения. А линейный корабль «Азов» был первым в русском флоте удостоен Георгиевского Андреевского флага. Примечательно, что кораблем командовал капитан 1-го ранга Лазарев*, один из первооткрывателей Антарктиды. Тогда он был капитаном шлюпа «Мирный» в составе экспедиции Крузенштерна.

«Алексеев» вошел в аванпорт* и стал на якорь уже под вечер, и с берега потянуло приятным запахом спелых апельсинов, в изобилии растущих в этих райских местах. А на следующее утро к кораблю направилось несколько яликов с греками и горами апельсинов и мандаринов, издававших сильный аромат. Но, к сожалению, как у матросов команды, так и у воспитанников Морского корпуса не имелось ни валюты, ни вещей в обмен, и только немногие счастливцы могли полакомиться цитрусовыми, а остальным же пришлось лишь наслаждаться их запахом.

Несколько офицеров было направлено на берег для переговоров с местными властями о возможности снабжения линкора различными припасами, в том числе и пресной водой. Когда же выяснилось о существовании речки у селения, этот вопрос был успешно решен. Сразу же спустили на воду вместительные баркасы и повели их к ее устью, чтобы наполнить водой пустые бочки. Все вдоволь пили, наслаждаясь, настоящую свежую пресную воду, а не какую-то порядком осточертевшую и отвратительную полусоленую жидкость из опреснителей морской воды.

Вдоль узкого полуострова, отделяющего бухту от открытого моря, тянулась подобно стене гряда высоких скал, у подножия которых со стороны бухты находилось русское братское кладбище моряков, павших в Наваринском сражении за освобождение Греции от турецкого ига. На этих отвесных скалах виднелся целый ряд надписей, сделанных масляной краской аршинными буквами, с названиями русских кораблей, посетивших эту историческую бухту, команды которых отслужили панихиду на братских могилах. Такова была традиция еще со времени Наваринского сражения, свято хранимая в русском флоте: каждый военный корабль, проходя мимо Наварина, заходил в его бухту и их команды служили панихиду.

Поэтому с «Алексеева» во главе с директором Морского корпуса в сопровождении настоятеля Георгия Спасского съехала на эту гряду кадетская рота и большая группа матросов помолиться на могилах за упокой душ наших моряков. Какое-то особенное таинственное чувство влекло всех туда. Было очень торжественно и особенно трогательно слушать возгласы священника и пение корабельного хора в этих исторических местах, думая о том, что, может быть, они были последними, кто под Андреевским флагом исполнял этот священный долг. Во всяком случае, на скале появилась надпись: «л.к. “Генерал Алексеев”».

Все обратили внимание на чистоту и порядок, царивший на этом кладбище, благодаря заботам греков по отношению к русским морякам, павшим за их независимость и православную веру. Возможно, что этому способствовало и частое посещение бухты русскими военными кораблями, а также и благосклонное отношение к русским греческой королевы Ольги, дочери великого князя генерал-адмирала Константина Николаевича. В русском флоте она пользовалась большой популярностью, и матросы называли ее не иначе, как «королевушка Ольга». Заботливая к ним, она построила в Пирее морской госпиталь для русских, превращенный впоследствии в дом отдыха для престарелых русских эмигрантов, проживавших в Греции.

После панихиды на кладбище одним из офицеров Морского корпуса, преподавателем истории военно-морского искусства, была прочитана лекция о Наваринском сражении, который прямо на местности указывал в акватории бухты расположение кораблей союзного и вражеского флотов во время сражения. Этот день навсегда остался в памяти юных кадет.

Линкор простоял в Наварине больше недели, в течение которой к его борту ошвартовывались вначале эскадренные миноносцы для снабжения их запасом мазута, имевшимся на нем, а затем и различные суда, доставившие на него уголь, воду для котлов и провизию, необходимые для плавания до Бизерты — конечного пункта перехода.

* * *

Когда эскадренный миноносец «Гневный» пришвартовался к борту линкора, с его высокого борта раздался громкий возглас: «Папа!», и к легко взбежавшему по высокому трапу капитану 1-го ранга, командиру миноносца, в нарушение всех правил воинской субординации тут же метнулся кадет и буквально повис на его шее:

— Здравствуй, папа! Ты все-таки нагнал «Алексеева»!

— Здравствуй, Паша! Я так рад видеть тебя!

Он отпустил сына, и тот с извиняющейся улыбкой смущенно посмотрел на окружавших их кадет и матросов, как бы прося прощения за свой столь эмоциональный порыв. Но те только улыбались, радуясь за его нежданную встречу с отцом, и с затаенной грустью думали о своих отцах: «Увидимся ли с ними когда-нибудь?»

— «Константин» заходил сюда? — сдерживая волнение, спросил Степан Петрович, отведя Павла в сторону через проход, образовавшийся почтительно расступившимися моряками.

— Заходил, папа, и остановился вон там, у самого Наварина, — показал рукой Павел. — А уже во второй половине следующего дня покинул бухту. И я, естественно, не имел возможности встретиться с мамой и Ксюшей, — удрученно заключил он.

— Видимо, после того, как заправился свежей питьевой водой, — предположил Степан Петрович.

— Видимо, так, — согласился Павел.

— А я ведь, честно говоря, хотел нагнать «Константина» именно здесь, в Наварине. Однако был вынужден идти не полным, а лишь экономическим ходом, так как берёг драгоценный мазут, — вздохнул Степан Петрович и осмотрел Павла с головы до ног.

— А как бы было здорово, папа, если бы мы все вместе встретились здесь!

— Согласен, Паша, — вздохнул тот. — Но на всё, как понимаешь, Божья воля…

Помолчали, переживая неудавшуюся семейную встречу.

— А как твое настроение, сын? — поинтересовался Степан Петрович, вглядываясь в уже далеко не детские черты его лица.

— Отличное, папа! Мы стоим здесь уже около недели и успели отслужить панихиду на братском кладбище русских моряков, погибших в Наваринском сражении. Вон там, — показал он рукой в сторону каменной гряды, хорошо видной отсюда.

— Это очень хорошо, Паша! А я вот, к сожалению, в нарушение традиции русского флота, не смогу сделать этого со своим экипажем. Потому как только дозаправятся мазутом большие миноносцы моего дивизиона, сразу же выйдем в море.

— Но зато как здорово, папа, что хоть мы-то встретились с тобой!

— Это так, Паша, но моей заслуги в этом нет. Просто в соответствии с графиком штаба эскадры большие миноносцы типа «Новик», к которым относится и «Гневный», должны были дозаправиться мазутом у вашего линкора именно здесь, в Наварине. Таким образом, это не простая случайность.

— Почаще бы случались такие вот простые случайности! — улыбнулся тот.

— Все в Божьих руках, Паша…

Степан Петрович задумался, а затем достал из внутреннего кармана мундира бумажник и протянул сыну несколько купюр, пояснив:

— Это франки. Здесь к нашим кораблям часто подходят греческие ялики с апельсинами, мандаринами и прочими экзотическими плодами и сладостями. — Павел утвердительно кивнул головой. — Так что купи их при случае и угости своих товарищей. Надеюсь, они у тебя есть? — усмехнулся он, пытливо глянув на сына.

— А как же, папа! Вот будет радости-то!.. Спасибо тебе за заботу обо мне. И о моих товарищах! — подчеркнул тот.

— Не за что, — улыбнулся Степан Петрович, довольный тем, что доставит этим хоть какую-то, пусть и не такую уж большую, радость юным кадетам. — А сейчас давай прощаться — ждут дела на миноносце. Я ведь все-таки, как-никак, а его командир, — улыбнулся он. — До теперь уже скорой встречи в Бизерте, Паша!

— До скорой встречи, папа! — дрогнувшим голосом сказал тот, обнимая отца.

* * *

Покинув Наварин, «Генерал Алексеев» вышел в Ионическое море при сильном встречном ветре, вскоре перешедшем в настоящий шторм. Небо покрылось темными тучами, и изредка лил сильный дождь. Встречные волны высотой в четыре-пять метров то поднимали линкор, то стремительно опускали его в очередную налетевшую водяную гору. Особенно высокие волны так называемого девятого вала обрушивались на носовую часть линкора и неслись по ней, разбиваясь о находящийся на палубе стальной волнорез и обдавая крупными брызгами переднюю башню главного калибра с ее тремя двенадцатидюймовыми орудиями.

Несколько кадет, среди которых был и Павел, пытались под прикрытием волнореза, через который, разбиваясь об него, перелетали вспененные верхушки волн, наблюдать захватывающую картину борьбы корабля со стихией. Однако бдительный главный боцман чуть ли не пинками под аккомпанемент забористой ненормативной флотской лексики прогнал их оттуда.

Качка была килевая и очень плавная, не вызывая почти ни у кого морской болезни, но на французские конвойные корабли было жалко смотреть. Иногда они совсем исчезали из поля зрения, зарывшись в волну, а затем вдруг появлялись на ее гребне. Все было интересно для юных кадет, мечтавших стать в будущем настоящими моряками, бесстрашными морскими волками.

На другой день к полудню море начало успокаиваться, небо прояснилось, и на северо-западе стали вырисовываться вершины гор острова Сицилия с доминирующим над ними белоснежным конусом Этны высотой более трех тысяч метров. И еще долго был виден этот мощный вулкан, хотя до него было не менее ста миль.

Когда же берега Сицилии начали исчезать, то к вечеру, уже в дымке, на горизонте появилась темная полоса другого берега. Это был скалистый итальянский остров Пантеллерия, мимо которого «Алексеев» прошел на довольно близком расстоянии.

А рано утром наконец-то открылся африканский берег в виде высокого мыса Кал Бон, у подножия которого виднелся уже прихваченный ржавчиной остов наполовину затопленного французского броненосца, ставшего одной из жертв минувшей мировой войны. Кадеты сгрудились на верхней палубе, молча всматриваясь в останки погибшего корабля и рисуя в своем воображении картину последнего боя, приведшего к его гибели. Ведь далеко не одно и то же — слушать в аудитории лекции о войне по курсу истории военно-морского искусства или воочию видеть результаты ужасной трагедии, разыгравшейся вот здесь, в этом конкретном месте.

Через несколько часов, уже под вечер, линейный корабль «Генерал Алексеев», преодолев канал с помощью двух французских буксиров — спереди и сзади, как и положено столь крупному кораблю, — отдал якорь на внешнем рейде Бизерты в полумиле от города. И все моряки жадно вглядывались в него — что же ждет их здесь, на чужбине?..

* * *

Переход через Средиземное море от Константинополя до Бизерты оказался для его пассажиров неожиданной и приятной переменой обстановки после более чем месячной стоянки в Константинополе, связанной с лишениями и бытовыми неудобствами на многих судах эскадры.

«Константин» хорошим ходом пересекал Эгейское море. Множество островков, где у самого берега белые дома походили издалека на большие белые камни под ярким солнцем, представляли собой красочную картину архипелага.

Иногда «Константин» заходил в какой-либо порт по пути следования. И тут же множество лодок окружало пароход. Горы халвы, апельсинов, сухого инжира, рахат-лукума — чего только в них не было! Трудно было устоять перед этим соблазном, и некоторые дамы, у которых оставались еще драгоценности, спускали на веревочке кольцо или браслет, чтобы обменять их на эти лакомства для своих детей.

Ольга Павловна с Ксенией радовались хорошей погоде, хотя и понимали, учитывая предупреждение Степана Петровича, что в декабре это не могло долго продолжаться. И действительно, ветер стал свежеть, когда «Константин» вошел в Наваринскую бухту. Они с замиранием сердца смотрели на линейный корабль «Генерал Алексеев», который одиноко стоял на якоре в центре бухты. Ведь на нем находился их Павлик. Но, как говорится, видит око, да зуб неймет. И они, конечно, так и не смогли встретиться, ибо уже на следующий день «Константин», наполнив свежей водой из речки свои бочки, покинул Наваринскую бухту.

Однако в их души запал рассказ одного из офицеров морского ведомства о морском сражении, произошедшем здесь почти сто лет назад с турецко-египетским флотом, которое закончилось полной победой союзников: русских, англичан и французов. И сердца двух пассажирок «Константина» наполнились гордостью за этот подвиг моряков русского флота, к которому принадлежал и горячо любимый ими Степан Петрович.

* * *

После того как пассажирский пароход покинул Наварин, погода стала портиться и началась сильная качка. Пассажиры стали страдать морской болезнью, а попросту говоря — их укачало. А советы молодых офицеров дамам — «побольше харчить», то есть кушать, — не имели практически никакого успеха.

Бурное море, густой туман, богатая фантазия и несдержанность молодости способствовали появлению видений. Среди толпившихся на верхней палубе пассажиров кто-то, видимо, из молодых новобрачных жен, разлученных на время перехода со своими мужьями, оставшимися на своих кораблях, закричал, что какой-то миноносец несется прямо на них. А кто-то, видимо, под впечатлением рассказа о морском сражении, произошедшем в Наваринской бухте, «поправил», что это, мол, турки идут на нас войной. Поднялся шум, крики, кто-то громко зарыдал…

— Молчать! Кликуши — по каютам!

Неожиданный окрик капитана мгновенно разогнал взволнованную женскую толпу. И это всегда такой вежливый капитан!

Когда Ольга Павловна с дочерью, выполняя его приказ, поспешно спустились в свою каюту, то Ксения, видимо, находящаяся под сильным впечатлением от его громкого окрика, неожиданно для нее спросила:

— А наш папа как командир корабля тоже может вот так же резко обращаться к своей команде?

— А как же, Ксюша! — ответила та, несколько удивленная вопросом дочери. — Только, конечно, тогда, когда в этом есть крайняя необходимость. Как, например, то, что произошло только что сейчас, — пояснила Ольга Павловна и, подумав, добавила: — Тем более, что в отличие от «Константина», на его миноносце нет женщин и детей, так что можно особо и не стесняться в выражениях.

Ксения задумалась над столь откровенными для нее словами матери.

— А папа когда-нибудь подобным образом выражался при тебе? — несколько смущенно спросила Ксения и пояснила: — Раз ты так уверенно говоришь об этом, то, стало быть, это могло и быть.

Ольга Павловна понимающе улыбнулась:

— Только один раз, Ксюша.

— А ты можешь рассказать, как это было? — спросила та, лукаво посмотрев на мать.

— Конечно. В этом нет никакого секрета. Еще во Владивостоке мы с папой как-то ехали на извозчике. А так как этот город расположен на сопках по берегам бухты Золотой Рог…

— Как и бухта в Константинополе? — удивленно перебила ее Ксения, пораженная этим неожиданным совпадением.

— Совершенно верно. Ее так назвали русские моряки, первыми открывшие ее, потому что она очень похожа на эту самую бухту, неоднократно посещаемую ими до этого, — пояснила та и встрепенулась: — Кстати, среди них был и твой дедушка, Петр Михайлович, служивший мичманом на фрегате «Аскольд».

— Еще один из представителей флотской династии Шуваловых! — с гордостью воскликнула Ксения.

Ольга Павловна согласно кивнула головой и продолжила:

— Потому-то там практически и нет ровных улиц или хотя бы с небольшими ровными участками. И вот, спускаясь под довольно крутой уклон на одной из них, кучер, видимо, замешкался, и нашу повозку понесло вниз. «Сейчас разобьемся!» — испугалась я. Кучер же, натянув вожжи, изо всех сил пытался остановить лошадь, но у него ничего не получалось. И тогда папа рывком подался вперед, вскочил на облучок рядом с кучером и, перехватив у того вожжи, направил лошадь в декоративные кусты, росшие вдоль обочины улицы. Колеса повозки запутались в кустарнике, и лошадь, храпя, наконец-то остановилась. Вот тогда-то папа и высказал кучеру все то, что о нем думал. Я же, потрясенная произошедшим, лишь видела, как прохожие, приостановившись, с интересом наблюдали за тем, как лейтенант распекал кучера самыми отборными выражениями из ненормативной флотской лексики.

— И это не оскорбило тебя? — ошеломленно спросила Ксения, заглядывая в глаза матери.

— Нет, Ксюша. Ведь еще раньше папа говорил мне о том, что при возникновении на корабле критической ситуации необходимо немедленно привести растерявшихся матросов «в чувство». И лучшим средством в этом случае будет как раз крепкое слово командира, сразу же прекращающее возникшую было панику. Да что это я, собственно говоря, объясняю тебе, когда ты только что испытала на себе решающее значение окрика капитана «Константина», — улыбнулась та.

Ксения согласно кивнула головой:

— Эффект от окрика капитана был потрясающим!

— Ведь не зря же, — продолжила Ольга Павловна, — командир является на корабле первым человеком после Бога. И это не просто красивые слова. Это, по мнению папы, сущность корабельной жизни. И не дай Бог, если командир потеряет авторитет у своей команды…

Ксения с замиранием сердца слушала мать — для нее это было откровением.

— Мало того, — продолжила та, — в соответствии с Морским уставом командир, находясь в самостоятельном плавании, обязан любыми средствами навести порядок на корабле вплоть до применения оружия.

— Но это же ведь жестоко, мама! — с широко открытыми глазами от охватившего ее ужаса произнесла дочь.

Ольга Павловна согласно кивнула головой.

— Папа считает, что лучше пожертвовать малым ради спасения корабля и его команды в критической ситуации.

Ксения же задумчиво произнесла:

— Как, оказывается, трудно быть командиром корабля… После твоих слов, мама, я еще больше стала уважать нашего папу. Но уже с другой стороны — как командира корабля, — уточнила она. — А ведь он никогда не говорил мне об этом.

— Об этом он, по-моему, должен был непременно поделиться только с Павликом как с будущим флотским офицером, — благоразумно рассудила Ольга Павловна. — А тебе, девочке, знать все тайны флотской жизни совсем не обязательно.

— Но ведь тебе-то он рассказал об этом! — с ревностными нотками в голосе воскликнула Ксения.

— Просто я была свидетелем вспышки его гнева, — примирительным тоном произнесла та, — причем гнева праведного. Ведь папа же спас нас если и не от смерти, то от того, чтобы мы с ним остались калеками на всю жизнь. И, между прочим, тогда бы могло не быть и тебя с Павликом, — улыбнулась Ольга Павловна.

— Как бы это нас не могло бы быть, когда у нас есть папа?! — снисходительно посмотрела та на мать. — Ведь папа же не только наш отец с Павликом, но и твой муж, — безапелляционно заявила она.

Ольга Павловна невольно улыбнулась святой наивности дочери и продолжила:

— А извозчик, без сомнения, заслужил разноса со стороны папы. Ведь когда наша бричка, казалось бы ни с того ни с сего понеслась под крутой уклон, то я, признаюсь, испытала жуткое чувство непреодолимого страха, я бы даже сказала — ужаса. И когда папа неожиданно вскочил со своего места рядом со мной, метнувшись к кучеру, мне показалось, что это все, что это конец… — уже дрожащим голосом произнесла Ольга Павловна.

Ксения, захваченная рассказом матери и сопереживая ее страхам, порывисто обняла мать, а затем воскликнула:

— Но ты же женщина, мама! А вот нашему папе неведомо чувство страха!

— Это не совсем так, Ксюша, — мягко возразила Ольга Павловна, в то время как Ксения с удивлением, смешанным с сомнением, посмотрела на нее. — У каждого человека присутствует инстинкт самосохранения, который просыпается в случае опасности и может даже парализовать его волю к сопротивлению. Однако он проявляется у разных людей по-разному. Это только в книгах существуют бесстрашные герои, которым во всех случаях море по колено…

— Ты уверена в этом, мама? — с сомнением спросила та.

— Конечно. Ведь нам в медицинском училище преподавали основы психологии. А вот когда человек отвечает не только за свою жизнь, но и за жизнь других людей, то ему уже не до страхов. Потому-то команды кораблей так беззаветно и преданы своим командирам. Они ведь для них как Бог, от которого целиком и полностью зависят их жизни. И это на самом деле так, поверь мне. Ведь сам папа говорил мне об этом.

— Так я же ведь как раз и имела это в виду, мама! — торжествующе воскликнула Ксения.

Ольга Павловна улыбнулась горячности дочери, для которой отец был безоговорочным авторитетом.

— Так, да не совсем так, Ксюша. Ведь папа сам рассказывал мне о том, как он однажды испытал чувство жуткого страха. — Ксения, напряженно слушавшая мать, опять недоверчиво посмотрела на нее. — Это было еще на Балтике, когда в Рижском заливе он на своем эскадренном миноносце сопровождал линейный корабль «Слава», шедший из Моонзундского архипелага*. Погода была пасмурной, когда из мглы неожиданно появились идущие полным ходом германские эскадренные миноносцы, нагоняя линкор. Что делать? Ведь его эсминец в гордом одиночестве следовал за ним, и германцы, настигнув того, могли торпедной атакой уничтожить или серьезно повредить этот мощный корабль. И вот тогда-то он и испытал чувство страха. — Ксения, как это делала мать, в волнении прижала кулачки к груди. — Но страха не за свою жизнь, нет, а за безопасность линкора. И тогда папа, приказав открыть огонь из всех орудий по вражеским кораблям, решительно повернул свой корабль наперерез курсу германских миноносцев, решив тем самым пожертвовать им, а возможно, и своей жизнью, и жизнями моряков своей команды ради спасения гораздо более мощного линейного корабля. Ведь, как говорил мне еще до этого папа, именно линкор «Слава» был основой обороны Моонзундского архипелага, который стремились захватить германцы.

Ольга Павловна подошла к столу и, налив из графина в стакан воды, сделала несколько глотков, вновь переживая уже давно пережитое. Затем, несколько успокоившись, продолжила:

— Однако на линкоре тоже не дремали — папа заметил, как стала разворачиваться в сторону вражеских миноносцев его кормовая башня главного калибра. И когда из ее стволов со страшным грохотом сверкнуло пламя, а затем за германскими миноносцами взметнулись ввысь два огромных столба воды, на папином миноносце прогремело торжествующее многоголосое «ура!». Ибо, как опять же говорил папа, только воины могут знать, что значит чувство товарищеской поддержки в бою.

Ксения, захваченная эмоциональным рассказом матери, не менее восторженно захлопала в ладоши, а на ее глазах выступили слезы радости. Однако она все-таки неуверенно спросила у матери:

— А почему, мама, два столба воды? Ведь у линкоров, как, к примеру, у «Генерала Алексеева», на котором сейчас находится Павлик, у каждой башни главного калибра по три орудия.

Та изумленно посмотрела дочь, а затем, наконец, сообразив, в чем дело, пояснила:

— Это, Ксюша, на новых линейных кораблях, построенных уже после Русско-японской войны. А вот на старых броненосцах, к которым относилась и «Слава», было по два орудия в каждой башне главного калибра, — пояснила она. — Да что там далеко ходить? Ты только внимательно посмотри на броненосец «Георгий Победоносец», когда он придет в Бизерту, и посчитай количество орудий в двух его башнях главного калибра. Он ведь однотипен со «Славой».

— Я обязательно это сделаю, мама, будь уверена! — опять же безапелляционно заверила та.

— А я ничуть и не сомневаюсь в этом, Ксюша, — с улыбкой кивнула головой Ольга Павловна и продолжила: — Конечно, противостоять огневой мощи линейного корабля эскадренные миноносцы не могли, а внезапность торпедной атаки была ими упущена. И германские миноносцы, круто развернувшись, ушли восвояси.

Ксения в порыве радости обняла мать.

— Какой же отважный и решительный у нас папа!

— Вот за это, Ксюша, он и был награжден орденом Георгия четвертой степени!

— Этим белым эмалевым крестом на его шее с изображением всадника, поражающего копьем змея?

Ольга Павловна утвердительно кивнула головой.

Ксения задумалась, а затем как-то смущенно, чем очень удивила ее, спросила:

— А как ты познакомилась с папой? — И тут же поспешно уточнила: — Если это, конечно, не тайна…

«Растет дочь, — сделала очередное открытие Ольга Павловна, — и простой отговоркой тут уже не отделаться. А ее ведь, как я понимаю, интересует не столько сам факт нашей встречи со Степой, сколько мое эмоциональное состояние при этом. Ну что же, — вздохнула она, — придется быть откровенной…» И, видя ждущий взгляд дочери, рассказала:

— Мы всем медицинским персоналом лазарета, который размещался на госпитальном судне «Монголия», возвращались из Порт-Артура во Владивосток из японского плена под подписку о нашем дальнейшем неучастии в Русско-японской войне.

— Так ты, мама, оказывается, была в плену у японцев?! — ужаснулась Ксения.

— Так уж получилось после падения Порт-Артура, — пояснила та. — Ведь весь его гарнизон, а также и моряки кораблей, потопленных в его гавани, оказались в японском плену. — А затем, переждав, когда снова позволит говорить комок, застрявший в горле, продолжила: — Когда же наш поезд прибыл на железнодорожный вокзал Владивостока, расположенный у самого берега бухты Золотой Рог, то там Марию, мою подругу еще по медицинскому училищу, встречал Андрей Петрович, твой дядя, который был знаком с ней еще в Порт-Артуре, а папа лишь сопровождал своего старшего брата. Но при первом же взгляде на него меня как будто пронзило электрическим током, а когда мы с ним встретились взглядами и он улыбнулся мне, то я сразу же поняла, что наконец-то встретила своего долгожданного «принца»… — доверительно рассмеялась она, поведав уже повзрослевшей дочери одну из самых сокровенных своих девичьих тайн.

— Любовь с первого взгляда? — лукаво спросила Ксения, завороженно слушавшая признание матери.

— Ты-то откуда знаешь? — рассмеялась Ольга Павловна. — Ведь подобные тайны доступны только женщинам, пережившим это на собственном опыте.

Ксения с долей обиды посмотрела на нее:

— Ты, наверное, забыла, что я же много читаю?

— Небось, Мопассана? — спросила Ольга Павловна, настороженно глянув на дочь.

— И его тоже, — с вызовом ответила та и с назидательным тоном уточнила: — Только об этом чувстве, мама, пишут и другие писатели. И к тому же нередко.

— Сдаюсь, Ксюша! — призналась Ольга Павловна и чуть было не воскликнула, что, мол, в ее время девочки ее возраста об этом еще не читали. Но вовремя остановилась — не время читать нравоучительные нотации дочери во время столь интимного и доверительного разговора. — Но это, не скрою, было именно так.

Та же порывисто обняла ее:

— Какая же ты счастливая, мама! И я так рада, что ты встретила именно нашего папу.

— Ничего, Ксюша, придет и твое время… — задумчиво сказала Ольга Павловна, поглаживая дочь по голове.

— А разве мне может встретиться такой же человек, как наш папа? — недоверчиво, с замиранием сердца спросила та.

«И все-таки ты у меня еще совсем ребенок, Ксюша», — улыбнулась про себя Ольга Павловна, а вслух уверенно сказала:

— Непременно. И не волнуйся — сердце тебе само подскажет.

— Как тебе, мама?

— Как мне, Ксюша, — счастливо улыбнулась Ольга Павловна, нежно поцеловав дочь.

Ксения же была на вершине счастья — ведь впервые у нее с мамой состоялся настоящий разговор «по-взрослому».

* * *

На другой день капитан сконфуженно просил извинения у пассажирок за свое, как ему показалось, довольно грубое вчерашнее поведение по отношению к ним. Но те все уже поняли, что значит резкий мужской окрик при возникновении паники, да еще среди женщин, и были весьма благодарны ему за его столь решительные действия в критической ситуации.

Плохая погода хоть и не сразу, но прекратилась, и остальная часть пути прошла более или менее спокойно.

Однако этого нельзя было сказать про переход других кораблей. Так, старый броненосец «Георгий Победоносец», переквалифицированный после окончания Русско-японской войны в разряд линейных кораблей, только чудом не разбился во время жестокого шторма о скалы у Сицилии. А малые миноносцы «Жаркий» и «Звонкий» чуть было не потонули, и поскольку их машины отказывались служить, то командиры попытались даже идти на них под парусами. Однако ввиду отсутствия у их офицеров опыта управления парусными судами от этого в конце концов пришлось отказаться.

Кое-как, но они все-таки дотянули до Аргостоли, порта на греческом острове Кефалония, куда в соответствии с планом должны были заходить корабли и суда Русской эскадры.

Когда же «Жаркий», уже идя на буксире у морского буксира «Голланд», у которого и своя-то машина была далеко не в полном порядке, вышел из порта, море было спокойное, и целый день стояла хорошая погода, но к вечеру у берегов Калабрии, самой южной части Италии, их настиг шторм.

Как он не затонул в эту страшную ночь, одному Богу известно. Миноносец вдруг лег, опрокинутый крутой волной, на левый борт, и один из буксирных тросов оказался у него под кормой. Огромные волны, перекатываясь по палубе, сносили все, что было возможно: бочки с нефтью, вспомогательную динамо-машину, а также сорвали прожектор с мостика. Пожар бушевал в его кают-компании. К тому же «Голланд» и сам оказался без хода. И в эти безысходные минуты в эфир полетел призыв о помощи: «SOS» — «спасите наши души»…

К счастью, к ним пришел на помощь миноносец Национального итальянского флота под зелено-бело-красным флагом, сопровождавший Русскую эскадру, и дотащил-таки «Жаркого» на буксире до итальянского порта Котрона с удобной гаванью.

Командир этого итальянского миноносца, вспомнив Мессину*, пригласил русских офицеров на обед. Однако узнав, что те колебались за неимением приличных мундиров, он, не без юмора, заявил, что приглашает не шинели, а товарищей по беде. Этот братский вечер вокруг гостеприимного стола, где вермут имел вкус времен давно прошедших, где воспоминания о глубокой древности, о Пифагоре и его законах отодвинули на миг тяжелую действительность, остался светлым пятном в этом трудном плавании.

Вопрос нехватки топлива снова возник, когда «Жаркий» не встретился с «Кронштадтом» у берегов Сицилии, где он должен был загрузиться углем. Оставалось только одно: идти на Мальту, несмотря на строгий запрет проникать в английские воды.

Избегая лоцмана, которому нечем было заплатить, «Жаркий» вошел в Ла-Валлетту и стал на якорь посреди порта. Реакция портовых властей не заставила себя долго ждать. Английский офицер в полной форме появился на его палубе уже через пять минут. Он был любезен, но тверд: английский адмирал, будучи очень занятым, освобождал командира русского миноносца от протокольного визита к нему и просил не спускать никого на берег.

— Замечательный народ эти англичане! Умеют говорить самые большие грубости с безупречной вежливостью! — усмехнувшись, заметил командир «Жаркого», старший лейтенант Манштейн своему старшему офицеру.

Тот согласно кивнул головой, безоговорочно, как и положено по его должности, поддерживая своего командира.

Но как быть с углем? Однако этот вопрос благополучно разрешился на следующее утро. Помощник начальника штаба английской эскадры, офицер, прослуживший все время мировой войны на русском фронте и награжденный орденами Владимира и Станислава, дружески представился своим бывшим соратникам. Он предложил лично от себя обратиться к французскому консулу, который, в свою очередь, очень любезно и с согласия Парижа, полученного по телеграфу, снабдил миноносец углем.

«Жаркий» покинул Ла-Валлетту в праздничный день нового, 1921 года, и вслед ему долетали на плохом русском языке пожелания новогоднего счастья, и даже несколько букетиков фиалок, брошенных с мальтийских гондол, крутились в струе воды за его кормой.

А через непродолжительное время он уже был в Бизерте, несмотря на то, что ввиду его запаздывания командующий Русской эскадрой вице-адмирал Кедров считал вполне возможным и даже вероятным неподчинение молодого и увлекающегося, по его мнению, командира, который мог зайти в Грецию или в один из портов Италии и остаться там. Не мог же знать адмирал о том, что на «Жарком» просто-напросто вышел из строя радиопередатчик…

А вот конвоировавший отряд русских кораблей французский сторожевой корабль «Бар ле Дюк» в жестокий шторм затонул в ночь с 14 на 15 декабря 1920 года у мыса Доро греческого острова Эвбея.

* * *

Казалось чудом, что все корабли и вспомогательные суда Русской эскадры, вышедшие из Константинополя, смогли все-таки без потерь дойти до Туниса. И тем не менее это так.

Несмотря на все трудности, к середине февраля 1921 года в Бизерту все-таки прибыли все корабли и суда Русской эскадры — 33 корабля, включая линкоры «Генерал Алексеев» и «Георгий Победоносец», крейсера «Генерал Корнилов» и «Алмаз», 10 эскадренных миноносцев, 4 подводные лодки и 15 вспомогательных судов и транспортов. К тому же на судах помимо матросов и офицеров флота находилось около 5400 беженцев, включая и значительное количество раненых.

Рано утром 23 декабря 1920 года «Великий князь Константин» первым из всех русских кораблей и судов, вышедших из Константинополя, благополучно миновав волнорез, поврежденный германской торпедой, вошел в Бизертский порт.

Особенно торжественно был отмечен приход флагманского трехтрубного крейсера «Генерал Корнилов», бывшего «Кагула», а еще раньше «Очакова», с которого в уже далеком 1905 году лейтенант Шмидт руководил Севастопольским восстанием. Ведь «Корнилов», как и положено флагману, покинул Константинополь последним. Командующий эскадрой вице-адмирал Кедров со своим штабом стоял на мостике крейсера и приветствовал каждый русский корабль и каждое судно, уже стоявшие в порту.

Таким образом, тысячи русских людей оказались вдали от своей Родины, уже на африканской земле. Одни из них вместе со своими семьями спасались от грозившей им смертельной опасности, а попросту от гибели в условиях тотального красного террора. Другие же потому, что не могли принять власть большевиков, несовместимую с их представлениями о справедливом устройстве общества, несмотря на то что и существовавшая до октябрьского переворота система государственного устройства также устраивала их не в полной мере.

Но как бы то ни было, какие бы причины ни заставили их стать беженцами, изгоями на чужбине, все эти люди, без исключения, свято верили в то, что их многострадальная Россия все-таки возродится, скинув ненавистное им большевистское иго, и они непременно вернутся на свою ставшую такой далекой родину. И эта святая вера в справедливость объединяла их здесь, за многие тысячи километров от своего горячо любимого Отечества, и помогала пронести светлую память о родной земле через остаток полной лишений жизни.

Ведь они, несмотря на неопределенность их положения и лишения, которые им еще только предстояло пережить, по-прежнему оставались русскими людьми, жившими с непоколебимой надеждой вернуться в свободную и возрожденную Россию.

Глава IV

Последний причал

Вне всякого сомнения, появление целой эскадры, где на военных кораблях женщины и дети чувствовали себя как у себя дома, стало необычным событием для жителей маленького городка, которые смотрели на это зрелище с интересом и даже с симпатией. Для беженцев же после всего пережитого этот последний причал казался залогом более спокойного, хотя и неизвестного будущего. Они с интересом разглядывали пляжи и пальмы, новенькие дома и минареты мечетей, и красочную толпу вдоль оживленной набережной — много красных фесок и белых широких восточных одеяний среди строгих костюмов европейцев и военных мундиров.

* * *

Плиний Старший, знаменитый римский ученый и историк, назвал Бизерту «безмятежным городком», ревностно берегущим свой покой, привлекающим многочисленных римских вельмож свежестью климата и ласковым летом. Этому описанию около двух тысяч лет.

Бизерта была основана финикийцами почти одновременно с Карфагеном в начале IX века до нашей эры и сыграла важную роль в истории благодаря своему уникальному географическому положению. Белый мыс — самая северная точка Африки в центре Средиземноморья, колыбели западной цивилизации. И все суда, пересекая Средиземное море с запада на восток или с востока на запад, не могли, да и не стремились миновать ее гостеприимную гавань. Старый порт, являясь природной гаванью и сообщаясь каналами с внутренними озерами, служил надежным убежищем для всех мореплавателей.

Находясь на перекрестке главных морских дорог, Бизерта представляла собой своеобразный водоворот, в который попадало и неизбежно перемешивалось множество народов, образуя за тысячелетия бесконечный людской поток, который оставил след в ее культуре, образе жизни и даже в цвете кожи ее коренных жителей. И каждый народ давал городу свое название — Гиппон, Акра, Диарритус, Бензерт, Бизерт и, наконец, Бизерта. Во всяком случае, след, оставленный основателями города — финикийцами, — сохранился надолго. Эти отважные мореходы, отправляясь в неизведанные края, преследовали только мирные цели, устанавливая торговые ряды по всему побережью Средиземного моря, что способствовало и взаимному культурному обогащению народов, его населяющих.

Начиная с XVI века Бизерта — настоящая пиратская база Средиземноморья, разгульная, богатая, разбойная и бесшабашная. Считают, однако, что корсары того времени только добавили перца в бизертскую кровь, обогатили город, снискали ему славу, но тем не менее не сделали его жителей жестокими.

Изгнав в XIX веке пиратов и разбойников, город зажил степенной и размеренной жизнью рыболовов и земледельцев. Так, эрцгерцог Луис Сальвадор писал: «Маленький белый городок грациозно отражается в кристаллах вод уснувших к вечеру каналов… Каналы начинают мерцать в мягком свете звезд, огнях базаров, кафе, загадочных жилищ… Бизерта осталась в моей памяти одновременно как сказка Востока, воплотившаяся на юге Средиземноморья, и как прелестная и пленяющая новая Венеция…»

Но в 1881–1883 годах Франция взяла Тунис под свое покровительство и установила так называемый протекторат, втянув его в состав своей колониальной империи.

Все каналы, которыми любовался австрийский эрцгерцог, засы́пали в начале 90-х годов XIX века. На громадной искусственной насыпи площадью более 750 гектаров был построен новый современный город. В 1895 году открылся и новый порт для международной торговли, ставший одной из военно-морских баз французского флота.

И символично, что первый иностранный визит в новый порт совершил русский крейсер «Вестник» в 1897 году. А еще через три года контр-адмирал Бирилев (будущий морской министр России), прибывший на эскадренном броненосце «Александр II» в сопровождении миноносца «Абрек», нанес визит французскому губернатору и по его предложению посетил недавно построенный на возвышении форт Джебель-Кебир в окрестностях города. Мог ли он на пороге XX века предполагать, что всего лишь через двадцать лет этот рейд станет последней якорной стоянкой последней эскадры когда-то могучего Российского Императорского флота. Интересна и такая деталь: корабли 3-й Тихоокеанской эскадры под командованием контр-адмирала Небогатова бросали здесь якоря, делая остановку на пути через Суэцкий канал из Балтики в Японское море, к Цусиме, в то время как многочисленная 2-я Тихоокеанская эскадра под командованием вице-адмирала Рожественского шла на Дальний Восток вокруг Африки.

Для строительства этого порта было использовано большое и достаточно глубокое озеро, расположенное в нескольких километрах от морского берега с рекой, вытекающей из него в море. Поэтому французам было достаточно лишь превратить реку в судоходный канал, чтобы создать надежное убежище для огромного количества судов какого угодно размера. Утверждали, что Бизертское озеро, имеющее поверхность в 150 квадратных километров, смогло бы вместить в себя все военные флоты мира. И это утверждение не было голословным.

На южном берегу озера, противоположном каналу, французы создали крупный арсенал военно-морского ведомства под названием Сиди Абдалла в честь тамошнего арабского святого. В этом арсенале было два сухих дока, построенных по чертежам русских инженеров, соответствовавших размерам новейших русских линейных кораблей постройки 1912–1916 годов. Дело в том, что по договору, подписанному в начале Первой мировой войны министром Сазоновым и союзниками, Россия, в случае победы над Германией, должна была получить кроме Черноморских проливов Босфор и Дарданеллы еще и Бизерту в качестве базы русского Средиземноморского флота.

В те времена Бизерта насчитывала 20 тысяч жителей, приблизительно половина из которых были французы и итальянцы, переселенцы из бедной близлежащей Сицилии. Арабское население занимало свою часть города, окруженную стеной и характерную своими мечетями и жилыми домами. В то время как европейское население жило в так называемом новом городе, прилегающем к старому арабскому, построенном французами за последние три десятка лет в особом колониальном стиле, где белый камень чередуется с красным кирпичом.

Вначале, на протяжении около двух километров со стороны моря, канал идет строго прямо при ширине около ста метров, с пристанями для стоянки пассажирских и торговых судов, по берегам которого среди пляжей и пальм тянутся, видимо, административные строения в два или три этажа. Дальше, к озеру, канал постепенно расширяется в виде устья реки и служит внутренним рейдом для стоянки судов на бочках или якорях.

На этом-то внутреннем рейде и стояли на якорях русские корабли и суда, пришедшие из Константинополя.

* * *

Что испытывали моряки эскадры, члены их семей и ее пассажиры, оказавшиеся на севере Африки? Всех, без исключения, этих разных по социальному положению людей, по собственной воле ушедших в изгнание от большевистской тирании, объединяла общая надежда — непременное возвращение в Россию, в свое горячо любимое Отечество. Пусть и не сразу, пусть через несколько или десяток лет, но обязательно вернуться туда, откуда они, скрепя сердце, бежали в неведомое.

Сейчас же надо было как-то обустраиваться на чужой земле, приспосабливаться к жизни на ней, чтобы выжить…

* * *

Местные власти приняли эскадру довольно холодно. Да это и понятно. Ведь она прибыла из страны, пораженной красной духовной заразой. А как раз этой заразы французы и боялись пуще всего. Так, начальник службы безопасности в Бизерте доносил: «Поскольку из шести тысяч человек большинство пропитано коммунизмом, мне кажется необходимым укрепить предписанную службу политической безопасности, которая явно недостаточна». Во всяком случае, все офицеры эскадры были обезоружены.

Потому-то на кораблях и судах эскадры по мере их прибытия в Бизерту поднимались желтые карантинные флаги — никто не имел права в течение сорока суток съехать на берег, и никто не имел права подойти к ним. Полная изоляция от внешнего мира…

И уже 23 декабря 1920 года в одной из крупнейших газет «Тюнизи франсэз», издававшейся в Бизерте и отражавшей взгляды французских колониальных властей, была опубликована статья под заголовком «Русские Врангеля в Бизерте», в которой писалось: «Кто эти люди, мы не знаем. Среди них, возможно, есть элементы, особо опасные тем, что в состоянии спровоцировать столкновения с нашими войсками. Мы рекомендуем всем торговцам в Бизерте относиться к русским с осторожностью: какой валютой собираются они оплачивать свои покупки? Жаль, что Тунис не имеет достаточно сильного голоса, чтобы заявить о нежелании быть страной, на которую свалилась эта неприятность».

Что касается местного арабского населения, то постепенно первоначальная их настороженность к русским исчезла. И арабы, местные жители, подчеркивая присущую основной массе русских эмигрантов интеллигентность и образованность, стали называть их «ле рюс Блан» («белые русские»).

* * *

А в это время разгорелась борьба за будущее кораблей Русской эскадры. Французское правительство вынашивало далеко идущие планы. Разрешив русским привести их в Бизерту, оно намеревалось под каким-либо предлогом отослать экипажи русских обратно в Россию, оставив корабли под надсмотром французских рабочих технических бригад, чтобы оценить стоимость приобретенного имущества. Особый же интерес для французов представлял новейший линейный корабль «Генерал Алексеев», большие нефтяные миноносцы и плавучая мастерская «Кронштадт».

В то же время адмирал Дюмениль, пользовавшийся большой популярностью у русских моряков, прекрасно понимал, что те надеются продолжать борьбу с большевиками, передав свои корабли в распоряжение будущего «Русского правительства за границей».

Морской префект в Бизерте адмирал Дарье сообщал в Париж: «Я видел адмирала Кедрова… По его словам, он никогда не слышал о предложении Врангеля отдать флот в залог Франции». Префект одновременно объяснял, что невозможно оценить корабли, пока они находятся у русских. С одной стороны, под предлогом «санитарных причин» они были поставлены в карантин. С другой стороны, адмирал Кедров принял меры, чтобы не допустить вмешательства французских техников, объяснив сразу же, что в его распоряжении находятся русские квалифицированные инженеры.

К тому же парижское министерство финансов проявило вполне серьезный интерес к будто бы находящемуся на одном из кораблей «золотому запасу правительства Юга России». Осторожные расследования привели, в конце концов, к «Кронштадту», на котором действительно «открыли» 275 миллионов бумажных рублей, не имеющих больше абсолютно никакой ценности.

* * *

Как только «Гневный» стал на якорь на внутреннем рейде Бизерты, его командир тут же приказал спустить ялик на воду и, впрыгнув в него, направился к «Великому князю Константину». И когда тот еще только приближался к пассажирскому пароходу, с его борта раздался звонкий восторженный детский крик:

— Папа!!!

Степан Петрович, встав с банки* ялика во весь рост, снял с головы фуражку, приветственно помахал ею и приказал матросу:

— Греби, Плетнев! Греби!

— Есть грести, вашскобродь! — с готовностью ответил тот, налегая на весла. — Только бы вот ненароком весла не сломать! — озорно глянул он на командира.

И ялик стал рывками быстро приближаться к пароходу.

— Никак ваша дочка, вашскобродь? — натужно сделав очередной мощный гребок, понимающе спросил матрос. — Ксюша? — уточнил он после очередного гребка.

— Она самая, Плетнев, она самая, — благодарно улыбнулся капитан 1-го ранга. — Стало быть, запомнил мою стрекозу?

Тот удивленно глянул на своего командира:

— А как же, вашскобродь?! Ведь она же была любимицей всей команды нашего миноносца при переходе из Севастополя в Константинополь, — пояснил он.

Матрос лихо подвел ялик к трапу, и когда Степан Петрович нетерпеливо взбежал по нему на верхнюю палубу, буквально забитую пассажирами, к нему тут же кинулась Ксения.

— Здравствуй, папа! — радостно воскликнула она, когда тот подхватил ее на руки.

— Здравствуй, родная моя! — ответил Степан Петрович и обнял Ольгу Павловну, подбежавшую к ним.

Женщины, окружавшие их, не скрывали слез радости при виде встречи семьи командира «Гневного», за которым наблюдали с момента его выхода на рейд из канала. Как, впрочем, и каждого корабля, входящего на рейд Бизерты. Ведь «Константин» прибыл сюда первым из кораблей и судов эскадры, и его пассажиры с нетерпением и тревогой ожидали остальные, растянувшиеся в бурном море от Босфора до Туниса. «Когда же и мы увидим своих дорогих мужчин?!» — легко читался в их глазах немой вопрос.

— Как добрались, Степан Петрович? — несколько смущенно спросила подошедшая к ним супруга старшего офицера «Гневного», прекрасно знавшая, что старший офицер корабля не имеет права покинуть корабль в отсутствие его командира.

— С Божьей помощью, Софья Кирилловна! — ответил тот, галантно поцеловав ей руку. — Как только освобожусь и вернусь на «Гневный», то сразу же пришлю к вам Владимира Аркадьевича, который, как и я, с нетерпением ждет встречи со своей семьей. Но служба есть служба…

— Спасибо за заботу, Степан Петрович! — улыбнулась та, заметно порозовев от предчувствия уже скорой встречи с супругом. — И можете не беспокоиться — я прекрасно знаю основы флотской службы.

Степан Петрович, благодарно глянув на супругу своего ближайшего помощника, опустил Ксению на палубу.

— Ну что же, Ольга Павловна, приглашайте гостя в свою каюту, — улыбнулся он.

— Дорогого, очень дорогого гостя! — уточнила та, засветившись от счастья, и, взяв его под руку, прижалась к его плечу, в то время как тот держал за руку Ксению, которая с восторгом смотрела на отца.

И их дружная семья через проход, образованный расступившимися пассажирами, направилась в свою каюту.

— Наконец-то мы собрались все вместе, — заметил Степан Петрович, когда они вошли в каюту. — Не хватает только Павлика… Кстати, он просил передать вам большой привет.

— Ты что же, папа, встречался с ним после нашего выхода из Константинополя?! — с загоревшимися глазами воскликнула Ксения.

— В Наварине, Ксюша.

— Мы тоже видели там «Алексеева», но только издалека, — вздохнула Ольга Павловна.

Степан Петрович понимающе кивнул головой.

— А вот мой «Гневный» подходил к его борту для дозаправки мазутом, — пояснил он.

— Какой же ты все-таки счастливый, папа! — с нескрываемой завистью заметила Ксения.

Степан Петрович обнял ее.

— Просто у меня больше, чем у вас с мамой, возможностей, Ксюша. Разве не так?

— Уж это точно, — смиренно согласилась та, в то время как Ольга Павловна с тревогой посмотрела на него.

— Как он себя чувствует, Степа? Какое у него настроение?

— Не волнуйся, Оля. И самочувствие, и настроение у него прекрасные. Там кадеты всей ротой съезжали на берег, где настоятель Георгий Спасский отслужил панихиду на братской могиле русских моряков, погибших в Наваринском сражении. Это одна из традиций русского флота. Именно тогда, Оля, я и почувствовал, что юные моряки получили заряд уверенности в том, что русский флот не только жив, но и будет жить в дальнейшем, опираясь на его славные традиции.

Ольга Павловна благодарно обняла его:

— Спасибо Всевышнему за то, что ты есть у нас, дорогой! Ведь когда ты рядом с нами, нам не страшны никакие трудности, а все наши страхи пропадают как-то сами собой. Ведь так, Ксюша?

— Конечно, так, мама! Ведь папа — это самое дорогое, что есть у нас с тобой! И наша защита, и наша опора… — Степан Петрович даже вздрогнул, услышав столь возвышенные слова из уст своей дочери-подростка. — Вот только жаль, конечно, что с нами нет еще и Павлика.

Степан Петрович ласково потрепал ее по голове:

— Не расстраивайся, Ксюша! «Алексеев» вышел из Наварина после нас, так что скоро должен быть уже здесь, в Бизерте. Ведь этому исполину не страшны никакие штормы и бури.

Дочь благодарно и преданно посмотрела на отца.

— А что будет с нами, Степа, дальше? — озабоченно спросила Ольга Павловна.

— Пока, Оля, никаких конкретных решений, я думаю, нет. Ведь в Бизерту еще не прибыл даже командующий эскадрой. А вот когда она вся соберется здесь, то совместно с французскими властями и будет определена дальнейшая судьба всех беженцев из России, находящихся в Тунисе. Во всяком случае, на мой взгляд, семьям офицеров не стоит особо беспокоиться.

— Да мы и не будем беспокоиться до тех пор, пока будем видеть твой миноносец, стоящий на рейде. Ведь так, Ксюша? — улыбнулась Ольга Павловна.

— Конечно, так, мама! — беззаботно рассмеялась та, а Степан Петрович неожиданно для себя уловил так знакомый ему призывный взгляд, как бы вскользь брошенный на него супругой.

«Истосковалась по мне Олечка… — с радостно забившимся сердцем благодарно понял он. — Да и я, пожалуй, не меньше ее, — усмехнулся он про себя. — Но что же делать — ведь рядом же с нами Ксюша?..» — растерянно подумал он. И тут его блуждающий взгляд остановился на графине с небольшим количеством воды в нем почти у самого дна. «Вот же он, выход из положения!» — мелькнула догадка в его возбужденной голове.

— Не могла бы ты, Ксюша, принести свежей воды, а то что-то пересохло во рту?

— Конечно, папа! — с готовностью согласилась та. — Только питьевая вода находится у нас в титане на другой палубе. Но я мигом обернусь.

И, взяв со стола графин, выбежала из каюты.

Ольга Павловна, обвив его шею руками и крепко прижавшись к нему своим еще по-девичьи гибким телом, почти простонала:

— Как же, Степа, я истосковалась по тебе, мой милый… Когда ты был вдалеке от меня, то еще было ничего, терпимо. А сейчас, когда ты рядом, меня просто покидают силы от желания…

Тот же, почувствовав так знакомую мелкую дрожь ее спины у себя под рукой, сдавленным голосом глухо произнес:

— Я что-нибудь придумаю, Оля…

— Придумай, придумай, милый… И как можно быстрее, умоляю тебя… А то прячемся с тобой, как школьники, ради нескольких мгновений счастья. У меня же больше нет сил, чтобы ждать… Ты-то хоть понимаешь это?!

Он нашел своими губами ее ждущие трепетные губы, и они слились в долгом страстном поцелуе…

— Прямо как во Владивостоке, когда мы еще только начали встречаться с тобой, — смущенная их порывом, счастливо прошептала она.

— Дай Бог, чтобы это так и осталось между нами еще на многие-многие годы.

— Конечно, останется, Степа! Конечно, останется! Ты разве забыл, что у нас же с тобой любовь с первого взгляда…

— И в этом виноват мой старший брат Андрей! — лукаво заметил он.

— Дай Бог ему здоровья на долгие годы!

В длинном гулком коридоре раздались частые шаги.

— А вот и наша Ксюша спешит! — улыбнувшись, посмотрел на растерянное лицо супруги Степан Петрович.

— Спасибо тебе, Степа, за эти несколько минут счастья… — прошептала Ольга Павловна. — И не забудь, прошу, умоляю тебя, о своем обещании! — с игривой улыбкой многозначительно напомнила она.

— Можешь не напоминать, — ответил он, улыбнувшись, — я и так весь на взводе, как после команды «Торпеды — к бою!» в томительном ожидании команды «Пуск!»…

— Эх ты, командир миноносца! Ты что же, Степа, и во время боя с германскими миноносцами в Рижском заливе думал о том же? — лукаво хихикнула она.

— А я во время каждого боя только об этом и думал, за что и получал ордена! — огрызнулся он.

Ольга Павловна прижалась к нему:

— Ну что же ты обижаешься, Степа? Ты же ведь сам первым применил свои профессиональные термины…

Тот снисходительно усмехнулся:

— Я же просто привел их для сравнения. Ведь торпедная атака — высшая форма напряжения для офицера миноносца, а тем более его командира.

— У нас, женщин, тоже бывают свои высшие формы напряжения… — прошептала та. — И их даже не с чем сравнить, милый…

И она, как-то таинственно и в то же время многозначительно глянув на него, отстранилась, услышав приближающиеся к двери каюты торопливые шаги дочери.

* * *

В самом конце декабря командующий Русской эскадрой вице-адмирал Кедров собрал на флагманском крейсере «Генерал Корнилов» ее руководящий состав.

— Довожу до вашего сведения, господа, что первого января, сразу же после встречи Нового, тысяча девятьсот двадцать первого, года я убываю в Париж на французском крейсере для переговоров о дальнейшей судьбе Русской эскадры. Это вызвано тем, что во французском правительстве преобладает мнение о необходимости ее ликвидировать с целью передачи кораблей французскому флоту.

Раздались негодующие возгласы адмиралов и офицеров. Переждав, когда те изольют свое возмущение, командующий продолжил:

— Основанием этому мнению послужило обещание, якобы данное французам главнокомандующим генералом Врангелем о залоге кораблей эскадры в виде компенсации затрат на содержание их экипажей и членов их семей, а также воспитанников Морского корпуса, который еще только предстоит обустроить на новом месте. Я отдаю себе отчет в том, что это содержание, безусловно, требует значительных средств, но не настолько же, чтобы передать французам все корабли эскадры. — Среди присутствующих на совещании опять возникло движение. — Во всяком случае, мне представляется, что будет вполне достаточно в виде компенсации этих затрат передачи французам плавучей мастерской «Кронштадт», которой они очень интересуются, и нескольких транспортов, но только не боевых кораблей.

Присутствующие согласно закивали головами.

— Поэтому я и вынужден покинуть эскадру, чтобы на месте, а не по телеграфу, решить в Париже эти непростые вопросы. Ведь мы с вами покидали Севастополь именно потому, что рассчитывали продолжить нашу борьбу с большевиками. Не так ли, господа?

— Конечно, так, Михаил Александрович!

— Другого и быть не может!

— Непременно! — раздались дружные голоса адмиралов и офицеров.

Командующий окинул присутствующих удовлетворенным взглядом и поднял руку, требуя внимания.

— На время моего отсутствия, — продолжил он, — обязанности командующего эскадрой будет исполнять контр-адмирал Беренс*, а начальника штаба эскадры вместо отъезжающего вместе со мной контр-адмирала Машукова — контр-адмирал Тихменёв.

Те встали, коротко ответив: «Есть!»

— Садитесь, господа! У кого из вас есть ко мне вопросы, господа офицеры?

— Где, по вашему мнению, Михаил Александрович, будут в дальнейшем размещаться семьи офицеров? — встал командир линкора «Генерал Алексеев» капитан 1-го ранга Федяевский и уточнил: — После, разумеется, снятия карантина.

— Вполне справедливый вопрос, Иван Кириллович. В связи с этим у меня есть предложение: после прихода в Бизерту линейного корабля «Георгий Победоносец», который задержался в Галлиполи в связи с высадкой с него войск и для обслуживания нашей армии, привести в порядок его каюты и палубы для размещения семей офицеров эскадры. Ведь как боевой корабль он практически потерял всякое значение. А вот для размещения на нем семей офицеров, учитывая его большие размеры, он будет, как мне представляется, незаменим.

— Отличное предложение, Михаил Александрович! — согласился Федяевский, поддержанный присутствующими.

— А на освободившийся пассажирский пароход «Великий князь Константин» будут переведены матросы, изъявившие желание вернуться в Россию. Я же в этом вопросе буду действовать в полном соответствии с принципом: баба с воза — кобыле легче. А таких, по моим данным, набралось около тысячи человек. — Раздались возгласы удивления. — Пусть порадуются своему возвращению на родину в фильтрационных лагерях большевиков, — усмехнулся адмирал. — В то же время сокращение в связи с этим численности команд кораблей существенного значения не имеет, так как им, как вы, конечно, знаете, категорически запрещено выходить в море и вообще покидать рейд Бизерты. К тому же французское командование горячо поддержало это наше предложение ввиду его панической боязни распространения так называемой большевистской заразы.

Раздался сдержанный смех присутствующих.

Со своего места поднялся вице-адмирал Герасимов:

— Меня же, Михаил Александрович, интересует будущее Севастопольского Морского корпуса. В вашем, разумеется, видении. Ведь от этого зависит судьба сотен его воспитанников, среди кадет которого много и мальчиков-сирот…

Среди мужественных мужчин, находившихся в каюте командующего и не единожды смотревших в глаза смерти в схватках с врагами их Отечества, раздались сочувственные вздохи. Их настроение почувствовал и сам командующий.

— Это очень важный вопрос, Александр Михайлович, и я со всей ответственностью заявляю, что Севастопольский Морской корпус будет непременно возрожден! — По кабинету прошелестели возгласы удовлетворения. — Я уже переговорил по этому поводу с морским префектом Бизерты, и он согласился предоставить для этого один из разоруженных фортов по нашему выбору. — Глаза адмиралов и офицеров засветились радостью. — Поэтому вам, Александр Михайлович, необходимо создать соответствующую комиссию и приступить к выбору места размещения как воспитанников Морского корпуса, так и его обслуживающего персонала.

— Я, Михаил Александрович, чрезвычайно рад вашему столь обнадеживающему нас заявлению и немедленно приступаю к исполнению ваших указаний!

— Вот и прекрасно! Присаживайтесь, Александр Михайлович! Если больше нет вопросов, — он обвел взглядом присутствующих, — то все могут быть свободными. Прошу остаться только вас, Михаил Андреевич, — посмотрел он на контр-адмирала Беренса.

* * *

Праздником показался Степану Петровичу, Ольге Павловне и, конечно же, Ксюше день 27 декабря, когда за волнорезом стали видны огромные башни линейного корабля «Генерал Алексеев», ведомого двумя большими французскими буксирами, спереди и сзади, как и положено при сложных маневрах крупных судов в ограниченном пространстве. Теперь, наконец-то, и Павлик был в Бизерте.

Через несколько суток после православного Рождества Христова Степан Петрович после нескольких настоятельных просьб Ольги Павловны приказал, наконец, сигнальщику передать на линкор «Генерал Алексеев» семафор для его командира с просьбой отпустить кадета Чуркина «в увольнение» на миноносец «Гневный».

После томительных минут ожидания, так как он прекрасно понимал, что его просьба носила не уставной, а исключительно личный характер, с линкора было передано «добро» его командира. Вздохнув с явным облегчением, он приказал спустить ялик на воду.

— Торопитесь на свидание с сыном, Степан Петрович? — понимающе улыбнулся старший офицер.

— Вы прямо-таки провидец, Владимир Аркадьевич! — усмехнулся тот, сбегая с мостика.

— Павлик! — восторженно воскликнула Ксения, кинувшись к брату, когда тот с отцом поднялись по трапу на палубу «Константина».

— Ну, ты, сестренка, стала прямо-таки как невеста! — рассмеялся Павел, отстранив ее и оглядев с ног до головы.

— Скажешь тоже! — смущенно засветилась та радостью.

Ольга Павловна порывисто обняла сына.

— Здравствуй, здравствуй, Павлик, дорогой ты мой! Как же мы по тебе соскучились!..

— Можно подумать, что я только что вернулся из кругосветного плавания, — с радостно блеснувшими глазами рассмеялся тот.

— Ладно, милые женщины, отпустите Пашу, — распорядился Степан Петрович, покосившись на находившихся на верхней палубе пассажиров, с интересом наблюдавших за встречей семьей командира «Гневного» их сына. — Давайте-ка лучше пройдем в каюту.

— Ой, и то правда! — тут же согласилась Ольга Павловна, смущенно оглянувшись по сторонам.

И когда все разместились в каюте, Степан Петрович предложил:

— А теперь, кадет, не спеша расскажи по порядку обо всем, что с тобой приключилось за это время.

— Есть, господин капитан первого ранга! — озорно сверкнув глазами, ответил тот, вскочив со своего места.

А Ольга Павловна и Ксения радостно переглянулись.

* * *

Павел подробно и обстоятельно рассказывал обо всех перипетиях его одиссеи, приключившихся на пути из Константинополя до Бизерты, и лишь сдавленные вскрики слушательниц при очередных коллизиях сопровождали его неспешный рассказ.

«Толково и обстоятельно излагает свое повествование, — удовлетворенно отметил Степан Петрович. — Со временем из него, дай Бог, выйдет настоящий флотский офицер», — удовлетворенно заключил он, улыбнувшись, разумеется, про себя.

Тем временем Павел продолжал:

— Прибыли мы в Бизерту, как вы, конечно, знаете, за три дня до православного Рождества, и все готовились встречать этот великий праздник, но, увы, без традиционной елки. На линкоре тут же был поднят желтый карантинный флаг, что означало полную изоляцию с берегом, — он вздохнул. — В общем, так же, как это было и в Константинополе. И нам оставалось только с одной и той же точки смотреть на все, что делалось вокруг.

— Это нам, Павлик, тоже хорошо знакомо, — заметила, вздохнув, Ольга Павловна.

Тот понимающе кивнул головой и продолжил:

— Но вот пришел и день сочельника*. На юте корабля, позади кормовой башни главного калибра, все было готово для торжественной Рождественской службы, и под стволом среднего двенадцатидюймового орудия был приготовлен аналой*. По бортам выстроились, спиной к морю, с одной стороны, команда корабля, с другой — наша кадетская рота. Посредине, за духовенством, стояли наш директор, вице-адмирал Герасимов, офицеры корпуса и весь командный состав корабля, а за ними — матросский хор.

Служил отец Георгий Спасский, протопресвитер флота и в то же время наш корпусной настоятель, в сослужении с флотским протодьяконом отцом Николаем. Был тихий и теплый вечер под африканским небом в этот сочельник, первый для нас так далеко от Родины, и, слушая возгласы священнослужителей и пение смешанного хора, славящего рождение Христа, мы представляли, будто и в самом деле находимся в Вифлееме на Святой земле.

Ужин был праздничный, с такими лакомствами, как апельсины, мандарины и финики, растущие в этой стране. Уже давно нас не баловали так за столом, — Павел улыбнулся приятным воспоминаниям, а Ольга Павловна, вздохнув, с материнским состраданием посмотрела на сына, обделенного такими, казалось бы, мелочами, обычными в совсем еще недавнем прошлом.

— Затем, — продолжил он, — был устроен праздничный спектакль соединенными силами команды корабля и состава корпуса под открытым небом. Нашлись великолепные исполнители пения, танцев и игры на сцене в чисто русском духе. Сейчас мне трудно вспомнить все исполненные номера, кроме, разве что, песни «Светит месяц, светит ясный», исполненной хором на фоне темного занавеса из огромного брезента, по которому медленно скользил диск луны, описывая свою орбиту при помощи луча корабельного прожектора.

Вот, собственно говоря, и все. А папе особое спасибо за то, что смог устроить нашу встречу!

— Благодарить нужно не меня, Паша, а маму. Ведь они с Ксюшей не видели тебя еще со стоянки в Константинополе, а посему она настойчиво и просила меня организовать встречу с тобой. — Ольга Павловна смущенно опустила глаза. — Ведь я-то как-никак встречался с тобой в Наварине. А потому и использовал свое служебное положение, хотя, честно говоря, и испытываю чувство некоторого неудобства перед командиром «Алексеева», — признался Степан Петрович.

— Все совсем не так, Павлик! — решительно вмешалась в их разговор Ксения, решившая пожертвовать собой ради восстановления справедливости. — Это я допекала маму о желании встретиться с тобой с тех самых пор, как твой линкор отдал якорь на рейде Бизерты.

— Почему же ты тиранила маму вместо того, чтобы обратиться с этой просьбой прямо ко мне? — искренне удивился отец.

Ксения озорно посмотрела на него:

— Потому, папа, что мою просьбу ты бы мог воспринять как очередной каприз избалованной девчонки, в то время как просьба мамы выглядела вполне естественной.

Степан Петрович удивленно переглянулся с Ольгой Павловной. «Вот так вот, дорогие родители, получите очередной урок психологии от подрастающего поколения», — усмехнулся он про себя.

— Как бы то ни было, дорогие мои, но мы все-таки собрались все вместе! А это ведь так здорово! — подвел итог улыбающийся Павел.

* * *

Когда Степан Петрович в очередной раз прибыл на «Константин», Ксения с сияющими глазами бросилась к нему:

— Здравствуй, папочка!

— Здравствуй, Ксюша! — и, видя неподдельный восторг в ее глазах, предложил: — А не хочешь ли ты встретиться с Павликом?

Та недоверчиво посмотрела на него:

— А разве это возможно?!

— Почему бы и нет. А как же ты, Оля, относишься к этому моему предложению?

Ольга Павловна нерешительно ответила:

— Конечно, я за, но каким образом это можно осуществить?

Однако дочь тут же рассеяла ее сомнения:

— Ты разве, мама, забыла, что папа у нас чародей? Раз он говорит, что можно, стало быть, это непременно так и будет.

— Ладно, не буду больше томить вас неизвестностью, — рассмеялся Степан Петрович. — Спускаемся к трапу! — приказал он привычным командирским голосом.

Подойдя к трапу, он попросил Ольгу Павловну остаться наверху, а сам с дочерью спустился к ялику, который тут же подвел к трапу расторопный матрос.

— Принимай, Плетнев, барышню!

— Сей минут, вашскобродь! — заулыбался тот и, подхватив Ксению под мышки, опустил ее в ялик.

— Здравствуйте, дядя Федя! — безбоязненно произнесла та.

— Здравствуйте, здравствуйте, Ксюша! — восторженно ответил матрос, усаживая ее на кормовую банку.

— Неужто помнишь Федора, Ксюша? — искренне удивился Степан Петрович.

— А как же, папа! Ведь мы же с мамой плыли… — и, смутившись, поправилась, — шли на твоем миноносце из Севастополя в Константинополь и даже попали в шторм, — назидательным тоном пояснила та. — Да к тому же и жили на нем до переезда на «Константин».

— Тогда конечно… — неопределенно произнес Степан Петрович и обратился к матросу: — Ты знаешь, где стоит на якоре «Алексеев»?

— Так точно, вашскобродь!

— Отлично! Тогда и направишься к нему вместе с Ксенией. — Лицо той осветилось радостью. — Когда же подойдешь к его трапу, передай мою просьбу дежурному офицеру вызвать кадета Чуркина для встречи с его сестрой. Но от трапа никуда не отходи, иначе моего сына могут обвинить в самовольной отлучке с корабля. Понял?

— Так точно, вашскобродь! — ответил тот и заулыбался.

— Чего скалишь зубы, братец?! — возмутился капитан 1-го ранга.

Тот, приняв положение «смирно», доложил:

— Так ведь незадолго перед уходом из Севастополя в Константинополь вы, вашскобродь, приказали господину старшему офицеру посадить меня на гауптвахту* как раз за очередную самоволку!

Теперь улыбнулся уже командир:

— Стреляный воробей, стало быть!

— Так точно, вашскобродь! — уже без напряжения в голосе произнес матрос, почувствовав, что гроза миновала.

— Однако смотри, не гони! Чай, не сушеную картошку везешь! Греби по-малому…

— Есть грести по-малому! — и, не удержавшись, улыбнулся, глянув на притихшую Ксению. — Доставлю вашу дочку до «Алексеева» и обратно в лучшем виде, вашскобродь!

— Добро, отваливай! А ты, Ксюша, передай Павлику большой привет от нас с мамой.

— Будет исполнено, ваше высокоблагородие! — с бегающими чертиками в глазах ответила та и радостно помахала рукой матери, стоявшей на палубе у трапа.

Степан Петрович поднялся на палубу и попросил дежурного офицера, на всякий случай стоявшего несколько поодаль, чтобы рассыльный предупредил его о возвращении ялика, когда тот подойдет на несколько кабельтов* к «Константину», чтобы успеть встретить его. Однако, заметив в глазах мичмана промелькнувшую догадку об истинном значении его просьбы, с досадой подумал: «Вот, шельма, с ходу разобрался, что к чему, — усмехнулся он про себя. — Но это нормально, — тут же успокоил он себя, — ведь тоже как-никак мужчина, да к тому же еще и флотский офицер».

Как только Степан Петрович закрыл дверь в каюту на защелку, Ольга Павловна тут же обвила его шею руками:

— Какой же ты умница у меня, Степа! — горячо прошептала она. — Спасибо тебе за твою придумку, которую ты обещал сделать! Я прямо-таки сгораю от нетерпения, милый ты мой… — призналась она, ища своими подрагивающими губами его губы.

Тот же, сгорая от взаимного желания, подхватил ее на руки и опустил на кровать…

* * *

Степан Петрович расслабленно откинулся на подушку. От долгого воздержания он отдался любовной ласке настолько, что не было сил даже говорить. А Ольга Павловна, прильнув к его боку своим упругим и в то же время податливым телом, нежно перебирала пальцами его спутавшиеся, влажные волосы.

— Спасибо тебе, Степа, за этот подарок! — жарко шептала она. — Как же часто я вспоминала о тебе по ночам… А тут лежу рядом с тобой и никак не могу поверить этому…

Она замолчала, сладостно переживая свое женское счастье, и слезы радости катились по ее щекам.

— Вот только обидно, — смахнув слезу с лица, шепотом пожаловалась она, — что нам приходится идти на разные уловки для интимных встреч. От этого мне, признаться, становится как-то муторно на душе. Как будто мы с тобой не законные муж и жена, а любовники, вынужденные встречаться лишь урывками…

— В этом, Оля, тоже есть своя прелесть, — тихо рассмеялся он.

— Какой же ты у меня, однако, испорченный мужчина, Степа! — так же тихо прошептала она и нежно поцеловала его в щеку.

— Главное — это то, что мы с тобой вместе. А остальное уже имеет сугубо второстепенное значение. Но со временем, поверь мне, все образуется, и тебе уже не придется корить себя за как бы украденную любовь.

И он благодарно поцеловал ее в еще мокрую от слез щеку. Она же сразу встрепенулась:

— Ты уже отдохнул, Степа?

Тот только улыбнулся ее столь прозрачному намеку.

Ее рука скользнула вдоль его тела, и она радостно вскрикнула. Затем перекинула через него ногу и тут же, изогнув свое гибкое тело, сладостно простонала…

* * *

В изнеможении опустившись на постель, она в истоме уткнулась лицом в его широкую грудь и, плутовски улыбнувшись, прошептала:

— Какая же все-таки бесстыдная у тебя жена…

Он же только улыбнулся:

— Умные люди говорят, что для того, чтобы семья была крепкой, жена в постели должна быть распутницей.

— Вот теперь-то я спокойна! — рассмеялась Ольга. — Потому как у нас с тобой, Степа, будет очень и очень даже крепкая семья, — и тут же спохватилась: — Почему же это «будет», когда она уже есть!

Раздался негромкий стук в дверь, а затем послышался голос рассыльного матроса:

— Ваше высокоблагородие, ваш ялик возвращается и находится в двух кабельтовых от «Константина»!

— Добро! Благодарю за службу, братец!

— Рад стараться!

И послышались его удаляющиеся шаги.

Ольга Павловна ахнула и, выскользнув из постели, быстро оделась, а уже затем метнулась к зеркалу, чтобы привести в порядок прическу.

— Не спеши, Оля, у нас еще достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, — успокоил ее Степан Петрович, одеваясь.

— Так мне же еще надо успеть застлать постель, Степа! — упрекнула его она.

Тот притворно вздохнул:

— Правильно все-таки говорят, что не родись красивой, а родись мужчиной.

— Ну уж нет! — звонко, по-девичьи разрумянившись, рассмеялась Ольга Павловна. — Иначе бы у меня не было тебя, Степа, дорогой ты мой человек…

Он обнял ее.

— Не знаю, какой из меня любовник, но ты, Оля, клянусь, в полном порядке!

— Не скромничай, Степа, — улыбнулась та, лукаво глянув на него. — Дай-то Бог каждому мужчине иметь хоть толику твоих любовных способностей…

Тот, отстранившись, испытующе посмотрел на нее:

— Ты рассуждаешь так, как будто у тебя для сравнения было немало других мужчин!

— Успокойся, дорогой ты мой! — рассмеялась Ольга Павловна. — Просто у меня было много подруг.

— Ты хочешь сказать, что опытных подруг? — никак не мог успокоиться он.

Та же снисходительно посмотрела на него:

— Вы, мужчины, даже не подозреваете, какое большое значение имеют интимные отношения для нас, женщин. И наши тайны, связанные с ними, которые можно доверить только самым близким подругам.

И тут Степан Петрович неожиданно рассмеялся.

— Ты чего это, Степа? — встревоженно спросила Ольга Павловна, озадаченная резкой переменой его настроения.

— А ларчик-то просто открывался… — хохотнул тот, хлопнув себя ладонью по лбу. — Просто я вспомнил слова, сказанные моим братом, кстати, в присутствии тебя и Марии в квартире, которую Андрюша снимал на Алеутской улице во Владивостоке.

— Какие такие слова? — насторожилась та.

— Да о том, что если одна из подруг, разумеется, по секрету сообщила о чем-то другой, то это было бы то же самое, как если бы она об этом громко сказала на площади, полной народу.

— А что, у вас, мужчин, разве по-другому? — испытующе посмотрела на него Ольга Павловна. — Свежо предание, да верится с трудом, — саркастически улыбнулась она.

Тот с чувством превосходства и долей сожаления посмотрел на нее:

— У нас, мужчин, да. Мы можем доверить другу любую, самую сокровенную тайну, будучи твердо уверенным, что она не станет достоянием гласности. Конечно, как говорится, в семье не без урода. И среди мужчин встречаются отдельные личности с отклонениями в психике. Но это лишь досадные исключения, — подчеркнул он. — В то время как женщина, узнавшая что-то, никак не может смириться с тем, что те, другие, не знают о том, что она знает это самое что-то. Это выше ее сил. Это предательство по отношению к самой себе, любимой, — от души рассмеялся Степан Петрович, довольный сделанным выводом из области, казалось бы, недоступной для мужского понимания женской психологии.

Теперь облегченно рассмеялась и Ольга Павловна, тонкой женской душой понявшая, что ее возлюбленный наконец-то освободился от возникших было у него смутных подозрений в ее супружеской неверности.

— Что же касаемо большого значения интимных отношений для вас, женщин, то разреши не согласиться с тобой.

Та вопросительно посмотрела на него, озадаченная ходом его мыслей, непонятных для нее.

— Я имею в виду фригидных женщин, для которых интимные отношения с мужчинами, как мне известно, не имеют столь существенного значения.

Ольга Павловна облегченно рассмеялась:

— Так это же редкое исключение, Степа, как любишь говорить ты, из каждого правила. Во всяком случае, среди моих подруг подобных исключений не наблюдалось. Но ведь и среди мужчин встречаются отклонения, связанные с проблемами потенции.

Тот иронически посмотрел на нее:

— Это далеко не одно и то же, Оля. Мужчины-импотенты так же, как и все остальные, страстно желают интимной близости, однако у них возникают определенные трудности при этом по физиологическим показаниям, как сказала бы ты. В то время как фригидные женщины, если так можно выразиться, всегда вполне «работоспособны» в этом отношении.

— Эх ты, мой физиолог, — рассмеялась та. — Давай-ка лучше радоваться тому, что сия горькая чаша миновала нас с тобой!

— И то правда, дорогая. И давай-ка выдвигаться к трапу, чтобы встретить очередной плод нашей с тобой любви.

Ольга Павловна прямо-таки расцвела, с преданностью и любовью глянув на него.

* * *

Сразу же по прибытии всех кораблей эскадры в Бизерту начальник ее штаба контр-адмирал Машуков по поручению командующего, вице-адмирала Кедрова, вступил в переговоры с французским морским префектом с целью снятия карантина и перевода беженцев и воспитанников Морского корпуса на берег. Тот сослался на распоряжения французского командования, которые он не мог отменить, однако пошел ему навстречу в отношении воспитанников Морского корпуса и, не дожидаясь распоряжений из Парижа, предоставил на выбор корпусу один из лагерей и фортов береговой обороны, находящихся вблизи Бизерты.

«Видимо, этот вопрос прорабатывался французами заранее», — понял Машуков. Поблагодарив префекта, он доложил об этом командующему, и тот дал указание вице-адмиралу Герасимову создать соответствующую комиссию для обследования фортов.

Осмотрев их, комиссия во главе с капитаном 1-го ранга Александровым остановила свой выбор на форте Джебель-Кебир, разоруженном в данный момент, для размещения воспитанников корпуса, а на близлежащем лагере Сфаят — для обустройства преподавателей и обслуживающего персонала с семьями, служб и складов.

Гора Кебир находилась в трех километрах от Бизерты по прямой линии, но по извилистой пыльной дороге надо было пройти километров шесть. С вершины горы открывался с двух сторон вид на море, а впереди виднелся город и огромное озеро. На самой горе находился французский военный форт, построенный в конце прошлого века.

Фасад крепости представлял собой ряд больших и малых каменных сводчатых казематов и двух капониров*. В пяти метрах от казематов тянулся высокий вал, образуя вдоль всего форта ров. Четыре больших каземата имели железные нары в два яруса и были рассчитаны на 64 человека каждый. Через орудийную бойницу и амбразуру проникал свет, но после 16 часов в дальней половине помещения уже нельзя было читать.

Перед главным входом в форт находился большой плац, на котором можно было проводить занятия по строевой подготовке и устраивать парады. А в одном из капониров намечалось размещение церкви.

Первым в нем обосновался капитан 1-го ранга Китыцын со своей знаменитой Владивостокской ротой с «Якута». Они пережили агонию Морского корпуса в Петрограде и исход с Дальнего Востока, пересекли в исключительно тяжелых условиях океаны и моря, чтобы добраться до Севастополя перед самым началом эвакуации Черноморского флота из Крыма.

Электричества не было, но вскоре гардемарины установили вывезенную из Севастополя дизель-электрическую станцию и провели электрические провода во все помещения форта.

С помощью французских военных, выделенных комендантом гарнизона, они в короткий срок подготовили форт для младших собратьев, остававшихся на «Алексееве».

Прибывший уже в официальное увольнение Павел рассказал о том, как кадеты переселялись с «Алексеева» в форт Джебель-Кебир.

— На французском буксире мы высадились на берег, чтобы идти в Кебир. Взвод сенегальцев под командованием французского лейтенанта проводил нас до бани в их военном лагере. Больше часа мы провели перед этим под жарким солнцем, но когда командир нашей роты капитан второго ранга Берг хотел пойти с нами под душ, это очень взволновало чернокожего часового: «Командир, для офицеров — отдельно. Не вместе с матросами!» И мы слышали, как он старался объяснить тому, что это не матросы, а кадеты, и что он готов в огонь и воду идти со своей ротой. И как же мы после этого, папа, могли не любить нашего командира?!

Степан Петрович успокаивающе положил руку на плечо сына:

— Я понимаю тебя, Паша…

Тот признательно посмотрел на отца и продолжил:

— Хороший душ, чистое, прошедшее дезинфекцию белье, — и усталости как не бывало! Но, увы, надо было двигаться в обратный путь — вдвое длиннее и мучительнее первого, ибо он все время шел уже в гору до самого Джебель-Кебира.

В первый раз мы садились на паром, чтобы переплыть канал, в первый раз, к удивлению прохожих, шагали строем по улицам Бизерты во главе со своим командиром и, пройдя весь город, вышли на шоссе. Оставалось пройти еще километров пять, но на этот раз уже под проливным дождем, как говорят, столь редким для этих мест. «Гора Джебель-Кебир, — объяснял французский лейтенант, — по высоте равна Эйфелевой башне в Париже». Он шел рядом с капитаном второго ранга Бергом, нашим ротным командиром, в то время как большой черный солдат вел за ним под уздцы его вороного коня под желтым седлом.

Только под конец дня мы, наконец-то, добрались до Сфаята. Мокрые до последней нитки, забрызганные грязью и глиной, мы, тем не менее, старались подтянуться, чтобы достойно войти в лагерь. А наши сердца учащенно бились — ведь мы должны были войти в наш новый дом!

Степан Петрович понимающе кивнул головой.

— А на дороге перед входом в форт нас встречал строй стоявших во фронт старших Владивостокских гардемарин во главе с капитаном первого ранга Китыцыным, их ротным командиром.

* * *

Приехав с линейного корабля «Генерал Алексеев», директор в сопровождении контр-адмирала Машукова, желавший посмотреть, как устроился в крепости открытый им корпус, поднялся в форт Джебель-Кебир. Осмотрев все казематы и помещения, вице-адмирал Герасимов выбрал себе скромную комнату, где попросил установить и застелить две койки.

— Вот здесь я и буду жить, — сказал он.

— А для кого же вторая койка? — спросил, удивленный решением директора корпуса, Машуков.

— А для жены моей, Глафиры Яковлевны, — ответил Александр Михайлович.

— Как для жены! — воскликнул Николай Николаевич. — Ведь мы же с вами решили, что женщин не будет в крепости!

— Она не женщина, — спокойно ответил директор.

— Так кто же она? — удивленно спросил Машуков.

— Она — ангел, — ответил Герасимов, и добрая, светлая улыбка озарила все его лицо. — Но раз уж мы так решили, я, так и быть, устроюсь внизу, в Сфаяте.

Именно в этом лагере весь личный состав преподавателей и обслуживающего персонала с их семьями, все эти 470 человек, составили маленькое самостоятельное поселение, которое будет жить деятельной жизнью под заботливым управлением вице-адмирала Александра Михайловича Герасимова. Старый моряк, вице-адмирал еще царского производства, крупный, сутуловатый, суровый с виду, он мог иногда поразить всех неожиданным, полным юмора замечанием.

Прекрасно понимая, что у воспитанников Морского корпуса уже не будет перспектив службы в качестве флотских офицеров, Герасимов делал все возможное, чтобы все-таки обеспечить им будущее. Поэтому под его руководством программы занятий корпуса были преобразованы для подготовки его воспитанников к поступлению в высшие учебные заведения во Франции и в других европейских странах.

Глава V

Нежданный визит

Прибежавший рассыльный доложил:

— Ваше высокоблагородие, господин дежурный офицер просят вас подняться на мостик!

— Добро! Ступай!

Капитан 1-го ранга надел фуражку и не спеша, по-хозяйски, пошел на мостик.

— Господин капитан первого ранга! С флагмана передан семафор, предписывающий вам прибыть на «Генерала Корнилова» по вызову командующего! — взволнованно доложил дежурный офицер.

— К чему бы это, Владимир Аркадьевич? — обратился он к старшему офицеру, уже прибывшему на мостик.

— Понятия не имею, Степан Петрович! — пожал тот плечами, лихорадочно перебирая в голове возможные причины вызова командира командующим. — Вроде бы особых причин вызова я не вижу. Хотя, как говорится, хозяин — барин, — сочувственно посмотрел на него старший лейтенант, понимая, что срочный вызов начальника может обернуться для командира всем чем угодно.

— Ладно, с причиной вызова разберусь на месте, — решил командир и улыбнулся: — Семь бед — один ответ. Кажется, так учит народная мудрость, Владимир Аркадьевич? — и повернулся к дежурному офицеру: — Ялик — на воду! Плетнева — на весла! — приказал он.

Поднявшись с некоторым волнением по трапу на верхнюю палубу и отдав честь Андреевскому флагу на кормовом флагштоке, Степан Петрович был удивлен тем, что его встречал сам командующий в сопровождении командира крейсера капитана 1-го ранга Потапьева.

— Господин контр-адмирал, капитан первого ранга Чуркин по вашему приказанию прибыл!

— Здравствуйте, Степан Петрович! — протянул командующий руку для пожатия.

— Здравствуйте, Михаил Андреевич! — почтительно пожал тот руку адмиралу, уже поняв, что возможного нагоняя не будет.

И тут из-за спины командующего вышел улыбающийся контр-адмирал, которого Степан Петрович по причине волнения сразу и не заметил. Он замер, не веря своим глазам.

— Представляю: контр-адмирал Чуркин! — улыбнулся только краешками губ командующий.

— Андрюша! — наконец-то придя в себя, воскликнул Степан Петрович и бросился к старшему брату.

Они крепко обнялись.

Андрей Петрович повернулся к командующему:

— Извините, Михаил Андреевич, за столь бурное выражение наших чувств. Ведь пять лет не виделись. Да каких лет…

— Эх, Андрей Петрович! Да я бы многое дал, чтобы мы вот так же встретились и с моим старшим братом, — вздохнул адмирал. — Но это так, к слову. Сейчас же побеседуйте после длительной разлуки, а я вас буду ждать в своей каюте.

И командующий отошел от них вместе с командиром крейсера и флаг-офицером*.

— Ты, Андрюша, случайно, не в курсе дела, что так взволновало адмирала при виде нашей с тобой встречи? — озадаченно спросил Степан Петрович брата.

— Случайно, в курсе, Степа, — вздохнул Андрей Петрович. — Дело в том, что его старший брат после октябрьского переворота перешел на сторону большевиков. — Тот непонимающим взглядом посмотрел на него, ибо никак не мог уяснить подобного предательства. — Не удивляйся, братишка, но это, к сожалению, так. И в девятнадцатом-двадцатом годах он был командующим морскими силами советской России.

Степан Петрович подавленно выслушал брата и тяжко вздохнул:

— Вот что значит Гражданская война, Андрюша. Сын идет на отца, брат — на брата… Страшно и мерзко…

Тот задумался.

— Согласен с тобой, Степа, — вздохнув, наконец произнес Андрей Петрович. — К счастью, это не стало столь распространенным явлением, во всяком случае, в среде флотских офицеров. И слава Богу, что это не коснулось и нашей семьи. Мы остались верны присяге, данной своему Отечеству, и готовы до конца своих дней служить ему. И это я считаю самым главным.

Но это все, скажем так, дело второстепенное. Ты же, как я вижу, уже капитан первого ранга! Очень рад за тебя.

Тот улыбнулся:

— Тоже мне, достижение… Не забывай, Андрюша, что в мои годы ты уже был контр-адмиралом.

Андрей Петрович укоризненно посмотрел на брата:

— Да если бы не эти события в России, ты бы уже тоже красовался с орлами на погонах. И я ничуть не сомневаюсь в этом.

— А ты уже был бы как минимум вице-адмиралом, — в тон брату продолжил Степан Петрович.

— Все могло бы быть, Степа… — не стал возражать тот. — Представь себе, ведь до сих пор не могу забыть, что когда после Февральской революции на флоте отменили офицерские погоны, заменив их нашивками на рукавах, соответствующими чину их владельца, и отменили титулование, я каждый раз непроизвольно вздрагивал, когда ко мне обращались: «Гражданин контр-адмирал!»

Степан Петрович рассмеялся:

— Знакомое дело. Ведь это коснулось не только тебя, Андрюша. Все флотские офицеры прошли через это. Ну да ладно. Это, так сказать, лирическое отступление. А вот как ты-то оказался здесь, в Бизерте? Свалился, можно сказать, как снег на голову…

— Из Парижа. Когда узнал, что Русская эскадра прибыла из Константинополя в Бизерту, то, закончив неотложные текущие дела, поехал в Марсель и с первой же оказией отправился оттуда уже сюда. А вот как я оказался в Париже, расскажу тебе уже за бутылкой нашей неизменной мадеры, — рассмеялся он. — А вот чем ты-то командуешь сейчас?

— Дивизионом эскадренных миноносцев, а заодно и эсминцем «Гневный».

— И сколько же миноносцев в твоем дивизионе?

— Десять. Пять из них турбинных типа «Новик», а остальные — того же типа, которым ты в свое время командовал в Порт-Артуре.

— Солидно! — удовлетворенно произнес Андрей Петрович. — Почти что флотилия. Стало быть, ходишь под брейд-вымпелом?

Тот утвердительно кивнул головой и пояснил:

— Вообще-то говоря, у командования эскадрой была мысль разделить дивизион эскадренных миноносцев на два дивизиона. В первый должны были войти новые большие турбинные нефтяные миноносцы, а во второй — старые, угольные. Однако это потребовало бы дополнительных расходов, и ввиду стесненности в финансовых средствах от этой затеи пришлось отказаться. Хотя сама идея иметь два дивизиона с однотипными эскадренными миноносцами в них и, естественно, с одинаковыми боевыми возможностями была совершенно верна.

— Человек предполагает, а Бог располагает. Старая как мир истина, — констатировал Андрей Петрович. — Ну что же, Степа. Лично с тобой все более или менее ясно, — подвел он итог. — А вот как твоя семья? Надеюсь, она с тобой здесь, в Бизерте? — напряженно спросил старший брат, опасаясь ненароком задеть больное место младшего.

— Здесь, здесь, Андрюша, так что можешь не волноваться. — Тот облегченно вздохнул. — Ольга с Ксюшей пока живут на пассажирском пароходе «Великий князь Константин», на котором и прибыли сюда из Константинополя, а Павел обучается в Морском корпусе.

— В каком это еще таком Морском корпусе? — опешил тот, недоверчиво глянув на брата.

— В бывшем Севастопольском Морском корпусе, который вместе с эскадрой был эвакуирован сюда, в Бизерту, — улыбнулся Степан Петрович, видя растерянность на лице брата, и пояснил: — После прибытия в Бизерту французский морской префект по просьбе командования эскадры выделил для его размещения разоруженный форт Джебель-Кебир в окрестностях Бизерты, и сейчас там уже начались занятия.

Андрей Петрович непонимающе смотрел на него.

— Какой такой Севастопольский Морской корпус? Откуда это он вдруг взялся? Ведь, как я помню, он был еще до октябрьского переворота большевиков переведен в Петроград…

— Эх ты, изгнанник Отечества. Ничего толком не знаешь, что творилось в России, во всяком случае, хотя бы на ее Юге.

— Не гордись так своими познаниями, Степа. Эта же участь уже в ближайшее время ожидает и тебя, — ничуть не обиделся тот.

И Степан Петрович подробно рассказал ему об истории восстановления Севастопольского Морского корпуса.

— Вот этого я никак не ожидал! — признался приятно пораженный новостью Андрей Петрович. — А какое, на твой взгляд, Степа, будущее у его воспитанников? Ведь, как я понимаю, его нет у них так же, как и у бывшего Российского Императорского флота.

— Ты сам, Андрюша, не заметив этого, уже ответил на свой вопрос. Будущего у них в качестве флотских офицеров действительно нет. Потому-то руководство Корпуса и переработало программу обучения его воспитанников под требования, необходимые для их подготовки к поступлению в европейские высшие учебные заведения.

Тот задумался.

— Выходит, что и Павел может оказаться в одном из университетов Европы? — предположил Андрей Петрович.

— Разумеется, — согласился Степан Петрович.

— В этом случае было бы предпочтительнее, чтобы он поступил в Сорбонну. Ведь в Париже находится вся наша большая семья. За исключением, разумеется, твоей, — уточнил Андрей Петрович. — Но это пока, — предположил он.

— Ты, Андрюша, всегда стремился смотреть далеко вперед, просчитывая все возможные варианты, — уважительно заметил младший брат.

— Потому-то я и контр-адмирал с выслугой шесть лет, а ты только капитан первого ранга.

— С выслугой три года, — в тон ему продолжил Степан.

И братья задорно рассмеялись. Однако затем взгрустнули, вспомнив попутно о былой службе в Российском Императорском флоте, когда их не глодали сомнения о будущем как их самих, так и их детей.

— Нам с тобой, Степа, еще говорить и говорить… — наконец заключил Андрей Петрович. — Да и времени будет предостаточно, так как теперь я свободный человек, не связанный ни перед кем какими-либо обязательствами. Так что давай двигать в каюту командующего, который уже, наверное, заждался нас.

— А затем переберемся на «Великого князя Константина» в гости уже к Ольге Павловне, — предложил тот.

— Добро! — согласился старший брат.

* * *

— Мама, папа пришел! — восторженно воскликнула Ксения, бросившись к нему в объятия.

Но увидев Андрея Петровича, вошедшего в их каюту вслед за отцом, опешила:

— Дядя Андрей! Вот уж никак не ожидала увидеть тебя!

Тот подхватил ее под мышки и прижал к себе.

— Здравствуй, племянница! Да ты уже стала прямо-таки невестой! — воскликнул Андрей Петрович, опуская ее на пол.

— Только недавно отметили мои одиннадцать лет! — с гордостью пояснила зардевшаяся Ксения. — А ты откуда приехал, дядя Андрей? — не смогла она не удовлетворить своего любопытства.

— Из Парижа, Ксюша.

— Вот здорово! — восхищенно воскликнула та, а Андрей Петрович, вздрогнув от неожиданности, улыбнулся, вспомнив это любимое выражение восторга своего тогда еще юного брата. — А где сейчас живут тетя Маша и Петя?

— Да там же, в Париже. Вместе с дедушкой и бабушкой, — уточнил он.

Ксения завороженно слушала его.

— А как там себя чувствует Маша? — наконец-то смогла вмешаться в их разговор Ольга Павловна.

— Прекрасно, Оля! Она работает медсестрой в одном из госпиталей Парижа и вполне довольна своей работой. Кстати, она просила передать тебе, самой близкой своей подруге, большой привет. Она ведь часто вспоминает времена, проведенные нами во Владивостоке, и квартиру на Алеутской улице, которую снял для нас с Машей Степа, еще не подозревая того, какое она будет иметь значение для него самого после знакомства с тобой.

— Большое спасибо, Андрей Петрович! — порозовев, поблагодарила Ольга Павловна. — Это действительно было незабываемым временем, — улыбнувшись, согласилась она.

Степан Петрович, заметив, как Ксения весьма заинтересованно воспринимает обмен репликами со скрытым подтекстом между матерью и дядей, решил сменить тему разговора:

— А какие мысли у тебя, Андрюша, относительно дальнейшего образования Петра? Ведь обучение в Морском корпусе, как само собой разумеющееся до октябрьского переворота большевиков, отпало само собой.

Тот вздохнул:

— К сожалению, наша флотская династия, похоже, прекращает свое существование.

— Как же так, дядя Андрей? — недоуменно спросила Ксения. — Ведь наш же Павлик учится в Морском корпусе…

Братья переглянулись.

— Дело в том, Ксюша, что выпускники нашего Морского корпуса, кстати, единственного из оставшихся в бывшей России, уже не будут больше производиться в первый флотский офицерский чин мичмана, — вздохнув, пояснил Степан Петрович.

— Это почему же, папа? — изумленно спросила Ксения, глядя на него широко открытыми глазами. — Ведь я так мечтала увидеть Павлика в офицерском мундире!

Тот тяжко вздохнул:

— Потому что уже сейчас рассматривается вопрос о сокращении численности офицеров на кораблях Русской эскадры. И офицерам-выпускникам Морского корпуса просто не будет вакантных мест для продолжения их дальнейшей службы на флоте.

В каюте повисла мертвая тишина.

— Так что же, и тебя могут сократить, папа? — первой нарушила ее Ксения сдавленным голосом.

— Не волнуйся, Ксюша, командиров кораблей это не коснется. Ведь в соответствии с Морским уставом командир всегда должен покидать свой корабль последним.

— А что же тогда будет с Павликом? — никак не могла успокоиться Ксения.

— После окончания Морского корпуса он, возможно, будет направлен для поступления в одно из европейских высших учебных заведений. Благо, что для этого программа обучения в нем уже изменена.

— Так тогда ведь он сможет учиться в Париже и, может быть, даже вместе с Петей?

Братья, улыбнувшись, переглянулись. «Мыслит в том же направлении, что и мы с Андрюшей», — удовлетворенно отметил про себя Степан Петрович, а вслух ответил:

— Вполне возможно, Ксюша.

— Вот здорово! — воскликнула та, с восторгом глянув на отца.

И Андрей Петрович снова вздрогнул, а затем усмехнулся про себя: «Права была наша матушка, говоря, что яблоко от яблони далеко не падает».

— А как вы все оказались в Париже, Андрей Петрович? — заинтересованно спросила Ольга Павловна.

— Родители с моей семьей перебрались туда еще до октябрьского переворота большевиков, а я — сразу же после него. — Та понимающе кивнула головой. — Но это длинная история. Поэтому я о ней подробно расскажу Степе при нашей очередной встрече, а он уже перескажет об этом тебе, Оля. А посему разрешите откланяться, так как мне надо еще успеть где-то устроиться для проживания, чтобы не стеснять вас.

— Ты уж слишком щепетилен, Андрюша! — упрекнул Степан Петрович брата. — Ведь это ты же приютил нас с Олей, когда мы с ней еще только встречались в квартире, снятой тобой во Владивостоке.

— Снятой тобой, Степа, — заметил тот, улыбнувшись. — Правда, по моей просьбе, — уточнил он.

— А еще точнее, по твоему приказу — ведь тогда же ты был командиром крейсера «Богатырь», на котором служил и я, но в должности старшего вахтенного офицера, — рассмеялся Степан Петрович, многозначительно глянув на старшего брата.

Ксения с интересом посмотрела на мать, узнав очередную ее тайну, а та, в свою очередь, но уже с упреком, — на ее отца.

— Ты прямо-таки удивляешь меня, Степа! — воскликнул Андрей Петрович. — Как будто не знаешь, что я всегда был таковым. К тому же мы тогда были с тобой в одинаковом, несмотря на разницу, занимаемую нами с тобой во флотской иерархии, так сказать, социальном положении, — ностальгически улыбнулся он. — Сейчас же я располагаю определенными средствами, позволяющими мне устроиться здесь хоть и на время, но с определенным комфортом, — и, увидев проскользнувшую по лицу брата скептическую усмешку, пояснил: — Просто я хочу иметь возможность принять всех вас в соответствующих условиях, которые вам, в силу сложившихся обстоятельств, пока не под силу, — и смущенно заметил: — А я ведь, к своему стыду, не смог даже порадовать свою племянницу подарком.

— А я подожду, дядя Андрей! — заметила обрадованная Ксения.

— И как же ты думаешь решить этот не такой уж и простой вопрос, Андрюша, тем более без меня? — с ехидцей в голосе поинтересовался Степан Петрович.

— Ты, Степа, конечно, опытный квартирьер, проявивший свои выдающиеся способности еще во Владивостоке при поиске в очень сжатые сроки подходящей квартиры для наших подруг после их возвращения из японского плена.

Ольга Павловна смущенно потупилась.

Ксения же завороженно слушала дядю. Одно дело, когда мама хвалит ее горячо любимого папу, и совсем другое, когда это делает его старший брат, да к тому же еще и адмирал.

Андрей Петрович же как бы споткнулся на полуслове, заметив реакцию племянницы на его слова, и смущенно посмотрел на ее мать, как бы спрашивая, не наговорил ли он чего лишнего при ребенке.

— Ксюша знает и о японском плене, и о нашей встрече со Степой на перроне вокзала во Владивостоке при нашем возвращении из него, — успокоила его Ольга Павловна.

Теперь уже удивился Степан Петрович, никак не предполагавший о столь обширных познаниях дочери о тайнах его совместной жизни с ее матерью. «Хотя чему удивляться? — рассудил он. — Женщины — они и есть женщины, независимо от их возраста».

— Я, дядя Андрей, просто заслушалась, когда ты похвалил моего папу, — пояснила Ксения.

— А как же, Ксюша! Ведь твой папа не просто флотский офицер, а командир миноносца. Я же тоже в свое время командовал миноносцем, а уже затем — крейсером.

Ксения на секунду задумалась.

— Это такой корабль, который больше миноносца, но меньше линкора?

— Совершенно верно! Тебе бы с твоими познаниями в морском деле надо было бы учиться в Морском корпусе, — улыбнулся Андрей Петрович.

— Не издевайтесь над бедной девочкой, господин адмирал! — рассмеялась Ксения, польщенная словами дяди. — Ведь вы же прекрасно знаете, что девочек в Морской корпус не принимают.

— Не только не принимают в Морской корпус, а и вообще наши доблестные флотские офицеры не пускают нас, женщин, на свои корабли, считая, что мы, находясь там, приносим несчастье, — заметила, улыбаясь, Ольга Павловна. — Ведь тетя Маша и бабушка еле-еле уговорили дядю Андрея пустить нас на крейсер, которым он командовал во Владивостоке, да и то только потому, что тот стоял на ремонте в доке.

Ксения недоверчиво посмотрела на нее:

— Но ведь мы же с тобой, мама, несколько дней шли на папином миноносце из Севастополя в Константинополь, и с ним ведь так ничего и не случилось…

Ольга Павловна вздохнула:

— Это исключение из правил, Ксюша. Ведь другого выхода у нас просто не было — мы же с тобой не хотели оставаться в Севастополе под властью большевиков?

— Ни в коем случае! Тем более без папы… — чуть не заплакала та, представив себе разлуку с отцом.

Когда Ксения несколько успокоилась, Андрей Петрович продолжил:

— Поэтому я думаю обратиться к французскому морскому префекту, который, я надеюсь, поможет решить мой квартирный вопрос.

— Потому-то ты и надел адмиральский мундир? — усмехнулся Степан Петрович.

— И поэтому тоже, — без обиды подтвердил тот. — Ведь ты же, Степа, прекрасно знаешь, что во флотской среде, да и не только во флотской, — уточнил он, — это имеет большое значение. А то и решающее, да еще при нахождении на эскадре с неофициальным визитом.

— Ты, конечно, прав, Андрюша. И прошу, умоляю тебя — не обижайся на меня, — взмолился тот. — Ты же прекрасно знаешь, что я ради красного словца могу, к глубокому сожалению, пожертвовать многим.

— На обиженных, как известно, воду возят. А я вроде бы не похож на такового. Так что будьте здоровы, и до новой встречи уже, надеюсь, на моей территории.

Андрей Петрович поцеловал в щеку Ольгу Павловну и потрепал по голове Ксению.

— Проводишь меня, Степа?

— Безусловно, ваше превосходительство!

— А ты, я вижу, пребываешь в прекрасном настроении, если позволяешь себе паясничать в присутствии адмирала. Не так ли, господин капитан первого ранга? — пристально посмотрел на него старший брат.

Тот широко улыбнулся:

— Уныния от меня не дождешься, Андрюша!

— Ну и слава Богу! — с облегчением сказал Андрей Петрович, выходя из каюты в сопровождении брата.

* * *

Корабли дивизиона эскадренных миноносцев стояли в ряд, приткнувшись кормами к стенке в бухте Каруба у южного выхода из канала. Найти же среди них «Гневный» не составляло труда, так как тот стоял под брейд-вымпелом командира дивизиона.

Андрей Петрович поднялся по трапу миноносца, отдав честь Андреевскому флагу на кормовом флагштоке, и к нему тут же подбежал дежурный офицер.

— Господин контр-адмирал, разрешите узнать цель вашего посещения корабля?

Тот окинул оценивающим взглядом мичмана с сине-белой повязкой на левом рукаве кителя. «Служба на миноносце поставлена в полном соответствии с требованиями Морского устава», — удовлетворенно отметил адмирал. А вид Андреевского флага и погон на кителе дежурного офицера явно приободрил его.

— Я хотел бы видеть командира миноносца. Он сейчас, кстати, на корабле?

— Так точно, ваше превосходительство! — доложил мичман. — Разрешите проводить вас к нему?

— Отставить, мичман! — неожиданно раздался властный командирский голос.

На верхнюю палубу вышел командир, предупрежденный рассыльным о прибытии на корабль контр-адмирала.

— Приветствую вас, ваше превосходительство, на борту эскадренного миноносца «Гневный»!

— Рад видеть вас, господин капитан первого ранга! — в тон ему ответил тот, и они крепко обнялись.

— Это мой старший брат, Василий Иванович, — пояснил Степан Петрович опешившему мичману, во все глаза удивленно смотревшему на незнакомого контр-адмирала, обнимающегося с его командиром, и усмехнулся его непосредственности.

— Вы свободны, мичман! — приказал он.

— Есть! — коротко ответил тот и, четко повернувшись через левое плечо, убыл в рубку дежурного офицера.

Братья не спеша пошли вдоль борта корабля.

— Меня, честно говоря, заинтриговало то обстоятельство, что один из твоих миноносцев окрашен в красный цвет. Это, случайно, не какая-нибудь военная хитрость? — усмехнулся Андрей Петрович.

— Все гораздо прозаичнее, Андрюша. Это «Цериго», который в связи со срочной эвакуацией из Севастополя просто не успели покрасить в цвет, принятый на флоте, после капитального ремонта, и он так и остался покрытым суриком* в качестве грунта.

Тот понимающе кивнул головой.

— И еще одно обстоятельство, привлекшее мое внимание. Где-то рядом слышен стук работающего дизеля и попахивает отработанной соляркой. К чему бы это?

— А ларчик-то просто открывался, — улыбнулся Степан Петрович, отдавая дань уважения наблюдательности брата. — Вон там, на левом фланге, — видишь? — адмирал утвердительно кивнул головой, — стоит подводная лодка «АГ-22», которая обеспечивает электроэнергией миноносцы эскадры, а те, в свою очередь, подзаряжаются от динамо-машины работающими дизелями.

— Правильно говорят, что голь на выдумки хитра, — усмехнулся Андрей Петрович. — Но тем не менее решение, несомненно, оригинальное. А покажи-ка мне свой корабль, Степа, — предложил он. — Ведь мне, к сожалению, так и не пришлось побывать на новых эскадренных миноносцах типа «Новик». Уж очень хочется сравнить его с тем миноносцем, которым командовал в Порт-Артуре.

— С превеликим удовольствием, Андрюша!

* * *

— М-да… Это тебе не мой порт-артурский «Бесстрашный», — заключил Андрей Петрович после осмотра миноносца. — Какое вооружение, сколько торпедных аппаратов! Ведь мы же в свое время так гордились тем, что наши миноносцы развивали скорость в двадцать пять — двадцать шесть узлов*, а тут — все тридцать четыре! Фантастика!

— Чему удивляешься, Андрюша? Ведь ты же прекрасно знаешь, что на этих миноносцах стоят турбины, а не пыхтящие паровые машины, — упрекнул Степан Петрович брата.

— Одно дело знать, а совсем другое видеть воплощенной инженерную мысль, так сказать, в металле. Ведь это же две большие разницы, Степа. Разве не разумеешь?

Тот согласно кивнул головой.

— Ну да ладно, — подвел итог Андрей Петрович. — Большое спасибо тебе, Степа, за экскурсию по твоему замечательному кораблю! А теперь приглашаю тебя осмотреть мою «резиденцию». Ведь нам есть о чем еще поговорить с тобой, не так ли?

— Безусловно, Андрюша. Но ты, как мне помнится, обещал продолжить нашу беседу вроде бы как под мадеру?

Андрей Петрович улыбнулся:

— Я, как ты, конечно, знаешь, слов на ветер не бросаю. Будет у нас с тобой, Степа, беседа под мадеру!

— Тогда вперед, Андрюша!

— Полный вперед, Степа! — уточнил тот.

* * *

Степан Петрович, осмотрев помещение, которое снял на время своего пребывания в Бизерте брат, удовлетворенно, но тем не менее с некоторым оттенком ревности отметил:

— А ты, Андрюша, оказывается, и без моей помощи можешь блестяще решать хозяйственные вопросы.

Тот усмехнулся:

— Я, конечно, польщен твоей оценкой моих способностей в этой области, однако согласись, что это несколько проще, чем, к примеру, снять с каменных рифов крейсер, выползший на них на треть своего корпуса и простоявший в таком положении на них несколько месяцев.

— Об этом, Андрюша, можешь не напоминать, ведь крест Владимира третьей степени на твоей шее красноречиво говорит о твоих безусловных заслугах. И тем не менее это, согласись, несколько разные вещи. Ну, да ладно. А вот поделись-ка со мной тем, как это ты умудрился найти в довольно небольшом городке, коим является Бизерта, а не во Владивостоке, как это было лет эдак пятнадцать тому назад, столь замечательные, не боюсь этого определения, апартаменты?

Андрей Петрович самодовольно ухмыльнулся:

— Да очень просто. Когда я, облаченный в форму контр-адмирала, как справедливо заметил ты, обратился к морскому префекту со своей просьбой оказать мне содействие в снятии подходящего жилья для временного проживания, то тот тут же предложил мне один из приемлемых, по его мнению, вариантов. Дело в том, что недавно скончался один из ответственных чиновников его префектуры, владевший довольно приличным особняком. А так как его супруга, ставшая вдовой, осталась существовать с детьми на его не такую уж и большую пенсию, то, по его же мнению, она будет весьма рада сдать ему внаем одно из помещений в ее доме.

Когда же я осмотрел небольшой флигель, примыкающий к этому особняку, разумеется, с отдельным входом, — подчеркнул он, — то сразу же заключил с обрадованной вдовой договор, в устной, конечно, форме, на его аренду на время моего пребывания в Бизерте. Тем более что этот флигель находился неподалеку от бухты Каруба, в которой стоят миноносцы твоего дивизиона. Вот, собственно, и все.

— Хорошо все-таки быть адмиралом, Андрюша! — притворно вздохнул Степан Петрович. — Нужно помещение для временного проживания? Нет вопросов — морской префект к вашим услугам!

— Зависть — последнее дело, братишка! Ведь гораздо продуктивнее — сделать анализ того, как, каким образом кто-то смог достичь определенного успеха, и приложить усилия к тому, чтобы и самому добиться определенного общественного положения. Ведь я же ничуть не сомневаюсь, что в определенных условиях — ты, разумеется, понимаешь, что я имею в виду? — тот согласно кивнул головой, — ты бы его непременно добился, хотя и сейчас являешься не последним человеком на эскадре. Кстати, в этом я убедился, когда сам ее командующий вышел встречать тебя при твоем прибытии на флагманский крейсер. Вот так. А сейчас приглашаю к столу, на котором дожидается обещанная мною бутылка мадеры розлива, естественно, на Канарских островах, — обнял брата Андрей Петрович.

Когда же не спеша выпили по фужеру традиционной мадеры и слегка закусили фруктами и шоколадом, старший брат, видя ожидающий взгляд младшего, начал свое повествование о злоключениях их большой семьи.

— После провала предпринятого Временным правительством — разумеется, под давлением союзников — наступления наших войск на Восточном фронте, в начале июля семнадцатого года в Петрограде прошла многотысячная демонстрация войск столичного гарнизона, отказавшихся от посылки их на фронт, поддержанная большим отрядом матросов, прибывших из Кронштадта. Эта демонстрация хотя и носила мирный характер с требованием отставки Временного правительства, но вполне могла перерасти и в вооруженное восстание, так как почти все ее участники были с оружием. Однако вовремя вызванные с фронта войска, верные Временному правительству, быстро подавили это выступление. И хотя в этих беспорядках верховодили анархисты, тем не менее большевики поддержали их. Подтверждением тому служат аресты главарей большевиков и исчезновение куда-то их вождя и идеолога Ульянова-Ленина, на которого тоже был выдан ордер на арест.

Андрей Петрович, вздохнув, посмотрел на брата, напряженно слушавшего его.

— Потому-то наш отец, — продолжил он, — посчитал эти события генеральной репетицией большевиков перед захватом ими власти.

При упоминании братом их отца Степан Петрович широко улыбнулся:

— Наш папа редко ошибался в оценке тех или иных событий.

Брат согласно кивнул головой и продолжил:

— В связи с этим он и принял нелегкое решение об эмиграции семьи за границу, считая, что оставаться под властью большевиков не только не приемлемо лично для него, но и опасно для жизни всех членов семьи. Я же, как ты должен понимать, поддержал его.

Степан Петрович облегченно откинулся на спинку стула.

— После принятия этого решения, — продолжил Андрей Петрович, — отец решил заняться вопросами по его финансовому обеспечению. Поэтому он стал частями снимать со счетов родовые активы, но не в рублях, или, как их тогда называли, керенками*, а в валюте, так как общественное положение, которое он занимал в российской элите, — он многозначительно глянул на брата, — помогло ему сделать это. И это несмотря на не особое желание банкиров расставаться с этой самой валютой в сложившихся в России политических условиях, — усмехнулся он. — Благодаря этому в его руках оказалась значительная сумма денежных средств в английских фунтах стерлингов, французских франках, американских долларах и шведских кронах.

— Наш отец, Андрюша, всегда был обстоятельным человеком, — удовлетворенно заметил Степан Петрович.

Тот согласно кивнул головой и, сделав небольшой перерыв, видимо, размышляя о чем-то, несколько раз в задумчивости отхлебнул из фужера, закусывая кусочками шоколада. Затем продолжил:

— Теперь оставался вопрос о выборе пути переезда во Францию, которую отец выбрал в качестве нового местожительства семьи.

— Разумно, — поддержал выбор отца Степан Петрович.

— Согласен, — подтвердил свое отношение к этому и старший брат. — Однако продолжалась война, и западные пути проезда из России во Францию были, естественно, отрезаны Германией и ее союзницей Австро-Венгрией, в то время как южный путь через черноморские проливы в Средиземное море был перекрыт Турцией, тоже союзницей Германии. Поэтому мы с отцом выбрали северный путь — через Швецию.

Степан Петрович резко встал и возбужденно заходил по комнате.

— Что тебя так взволновало, Степа? — несколько удивленно спросил Андрей Петрович.

— Так ведь чтобы перебраться из Швеции во Францию, надо было непременно пройти Датскими проливами, которые контролировались германским флотом! — чуть ли не простонал тот.

Андрей Петрович усмехнулся:

— Эх ты, стратег! Да будет тебе известно, что нейтралитет Швеции во время войны носил ярко выраженный прогерманский характер. И в обмен на поставки железной руды в Германию та сквозь пальцы смотрела на морские связи Швеции с Англией, которые, в частности, обеспечивали шведов необходимым продовольствием. Так что риск перебраться из Швеции в Англию был не так уж и велик.

— Так это же совсем другое дело, Андрюша! — воскликнул тот, усаживаясь на свое место. — И прошу тебя: извини за всплеск моих напрасных эмоций…

— Бывает… — понимающе улыбнулся тот, видя умоляющий взгляд брата, и уже спокойно продолжил: — Собрав самые необходимые вещи и оставив все остальное, нажитое за долгие годы, — он тяжко вздохнул, — отец с мамой, Марией и Петей с моей помощью перебрались из Петрограда* в Гельсингфорс*, где я, как ты, Степа, конечно, знаешь, будучи младшим флагманом Балтийского флота, командовал военно-морской базой. А уже оттуда отвез их в Турку, финский порт на побережье Балтийского моря, где, попрощавшись с ними, посадил на ближайший пароход, уходивший в Швецию. Оттуда они, как мы и предполагали с отцом, благополучно добрались до Англии, а там уже, как понимаешь, рукой подать и до Франции.

Степан Петрович удовлетворенно вздохнул.

— Там, — продолжил Андрей Петрович, — отец приобрел в предместье Парижа по вполне приемлемой цене, так как за время войны стоимость недвижимости значительно упала, уютный двухэтажный особняк, и семья начала новую жизнь, но уже в изгнании, правда, добровольном.

— Тяжело было, Андрюша, прощаться с родными? — сочувственно спросил Степан Петрович брата, понимая в то же время всю бессмысленность своего вопроса.

Тот тяжко вздохнул:

— Не то слово, Степа! Не приведи Господи и тебе испытать то же, что пришлось испытать мне. Я же ведь к тому же тогда был в полном неведении, что может случиться и со мной, но зато был твердо уверен, что отец и мать, а также моя семья будут теперь в полной безопасности. И эта уверенность, поверь, придавала мне силы.

Андрей Петрович снова пригубил фужер.

— После же октябрьского переворота большевиков, захвативших власть в России, озверевшие матросы стали убивать офицеров, сжигая их тела в корабельных топках. — Степан Петрович нервно передернул плечами, представив себе весь этот ужас. — А когда представители Центробалта* пытались склонить меня к сотрудничеству с большевиками, я, естественно, понял, что пришел и мой черед. Упаковав самые необходимые вещи, в том числе и адмиральскую форму, но, разумеется, без шинели, в чемоданы, уже в партикулярном* платье отправился в Париж по уже, так сказать, проторенной нашей семьей дороге.

Степан Петрович встал и обнял брата. Тот же благодарно крепко сжал его руку.

Сев на стул и несколько успокоившись, поинтересовался:

— И чем же ты, Андрюша, теперь занимаешься в благополучной Франции?

Тот, тоже отойдя от воспоминаний о своих былых переживаниях, улыбнулся:

— Веду жизнь благопристойного рантье на доходы в виде процентов с вложенного отцом в банк капитала, а другими словами, за счет накоплений наших с тобой предков.

Степан Петрович понимающе кивнул головой.

А Андрей Петрович уже серьезно продолжил:

— Участвую в деятельности Союза русских офицеров во Франции, возглавляя его морскую секцию. Кстати, — оживился он, — тебе, конечно, известен капитан первого ранга Погорецкий, бывший командир дивизиона подводных лодок Русской эскадры? — Степан Петрович утвердительно кивнул головой, никак не ожидавший услышать что-либо о своем бывшем сослуживце, тем более от брата. — Так вот, он нашел меня в Париже и предложил свои услуги по работе в морской секции. От него-то я и узнал некоторые подробности об эвакуации флота из Крыма и переходе его кораблей из Севастополя в Константинополь.

— Мир тесен, Андрюша, но теперь мне хоть стало понятно, откуда, оказывается, у тебя сведения о том, что командующий Русской эскадрой вице-адмирал Кедров уже, по всей вероятности, не вернется из Парижа в Бизерту, — усмехнулся Степан Петрович. — Помню, как контр-адмирал Беренс, исполняющий обязанности командующего эскадрой после отъезда того во Францию, чуть не лишился дара речи, когда ты сообщил ему об этом в нашей с ним беседе во время твоего визита на флагманский крейсер.

— Это так, Степа. Я только не стал объяснять ему, почему французы не отпустят его в Бизерту, — и, видя немой вопрос в глазах брата, продолжил: — Кедров категорически отказался признавать обещание Врангеля передать французам корабли Русской эскадры в залог обеспечения их содержания в Бизерте.

— Он что же, думает, что те станут содержать эскадру за так, за красивые глазки? — усмехнулся тот. — Какая-то бессмыслица, ей-богу… Хотя, надо признаться, что на совещании командного состава эскадры перед своим отъездом, он прямо высказался против передачи боевых кораблей французам, считая вполне достаточным передачу им плавмастерской «Кронштадт» и нескольких транспортов.

— Вот видишь как, Степа, — вздохнул Андрей Петрович. — Дело в том, что Кедров действительно считает необходимым передать эскадру, во всяком случае ее боевой состав, русскому правительству в изгнании, которое, сам понимаешь, то ли будет, то ли нет. А с французами рассчитаться за содержание эскадры и беженцев лишь вспомогательными судами и частью транспортов, что подтверждает твои слова. Ну да ладно. Мы с тобой ведь все равно, как понимаешь, ничего не изменим. Лучше расскажу тебе о подвиге экипажа тральщика «Китобой», о котором из уст в уста передавали друг другу наши флотские офицеры, оказавшиеся во Франции, наполняя сердца гордостью за русский флот.

Он сделал паузу, заново переживая это неординарное событие, и начал свое повествование.

— После октябрьского переворота большевиков Балтийский флот разложился окончательно и бесповоротно. Да это и не новость для тебя, — усмехнувшись, заметил он. — И тут, представь себе, на рейде Копенгагена весной восемнадцатого года появляется маленький русский тральщик «Китобой», который гордо несет на своей мачте не красный, как положено в Совдепии, а Андреевский флаг, и сигналами просит дать ему право ошвартоваться у пристани или стать на рейде. А на рейде Копенгагена в это время стояли, по сравнению с ним, гиганты — военные корабли английской эскадры Британского флота. Начальство порта не решилось само давать разрешение, а испросило такового у английского адмирала, командующего эскадрой, как старшего командира на рейде.

И с флагманского английского линейного корабля просигналили:

— Корабль должен спустить свой флаг и сдаться английским морским властям.

Андрей Петрович недобро усмехнулся, а Степан Петрович замер, ожидая развязки.

— Получив это сообщение, командир «Китобоя» лейтенант Ферсман, потомственный русский моряк, сразу же просигналил флагману:

— Русский Андреевский флаг спущен не будет. Предлагаю английской команде приготовиться к бою!

И на «Китобое» прозвучала боевая тревога, по которой двенадцать человек команды разбежались по своим боевым постам: к маленькой пушчонке, годной лишь расстреливать всплывавшие при тралении мины, и к двум крупнокалиберным пулеметам…

Степан Петрович, напряженно слушавший брата, резко встал, вызвав у того понимающую улыбку:

— Я уже это пережил, Степа…

И тот, справившись с волнением, охватившим его при упоминании братом о мужестве командира тральщика и его команды, опустился на стул.

А Андрей Петрович продолжил:

— Наступила большая пауза. Ведь, как ты, конечно, понимаешь, одного попадания снаряда английского дредноута было бы достаточно, чтобы разнести в клочья и отправить «Китобой» ко дну со всем его экипажем. И Ферсман напряженно ждал, как, впрочем, и его команда, состоявшая из гардемарин и кадет.

Степан Петрович торжествующе воскликнул:

— Теперь-то ясно, Андрюша, в чем дело!

Тот согласно кивнул головой и продолжил:

— Пауза затянулась. Вдруг на линкоре взметнулись сигнальные флаги: «Особое внимание!», и английский адмирал просигналил:

«Я вам передал приказ моего правительства. Теперь я лично преклоняюсь перед вашим мужеством. Вы можете свой флаг не спускать, вам будет оказана всякая помощь!» — Каково, Степа! — воскликнул Андрей Петрович. — Ты только представь себе, что англичане, и сами являясь моряками от Бога, были вынуждены признать мужество русских моряков!

— Я преклоняюсь перед их мужеством, Андрюша! — с подъемом поддержал тот брата, взволнованный его рассказом.

— Ну а дальнейшее пребывание «Китобоя» в Копенгагене было сплошным триумфом. Вдовствующая императрица Мария Федоровна приняла лейтенанта Ферсмана с его командой в своей резиденции, мэр города устроил команде прием, их всюду приглашали, поили, кормили…

— Одним словом, пожинали плоды своей славы, — улыбнулся Степан Петрович. — Причем вполне заслуженной, — уточнил он уже вполне серьезно, вопросительно глянув на брата.

Тот согласно кивнул головой и продолжил:

— А через двадцать четыре часа «Китобой» вышел в Средиземное море и взял курс на Севастополь, чтобы принять участие в дальнейшей борьбе русских патриотов с большевиками.

Степан Петрович засомневался:

— Что-то не припомню я, Андрюша, чтобы в Севастополе ходили слухи об этом подвиге «Китобоя», хотя я видел его там?

— Тем более это делает честь его командиру и команде. И посему предлагаю осушить наши фужеры за русских моряков, за русский флот, который вы представляете здесь, в Бизерте!

— С превеликим удовольствием поддерживаю твой тост, Андрюша!

И братья, чокнувшись фужерами, стоя осушили их до дна.

— А вот теперь ты, Степа, расскажи-ка мне, как сложилась и твоя судьба после перевода с Балтики на Черное море?

Тот сосредоточился.

— По прибытии на Черноморский флот, которым стал командовать вице-адмирал Колчак, кстати, как ты, конечно, знаешь, переманивший и меня с Балтики за собой, я принял командование над эскадренным миноносцем «Гневный», которым благополучно командую и по сей день. А так как основные усилия Черноморского флота были направлены на нейтрализацию действий германской эскадры в составе линейного крейсера «Гебен» и легкого крейсера «Бреслау», прорвавшихся от преследования англичан через Дарданеллы и Босфор из Средиземного моря в Черное, то и я на своем миноносце включился в их преследование.

В начале июля шестнадцатого года отряд русских кораблей в ходе операции, разработанной Колчаком, настиг германский крейсер «Бреслау», который до этого безнаказанно обстреливал наши порты и топил транспорты на Черном море. В этой операции активно участвовали миноносцы, в том числе и мой «Гневный», которые в ходе боя тяжело повредили германский крейсер. Кстати, именно после этого боя я и был назначен командиром дивизиона эскадренных миноносцев, а уже позже произведен и в капитаны первого ранга. Не исключаю, что к этому приложил свою руку и командующий флотом, протеже которого я, собственно говоря, и являлся, — застенчиво улыбнулся Степан Петрович.

— Ты чрезвычайно проницателен, Степа, — широко улыбнулся и старший брат.

Они сделали по глотку мадеры.

— После октябрьского переворота, когда большевики в восемнадцатом году заключили с Германией сепаратный, так называемый Брестский мирный договор по принципу «ни войны, ни мира», ее войска начали стремительно продвигаться на восток, захватывая Украину. Ввиду этого нависла угроза захвата и Севастополя вместе с кораблями, стоявшими в его бухтах. Большевикам все-таки удалось вывести из него новейший линейный корабль «Воля» с девятью эскадренными миноносцами и затопить их у Новороссийска, чтобы те якобы не достались Германии, нанеся тем самым непоправимый ущерб Черноморскому флоту.

— Вот сволочи! — выругался Андрей Петрович, резко встав со своего места. — Но, с другой стороны, — подумав и снова сев на стул, добавил он, — их действия вполне логичны — уж очень опасно иметь в своем тылу сильный флот, не поддавшийся большевистской пропаганде.

Степан Петрович согласно кивнул головой:

— Это несомненная заслуга Колчака, имевшего огромный авторитет у всех моряков Черноморского флота, — и продолжил: — Однако Добровольческая армия Деникина очистила от большевиков Юг России, в том числе и Крым, но, дойдя уже до Орла, стала постепенно отходить к югу под ударами красных. В двадцатом году Деникин ввиду неудач на фронте добровольно передал функции Верховного главнокомандующего генералу Врангелю. К этому времени большевики, потерпев неудачу под Варшавой по захвату Польши, заключили с ней перемирие и направили освободившиеся войска на Юг. Тем самым участь Крыма была предрешена, и Врангель стал спешно готовить эвакуацию кораблей Черноморского флота и войск Русской армии.

Андрей Петрович, потрясенный словами брата, встал со своего места и возбужденно заходил по комнате. Затем, несколько успокоившись, сел на свое место.

— Надо отдать должное Врангелю, — продолжил Степан Петрович. — Он организованно провел эвакуацию как войск, так и гражданского населения, отказавшегося оставаться под властью большевиков, из Крыма. Представь себе, Андрюша, армаду из ста тридцати судов со ста пятьюдесятью тысячами беженцев, направляющуюся в Константинополь! — Тот понимающе кивнул головой. — Надо при этом отдать должное и Франции, единственной державе, не только признавшей правительство Юга России, но и не отказавшейся от своих обязательств по отношению к нему.

Ну а дальнейшее развитие событий ты уже, наверное, знаешь из своих источников, в том числе и от капитана первого ранга Погорецкого, о встрече с которым ты мне рассказал.

— Только в общем плане. Меня же, Степа, интересуют события, связанные лично с тобой. Ведь, как мне известно, переход кораблей Русской эскадры из Константинополя в Бизерту проходил в тяжелых погодных условиях и даже с потерями. К примеру, конвоировавший отряд русских кораблей французский сторожевой корабль «Бар ле Дюк», как мне известно, затонул в жестокий шторм в Греческом архипелаге. Надеюсь, тебе повезло больше?

— К счастью, да, Андрюша. Но надо учитывать, что «Гневный» — современный эскадренный миноносец с довольно большим водоизмещением. — Тот опять согласно кивнул головой. — В то время как малым миноносцам времен Русско-японской войны в условиях длительных жестоких штормов действительно пришлось довольно туго. Это мне, как командиру дивизиона, хорошо известно из докладов их командиров. Да что это я тебе, собственно говоря, объясняю, когда ты и сам командовал именно таким миноносцем? — сам себе удивился он, глянув на брата.

Андрей Петрович, напряженно слушавший брата, удовлетворенно откинулся на спинку стула:

— Ну и слава Богу, что они хоть все-таки дотянули до Бизерты. То же, как ты с семьей устроился здесь, в Бизерте, мне уже в общих чертах известно. Меня же, честно говоря, очень интересует твое, если так можно выразиться, теперешнее финансовое положение. Об этом, кстати, переживал и наш отец, который неоднократно заводил со мной разговор на эту тему.

Степан Петрович тяжко вздохнул при упоминании об отце, а затем неожиданно весело глянул на брата:

— А я, Андрюша, живу со своей семьей припеваючи, получая двадцать один франк в месяц.

Тот непонимающе посмотрел на него:

— Это как командир корабля в чине капитана первого ранга, да еще к тому же и командира дивизиона?!

— Именно так, Андрюша.

Андрей Петрович вскочил со стула и нервно заходил по комнате. Он, контр-адмирал, даже в дурном сне не мог бы представить себе подобного положения дел. Как же так? О чем же думают французы, взявшие на себя обязательства по обеспечению моряков Русской эскадры? И тут же, усмехнувшись, ответил сам себе: «Изжить русских с их кораблей. А затем захватить их, введя в состав французского флота». Все стало на свои места. Он резко сел на свой стул, еще не отойдя от гнева, охватившего его.

— Тысячу раз был прав наш отец, справедливо предполагавший нечто подобное. Но ведь не настолько же! Денежное довольствие в двадцать один франк командира корабля в чине капитана первого ранга… Да это же не лезет ни в какие ворота!

Он достал из внутреннего кармана портмоне и, вынув из него стопку купюр, положил их на стол перед братом:

— Здесь три тысячи франков, — пояснил он.

— Да это же ведь целое состояние! — воскликнул Степан Петрович и, усмехнувшись, уточнил: — Разумеется, при теперешнем моем незавидном финансовом положении. — А затем решительно отодвинул деньги от себя: — Пойми же меня правильно, Андрюша, — я не могу принять от тебя эту сумму, несмотря на острую нужду моей семьи в денежных средствах. Умоляю тебя только об одном: пойми меня правильно…

Тот усмехнулся:

— Бери, бери, гордец! Эти деньги, между прочим, просил передать тебе наш отец, дальновидно предвидя твои материальные затруднения. А они, как я уже сообщил тебе, из наших родовых накоплений, так что по праву принадлежат и тебе. Разве не помнишь, как он в свое время наставлял нас с тобой, что родовые активы, накопленные нашими предками, могут быть использованы в критических ситуациях, которые могут случиться с кем-нибудь из представителей нашего рода? А это как раз и есть тот самый случай. Так что все по-честному, Степа.

— Спасибо за заботу, дорогие мои! — проникновенно произнес тот, отведя в сторону повлажневшие глаза. — Во всяком случае, — сказал он, прокашлявшись от спазма, сдавившего горло, — Оля точно лишится чувств, когда узнает об этом.

Он улыбнулся и, ненадолго задумавшись, уже по-деловому заинтересованно спросил:

— А сколько ты, Андрюша, платишь за аренду этого помещения? — поведя рукой по комнате, а затем с удовлетворением уточнил: — Да к тому же еще и со спальней, не считая террасы.

— Но заметь, без комнаты для прислуги, которой пользовались вы с Ольгой для любовных встреч в квартире, которую я снимал во Владивостоке, — озорно, по-молодому, рассмеялся Андрей Петрович, ностальгически вспомнив те былые времена, когда все было предельно ясным и понятным и их будущее не вызывало у них каких-либо сомнений.

— Вот я как раз и хочу восстановить историческую справедливость, — улыбнулся Степан Петрович. — Так почем нынче флигель в Бизерте, господин арендатор?

— Три франка за сутки, — ответил тот, удивленный не столько вопросом, сколько непонятной для него настойчивостью брата.

— Прекрасно! — оживился Степан Петрович. — С учетом ваших с отцом финансовых вливаний я, пожалуй, продолжу его аренду, после того, как ты, Андрюша, покинешь Бизерту.

— С чего бы это?! Ты, право, рассуждаешь, как новоявленный нувориш!* — удивился тот, непонимающе глянув на него.

Брат же опустил глаза, забыв о своем воинственном напоре.

— Понимаешь, Андрюша, нам негде встречаться с Олей. В интимном плане, — уточнил он. Тот непроизвольно поднял брови. — На «Константине», сам понимаешь, Ксюша. Так не водить же мне ее, на самом деле, как гулящую девку, в свою каюту на «Гневном»? — уже открыто посмотрел он на Андрея Петровича. — Я же ведь, как-никак, не только командир корабля, но и дивизиона!

— Вот жизнь! — облегченно воскликнул тот. — Я уж было подумал, что ты успел завести здесь какую-нибудь страждущую местную француженку. А ему, видите ли, негде встречаться со своей собственной женой! — хохотнул Андрей Петрович и уточнил: — В интимном плане.

— Смейся, смейся, хохотун, — ничуть не обиделся Степан Петрович. — Тебе бы, не дай Бог, так устроиться…

— Извини, Степа! Но ты же, конечно, понимаешь, что это следствие необычности сложившейся у вас с Ольгой ситуации, связанной с эвакуацией из Севастополя. Надеюсь, что временной, — предположил он, сочувственно глянув на брата.

— Конечно, понимаю, Андрюша. Просто я прикинул, что благодаря вашей с отцом финансовой поддержке смогу практически безболезненно для благополучия своей семьи тратить девяносто франков в месяц в течение года на аренду этого самого флигеля. А там видно будет… — махнул он рукой, однако, тем не менее, представив себе, какой это будет нежданный подарок для Ольги.

Тот улыбнулся и, снова достав портмоне, положил на стол еще одну тысячу франков.

— Зачем унижаешь мое мужское достоинство! — гневно воскликнул брат, резким движением отодвинув от себя деньги.

— Не заводись, братишка, — спокойно сказал Андрей Петрович, пододвинув к нему назад деньги. — Во-первых, для меня это, честно говоря, не столь уж и значительная сумма, а во-вторых, тебе ее хватит для аренды флигеля более чем на год, так как вдова, как мне представляется, уступит тебе его по несколько более низкой цене, чем мне.

— И ты думаешь, что я стану с ней торговаться? — несколько отойдя от обиды на брата, усмехнулся Степан Петрович.

— Думаю, что, пожалуй, нет, — согласился тот. — Тогда торговаться буду я, Степа.

— И это, спрашивается, на каком же основании? — подозрительно спросил тот, отходя от охватившего его было гнева.

Андрей Петрович скептически улыбнулся:

— Ты, Степа, за свалившимися на тебя заботами совсем забыл основы коммерческой деятельности. — Тот оторопело посмотрел на брата, пытаясь понять ход его мысли. — Ведь я снимаю флигель, так сказать, временно, а ты будешь арендовать его на длительный срок. Не видишь разницы?

Степан Петрович облегченно рассмеялся:

— Не успел и двух лет прожить во Франции, а уже проникся коммерческим духом, господин контр-адмирал?

— Прошу не иронизировать, господин капитан первого ранга! — строго заметил тот с бегающими чертиками в глазах. — Еще будете благодарить меня, ваше высокоблагородие, когда заключите договор аренды флигеля по сниженной цене.

Тот лукаво улыбнулся:

— А я как-то и не буду против этого, ваше превосходительство!

— Слава Богу, что не «гражданин контр-адмирал»! — усмехнулся Андрей Петрович. — Надоел ты мне, честное слово, Степа, со своими выкрутасами: не могу, не буду, как можно… Детский лепет какой-то, ей-богу! Разве забыл мудрость наших предков: «Дают — бери, бьют — беги!» Давай-ка лучше выпьем мадеры, братишка. Может быть, у тебя в голове что-нибудь да и прояснится…

— С превеликим удовольствием, Андрюша! Да еще после твоих столь мудрых наставлений…

* * *

— Разрешите, ваше превосходительство, представиться: контр-адмирал Чуркин! — произнес Андрей Петрович, когда они со Степаном Петровичем вошли в кабинет директора Морского корпуса.

— Очень приятно! Вице-адмирал Герасимов, — представился тот, вставая из-за большого письменного стола. — Александр Михайлович, — уточнил он. — А капитан первого ранга Чуркин мне известен, — заметил хозяин кабинета, пожимая руки посетителям.

— Андрей Петрович, — так же уточнил контр-адмирал. — Я старший брат известного вам Степана Петровича, — мягко улыбнулся он.

Из-за стекол пенсне на него понимающе глянули глаза человека, умеющего ценить юмор.

— Недавно приехал в Бизерту из Парижа, чтобы встретиться с братом, от которого, к великому своему удовлетворению, узнал о возрождении здесь Морского корпуса. Посему и решил, пользуясь случаем, посетить с ним ваше учебное заведение, воспитанником которого является мой племянник, кадет Чуркин Павел Степанович.

При упоминании о воспитаннике корпуса взгляд директора потеплел. А затем он уточнил:

— Следовательно, Андрей Петрович, ваш визит в Морской корпус является сугубо частным?

— Именно так, Александр Михайлович. Хотя я и являюсь руководителем морской секции Союза русских офицеров во Франции.

Тот удовлетворенно кивнул головой.

— Чем могу служить? Присаживайтесь, господа.

— Перед тем как встретиться с племянником, я, с вашего разрешения, хотел бы уточнить интересующий меня, вернее, нас, — поправился Андрей Петрович, указав на брата, — вопрос. Степан Петрович рассказал мне, что вами — я имею в виду преподавательский состав корпуса — переработана программа обучения воспитанников для подготовки их к поступлению в высшие учебные заведения европейских стран. Так ли это?

— Правильнее сказать, это моя голубая мечта, — вздохнул директор. — Но все не так просто, господа. Мы, конечно, предпринимаем и в дальнейшем будем предпринимать все зависящие от нас усилия в этом направлении. Так, например, будем приглашать профессуру учебных заведений европейских стран на годовые экзамены наших воспитанников, чтобы те смогли, так сказать, воочию убедиться в уровне их подготовки. Ведь многие из наших воспитанников являются сиротами, и поэтому никто, кроме Морского корпуса, не сможет помочь им достойно устроиться в их дальнейшей жизни, — пояснил он и, поправив пенсне, опустил повлажневшие глаза.

В кабинете повисла тишина.

— И есть ли, Александр Михайлович, какие-либо подвижки в этом направлении? — нарушив ее, заинтересованно спросил Андрей Петрович.

Тот улыбнулся, видя неподдельный интерес контр-адмирала.

— Небольшие, конечно, но есть. Особенно заметны они в отношениях с французскими учебными заведениями, в частности с Сорбонной, а также с университетом и другими высшими учебными заведениями Чехии.

— В связи с этим у нас к вам, Александр Михайлович, есть просьба личного характера.

— Слушаю вас, — директор выжидающе посмотрел на Андрея Петровича.

Тот же, открыто глянув в его глаза, произнес:

— Если вдруг, я подчеркиваю — вдруг, представится возможность направить для продолжения дальнейшего образования выпускников вашего корпуса во Францию, то мы убедительно просим вас включить в их число и Павла Чуркина. При условии, конечно, того, что этот кадет будет удовлетворять соответствующим требованиям по успеваемости, — уточнил он.

— Поближе, так сказать, к дяде? — понимающе, с хитринкой в глазах, улыбнулся вице-адмирал.

— Не только, Александр Михайлович. Дело в том, что наш отец, Петр Михайлович Чуркин, обосновался со своей семьей в Париже, и у моего племянника в этом случае не будет проблем с проживанием там. Кроме того, как сдается мне, — горько усмехнулся он, — и Степан Петрович со временем может со своей семьей тоже оказаться там же.

«Молодцы Чуркины! Дружная семья… — без тени зависти подумал Герасимов. — А как же иначе — старинная флотская династия!». А вслух уважительно заметил:

— Ваш отец — известный человек на флоте! Но не это главное в решении вашей просьбы, господа, — подчеркнул он. — Главное — интересы воспитанника корпуса Павла Чуркина. А он, как мне известно, — способный молодой человек с, соответственно, хорошей успеваемостью по всем дисциплинам. — Братья многозначительно переглянулись. — Поэтому он будет иметь вполне достаточные шансы для успешного поступления в любое европейское высшее учебное заведение, в том числе и в Сорбонну. Исходя из этого, я со спокойной совестью могу заверить вас, господа, что при соответствующих условиях, о которых вы, Андрей Петрович, уже упоминали, выполню вашу просьбу.

— Большое спасибо, Александр Михайлович! — с видимым облегчением поблагодарил тот.

— Не за что, Андрей Петрович. Я, честно говоря, буду очень рад, когда любой из моих воспитанников найдет свое достойное место в столь непредсказуемом будущем.

— Вам, Александр Михайлович, воздастся должное за вашу заботу о нашем подрастающем поколении! — проникновенно сказал контр-адмирал, пожимая руку вице-адмиралу.

— Дай Бог, чтобы и у всех моих воспитанников сложилась достойная судьба…

Директор Морского корпуса снял пенсне и протер его стекла. И было видно, как подрагивали пальцы его руки.

— А теперь вы, господа, как я понимаю, хотели бы встретиться с кадетом Чуркиным?

— Вы правы, Александр Михайлович, но только ненадолго, — предупредил Андрей Петрович.

— Что так? — удивленно спросил тот.

— Объективные причины, Александр Михайлович, — несколько смущенно ответил старший брат и пояснил: — Дело в том, что мы приехали сюда, в форт, на извозчике, который согласился некоторое время подождать нас у входа. Ведь будет, как мне кажется, не очень здорово, если контр-адмирал и капитан первого ранга будут возвращаться в город пешком по пыльной дороге.

Вице-адмирал улыбнулся:

— Выходит, что вас, господа, интересовала не столько встреча с юным кадетом, сколько со мной, директором Морского корпуса?

— Вы очень проницательны, Александр Михайлович! — рассмеялся Андрей Петрович.

— А я, признаться, надеялся пригласить вас отобедать к себе домой, в Сфаят, дабы порадовать Глафиру Яковлевну, мою супругу, знакомством и беседой со столь интересными людьми.

Андрей Петрович смущенно развел руками.

Директор нажал кнопку звонка, и в дверях появился офицер, видимо, его адъютант.

— Позовите ко мне кадета Чуркина! — приказал вице-адмирал. — И даже в том случае, если тот сейчас находится на занятиях, — уточнил он, мельком глянув на часы.

* * *

Степан Петрович без стука прямо-таки ворвался в комнату флигеля, снимаемого братом.

— Слава Богу, что ты здесь! — воскликнул он.

— Что случилось, Степа?! — с тревогой спросил Андрей Петрович, видя его возбуждение.

— Кронштадт восстал! — выпалил тот, передавая ему газету.

Андрей Петрович быстро пробежал сообщение агентства «Франс Пресс» на первой странице с заголовком, набранным крупным шрифтом. Затем со злорадной усмешкой посмотрел на брата:

— Опомнились матросики, «верные рыцари революции», когда им хвосты прищемили. «Мир — хижинам, война — дворцам!», «Грабь награбленное!» — провозглашали большевики, возбуждая и используя в своих интересах низменные инстинкты оголтелой толпы. И те и грабили, и убивали так называемых господ, а в первую очередь офицеров, чему я был свидетелем, — тяжко вздохнул он, вновь переживая страшное минувшее. — А когда те же большевички по пресловутой продразверстке стали своими продотрядами подчистую выгребать так называемые «излишки» урожая, выращенного их отцами и братьями, а попросту говоря, грабить крестьян, они вдруг как-то сразу прозрели!

Он встал и заходил по комнате.

— Но ведь это же далеко не игрушки, Андрюша! — с нескрываемой радостью в голосе воскликнул Степан Петрович. — Ведь сам Кронштадт, главная база Балтийского флота, поднялся против большевиков!

— Это, конечно, так, Степа. Это, без сомнения, удар под дых большевикам. Однако их Красная армия окрепла за время Гражданской войны. Тем не менее, как мне представляется, большевикам будет очень даже опасно бросать против Кронштадта красные войска, которые могут быть разагитированы матросами и перейти на сторону восставших. Вот тогда большевикам точно придет конец. То же самое может случиться и в случае использования ими отрядов вооруженных питерских рабочих.

— Следовательно, над большевиками нависла серьезная опасность! — возликовал Степан Петрович.

— Без сомнения, — согласился Андрей Петрович. — Но при этом надо иметь в виду изворотливость большевиков, сумевших разгромить хорошо вооруженные и обученные армии Деникина, Колчака и Юденича, наступавшие со всех сторон на Москву, куда те предусмотрительно перенесли столицу. А ведь ты помнишь, Степа, как мы, изгнанники своего Отечества, рассчитывали на их успех?! Поэтому ни в коем случае нельзя недооценивать возможности большевиков. Ведь нас же с тобой учили в Морском корпусе, к чему может привести недооценка противника. Да что там далеко ходить, когда мы с тобой сами были свидетелями того, к чему привели шапкозакидательские настроения, царившие в России в начале Русско-японской войны.

— Что было, то было, — согласился тот. — Из песни, как говорится, слов не выкинешь.

— Только очень жаль, что восстание в Кронштадте, по-видимому, вспыхнуло стихийно.

— Ты почему так считаешь, Андрюша? — искренне удивился Степан Петрович.

Тот внимательно посмотрел на брата.

— Да потому, Степа, что если бы оно началось чуть позже, уже после того, как Финский залив освободился бы ото льдов, то Кронштадт действительно стал бы неприступной крепостью для большевиков, торчавшей у них как кость в горле.

— Я преклоняюсь перед тобой, Андрюша! — от чистого сердца воскликнул Степан Петрович. — Ты рассуждаешь, как истинный стратег!

Андрей Петрович улыбнулся:

— Так эта же стратегия лежит на поверхности…

— Финского залива? — перебил его Степан Петрович, уточняя.

— Вот именно! — оценил тот чувство юмора младшего брата. — А если серьезно, то хорошо подготовленному штурму Кронштадта не помогут и мощная корабельная артиллерия линейных кораблей, и не менее мощная артиллерия его фортов.

— Таким образом, крути — не крути, а остается только с надеждой на успех восстания следить за его развитием, — подвел итог их обмену мнениями Степан Петрович.

— Выходит, что так, — согласился с ним старший брат.

* * *

Каюта командира «Гневного», несмотря на то что и была довольно просторной, еле вместила командиров миноносцев дивизиона, как по команде собравшихся в ней после опубликования в местной газете сообщения о восстании матросов Кронштадта. Событие было настолько из ряда вон выходящим, что вызвало у них настоятельную потребность обменяться мнениями по этому поводу. А с кем и где? Разумеется, с боевыми товарищами на борту миноносца командира дивизиона.

Вестовые только успевали по приказу старшего офицера, встречавшего гостей, переносить из кают-компании* стулья в каюту командира. Те уже, конечно, успели узнать через работавший без сбоев «матросский» телеграф, что командир дивизиона не передавал приказа на сбор командиров миноносцев, но по их возбужденному виду поняли, что произошло что-то явно неординарное. А командиры, между тем, в отсутствие хозяина каюты оживленно обменивались мнениями.

Степан Петрович, вернувшийся на «Гневный», не был удивлен докладом старшего офицера о неожиданном прибытии на него командиров кораблей дивизиона. Тот же доложил ему и о своем решении собрать командиров не в просторной кают-компании, где было бы, конечно, уютнее, а в его командирской каюте, учитывая особую конфиденциальность предстоящего разговора, предназначенного явно не для ушей любопытных вестовых. И предупредил его, что сам будет находиться в районе командирской каюты, чтобы избежать возможной утечки информации.

— Благодарю вас, Владимир Аркадьевич, за принятые вами меры предосторожности.

Тот облегченно выдохнул. «Командир — он и есть командир! — рассудил старший офицер. — И моя обязанность предусмотреть все, касающееся его, в том числе и по вопросам безопасности».

— Господа офицеры! — подал команду капитан 2-го ранга Кублицкий, командир «Пылкого», бывший старшим по выслуге среди командиров миноносцев, когда Степан Петрович открыл дверь своей каюты.

Все командиры встали со своих мест, приняв положение «смирно».

— Господа офицеры! — подал команду уже командир дивизиона, войдя в каюту и пытливо глянув на их возбужденные лица.

Командиры миноносцев сели по своим местам, пропустив капитана 1-го ранга к креслу, стоявшему у письменного стола в глубине каюты. Все выжидающе смотрели на него.

— Думаю, господа, вы уже успели обменяться мнениями по поводу столь неординарного события за время моего отсутствия?

— Безусловно, Степан Петрович, — ответил за всех капитан 2-го ранга Кублицкий. — Только разрешите уточнить — не неординарного, а, с моей точки зрения, судьбоносного события.

— Может быть, и так, Алексей Иванович, — согласился тот. — Я только что вернулся со встречи с контр-адмиралом Чуркиным, моим старшим братом, — офицеры многозначительно переглянулись, — с которым тоже обменялся мнениями по этому же вопросу. А учитывая то, что тот не только недавно приехал из Парижа, но и является руководителем морской секции Союза русских офицеров во Франции, и, следовательно, располагает более обширной информацией, чем мы с вами, находясь здесь, в Бизерте, думаю, вам будет интересно узнать и его мнение.

Присутствующие оживились.

— Разумеется, Степан Петрович! — тут же отреагировал на его предложение старший лейтенант Манштейн, командир «Жаркого». — Надеюсь, что и другие командиры будут того же мнения? — вопросительно посмотрел он на офицеров, которые утвердительно закивали головами.

— Садитесь, Александр Сергеевич! — разрешил Степан Петрович. — И прошу господ офицеров не вставать — мы же с вами не на служебном совещании, — пояснил он.

И подробно, ничего не скрывая, рассказал им о результатах его встречи со старшим братом.

Наступила тягостная тишина.

— Выходит, Степан Петрович, что наши восторги по скорому краху большевистского режима несколько преувеличены? — наконец прервал ее командир «Пылкого».

— К сожалению, Алексей Иванович, а правильнее будет, к великому сожалению, выходит, что так, — вздохнул тот. — А нам с вами остается лишь следить за дальнейшим развитием событий, и все-таки, несмотря ни на что, надеяться на успех восстания Кронштадта. По-моему, я прав, — заключил командир дивизиона, окинув взглядом напряженные лица офицеров.

Те согласно закивали головами.

— И все-таки, даже в случае подавления восстания матросов Кронштадта, большевики будут вынуждены изменить свою экономическую политику так называемого военного коммунизма, ставшую, в первую очередь, причиной этого восстания, — убежденно заключил капитан 2-го ранга Остолопов, командир «Капитана Сакена».

— Укрепив тем самым свою власть и, соответственно, продолжая править Россией еще долгие годы, — сделал неожиданный вывод старший лейтенант Манштейн.

Все тут же посмотрели на него, подспудно, в глубине души, признавая его правоту. А горестный вздох капитана 2-го ранга Остолопова подтвердил их худшие опасения.

* * *

Андрей Петрович встал с фужером в руке и проникновенно произнес:

— Я от себя лично, а также от имени наших со Степаном родителей и членов моей семьи по их, разумеется, просьбе чрезвычайно рад приветствовать в моем скромном жилище дружную семью моего брата, собравшуюся, наконец-то, в полном составе. Доброго вам здоровья и благополучного будущего, дорогие мои!

— Спасибо тебе, Андрюша, на добром слове, — растроганно произнес Степан Петрович, — от нашей семьи!

— Я, Андрей Петрович, знаю вас уже много лет, — мило улыбнулась Ольга Павловна, пригубив мадеру из фужера, — однако никак не могла предположить, что вы когда-нибудь сможете стать снобом.

Все удивленно посмотрели на нее.

— И откуда столь категоричные выводы, Ольга Павловна? — улыбнулся тот, пожалуй, впервые назвав ее полным именем.

— Ну как же, Андрей Петрович? — улыбнулась та. — Рассудите сами. Такие апартаменты, о которых можно только мечтать, разумеется, в нашем теперешнем со Степаном Петровичем положении, — уточнила Ольга Павловна, — вы эдак походя называете скромным жилищем. Каково?!

— Ты, мама, по-моему, не совсем справедлива по отношению к дяде Андрею. — Все удивленно посмотрели теперь уже на Ксению. — Ведь папа не зря же учил нас с Павликом, что зависть, как, кстати, и гнев — не лучшие советчики.

Тот утвердительно кивнул головой.

— Авторитет папы и для меня — закон, не подлежащий обсуждению, — рассмеялась Ольга Павловна, обняв дочь. — Но, признаться, уж очень понравились мне апартаменты твоего любимого дяди. Прямо-таки несбыточная мечта, — вздохнула она, взгрустнув.

Братья быстро переглянулись.

— Не переживай, Оля, — еще, как говорится, не вечер… — многозначительно произнес Степан Петрович.

Та метнула на него подозрительный взгляд, но к тому же, как это бывает у женщин, и полный надежды.

«Пора менять тему разговора, — решил Андрей Петрович, видя смятение невестки. — Ну и братишка, ну и змей! — искренне восхитился он. — Сумел-таки приготовить своей любимой женщине действительно царский для нее подарок!»

— Я уже извинялся перед Ксюшей за то, что не смог преподнести ей подарок. — У Ксении загорелись глаза. — У меня же, к сожалению, как вы знаете, нет дочери, и поэтому я испытывал в его выборе определенные трудности. Мое намерение подарить ей золотые сережки отвергла ее бабушка, считая, что для одиннадцатилетней девочки это еще явно рановато, а вот против хороших французских духов воспротивился уже дедушка.

Ксения от сожаления прикусила губу.

Андрей Петрович обвел притихших членов семьи брата изучающим взглядом как боксер, готовящийся нанести решающий удар. Затем достал из внутреннего кармана мундира конверт и протянул его племяннице.

— Здесь пятьдесят франков, Ксюша.

— И все мне?! — несколько неуверенно спросила та, еле сдерживая радость от столь щедрого подарка дяди.

— Конечно, тебе, Ксюша! — невольно улыбнулся Андрей Петрович, довольный произведенным эффектом. — А мама поможет тебе купить на них то, что тебе действительно необходимо. Надеюсь, что она не откажется от этого посредничества.

Не менее дочери радуясь его столь щедрому подарку, Ольга Павловна согласно кивнула головой.

— Спасибо, дядя Андрей! — воскликнула Ксения и, вскочив со своего места, поцеловала его в щеку, в то время как Степан Петрович крепко пожал руку брату.

— Ведь мы с девочками, — пояснила Ксения, — ходили в город и продавали там, в кварталах «маленькой Сицилии», кусочки хлеба, оставшегося в наших семьях, итальянским женщинам и получали за это сантимы, которые отдавали нашим мамам. — Ольга Павловна утвердительно кивнула головой. — Добрые итальянские «мама́» относились к нам очень дружелюбно, но я тогда уже поняла, что никогда не стану хорошей коммерсанткой. Продавать беднякам, даже менее бедным, чем мы, и смотреть, как они отсчитывают монетки, и протягивать руку, чтобы их взять, — все это было очень тяжело, — дрожащим голосом поведала Ксения. — А тут целых пятьдесят франков! И все — мне… — никак не могла успокоиться она.

Андрей Петрович, еле сдерживая слезы, быстро вышел на террасу. «Господи, что же испытывают дети наших беженцев?! — чуть ли не простонал он. — Да и не только дети, — признался он сам себе. — На что же обрекли себя русские люди, отказавшись жить под властью большевиков! Причем отказались добровольно. И этой нищете, похоже, не видно конца… — Он вздохнул, а затем слабо улыбнулся: — Утешает лишь то, что Степа со своей семьей будет иметь надежное пристанище, благодаря отцу и нашим предкам». И, справившись с минутной слабостью, вернулся в комнату.

— С Павликом все гораздо проще, — произнес он уже спокойным голосом, и все облегченно вздохнули. — Являясь воспитанником Морского корпуса, он должен неустанно грызть гранит науки. — Лицо кадета порозовело. — А посему прими от меня, Паша, подарок, имеющий глубокий символический смысл, — и, достав из ящика письменного стола футляр, протянул его племяннику.

Тот, сгорая от нетерпения, открыл футляр.

— Авторучка! — восторженно воскликнул кадет, окинув присутствующих счастливыми глазами.

— Это «Паркер» с так называемым золотым вечным пером, — пояснил Андрей Петрович.

— Вот здорово! — снова воскликнул Павел, вновь вызвав улыбку у его дяди. — Ведь именно такую я видел только у нашего директора в его кабинете, когда тот вызвал меня для встречи с дядей Андреем и папой, — пояснил он матери и сестре.

— Ну и глазаст же ты, кадет! — искренне удивился Андрей Петрович. — И когда только успел рассмотреть ее?

— Как учил меня папа, флотский офицер должен быть наблюдательным.

Все рассмеялись.

— Оказывается, твоя школа, Степа!

— Яблоко от яблони далеко не падает. Это уже народная мудрость, Андрей Петрович, — заметила счастливая Ольга Павловна, благодарно глянув на супруга.

— Учитывая твою наследственность, ты, Паша, непременно должен быть одним из первых по успеваемости. Только это, как мы с твоим отцом уже говорили тебе в кабинете директора Морского корпуса, позволит тебе по его окончании претендовать на поступление в Сорбонну.

— Тем более, являясь обладателем «Паркера», — уточнил, улыбнувшись, Степан Петрович.

— Есть быть одним из первых по успеваемости, ваше превосходительство! — озорно блеснул глазами кадет, вскочив со своего места.

— И прошу, Паша, без балагурства! Это, поверь, очень серьезно. Ведь теперь твое будущее зависит уже только от тебя.

Тот смущенно опустил глаза, а затем уже серьезно посмотрел на адмирала:

— Я все понял, дядя Андрей!

— Ну и, слава Богу! И не тянись передо мной, как перед директором Морского корпуса! А теперь садись! — распорядился контр-адмирал.

Ольга Павловна облегченно вздохнула, а у Ксении загорелись глаза:

— Выходит, что Павлик будет учиться в Париже?

— Вполне возможно, Ксюша, — согласился Андрей Петрович. — Кроме того, вполне возможно, что и ты будешь учиться там же.

Ксения вопросительно посмотрела уже на отца — ведь высшим авторитетом для нее был только он.

— Дядя Андрей прав, — подтвердил тот.

И брат с сестрой радостно обнялись.

— Ну что же, дорогие мои, официальная часть, если так можно выразиться, окончена, и мы со Степаном Петровичем укроемся, пожалуй, на некоторое время на террасе. Ты не против этого, Ольга Павловна?

— Да уж посекретничайте, мужчины. Что с вами поделаешь? — понимающе улыбнулась та.

Как только они вышли на террасу, Степан Петрович сразу же жарко воскликнул:

— А ведь штурм-то Кронштадта отбит!

Брат утвердительно кивнул и уточнил:

— И заметь, Степа, всего через несколько дней после открытия срочно созванного съезда большевиков.

— Ты это к чему, Андрюша? — насторожился тот.

— Да к продолжению нашего предыдущего разговора, в котором я упоминал об изворотливости большевиков, — и, видя непонимание в глазах брата, пояснил: — Ты, наверное, обратил внимание на то, что в сообщении о провале первого штурма Кронштадта как бы вскользь упоминалось о репрессиях, которым якобы подверглись некоторые участники штурма? — Тот утвердительно кивнул. — Следовательно, пусть и частично, подтвердились мои предположения о возможности разагитации красных войск восставшими матросами. И теперь большевики, усилив группировку войск для повторного штурма Кронштадта и учтя допущенные ошибки, бросят в ее первых рядах делегатов съезда, которые в своем подавляющем большинстве являлись участниками Гражданской войны и, вследствие этого, обладают определенными военными знаниями и боевым опытом. И вот эти фанатики увлекут своим порывом штурмующие красные войска.

— Ты уверен в этом, Андрюша? — дрогнувшим голосом спросил Степан Петрович.

— Ни в чем, Степа, уверенным быть нельзя. Однако, учитывая логику событий, у большевиков, как мне представляется, просто нет другого выхода. К тому же командовать штурмом будет Тухачевский*, хорошо подготовленный в военном отношении бывший офицер.

— Не тот ли, который командовал красными войсками в войне с Польшей?

— Тот самый, Степа, тот самый… Хотя Пилсудский* и обломал ему рога под Варшавой, — усмехнулся Андрей Петрович. — А вообще-то, Степа, я не понимаю, как это офицеры могут перейти на службу к большевикам? — вдруг взъярился он. — Я еще могу понять армейских офицеров, выходцев из разночинцев, которые среди них составляют большинство. Но дворяне, к коим принадлежит и Тухачевский, окончивший, кстати, привилегированное Александровское военное училище, так как в него принимали в основном дворянскую молодежь?!

Степан Петрович понимающе посмотрел на брата:

— Гражданская война, Андрюша, и этим все сказано, — коротко ответил он. — А дворянство? Оно ведь тоже разное, — и вдруг рассмеялся. — Ведь и Ленин, один из главных вождей большевиков, тоже, кстати, из дворян. И чихвостит направо и налево таких же выходцев из его же сословия со всей пролетарской ненавистью. Вот так… Что же касается офицеров, то как раз привлечение их в армию по мобилизации в качестве так называемых военспецов и позволило большевикам, к сожалению, достигнуть перелома в борьбе с Белым движением.

— Спасибо тебе, Степа, за прекрасный анализ этого социального явления. Ты, безусловно, прав.

Тот усмехнулся:

— Не часто мне, Андрюша, приходится слышать слова одобрения из уст старшего брата. Тем не менее я хотел бы поделиться с тобой выводом, который сделал один из командиров миноносцев. А заодно услышать и твое мнение по этому поводу.

— Я весь внимание, Степа!

— Старший лейтенант Манштейн считает, что в случае подавления Кронштадтского восстания большевики неизбежно будут вынуждены изменить свою экономическую политику. — Андрей Петрович согласно кивнул головой. — В этом случае они значительно укрепят свои позиции и будут править Россией еще долгие годы. А наша голубая мечта о скором крахе большевизма отодвигается тем самым на неопределенное время.

И Степан Петрович выжидающе посмотрел на старшего брата, который обдумывал его слова.

— Скажу одно — твой командир — проницательный и дальновидный человек! А посему и жду тебя со своей семьей в Париже. Разумеется, через некоторое время, — уточнил тот.

— А сам-то когда собираешься возвращаться туда?

Андрей Петрович задумался.

— В принципе, все вопросы я уже решил, так что задерживаться в Бизерте больше нет смысла. А посему уеду в ближайшие дни, когда подвернется оказия до Марселя.

— Ты, Андрюша, случайно, не забыл о нашей договоренности по поводу аренды мной флигеля? — несколько смущенно спросил брат.

— Как можно! Я же ведь только сегодня прекрасно понял, каким это будет дорогим подарком для твоей Оли! Да и для тебя, несчастного, — ухмыльнулся тот. — Так что все будет сделано в лучшем виде, братишка. Считай, что ты уже арендатор флигеля, которым так восхищалась твоя ненаглядная подруга, — заверил он брата. — К тому же, как и обещал, по сниженной цене: два с половиной франка за сутки.

— Большое тебе спасибо, Андрюша, за заботу обо мне и, соответственно, об Ольге!

Тот усмехнулся:

— Я же ведь, Степа, не забыл того, как ты еще во Владивостоке просил меня перед встречей Маши и сестер милосердия, прибывших туда из Порт-Артура после освобождения из японского плена: «Не будь эгоистом, Андрюша! Сам устроился — прояви заботу и о младшем брате!»

— Не усмехайся, прошу тебя, так откровенно плотоядно, — рассмеялся Степан Петрович. — А вот за Олю тебе, братишка, нижайшее спасибо! Ей-ей, не вру, — улыбнулся он.

А затем уже серьезно произнес:

— Поблагодари нашего отца за заботу обо мне и моей семье. И дай Бог ему здоровья на долгие годы!

— От всей души присоединяюсь, Степа, к твоим пожеланиям! — воскликнул старший брат, обнимая младшего.

Глава VI

Будни эскадры

Вскоре после отъезда Андрея Петровича несколько девочек из семей офицеров, живших на «Константине», в том числе и Ксения, были устроены в небольшую первоначальную школу в Пешри, пригороде Бизерты. И теперь каждое утро они на шлюпке подходили к низкому и пустынному берегу, незаметно переходившему в зеленый луг, не спеша пересекать который, по мнению Ксении, было одно удовольствие.

Проводив дочь в школу, Степан Петрович пригласил Ольгу Павловну прогуляться по городу, благо что ялик с матросом Плетневым, неизменным разъездным командира «Гневного», ожидал его у трапа «Константина».

* * *

После швартовки Степан Петрович отослал Плетнева с яликом на свой миноносец.

— И куда же это мы с тобой направимся, Степа? — заинтересованно спросила Ольга Павловна, лишь изредка сходившая с борта «Константина» за время его стоянки в бухте Каруба, так как продовольственные пайки, выделяемые французской администрацией для семей офицеров эскадры, доставлялись прямо на судно. А для того, чтобы «пройтись» по магазинам, свободных денег в семье просто не было.

Тот же загадочно улыбнулся:

— Прежде чем пройтись по магазинам, — Ольга Павловна скептически глянула на него, словно прочитавшего ее невеселые мысли, и подумав про себя: «Это с нашими-то деньгами?!» — я предлагаю тебе, дорогая, посетить одно, как мне кажется, довольно уютное местечко, которое тебе, несомненно, понравится.

— Ты меня заинтриговал! — рассмеялась та, однако насторожилась, почувствовав в его голосе какие-то, как показалось ей, неуловимые, но давно знакомые нотки, предвещавшие что-то весьма необычное: уж очень хорошо она узнала своего дорого человека за прожитые вместе с ним годы.

Тот же, почувствовав ее явную заинтересованность, взял ее под руку и уверенно зашагал по набережной. Встречавшиеся им иногда офицеры — и русские, и французы — приветствовали капитана 1-го ранга отданием воинской чести, и Ольга Павловна еще крепче прижималась к его столь надежной во всех отношениях руке.

Когда же они, подойдя к одному из особняков, направились к его флигелю, Ольга Павловна непонимающе удивилась:

— Так ведь это же, если я только не ошибаюсь, тот самый флигель, который снимал Андрей Петрович! Я, случайно, ничего не перепутала?

— Нет, дорогая, ты права. Права и в том, что Андрюша снимал его. Вот именно, что снимал, — согласился Степан Петрович, доставая ключ из кармана мундира, вид которого явно озадачил его спутницу.

А когда он открыл входную дверь и широко распахнул ее, то торжественно произнес:

— Прошу вас, мадам, пройти в наши хоромы!

Ольга Павловна с замирающим сердцем вошла в уже знакомую прихожую и растерянно спросила:

— Я уже ничего не понимаю, Степа. Какие это еще такие «наши хоромы»?!

Тот же, по-хозяйски повесив фуражку на крючок вешалки, как можно небрежнее, хотя его сердце замирало от предвкушения близости с любимой женщиной, пояснил:

— Чего же тут непонятного? Это теперь место наших с тобой любовных встреч, дорогая!

Та пошатнулась, и Степан Петрович, вовремя подхватив ее за талию, провел в гостиную.

— Но ведь это же невозможно, Степа… — никак не могла прийти в себя Ольга Павловна. — Откуда же у нас с тобой могут быть такие деньги?! — почти простонала она, уже почти перестав что-либо соображать, но твердо уверенная в том, что такое может позволить себе лишь человек, располагающий немалыми средствами, коим ее супруг в данный момент никак не являлся.

— Неужто я пригласил тебя сюда только для того, чтобы обсуждать наши финансовые проблемы? — укоризненно посмотрел тот на нее.

И Ольга Павловна, увидев красноречивый взгляд истосковавшегося по женской ласке мужчины, обвила его шею руками и жарко прошептала:

— Какое же это счастье, любимый…

— Вот это ты и докажешь мне уже в постели, — с придыханием произнес тот, увлекая ее в спальню.

— С превеликим удовольствием, милый… Ты будешь доволен мной, уверяю тебя… — бессвязно шептала она в предчувствии столь близкого высшего наслаждения с любимым человеком.

* * *

Утомленный близостью, он расслабленно лежал на спине, в то время как Ольга, как всегда, устроилась у его правого бока, положив голову на его согнутую в локте руку и поглаживая его спутанные влажные волосы.

— Лежим с тобой в постели и ничуть не боимся услышать внезапный стук в дверь, — тихо сказала она, счастливо и тихо рассмеявшись. — Какое же это, оказывается, счастье… И времени — хоть отбавляй. Во всяком случае, хватит и не на одну ласку, — лукаво, на всякий случай, намекнула его неутомимая подруга.

— Не гони лошадей, Оля, как учил меня Андрюша еще во Владивостоке после нашего с тобой знакомства, — устало заметил он и улыбнулся: — Я же ведь все-таки не железный, как тебе, как мне кажется, этого хотелось бы.

— А я подожду, Степа… — смиренно произнесла та и плутовато улыбнулась. — Ведь знаю же, что все равно не утерпишь, чтобы не повторить это чудо еще хотя бы раз…

— Какая же ты все-таки у меня ненасытная, — притворно вздохнул тот, но, погладив ее еще по-девичьи упругую грудь, со всей очевидностью понял, что та не так уж и далека от истины…

* * *

— А вот теперь можешь пытать меня по всем интересующим тебя вопросам, — произнес Степан Петрович, расслабленно откинувшись на подушку, — ибо теперь, кроме этого, от меня, как мужчины, долго не будет какой-либо существенной пользы.

— Будет, Степа, да еще как будет! — счастливо рассмеялась Ольга Павловна и нежно поцеловала его. — Спасибо тебе, дорогой, за такой радостный для меня день. Не зря же ты обещал, что что-нибудь, да придумаешь. Ведь даже и один день счастья — это, поверь, не так уж и мало…

Тот усмехнулся:

— А если бы такое продолжалось в течение года?

Ольга Павловна вздохнула:

— Это несбыточная мечта, Степа, и ты прекрасно это знаешь не хуже, а гораздо лучше меня.

— И все-таки, а вдруг, Оля?

— Не издевайтесь над бедной женщиной, господин флотский офицер! — рассмеялась та.

«Господи, да она даже и не допускает самой мысли о возможности долгосрочной аренды флигеля! — с тоской подумал Степан Петрович. — Дожился, что не могу устроить нормальную интимную жизнь с собственной женой. Тоже мне — капитан первого ранга! — казнил он себя. — Утешает лишь то, что в таком же безвыходном положении оказались и все без исключения офицеры эскадры. Да и не только офицеры, — вспомнил он недавний неофициальный дружеский разговор с начальником штаба эскадры. Так у того-то хоть взрослая, все понимающая дочь… — И тут же спохватился: — Но ведь нельзя же, в конце концов, быть эгоистом, наслаждаясь своими неожиданно возникшими финансовыми возможностями! Все, хватит мучить дорогую мне женщину», — решил он.

— Так знай, Оля, — я оформил аренду этого флигеля на год, — с некоей долей торжественности произнес Степан Петрович.

— Как это на год?! — опешила та, боясь поверить, что не ослышалась. — Ведь для этого же нужны огромные деньги…

— Успокойся, их дал мне Андрюша.

Ее глаза наполнились слезами:

— Ты хочешь сказать, что все это помещение, или как ты назвал его «хоромами», принадлежит нам в течение целого года?!

— Именно это я и хотел сказать, Оля.

Та смахнула слезы и решительно выскользнула из-под простыни.

— Ты куда?! — удивился Степан Петрович.

— Хочу сейчас же, немедленно, осмотреть всю квартиру, Степа!

— А ты разве не видела ее? — опешил тот.

Ольга Павловна усмехнулась, снисходительно глянув на непонятливого супруга:

— Конечно, видела. Но теперь хочу посмотреть на нее не глазами гостьи, а уже глазами хозяйки, — пояснила она, а затем смущенно попросила: — И, пожалуйста, не смотри на меня — я же обнаженная…

Степан Петрович искренне рассмеялся:

— Это же надо! Через пятнадцать лет совместной жизни — и такая девичья стеснительность! — Та с улыбкой опустила глаза. — А ты не допускаешь, что мне доставляет истинное удовольствие обозревать тебя именно обнаженной?

— Допускаю, Степа, — счастливо рассмеялась она. — Обозревай на здоровье! — и выпорхнула из спальни.

Вернувшись, скользнула под простыню.

— Никак не могу успокоиться, — призналась она. — Это что-то несбыточное… Во всяком случае, мы с тобой по гроб жизни обязаны за это Андрею Петровичу.

— Отчего же, Оля?

Та непонимающе посмотрела на него.

— Дело в том, — пояснил он, — что это отец передал мне через Андрюшу три тысячи франков из наших родовых активов.

— Три тысячи?! — боясь, что ослышалась, переспросила она сразу же осевшим голосом.

— Три тысячи, — подтвердил он. — Так что мы теперь с тобой вполне состоятельные люди и можем позволить себе пройтись даже по самым дорогим магазинам.

Из глаз Ольги Павловны катились слезы радости, и она уткнулась лицом в его широкую грудь. Плечи ее вздрагивали… И он молча гладил ее по голове, вспоминая и свое потрясение, когда Андрюша положил перед ним на стол эти действительно немалые деньги.

Немного успокоившись, она просветленным взглядом посмотрела на него:

— Только теперь я поняла глубокий смысл слов Петра Михайловича, твоего отца, когда он вразумлял нас с Марией еще во Владивостоке после ее венчания с Андреем Петровичем.

— Ты это о чем? — невинно спросил тот, хотя сразу же вспомнил о замечании, которое сделал отец девушкам по поводу их ревностного отношения к Александре Васильевне, их с Андрюшей матери.

Та подозрительно посмотрела на него: «Неужто забыл?!» — а затем все-таки напомнила:

— О том, что родители, мол, непременно придут и даже не столько придут, — поправилась она, — сколько бросятся на помощь своим детям, случись с ними какая беда.

Степан Петрович пожал плечами:

— Какая же тут мудрость, спрашивается? Да ведь случись что с Павликом или Ксюшей, мы бы с тобой, что же, разве тут же не бросились бы на помощь им?!

Ольга Павловна улыбнулась:

— Конечно так, Степа! Но это стало понятным и естественным тогда, когда я и сама стала матерью. А тогда, во Владивостоке, вы с Андреем Петровичем были для нас с Марией самостоятельными и уверенными в себе мужчинами, которым вряд ли когда-нибудь потребуется какая-либо помощь. И мы, глупенькие девчонки, даже несколько обиделись на вашего отца, отчитавшего нас за ревностное отношение к вашей матери. Хотя, конечно, и понимали его правоту, — призналась она. — А вот когда к нам с тобой пришла, слава Богу, если и не беда, а лишь затрудненное финансовое положение, Петр Михайлович сразу же пришел тебе на помощь, передав с Андреем Петровичем столь значительную сумму денег. И теперь мы с тобой имеем возможность даже арендовать этот флигель, наше «гнездышко», для наших интимных встреч, которые доставят нам столько радостей…

И снова расплакалась, но уже слезами благодарности.

Он же, стараясь успокоить ее, погладил ее по бедру и вздрогнул, испытав наслаждение.

— Какая же у тебя все-таки бархатистая и нежная кожа, Оля!

Она, еще всхлипывая, подняла голову с его груди и сквозь слезы признательно посмотрела на него:

— Об этом, Степа, ты мне же говорил еще во Владивостоке, — прошептала она.

— И ты, что же, запомнила это? — с сомнением спросил он, недоверчиво глянув на нее.

— Какой же ты у меня все-таки глупенький, дорогой ты мой человек… Да разве женщина сможет забыть такие слова?! Она же будет помнить их, замирая от счастья, до конца дней своих…

И он, потрясенный этими словами, нежно поцеловал ее, ощутив солоноватый привкус слез радости любимой женщины…

* * *

Вернувшись на миноносец и выслушав доклад старшего офицера о текущих делах, Степан Петрович прошел в свою каюту. Его терзало беспокойство, ибо он никак не мог принять решения по мучившему его весьма щепетильному вопросу.

Еще во флигеле, утомленный любовными ласками и нежась в постели, он мельком подумал о своем старшем офицере, лишенном возможности регулярного интимного общения со своей супругой. А тот ведь гораздо моложе его. Но у них же с Софьей Кирилловной двое ребятишек… Однако, увидев возбуждение Ольги, уяснившей, в конце концов, что она является полновластной хозяйкой их «гнездышка» на целый год, благоразумно решил не заводить с ней разговора по этому поводу, а принять решение позже, взвесив все уже в спокойной обстановке.

И вот он сидит в уютном кресле в своей довольно просторной каюте, снова возвращаясь к томившим его размышлениям. Он понимал, что Ольга не сможет отказать ему в просьбе изредка давать ключ от флигеля своему старшему офицеру, тем более что она хорошо знала его супругу. Но, вспомнив, с каким восторгом та, узнав о том, что флигель снят им на год, тут же кинулась в неглиже осматривать уже «хозяйским» глазом квартиру, понял, что не имеет права лишать свою подругу этого столь дорогого для женщины чувства. Чувства хозяйки. И вопрос о превращении флигеля в общественное место для любовных свиданий отпал сам собой.

«Извини, Владимир Аркадьевич, но решать свои любовные проблемы придется тебе все-таки самому, — твердо решил Степан Петрович. — Как ни крути, а счастье моей желанной женщины для меня, как оказалось, гораздо дороже мужской дружбы. Так что не взыщи, дружище!» — поставил он жирную точку на этом, как оказалось, не таком уж и простом вопросе.

* * *

После сообщения в газетах о подавлении большевиками восстания в Кронштадте командиры миноносцев опять в едином порыве потянулись к «Гневному». Разумеется, опять без вызова командира дивизиона. И его старший офицер, как и раньше, встречал гостей и, пожимая им руки, провожал в командирскую каюту, в которую вестовые по его приказу снова спешно переносили стулья из кают-компании.

Когда все командиры собрались в полном составе, Степан Петрович обвел их долгим взглядом и усмехнулся:

— Опять «большой сбор», господа командиры?

— А что делать, Степан Петрович? — вопросом на вопрос ответил за всех капитан 2-го ранга Кублицкий, командир «Пылкого». — Вместе как-то легче пережить горечь поражения…

— Горечь, на мой взгляд, относительную, Алексей Иванович. — Командиры вопросительно посмотрели на него с долей недоумения. — После октябрьского переворота большевиков братцы-матросики зверски убивали офицеров, сжигая их тела в корабельных топках, свидетелем чему был мой брат, контр-адмирал Чуркин. — Офицеры в смятении непроизвольно крестились. — И именно балтийские матросы стали ударной силой большевиков при совершении ими октябрьского переворота. А затем, когда поняли, что большевики их нагло обманули, введя так называемую экономическую политику военного коммунизма с ее продотрядами, вдруг спохватились, — пояснил он. — Так что к восставшим матросам, потерпевшим поражение, лично у меня, господа, сочувствия нет, — жестко сказал он. — А вот о провале восстания, как такового, против режима большевиков действительно приходится сожалеть. Хотя Андрей Петрович, мой старший брат, и предвидел его.

В каюте воцарилась тишина.

— А на каких основаниях, Степан Петрович, ваш брат сделал подобный вывод? — нарушил ее капитан 2-го ранга Зилов, командир «Зоркого». — Если это, конечно, не секрет, — уточнил он.

— Какой там секрет, Василий Афанасьевич! Просто он предположил, что, во-первых, большевики усилят группировку штурмующих войск в соотношении три к одному в соответствии с требованиями военного искусства, как нас учили с вами, господа, в Морском корпусе. — Командиры согласно закивали головами. — А во-вторых, в первых рядах атакующих они теперь пошлют делегатов их съезда, который открылся в первый день восстания в Кронштадте, своих фанатиков, которые увлекут за собой красноармейцев, исключив возможность их разагитации матросами.

— Без сомнения, большевики именно так и сделали, — вздохнув, согласился Зилов.

— А чему тут, собственно говоря, удивляться, — заметил капитан 2-го ранга Остолопов, командир «Капитана Сакена», — когда штурмующими войсками командовал Михаил Тухачевский, правда, всего-навсего бывший поручик, но, заметьте, лейб-гвардии Семеновского полка, к тому же выпускник привилегированного Александровского военного училища, одного из лучших армейских училищ Российской империи. И, кроме всего прочего, имеющего опыт командования фронтом.

— Вот именно, — поддержал его старший лейтенант Манштейн, командир «Жаркого». — Что же касается использования большевиками делегатов их съезда при штурме, то, думаю, это предположение уважаемого Андрея Петровича подтвердится после появления более подробных сообщений о подавлении восстания в Кронштадте.

— Представляю, что там сейчас творится… — тяжко вздохнул Кублицкий.

— Да то же самое, что и при подавлении любого бунта на Руси, Алексей Иванович, — усмехнувшись, заметил Степан Петрович. — Вспомните хотя бы, к примеру, расправу Ивана Грозного с вольными новгородцами, когда он в довершение всего приказал оторвать язык у колокола, созывавшего их на вече. А подавление восстания Пугачева Екатериной Великой и четвертование его главаря в Москве на Болотной площади? Или расправу юного Петра Первого с участниками бунта стрельцов, поднятого сторонниками его сестры царевны Софьи? — укоризненно посмотрел он на командира «Пылкого». — Но сейчас для нас с вами главное не это.

Командиры напряженно посмотрели на него. Они понимали, что именно сейчас тот сделает выводы, касающиеся их будущего, исходя из произошедших событий в большевистской России.

— Итак, господа, восстание в Кронштадте подавлено. И как вы, конечно, помните, еще на нашем первом «большом сборе» Александр Сергеевич, — он глянул на командира «Жаркого», — предположил, что в этом случае большевики, изменив так называемую экономическую политику военного коммунизма, будут править в России еще долгие годы. И с этим трудно не согласиться, даже несмотря на то, что во многих губерниях, как эхо Кронштадтского восстания, начались волнения среди крестьян, которые, несомненно, тоже будут подавлены. И это в первую очередь относится к уже начавшемуся крупному крестьянскому восстанию в Тамбовской губернии.

А это означает, что у Русской эскадры нет будущего, — лица офицеров окаменели, хотя они и допускали такую возможность. — Я понимаю, что это трудно, почти невозможно воспринять, но это так. Наши надежды на то, что эскадра будет передана некоему «русскому правительству в изгнании» для продолжения борьбы с большевиками, оказались мифом. Его нет и, по всей видимости, не будет. И не надо уподобляться страусам, прячущим голову в песок в случае появления опасности. Ведь мы с вами ответственны не только за себя и свои семьи, но и за команды вверенных нам кораблей.

Командиры вскинули опущенные было головы.

— Исходя из этого, можно предположить, что французское командование, на содержании которого мы находимся, будет, во-первых, стремиться к сокращению численности команд кораблей эскадры. А, во-вторых, для возмещения расходов на ее содержание к переводу наиболее ценных кораблей в состав своего военно-морского флота, разумеется, без русских команд, или же к продаже судов третьим государствам.

Среди присутствующих возникло движение. Командиры зашептались, обмениваясь многозначительными взглядами. То, что они подспудно чувствовали и понимали, командир дивизиона преподнес им в четко сформулированном виде.

Степан Петрович почувствовал, что командиры, стихийно собравшиеся в его каюте, как раз и ожидали услышать от него, их непосредственного начальника, прогноз будущего как эскадры, так и лично их, флотских офицеров. И выждав, когда они успокоятся, продолжил:

— Какова же наша задача как командиров кораблей в этих условиях? Во-первых, поддерживать, насколько это возможно, техническое состояние наших миноносцев. Во-вторых, готовить личный состав к постепенному его списанию на берег.

И опять заволновались командиры. Они же прекрасно понимали, что это было бы равносильно концу существования эскадры.

— Я располагаю некоторыми сведениями о том, что французское правительство и, соответственно, колониальные власти Туниса озабочены трудоустройством русских беженцев, находящихся здесь, в Бизерте. Спрашивается, каких это таких беженцев? — он обвел взглядом напряженно слушавших его офицеров. — Да офицеров и матросов, подлежащих постепенному списанию с кораблей эскадры. Вот так вот, господа.

Командиры подавленно молчали.

— В связи с этим, — продолжил Степан Петрович, — необходимо заблаговременно подготовить списки личного состава с указанием гражданских специальностей и должностей, которые они могли бы замещать в случае возникновения соответствующих вакансий. Но делать это не спеша, без огласки, дабы не вызвать возможных волнений в командах. Мы же с вами как офицеры, верные присяге, обязаны исполнять в соответствии с Морским уставом свои должностные обязанности до тех пор, пока на судах не будут спущены Андреевские флаги.

Все встали, приняв положение «смирно». Тем самым командиры миноносцев подтверждали свою готовность выполнить свой воинский долг до конца, каким бы горьким он ни был.

Наконец-то старый броненосец «Георгий Победоносец», ветеран флота, превратился в плавучий город для семей офицеров эскадры. Его предварительно подготовили для более или менее нормальной жизни нескольких сотен человек, главным образом женщин, детей и пожилых людей. Он стоял у выхода из канала у самого города невдалеке от лоцманской башни, что позволяло всем свободно спускаться на берег.

А флотские острословы тут же окрестили его «бабоносцем». И это название сразу же прижилось в среде флотских офицеров — уж очень точно оно отражало суть нового предназначения ветерана броненосного флота.

* * *

— Вот ваше новое место жительства, — сказал Степан Петрович, открывая дверь довольно просторной каюты. — Возможно, на долгие годы, — уточнил он.

Ольга Павловна с Ксенией с интересом, присущим женщинам, быстро осмотрели ее.

— Пожалуй, эта каюта будет получше, чем на «Константине», — удовлетворенно отметила Ольга Павловна. — Во всяком случае, просторнее.

— И очень удобный стол для моих занятий, — заметила Ксения, любовно поглаживая его полированную столешницу.

— Я рад, что каюта пришлась вам по душе, — с удовлетворением констатировал Степан Петрович и, выглянув в коридор, приказал: — Вносите вещи, братцы!

А сами вышли в довольно просторный коридор, чтобы не мешать матросам.

Осмотревшись, Ольга Павловна заинтересованно спросила:

— А кто будет жить в этих соседних каютах?

— Вот в этой, адмиральской, с мебелью красного дерева, — подчеркнул Степан Петрович, указав на соседнюю каюту, — семья начальника штаба эскадры Тихменёва, а в тех, что напротив, — семьи адмиралов Остелецкого и Николя́.

Ольга Павловна и Ксения многозначительно переглянулись. «Стало быть, глава нашей семьи далеко не последний человек на эскадре!» — с гордостью за него подумали они.

— А вот там, в конце коридора, — продолжил Степан Петрович, — в так называемом «адмиральском помещении», будет размещаться школа.

— Прямо здесь, на броненосце, папа? — с загоревшимися глазами спросила Ксения.

— Прямо здесь, — подтвердил тот. — И ее ученики, между прочим, будут заниматься по программе гимназии.

— Вот здорово! — восторженно воскликнула Ксения. — Встала, позавтракала и прямо на занятия через несколько шагов. Позавидовать можно! Это тебе не плыть на шлюпке, а затем тащиться через довольно большой луг. Хотя в этом тоже есть свои прелести, — улыбнувшись своим потаенным мыслям, уточнила она.

— Действительно очень удобно, Степа, — благодарно посмотрела на него Ольга Павловна.

— Ваше высокоблагородие, все вещи в каюту занесены! — доложил подошедший матрос, вестовой командира «Гневного».

— Добро, Фролов! Возвращайтесь всей командой на миноносец!

— Есть! — ответил тот и покинул с товарищами помещение.

— Ну что же, дамы, давайте обживать каюту, — улыбнувшись, предложил Степан Петрович.

— А ведь на нашем линкоре, бывшем броненосце, действительно по два орудия в башнях главного калибра, — шепнула Ксения матери, когда они возвращались в свою каюту.

Та непонимающе посмотрела на нее, а затем, вспомнив об их давнем разговоре о бое миноносца Степана Петровича с германскими миноносцами в Рижском заливе, тихо рассмеялась:

— Значит, все-таки убедилась, что я была права?

— Если бы об этом мне сказал папа, то я бы, конечно, не стала их пересчитывать.

Ольга Павловна только покачала головой, еще раз убедившись в том, что отец был для их дочери высшим авторитетом.

* * *

Жизнь на «Георгии» отличалась своим особым бытом. Отцы служили на кораблях, получая мизерное денежное довольствие, и матери были озабочены тем, чтобы найти хоть какую-нибудь работу, дабы поддержать свои семьи. Им, конечно, выдавали пайки для пропитания, но довольно скудные, однако ведь нужно было приобретать и хотя бы самые необходимые вещи, а также предметы быта…

И вот эти представительницы бывшего привилегированного сословия Российской империи, барыни, которым в принципе не была нужна какая-либо работа, да и не привыкшие к ней, были готовы даже за небольшое вознаграждение выполнять любые обязанности. И они, не гнушаясь, мыли чужую посуду, стирали и штопали белье, а если кому повезло, то были гувернантками или давали уроки музыки отпрыскам местной знати. Ведь речь шла о выживании, и не столько их самих, сколько их детей, их потомства. А ради этого они были готовы идти на все, на любые унижения.

Кроме того, все женщины «Георгия» должны были принимать участие в так называемых общественных работах. Они отбирали целые горы камешков из, казалось, бесконечных мешков с чечевицей и каждый день чистили овощи. А вот Ольга Порфировна Тихменёва, жена начальника штаба эскадры, срезала с картошки такую толстую кожуру, что эту даму пришлось определить на другую работу.

Быть отрезанным от мира и ждать новостей, ждать писем, которые никогда не приходят, — все хорошо знали это чувство. Но, как ни странно, именно это тщетное ожидание делало час раздачи почты очень важным моментом беженского дня. На «Георгии» долгожданный Алмазов, отставной лейтенант-почтальон, появлялся перед редкими счастливчиками, дождавшимися, наконец, весточки, и болезненно переносил шутливые укоры ничего не получивших.

А вот в Морском корпусе еще издалека было видно лейтенанта-почтальона, который поднимался из Бизерты на мотоциклете. Ухо ловило его приближение. По вечерам же зимой глаза воспитанников следили за передвижением его фонаря между бараками Сфаята.

Дети же на «Георгии» жили своей особой жизнью. И тем не менее, несмотря на бедность, детство дворянских отпрысков было увлекательным приключением. Постоянное общение, одни и те же интересы, дружба, неприязнь — это была, по сути, жизнь закрытого учебного заведения, но без ее отрицательных сторон: они не были лишены семей и, самое главное, имели полную свободу.

Странные картины запутанных металлических помещений, таинственных коридоров, просторных и пустынных машинных отделений… Это все картины их запретных похождений, о которых родители и не подозревали. Они знали «Георгий» от глубоких трюмов до верхушек мачт. Поднимаясь же по железным поручням внутри мачты, они устраивались на марсах*, чтобы «парить над миром».

С верхней палубы можно было спуститься на батарейную палубу, а затем — на церковную. Только на этой палубе был общий зал, где все собирались в обеденные часы за большими, покрытыми линолеумом столами. В субботу вечером и в воскресенье утром столы складывались, чтобы освободить палубу для Всенощной и Литургии. Ведь редко кто из обитателей «бабоносца» пропускал церковную службу.

Жизненным центром их мира был камбуз. В нем царил толстый кок, прозванный Папашей. Полностью сознавая всю важность своего положения, он, казалось, священнодействовал с особой торжественностью. Ведь все съестные пайки, выдаваемые французской администрацией, были в его распоряжении. За Папашей числился еще один ценный талант — ему хорошо удавались пироги, которые он выпекал в праздничные дни.

А вот в помещения на баке ходить им не рекомендовалось. Во-первых, там почти не было детей, так как главным образом жили холостяки, а во-вторых, как они слышали от взрослых, что некоторые из них даже «пьют вино». Это был запретный квартал их большого «дома» на воде.

Когда же спадала жара и небо покрывалось звездами, они гурьбой устраивались на корме между двумя люками прямо на нагретой за день палубе, и разговорам не было конца. И о чем только не говорили они… И, конечно, пели. Пели «Бородино», пели «Великий 12-й год». Хотелось плакать — так сильно переживали они эти «напевы победы» после всего пережитого, связанного со сдачей красным Крыма и уходом из Севастополя, но говорить об этом не полагалось. Можно было только петь.

Их убежище — «Георгий Победоносец» — все еще считался военным кораблем, и Андреевский флаг по-прежнему развевался на его кормовом флагштоке. Дети часто присутствовали при торжественном спуске флага под торжественные звуки горна и очень дорожили своим морским воспитанием. Грести в канале, сидеть за рулем шлюпки, безупречно причалить — все это было для них очень важно. В разговорной речи они правильно употребляли морские термины и чувствовали легкое презрение к тем, кто их не понимал. И это относилось не только к мальчишкам.

Конечно, их друзья, кадеты Морского корпуса, очень поощряли их преданность всему морскому. По воскресеньям, в дни увольнений, они часто спускались со своей горы Кебир. И не удивительно, что дети знали все, что происходит в Сфаяте или в казематах форта Джебель-Кебира.

Как-то сам собой, видимо, как следствие пережитого, в среде подростков зародился культ «силы воли», согласно которому они должны были пройти какое-нибудь испытание в доказательство своей храбрости. Ведь, как известно, не всегда легко проявить свое геройство.

Поначалу было решено спуститься в трюм старого броненосца и разыскать в лабиринтах пустых коридоров обширное котельное отделение и, главное, «пятую топку», в которой, по рассказам, был сожжен после октябрьского переворота большевиков священник. Они считали, что его дух не мог навсегда покинуть места, где еще таилась сила пережитого… Однако некоторые под разными предлогами проявили малодушие, и любителей острых ощущений осталось не так уж и много.

Через узкую дверь на носу броненосца, где в этот час никого не было, они пробрались в машинное отделение, где почувствовали себя уже в другом мире: везде тишина и полумрак. Шли осторожно, наугад, разговаривая вполголоса, освещая иногда при повороте дорогу быстро гаснущей спичкой. Как только могли мальчики знать, каким трапом спускаться? Везде теперь царила полная темнота, и этой темноте, казалось, не было конца! И все-таки, случайно или нет, но они, после блуждания в ней, наконец-то попали в большое отделение, где находились топки паровых котлов.

— Вот она, «пятая топка», — прошептал кадет Жорж, остановившись перед металлической дверцей, которая прикрывала топку.

Все стояли в торжественном молчании.

Настал момент проявить свою силу воли, стойко выдержав физическую боль. Перочинным ножом мальчики по очереди надрезали себе на руках кожу до крови, которая выступала на ней небольшими капельками, а затем то же самое делали и девочкам. И никто из них не издавал ни звука, хотя и было больно. И только небольшие шрамы на руках в виде белых полосок свидетельствовали о пройденном испытании их владельцами.

— Уходим! — неожиданно решительно сказал Жорж. — Время возвращаться, — пояснил он.

Теперь им все время пришлось подниматься вверх. Но, когда они добрались до выхода, оказалось, что палуба, такая пустынная в начале их экспедиции, была теперь полна народа: люди с чайниками в руках ждали кипяток для вечернего чая.

Но им ведь было строго запрещено лазить в машинное отделение, и поэтому, волей-неволей, надо было искать другой выход. Его поиски в кромешной тьме показали, что, увы, оставалось только отверстие, оставленное вентиляционной трубой, сорванной когда-то бурей вблизи Сицилии. Да и его-то обнаружили лишь благодаря дневному свету, который пробивался через него. Предприятие на этот раз было действительно опасным, так как можно было, вылезая через это отверстие, сорваться и упасть в глубокое машинное отделение. Тем не менее с помощью «силы воли» все благополучно очутились на верхней палубе.

И уже позже, обсуждая между собой эту тайную экспедицию, они с возбуждением почувствовали всю таинственность пережитого. А Жорж мрачно заявил, что был момент, когда при слабом мерцании свечи он ясно увидел за их спинами колеблющийся призрак.

— Я не хотел пугать девочек, потому и предложил срочно уходить, — признался он.

А те ужаснулись уже задним числом.

— Может быть, тебе это привиделось, Жора?! — с тайной надеждой спросила Ксения чуть дрогнувшим голосом.

Тот усмехнулся:

— Потому-то, Ксюша, призраки и называют привидениями. А ведь мы же специально искали именно «пятую топку», у которой, как и предполагали, витает дух сожженного в ней священника, — напомнил он.

— Выходит, что так, — вздохнув, согласилась та.

Так окончилась их эпопея по воспитанию «силы воли».

* * *

Через некоторое время открылась школа, которая официально называлась Прогимназией бывшего линейного корабля «Георгий Победоносец». Ее начальница Галина Федоровна Блохина была единственным профессиональным преподавателем. Она окончила Бестужевские педагогические курсы* и пользовалась большим авторитетом у всех учеников. Строгая, но справедливая, она обладала чувством меры и даром преподавания. И арифметика, благодаря ее таланту, казалась простым и ясным предметом.

Если другие учителя и не были профессионалами, то их культура и добросовестность вполне заменяли их возможную неопытность. Во всяком случае, они строго придерживались верного принципа воспитания — создавать интересы, соответствующие детскому миру своих подопечных.

На «Георгии» было много детей. Но не все, конечно, могли быть приняты в школу: некоторые были еще слишком малы, другие же — 15—16-летние — не могли уже нагнать пропущенные годы.

В большой зале «адмиральского помещения» ученики становились в пары по классам со своими учителями для утренней молитвы. Затем рассаживались по своим местам за двумя большими столами.

Как ни удивительно, но самым оживленным уроком был Закон Божий. И это, конечно, только благодаря личности отца Николая Богомолова. Молодой, большой, сильный и к тому же с большой окладистой бородой, он кипел энергией. У него был прекрасный голос, что позволило ему позже уехать на гастроли с казачьим хором. И он, ко всему прочему, был снисходителен к ребяческим прегрешениям, наказанием за которые была постановка провинившихся учеников в угол.

Однако любимыми, особенно для девочек, были уроки танцев. В программе, как и раньше в России, были уроки салонных танцев. Кира Тихменёва, дочь начальника штаба эскадры, несмотря на молодость, занялась их преподаванием, приобретя большой авторитет у своих воспитанниц. Надо отметить, что ученики тоже прилагали со своей стороны много старания. И в скором времени под аккомпанемент пианино они танцевали то, что и вся Европа танцевала в начале XX столетия: вальс и польку, а также падекатр, падепатинер, падеспань, венгерку и краковяк, который танцевали «с удалью», ну и, конечно, зажигательную мазурку.

На каждом празднике, организованном школой, был спектакль с танцами. Как удавалось мамам детей изготавливать эти костюмы, которые превращали их повседневную действительность в увлекательную сказку? Ведь танцевать, к примеру, менуэт в костюме маркизы — это была вечная история Золушки, особенно для девочек, не так уж и богато одетых.

Что касается гимнастики, то учеников водили на стадион, где они участвовали в состязаниях с учениками французских бизертских школ. Общались с ними с симпатией, но скорее жестами, так как французского языка многие ученики еще не знали. Они также имели право посещать морской клуб, около которого стоял «Георгий».

Стоило только спуститься с «Георгия», и они сразу же оказывались на пляже. Какое-то благотворительное общество раздало им полосатые купальные костюмы — красные с белым и синие с белым — до самых колен. Они быстро научились плавать вдоль пирса, а на самом деле — вдоль невысокого мостика, сначала «до первого камня», потом до «второго камня» и наконец до буйка. Вода бухты до самого мыса Зебиб была ярко-голубой, а песок дюн — золотистый, и дети собирали в них горы разновидных ракушек, которыми уже на «Георгии», представляя себя полководцами, играли «в солдатики», расставляя их по ротам и батальонам.

В своем классе Ксения считалась хорошей ученицей — у нее даже была пятерка по поведению. Но постепенно взрослые переставали быть для нее неоспоримым авторитетом, и дух противоречия дочери стал очень беспокоить Ольгу Павловну:

— Перестань отвечать, когда тебе делают замечание!

— Кто тебя научил дергать плечом?!

Однако Ольга Павловна не говорила об этом Степану Петровичу, считая это издержками переходного возраста. Ведь она, как-никак, обладала медицинским образованием.

В общем, Ксения уже не могла служить примером хорошо воспитанной девочки.

— Большевичка, ты настоящая большевичка! — кричала на нее мама Романа, когда та дралась с ее сыном.

А дело было в том, что Роман, ее одноклассник, имел обычай исподтишка нападать на маленьких или более слабых, чем он, сзади. Ксения в негодовании бросалась их защищать, и драка всегда кончалась побегом мальчишки и вмешательством его мамы. И пока та обзывала Ксению самыми, по ее мнению, оскорбительными словами, девочка стояла, вызывающе подняв голову, с чувством рыцарски исполненного долга.

Дети жили в богатом мире фантазии благодаря исключительно книгам. Ведь помещение школы было в то же время и корабельной библиотекой. Они сидели за двумя большими деревянными столами перед черной школьной доской, и широкий люк в потолке освещал класс. А вдоль стены, слева при входе в «адмиральское помещение», большой шкаф хранил сокровище книг, читанных и перечитанных двумя поколениями русских людей: Жюль Верн, Марк Твен, Фенимор Купер, Майн Рид…

У них были только книги и их богатое воображение. Ведь они жили на борту корабля, а у родителей даже не было средств, чтобы купить билет до города Туниса, где был музей. И тем не менее весь мир был перед ними. Они пересекали океаны, открывали континенты… Самые таинственные места на планете Земля не имели для них секретов. Волшебство слов становилось мечтой: «Архипелаг в огне», «Тристан да Кунья»!..

Для детей слово «праздник» было, прежде всего, связано с подарками и угощениями — пирожные, сладости, которых они обыкновенно были лишены. На «Георгии» время от времени кто-нибудь справлял день рождения, правда, очень редко, так как ни у кого не было денег.

Конечно, самыми главными были религиозные праздники, которые разделяли учебный год. Они скрашивали повседневную жизнь, дети их ждали и к ним готовились.

Французское ведомство присылало большую елку, и в течение нескольких дней дети с помощью своих учителей готовили гирлянды, звезды, разные сказочные фигурки, которые нарезали и клеили из цветной бумаги. Поэтому рождественский вечер всегда проходил с большим успехом — ведь дети сами были в нем главными актерами. И потом они еще долго вспоминали о нем, обсуждали, порой целыми днями, и, конечно, старались как можно дольше сохранить подаренные им пакеты со сладостями в разноцветной бумаге, перевязанные бантом. Каждый из маленьких обитателей «Георгия» получал одинаковое количество мандаринов, фиников, орехов, конфет с хлопушками и шоколадных палочек: тонких «Прадо» и более широких «Мартужен».

Но совсем с другим чувством ожидали они светлый праздник Пасхи. Ведь для православных Пасха — праздников праздник. Они знали, что вся Россия в былое время молилась в Страстную неделю. И они знали ее значение.

В Страстную субботу непривычная тишина царила на старом броненосце, прибранном, выдраенном, вкусно пахнувшем куличами, которые целую неделю пек на камбузе кок Папаша. С одиннадцати вечера церковная палуба наполнялась народом. Приходили и люди, живущие в лагерях в окрестностях города. Все глубоко переживали Светлую радость Пасхи. И после Великого поста, после говения они с трепетом ждали этого первого возгласа священника: «Христос воскресе!»

Дети очень любили свадьбы — торжество венчания, нарядные одежды (откуда только они появлялись?), праздничные угощения. Все это переживалось ими очень глубоко.

Особенно хорошо им запомнилась свадьба Киры Тихменёвой с Лекой Герингом — самым красивым женихом, которого они когда-нибудь видели. Когда он появлялся на «Георгии» в белой флотской офицерской форме, девчонки бегали за ним, стараясь приложить к его спине свои ладони с растопыренными пятью пальцами. Тем самым он как бы становился для них индейским вождем Грязная Пятерня. Однако тот старался уклониться от подобной чести, со смехом убегая от них.

* * *

Молодежь много танцевала. Их еще молодые родители понимали, что девушки, гардемарины и кадеты мечтают о балах и музыке. В большом зале «адмиральского помещения», разукрашенного и ярко освещенного, пары танцевали с увлечением. Младшие же более или менее открыто проскальзывали в залу, чтобы полюбоваться танцорами. Вот старое танго «Под знойным небом Аргентины» артистически танцует Кира, преподаватель уроков танцев в их школе, с Лекой Герингом, за которого только недавно вышла замуж. В белой морской офицерской форме — высокий, стройный, молодой — он выглядел очень эффектно, очаровывая своим видом девочек.

Бывало, что по случаю какого-нибудь официального праздника командующий эскадрой контр-адмирал Беренс считал себя обязанным появиться на балу. В один из таких вечеров, скромно войдя и стоя у входа в зал, он, вероятно, обдумывал то, как проявить свое участие в празднестве. Случайно его взгляд упал на Ксению, и решение было принято мгновенно:

— Хочешь ли ты сделать со мной тур вальса?

Та, моментально спрыгнув с высокой тумбы, — ноги по правилам в третьей позиции, — подняв голову влево, со всей важностью своих одиннадцати лет пустилась с адмиралом в широкий тур вальса вокруг танцевального зала. Освободившись от исполнения своих светских обязанностей, адмирал галантно поблагодарил ее и удалился.

То-то было разговоров среди подростков о ее триумфе! Еще бы! Сам командующий эскадрой, которому беспрекословно подчинялись тысячи моряков, в том числе и их отцы, пригласил девчонку, их сверстницу, на тур вальса! Это было выше их представлений…

Незабываемый бал был дан зашедшим в Бизерту аргентинским учебным фрегатом «Президент Сармиенто». Аргентинцы безо всяких дипломатических изысков пригласили на него моряков обеих эскадр, стоявших в порту: французских и русских офицеров, и их дам. Конечно, неизвестна реакция на это французов, однако сколько же было восторженных рассказов на другой день о том, как чествовали аргентинцы русских дам, как были они особенно галантны и внимательны к ним! Так неожиданно и так свежо повеяло из столь недалекого прошлого!

* * *

Однажды во время очередной встречи во флигеле Степан Петрович сообщил Ольге Павловне радостную для нее новость:

— На бывшей базе подводных лодок «Добыча» оборудована операционная, и я договорился с ее начальником о твоем трудоустройстве в качестве медицинской сестры.

Та обвила его шею руками:

— Большое тебе спасибо, Степа! Теперь и я тоже смогу внести свою лепту в бюджет семьи!

Тот сдержанно улыбнулся:

— Теперь, наконец-то, с нашими финансовыми проблемами будет покончено раз и навсегда!

Она смущенно опустила глаза:

— Но ведь, согласись, любые деньги лишними не бывают…

— Это, конечно, так. Но не это главное.

— А что, Степа?

— Главное то, что теперь ты будешь при деле, отвлекаясь от ежедневных будничных забот.

Та снисходительно улыбнулась:

— Ты не совсем прав, беспокоясь о моем психологическом состоянии. Я же ведь не работала с тех самых пор, как вышла за тебя замуж. Так что будничные, как ты говоришь, заботы для меня являются моим нормальным состоянием. А вот возможность заработать хоть и не такие уж большие деньги, меня действительно вдохновляет.

И тут же растерянно посмотрела на него, а затем почти со страхом спросила:

— А как же наши с тобой встречи здесь, в наших уютных «хоромах»? Ведь всю рабочую неделю я буду занята в операционной, а по выходным дням Ксюша будет дома. Да к тому же и Павлик регулярно приходит в увольнение из Морского корпуса.

На ее глазах навернулись слезы отчаяния — она уже не могла представить себе жизнь без, пусть и не так уж частых, как хотелось бы, встреч с любимым человеком.

— Это не проблема, Оля, — как можно беззаботнее сказал Степан Петрович, видя ее искреннюю озабоченность. — Ведь ты же будешь не одна медицинская сестра в операционной, и я договорюсь с ее начальником, чтобы он периодически отпускал тебя с работы по твоей просьбе. А ты будешь возмещать сестрам, которые будут подменять тебя, расходы за свои отгулы, а, вернее, прогулы, — улыбнувшись, уточнил он, в то время как Ольга Павловна уже успела забыть про слезы. — Так что теперь те и сами будут с нетерпением ждать того момента, когда ты в очередной раз попросишь их подменить тебя. Только-то и всего, дорогая.

Та горячо поцеловала его:

— Я всегда знала, что ты непременно найдешь выход из самого, казалось бы, безвыходного положения.

— Мне бы твои заботы, дорогая, — улыбнувшись, поцеловал ее уже он. — Так что завтра же иди со своими документами на «Добычу» и устраивайся на работу.

— Я непременно так и сделаю, Степа, — сказала Ольга Павловна, счастливо глянув на него, и неожиданно рассмеялась: — Видать, не зря же как-то Ксюша с ревностью в голосе упрекнула меня в том, что я смотрю на тебя так, как будто сто лет не видела, — и страстно притянула его к себе…

* * *

В Морском корпусе музыка занимала очень важное место. При корпусной церкви в полутемном каземате сразу же был создан хор из кадет, гардемарин, дам, офицеров и служащих корпуса. Существовал также духовой оркестр под руководством старшего лейтенанта Круглик-Ощевского. И скоро вся Бизерта могла оценить этот оркестр, которому, увы, часто приходилось сопровождать траурные процессии до маленького европейского кладбища. В эти трудные годы в тяжелых условиях смертность в лагерях беженцев была довольно большая.

Под внешним спокойствием монотонного существования сердца переходили от радужных надежд к самому глубокому отчаянию, особенно среди молодых, одиноких, оторванных от семей. В первые же месяцы пребывания эскадры в Бизерте было несколько самоубийств офицеров: Шейнерт, Батин, Шереметевский. А двадцатитрехлетний Николай Люц оставил предсмертное письмо, в котором просил прощения у товарища за то, что покончил с собой из его револьвера. Эта вроде бы странная просьба объяснялась тем, что сразу же по прибытии в Бизерту все офицеры были обезоружены французскими властями, и лишь у некоторых из них остались трофейные револьверы еще со времен Гражданской войны.

18 мая 1922 года умерла Глафира Яковлевна Герасимова, жена директора Морского корпуса. Все ее любили и очень жалели, так как она очень долго страдала. В их маленькой, бедной комнатке в Сфаяте на коленях у ее кровати горько рыдал вице-адмирал, обыкновенно такой молчаливый и сдержанный.

Корпусные столяры сколотили гроб, и генерал-майор Завалишин собственноручно обил его глазетом* и кружевами. Офицеры на плечах несли его на высокую гору Кебир в церковь, где покойница так любила молиться. Гардемарины стояли шпалерами по всей горе, и вся дорога была усыпана цветами, собранными маленькими кадетами. Флотские и сухопутные французские офицеры и их дамы, представители Русской эскадры запрудили церковь, коридоры и дворы крепости. Корпусной хор пел заупокойную Литургию медленно и торжественно. Затем длинное погребальное шествие двинулось на далекое бизертское кладбище, где в его глубине вдоль левой стены было уже несколько русских могил.

В том же году в июле умерла и Ольга Александровна, жена контр-адмирала Николя́, соседка Ольги Павловны по палубе. А ведь ей было не более пятидесяти лет. Сам адмирал, хрупкий, очень скромный, после кончины супруги очень редко выходил из каюты, и то лишь для того, чтобы посидеть под тентом на скамейке. Он тихо скончался менее чем через год после смерти своей супруги.

В два дня скончалась от гриппа Анна Петровна Маркова, жена доктора из лагеря Сфаята. Ее похоронили дождливым ноябрьским днем все в том же углу кладбища. Возвращаясь с ее похорон, молодой гардемарин Николай фон Плато простудился. Он умер 5 декабря, а 17-го ему должно было бы исполниться двадцать лет! В бреду, борясь со смертью, он умолял товарищей убрать от него мрамор, цветы и венки…

Под звуки траурного марша оркестр проводил до мусульманского кладбища верного вестового адмирала Герасимова татарина-джигита Хаджи-Меда. Его хоронили с воинскими почестями как георгиевского кавалера, и мусульманское население было удивлено и тронуто тем, что русские офицеры хоронят с таким почетом матроса-иноверца.

Надо отметить, что христианское население Бизерты тоже заметило духовой оркестр Морского корпуса. Ежегодно в день Успения, 28 августа, большая процессия, главным образом итальянцы, носила статую Мадонны по улицам Бизерты. Оркестр был приглашен принять участие в церемонии, и мелодия «Коль славен» сопровождала в эти годы торжественные шествия.

Однако были события и иного свойства. Всю эскадру облетела весть о бесстрашном поступке лейтенанта Улазовского. Как следовало из рапорта коменданта города, 29 августа 1922 года, заметив с ремельского пляжа двух французских военных, которые тонули в море, этот офицер без колебания бросился им на помощь, и ему удалось их спасти, несмотря на неспокойное состояние моря и расстояние, на которое их отнесло течением от берега.

Французский генерал, начальник полудивизии, довел до сведения всех войск гарнизона Бизерты о храбрости и самопожертвовании, которое проявил лейтенант русского флота, и принес ему свои поздравления и благодарность.

Глава VII

Сокращение эскадры

Степан Петрович оказался прав, огласив свой прогноз о будущем Русской эскадры перед командирами миноносцев, — французское командование под давлением своего правительства приступило к сокращению затрат на ее содержание. И в первую очередь это коснулось численности личного состава эскадры.

Командующий эскадрой контр-адмирал Беренс окинул долгим изучающим взглядом адмиралов и офицеров, собравшихся по его приказу в адмиральской каюте флагманского крейсера. Ведь ему предстояло сообщить им далеко не радостную весть.

Наконец он, вздохнув, глухо произнес:

— Господа! Морской префект Бизерты сообщил мне о том, что получил приказание своего командования сократить личный состав Русской эскадры до двухсот человек.

По каюте прокатился возмущенный ропот. Адмирал поднял руку, требуя тишины.

— Да, да, господа, к сожалению, это именно так. Вы ведь прекрасно знаете, что к началу двадцать второго года численность эскадры составляла тысячу пятьсот, а к настоящему времени — не более семисот человек. Теперь же от нас требуют сократить ее еще почти в три раза… — он горько вздохнул. — Не мне объяснять вам, что это практически означает ликвидацию эскадры как боевой единицы.

В каюте повисла гробовая тишина.

— Тем не менее, — продолжил командующий, — в результате переговоров, длившихся несколько дней, нам было разрешено оставить на эскадре триста сорок восемь человек, то есть сокращение эскадры коснется лишь половины численности ее личного состава.

Присутствующие приободренно переглянулись. Они, конечно, прекрасно понимали, что и этого количества личного состава для эскадры явно недостаточно даже для поддержания ее кораблей в технически исправном состоянии, однако стало ясно, что французы побаиваются действовать слишком откровенно и напористо. Ведь они, высший командный состав эскадры, как, впрочем, и все ее моряки, еще надеялись на чудо — а вдруг что-то изменится, и Русскую эскадру все-таки, несмотря ни на что, удастся сохранить. Утопающий, как известно, хватается и за соломинку… А тут и мятежный Кронштадт, и мощное крестьянское восстание в Тамбовской губернии. Пусть и подавленные большевиками, но тем не менее оставляющие хоть какую-то надежду на крах их господства в горячо любимом ими Отечестве. Потому-то они интуитивно и считали, что каждый выигрыш во времени — благо во имя спасения эскадры, без которой жизнь для них теряла всякий смысл.

— Кроме того, — продолжил командующий, — я тут же передал по телеграфу мою просьбу вице-адмиралу Кедрову, находящемуся в Париже, о пересмотре требования французского командования в сторону увеличения численности личного состава, остающегося на эскадре. Хотя, честно говоря, — усмехнулся он, — и не очень надеюсь на какой-либо положительный результат переговоров с французским правительством по этому вопросу. И все-таки это даст нам выигрыш в несколько дней для подготовки к списанию личного состава на берег, так как морской префект настаивает на скорейшем проведении этой меры.

Таким образом, очередное требование французского командования о значительном сокращении личного состава эскадры является логическим следствием намерения французского правительства ликвидировать Русскую эскадру как таковую. И это касается не только ее личного состава, но также и корабельного. Как вам, конечно, известно, чтобы восполнить недавние потери своего флота в мировой войне, они еще в июле прошлого года увели из Бизерты в Тулон самое современное судно эскадры — плавучую мастерскую «Кронштадт», дав ему свое название «Вулкан». А ведь во время войны он конкурировал в ремонте кораблей с севастопольским портом, а в Бизерте давал работу сотням квалифицированных матросов. Ледокол «Илья Муромец» стал французским минным заградителем «Поллукс». Морское министерство приобрело и недостроенный танкер «Баку». На двенадцать единиц пополнился флот министерства торгового мореплавания Франции за счет транспортов, находившихся как в Бизерте, так и в Константинополе. Итальянским судовладельцам достались транспорт «Дон» и база подводных лодок «Добыча», на которой, кстати, была оборудована операционная, так необходимая для эскадры. Мальтийцам же продано посыльное судно «Якут». Сейчас на очереди и другие небольшие вспомогательные суда.

Командующий тяжко вздохнул, в то время как присутствующие старались не смотреть в глаза друг другу.

— Кроме того, — продолжил он, — недавно французское правительство для возмещения расходов, связанных с эвакуацией Крыма, продало Эстонии часть нашего боевого запаса, находящегося на хранении на береговых складах. Маклером при этом деле был Генерального штаба генерал-лейтенант Занкевич. По имеющимся у меня сведениям, вышеозначенный генерал собирает данные о наших судах с целью предложения их к продаже. Цель же нашего пребывания на эскадре — стараться всячески сохранять национальное русское достояние для его законного владетеля — совершенно противоположна устремлениям генерал-лейтенанта Занкевича. А посему предлагаю чинам эскадры не оказывать ему никакого содействия, а командирам запретить вход генералу на корабли без особого на то моего письменного разрешения.

Присутствующие возмущенно стали перешептываться между собой. Выждав, когда те успокоились, адмирал продолжил:

— Таким образом, неблагоприятно сложившиеся для нас обстоятельства вынуждают меня списать значительную часть личного состава, честно и бескорыстно не только заботившегося о сохранении национального достояния, но своим трудом доведшего материальную часть кораблей эскадры до полной исправности. Однако у нас с вами уже накоплен определенный опыт по трудоустройству как офицеров, так и нижних чинов, списываемых с эскадры. Так, часть из них уехала на восстановительные работы в разоренные войной области Франции, часть — в Марокко, правительство которого выразило желание принять некоторое количество из них, а часть трудоустроилась в самом Тунисе в качестве землемеров, геодезистов, лесников и сезонных рабочих.

Расставаясь с теми, которым выпала доля уйти на берег, я хочу подтвердить им, что эскадра не прощается с ними, что она всегда будет их считать своими. Всем, чем может, эскадра всегда поддержит и поможет им.

Затем, на основании бывших случаев, хотел бы дать им следующие советы.

По приходе в лагерь сразу завести свои строгие порядки. Помня, что как бы ни был строг свой режим, он все же легче, чем более льготный, но введенный из-под чужой палки.

Надо также учитывать, что при уходе на работы им придется встретиться с недоброжелательством со стороны евреев и итальянцев, которые будут стараться бойкотировать русских и вести против них агитацию. Бороться с ними надо их же оружием, то есть сплоченностью и солидарностью. Пусть поддерживают друг друга, так как в единении их сила.

И пусть не верят всяким слухам о возможности их массовой отправки в славянские и другие страны. Если такая возможность представится, то все будут оповещены об этом официально мною или штабом. А пока что для выезда туда требуется личная виза, получить которую, как вы, конечно, знаете, не так-то просто.

Поэтому предлагаю командирам кораблей и судов оставить у списываемых за сокращением штатов предметы обмундирования, выдававшиеся на эскадре, и принять от базы для выдачи им же по одному комплекту нижнего белья.

Кроме того, господа, должен сообщить вам, что из Парижа пришла телеграмма об оставлении семисот человек в Морском корпусе и на учебном судне «Моряк», так как они не подпадают под сокращение.

Присутствующие облегченно вздохнули.

— В заключение хотел бы отметить высокую организацию по подготовке к списанию на берег, проявленную командованием дивизиона эскадренных миноносцев, — присутствующие дружно посмотрели на капитана 1-го ранга Чуркина, — командиры которого сразу же представили в штаб эскадры списки увольняемых с указанием гражданских специальностей и должностей, которые они могут замещать в случае появления вакансий.

Контр-адмирал Тихменёв согласно кивнул головой, подтверждая слова командующего.

— Все, сказанное мной в отношении личного состава, списываемого на берег, будет отмечено в приказе по эскадре.

Сообщаю также вам, господа, что вскоре крейсер «Генерал Корнилов» уйдет на капитальный ремонт в док, а затем останется в Фервилле. В связи с этим я перенесу свой флаг на эскадренный миноносец «Дерзкий», стоящий у стенки в бухте Каруба.

И снова обвел взглядом притихших адмиралов и офицеров.

— Вопросы есть, господа?

Со своего места встал командир линейного корабля «Генерал Алексеев» капитан 1-го ранга Федяевский:

— На какое число, ваше превосходительство, назначено начало списания личного состава на берег?

— На седьмое ноября, Иван Кириллович.

Командующий еще раз обвел взглядом присутствующих.

— Если больше вопросов нет, все свободны, господа! Но после того, — уточнил он, заметив движение среди присутствующих, — когда начальник штаба передаст вам данные по численности личного состава, остающегося на каждом из кораблей эскадры. Поименные же списки составят их командиры по своему усмотрению, которые будет необходимо в трехдневный срок передать в штаб эскадры.

* * *

Вернувшись с совещания на «Гневный», командир застал там терпеливо ожидавшего его старшего офицера.

— Какие новости, Степан Петрович? — с тревогой в голосе спросил тот, напряженно вглядываясь в выражение лица командира, стараясь, по старой привычке, определить его настроение.

— Пройдемте в мою каюту, Владимир Аркадьевич, — озабоченно предложил капитан 1-го ранга. — Новости, к сожалению, малоприятные, — устало произнес Степан Петрович, когда они зашли в каюту. — Присаживайтесь, Владимир Аркадьевич, — предложил он, указывая на стул, а сам опустился в кресло, стоявшее у письменного стола.

Затем стал рассказывать о том, что услышал от командующего на совещании. Старший лейтенант, внимательно слушавший командира, тяжко вздохнул, когда тот закончил свое сообщение.

— По существу, Степан Петрович, свершилось то, что мы с вами и предполагали. Не сегодня, так завтра наша эскадра вообще прекратит свое существование. В этом уже нет никакого сомнения. Одним словом, приехали…

— Вы правы, Владимир Аркадьевич, — согласился тот. — Тем не менее мы с вами должны выполнить указание командующего.

Старший офицер сразу же сосредоточился.

— Согласно данным штаба эскадры, — Степан Петрович достал из папки, принесенной с собой, несколько листов бумаги с машинописным текстом и нашел нужный из них, — на «Гневном» остается только десять человек. Включая и офицеров, — уточнил командир.

— О Господи! — чуть ли не простонал старший лейтенант. — И это при штатной численности в сто семьдесят пять человек.

А затем непонимающе посмотрел на командира:

— Как же так, Степан Петрович?!

Тот протянул ему лист:

— Читайте сами, Владимир Аркадьевич.

Старший офицер прочитал подчеркнутое командиром место в тексте и вздохнул.

— Сейчас же мне предстоит составить поименный список офицеров и нижних чинов, остающихся на миноносце. Поэтому хотел бы услышать ваше мнение по лично вашей кандидатуре, Владимир Аркадьевич.

Тот усмехнулся:

— Если вы не возражаете, Степан Петрович, то я бы хотел вначале услышать ваше мнение по лично моей кандидатуре.

— Не возражаю, Владимир Аркадьевич, — улыбнулся командир скрытой иронии своего помощника. — Мы с вами служим на «Гневном» с шестнадцатого года. — Тот утвердительно кивнул головой. — Вначале вы были минным офицером, а затем заняли должность старшего офицера после того, как ваш предшественник погиб в бою с германским крейсером «Бреслау». Должен сказать, что за все эти шесть лет у меня не было особых претензий к вам как к старшему офицеру, за исключением неизбежных для вашей хлопотливой должности мелочей.

Старший лейтенант смущенно опустил глаза.

— Так что я был бы рад, если бы вы согласились разделить вместе со мной до конца судьбу «Гневного» и его экипажа, — сказал Степан Петрович, твердо посмотрев тому прямо в глаза.

— У старшего офицера не может быть мнения, отличного от мнения командира. Но это в соответствии с требованиями Морского устава, а чисто по-человечески я благодарен вам, Степан Петрович, за столь высокую оценку моей службы на «Гневном». И я готов быть на нем с вами до конца, каким бы печальным он ни был.

— Не так уж и долгого, — в тон ему заключил капитан 1-го ранга и крепко пожал его руку. — Другого ответа от вас я и не ожидал, — признался он. — А, если не секрет, каковы ваши планы на будущее? Я имею в виду после прекращения существования Русской эскадры и спуска Андреевских флагов на ее кораблях, — уточнил командир.

Тот отвел глаза в сторону.

— Если быть честным, то никаких. И, поверьте, Степан Петрович, даже как-то не хочется и думать об этом, — тяжко вздохнул старший лейтенант. — Ведь я же давал клятву на верность служения своему Отечеству, а где же оно, это Отечество?! — воодушевился Владимир Аркадьевич. — Идти служить большевикам, как Тухачевский и ему подобные? А как быть с честью офицера?! Увольте, уж лучше пулю в лоб… — признался он и уточнил: — Да к тому же еще неизвестно, что ждет их впереди, зная коварство большевиков. Добьются своих целей и выбросят их за ненадобностью, как использованный презерватив. И это в лучшем случае…

— Не слишком ли мрачно, Владимир Аркадьевич? — спросил Степан Петрович, несколько удивленный неожиданным всплеском эмоций у всегда сдержанного старшего офицера.

«И ведь теми же самыми мыслями мучаются и все офицеры эскадры, не находя выхода из создавшегося положения. Ведь они мало того что оказались не только на чужбине, но и вообще остались без Родины, — вздохнул он. — А жить-то надо. Вернее сказать, выживать. И не столько самим, сколько их семьям, оставшимся практически без средств к существованию».

— Понимаете, Степан Петрович, я, естественно, все-таки думал о том, как жить дальше после того, как не станет нашей эскадры, — он задумался, а тот не торопил, понимая душевные переживания своего ближайшего помощника. Ведь ему-то самому было проще определиться со своим будущим после визита его старшего брата. — Я ведь, честно говоря, и сейчас-то не могу толком обеспечить свою семью, учитывая мое денежное довольствие в размере восемнадцати франков, — усмехнулся он, и Степан Петрович понимающе кивнул головой. — Да что там говорить, если я в течение уже нескольких лет после эвакуации из Севастополя не могу, стыдно даже об этом говорить, наладить нормальную интимную жизнь со своей собственной женой.

— Знакомая проблема, Владимир Аркадьевич, — понимающе заметил Степан Петрович.

Тот смущенно улыбнулся:

— А возле Бизерты, как назло, нет даже не то что леса, а даже приличных кустов.

И они откровенно рассмеялись, понимая всю смехотворность того положения, в котором оказались не по своей воле.

— Я благодарен вам, Владимир Аркадьевич, за желание остаться со мной на «Гневном» до конца. Да, повторюсь, и не ожидал услышать от вас иного. Однако нам необходимо составить список личного состава, остающегося на миноносце в количестве десяти человек. А посему выскажу по этому поводу свое мнение. — Старший офицер согласно кивнул головой. — Два человека уже определены — это мы с вами. Осталось восемь. Думаю, что необходимо оставить боцмана. Ваше мнение, Владимир Аркадьевич?

— Могли бы меня и не спрашивать об этом, Степан Петрович, — широко улыбнулся тот. — Ведь боцман — первый помощник старшего офицера на корабле, полновластный хозяин его верхней палубы. Тем более что я уже заранее прозондировал его настроение по этому поводу. — Степан Петрович понимающе кивнул головой. — Он служит на «Гневном» с момента его спуска на воду на Николаевской верфи, так же как и я, и, разумеется, согласен остаться на нем до самого конца.

Командир снова согласно кивнул головой.

— Думаю также, что необходимо оставить и кока, — продолжил он. — Ведь кто-то же должен кормить не только нас, сердечных, но и всех нижних чинов, остающихся на миноносце, — улыбнулся он, а старший офицер согласно кивнул головой. — Кроме того, сами понимаете, на корабле необходим и сигнальщик, так как без него мы станем не только как бы слепыми, но и глухими.

— Совершенно верно, Степан Петрович.

— Итак, уже пять, — подвел итог командир. — Нужны также наши с вами вестовые. Не пристало же нам, в конце концов, самим заботиться о нашем быте, — усмехнулся он. — Кроме того, нужен электрик, а также горнист для подъема и спуска флага и гюйса. — Старший офицер опять кивнул в знак согласия. — Итого девять человек… Хотелось бы, конечно, оставить и Плетнева, моего верного разъездного на ялике, однако, в случае необходимости, его вполне может заменить и Фролов, мой вестовой. Пусть хоть немного разомнется на веслах, — усмехнулся он. — Но на миноносце ведь есть еще и два офицера: инженер-механик и вахтенный офицер. Так кого же из них, по вашему мнению, необходимо оставить, Владимир Аркадьевич?

Тот внимательно посмотрел на командира:

— Я бы, честно говоря, с удовольствием оставил их обоих, но… — И он красноречиво развел руками. — Так что, Степан Петрович, принимайте решение по поводу офицеров сами. Думаю, что это справедливо, так как я вам в этом деле, поверьте мне, не помощник.

— Все правильно, Владимир Аркадьевич, — последнее слово всегда остается за командиром. Благодарю вас за помощь в этом щепетильном и не таком уж и простом, на первый взгляд, деле. А решение по вышеупомянутым офицерам я приму уже сам.

Раздался негромкий стук в дверь.

— Входите!

— Разрешите, Степан Петрович! — в открывшейся двери показался инженер-механик.

— Проходите, Николай Кириллович, и присаживайтесь! — предложил командир. — С чем пожаловали? Небось, опять что-то приключилось в вашем беспокойном хозяйстве?

— Не угадали, Степан Петрович! — несмело улыбнулся тот. — Все механизмы миноносца уже давно смазаны самым тщательным образом и законсервированы.

— Тогда по какому же вопросу?

— По личному, Степан Петрович.

— Слушаю вас, — насторожился тот.

— Даже не знаю, с чего и начать… — признался инженер-механик, смущенно глянув на командира.

— Так начните с начала, — предложил тот, улыбнувшись.

Лейтенант снова смущенно посмотрел на него.

— Дело в том, что я узнал от знакомого мне флаг-офицера штаба эскадры о том, что из Морской префектуры в штаб поступил запрос на замещение вакантной должности геодезиста. А так как, по его же сведениям, намечается очередное значительное сокращение личного состава эскадры, он предложил мне воспользоваться этим обстоятельством, пообещав походатайствовать перед начальником штаба за мою кандидатуру на эту должность. Поэтому я, обдумав сложившуюся ситуацию, и пришел к вам с просьбой о списании меня с нашего миноносца.

Было видно, как нервничает инженер-механик, обращаясь к командиру со столь оскорбительной, по его мнению, для него просьбой.

«Бывает, что иногда и везет, — усмехнулся Степан Петрович про себя. — Ведь лейтенант, сам того не подозревая, своей просьбой снимает с меня необходимость принятия трудного решения по списанию одного из двух оставшихся на миноносце офицеров, не считая, разумеется, старшего офицера. Это же просто удача».

— Поясните мне, Николай Кириллович, а что же может быть общего между флаг-офицером штаба эскадры и инженером-механиком миноносца? — подозрительно спросил он, радуясь в то же время в душе его столь нежданной просьбе.

— С удовольствием рассею ваши сомнения, Степан Петрович, — с готовностью ответил тот, сразу же оживившись. — Дело в том, что мы с ним земляки и даже более того. Его отец — дворянин, бывший крупный помещик, владелец большого имения, а мой — сельский учитель церковно-приходской школы. И когда пришло время поступать его сыну в Морской корпус, он нанял моего отца в качестве репетитора. А так как мы были с его сыном одногодками, то мой отец стал заниматься с нами обоими вместе в родовом имении его отца. Затем его сын, как и положено, поступил в Морской корпус, а я как сын разночинца — в морское инженерное училище. Вот и весь секрет, Степан Петрович, — улыбнулся лейтенант.

— Исчерпывающее объяснение, Николай Кириллович. Тогда разрешите полюбопытствовать, где же это будет работать этот самый новоиспеченный геодезист? Вам об этом что-либо известно?

— Безусловно, Степан Петрович. На юге Туниса.

— Но ведь там же пустыня, пески Сахары! — воскликнул удивленный его отчаянной смелости командир.

— А какое это имеет значение, Степан Петрович? — не менее удивленно ответил инженер-механик. — Я же холост и к тому же буду иметь достаточно высокий заработок, никоим образом не сравнимый с моим теперешним денежным довольствием. А там, как говорится, видно будет… Ведь сейчас, как я понимаю, главная задача — зацепиться за любую возможность хоть как-то устроиться в Тунисе, не ожидая того момента, когда уже будет поздно. Я же ведь, как вы уже, конечно, поняли, дворянин лишь в соответствии своему воинскому чину и посему не имею каких-либо родовых накоплений.

Командир улыбнулся довольно «убедительным», с его точки зрения, доводам подчиненного.

— Ну что же, Николай Кириллович, желаю вам успехов в вашей дальнейшей деятельности теперь уже в качестве геодезиста! Я же, со своей стороны, удовлетворю вашу просьбу и включу вас в список личного состава, списываемого с «Гневного».

— Большое спасибо, Степан Петрович! Я же ведь, честно говоря, побаивался обращаться к вам со столь необычной просьбой.

— Детей бояться — в лес не ходить, — улыбнувшись, напомнил командир тому известную народную мудрость.

И они крепко, по-мужски, пожали друг другу руки.

* * *

Сияющий Павел прибыл на «Гневный».

— Папа, поздравь меня — я успешно сдал выпускные экзамены! — выпалил он, не успев войти в командирскую каюту.

— Поздравляю, Паша! — взволнованно сказал тот, обнимая сына. — А насколько успешно? — заинтересованно спросил Степан Петрович, понимая, что от этого многое зависит в его дальнейшей судьбе.

— Вторым по успеваемости, папа!

— Молодец! — облегченно выдохнул тот, напряженно ожидавший ответа сына. — Стало быть, не зря дядя Андрей одарил тебя «Паркером» с золотым «вечным пером».

— Выходит, что не зря, папа! — радостно улыбнулся Павел. — Не подвел я нашего адмирала!

Он прямо-таки светился от радости. И вдруг спохватился:

— Извини, папа, я должен передать тебе письмо от директора нашего корпуса.

И вынув из внутреннего кармана мундира узкий запечатанный конверт, протянул его отцу.

Тот, вскрыв его, вынул записку, в которой вице-адмирал Герасимов предлагал ему посетить выпускное собрание Морского корпуса. «Неужто адмирал выполнил нашу с Андрюшей просьбу?» — екнуло у него сердце, и, видя вопросительный взгляд сына, он пояснил:

— Директор предлагает мне посетить ваше выпускное собрание.

— Вот здорово! — воскликнул Павел. — Сразу видно, что ты, папа, далеко не последний человек на эскадре! — с гордостью за отца, широко улыбнувшись, восторженно сказал он.

Степан Петрович усмехнулся, а затем заинтересованно спросил:

— Скажи-ка мне, Паша, а были ли на ваших выпускных экзаменах какие-либо незнакомые тебе люди?

— Конечно, папа. Нас это, естественно, удивило. Но как нам объяснили, это были профессора из нескольких европейских высших учебных заведений со своими переводчиками.

— А их присутствие не смущало вас?

Павел пожал плечами:

— Не знаю, как других, а меня — нет. — И пояснил: — Я же, папа, хорошо знал содержание всех предметов, — и тут же лукаво улыбнулся: — Хотя экзамен — он и есть экзамен, и всякое, как понимаешь, может на нем случиться, — уточнил он.

— Вот тут ты совершенно прав, Паша, — рассмеялся Степан Петрович. — А теперь давай-ка поспешим на «Георгий», чтобы порадовать твоими успехами и маму с Ксюшей.

— С превеликим удовольствием, папа! — просиял тот.

* * *

Небольшой актовый зал Морского корпуса, оборудованный в одном из казематов форта, был забит до отказа. Кроме, разумеется, выпускников и преподавателей корпуса, здесь же находилось и командование эскадры, а также иностранные профессора со своими неизменными переводчиками. Одним словом, в нем яблоку было негде упасть.

В своем кратком выступлении вице-адмирал Герасимов поздравил выпускников с окончанием Морского корпуса и пожелал им успехов в дальнейшей службе, но, как бы споткнувшись, тут же поправился — в дальнейшей жизни. Затем зачитал приказ о производстве их в чин старших гардемарин, вызвав тем самым радостные улыбки выпускников. А сообщение о том, что двадцать шесть корабельных гардемарин и старших гардемарин последнего выпуска направляются во Францию для поступления в Сорбонну на математический факультет, вызвало оживление зала. Когда же директор корпуса огласил их поименный список, Степан Петрович облегченно выдохнул — в числе счастливчиков, как он и предполагал, был и Павел.

«Слава Богу, будущее Паши определено», — с радостным чувством в груди подумал он. И тут же почувствовал на себе чей-то взгляд. Быстро глянув в зал, сразу же увидел сына, торжествующе смотревшего на него. Он улыбнулся ему и показал большой палец. Тот же ответил ему радостной улыбкой. «Молодец, Андрюша, что настоял во время своего визита в Бизерту на встрече с директором Морского корпуса», — благодарно подумал Степан Петрович.

Когда официальная часть закончилась, к нему подошел вице-адмирал Герасимов.

— Здравствуйте, Степан Петрович!

— Здравствуйте, Александр Михайлович!

Они пожали руки.

— Как видите, я сдержал свое обещание, данное вам с вашим старшим братом, — улыбнулся адмирал.

— Большое спасибо, Александр Михайлович! Мы теперь в долгу перед вами.

— Полноте, Степан Петрович! Ведь с успехами вашего сына это было чистой формальностью, и не более того.

Тот усмехнулся:

— Как говорится, всякое бывает, Александр Михайлович…

— Не могу не согласиться с вами, — улыбнулся директор. — Кстати, вам, наверное, будет небезынтересно узнать, что представители европейских высших учебных заведений отметили высокий уровень подготовки выпускников корпуса, — со скрытой гордостью в голосе сообщил тот.

— От всей души поздравляю вас, Александр Михайлович! Ведь это, как я понимаю, ваша личная заслуга.

— Не совсем, Степан Петрович, — несколько смутился тот. — Это заслуга всего преподавательского состава корпуса.

— Не скромничайте, Александр Михайлович! Как говорят на Руси, каков поп — таков и приход. Поэтому еще раз примите мои поздравления и огромное вам спасибо за вашу заботу о воспитанниках корпуса в столь трудных условиях его нахождения на чужбине.

Адмирал тяжко вздохнул:

— Вот только сожалею о том, что список претендентов на поступление в Сорбонну ограничен только двадцатью шестью выпускниками корпуса. В этой связи должен поделиться с вами и печальной новостью: французские власти намереваются переименовать Морской корпус в «орфелинат», то есть в сиротский дом.

— Как так, Александр Михайлович?! — опешил Степан Петрович.

Тот пожал плечами.

— Морской префект объяснил мне, разумеется, по секрету, — грустно усмехнулся адмирал, — что это намерение вызвано, дескать, слишком большими расходами, по мнению французских властей, выделяемыми на содержание Морского корпуса.

Степан Петрович саркастически усмехнулся:

— Да чему, собственно говоря, удивляться, если на каждом из миноносцев моего дивизиона осталось по десять человек, включая и офицеров. Вот и крутись теперь, как хочешь.

— О Господи! — изумленно воскликнул адмирал. — Так это же означает конец эскадре!

— Почти, — согласился капитан 1-го ранга.

— У меня уже нет сомнений, что вскоре наступит и ее полный конец. Я прав, Степан Петрович? — с болью в голосе спросил Герасимов, скорбно глянув в его глаза через стекла пенсне. — Только сейчас мне стала ясна причина переименования Морского корпуса.

— Не могу не согласиться с вами, Александр Михайлович. Тем не менее мы, флотские офицеры, останемся верны эскадре до конца, каким бы печальным он ни был, — твердо ответил тот.

И вице-адмирал с чувством благодарности и признательности крепко пожал руку капитану 1-го ранга.

* * *

Степану Петровичу сообщили, что отъезд группы выпускников Морского корпуса в Париж для поступления в Сорбонну назначен на 20 ноября 1922 года. Поэтому еще накануне во время очередной встречи с Ольгой Павловной во флигеле они уже подробно обсудили организацию проводов сына во Францию.

Он с благодарностью вспомнил, как еще весной, когда заканчивался срок договора аренды флигеля, неожиданно получил из Парижа перевод на тысячу франков. Причем, что удивило его, не от отца, а от брата. И как усмехнулся тогда: «Спасибо, мол, Андрюша, за заботу о моей “невинности”. Видно, основательно проникся моими интимными проблемами, поставив себя на мое место. И, самое главное, не забыл об этом». И именно это позволило ему продлить договор аренды еще на год. А Ольга Павловна, узнав об этом, откровенно расплакалась от счастья.

— У меня, Оля, возникла мысль устроить прощальный вечер с Павликом именно здесь, в нашем, как ты любишь выражаться, «гнездышке». Пусть и наши «птенцы» окажутся в нем вместе с нами.

Та сразу же загорелась этой идеей:

— Это было бы очень здорово, как сказали бы наши дети, — и тут же сникла. — Но ведь тем самым, Степа, мы же выдадим нашу тайну, которой очень дорожим. А мне бы, честно говоря, очень не хотелось раскрывать ее — ведь сколько же радостей связано с этим нашим «гнездышком» в течение целых полутора лет! — и ее глаза наполнились слезами.

Тот обнял ее:

— Не убивайся так, дорогая. Мы скажем им, что сняли этот флигель лишь для того, чтобы достойно проводить Павлика.

— И чем объясним это? — с тайной надеждой спросила Ольга Павловна, надеясь на светлый ум мужа, который их еще ни разу не подводил.

— Да очень просто, — непринужденно ответил тот. — Мне бы, честно говоря, не очень хотелось, чтобы соседи по «Георгию» увидели стол, уставленный яствами, которые те не могут себе позволить по причинам, тебе, безусловно, известным. Да еще после того, как ты лишилась работы в операционной в связи с продажей «Добычи» итальянцам.

— Уж это точно, от соседей ничего не скроешь, — согласилась та. — Но знаешь, Степа, Павлик не очень-то волнует меня, а вот Ксюша в свои двенадцать лет очень даже легко сможет разгадать наши с тобой уловки, — озабоченно заметила Ольга Павловна, тревожно глянув на мужа.

— Вообще говоря, ничего страшного в этом я не вижу. В конце концов, это наше с тобой личное дело. Но, на всякий случай, осмотрись в нашем «гнездышке», чтобы не дать ей лишнего повода для своих не по возрасту «мудрых» умозаключений.

— Хорошо, Степа, я так и сделаю. А вот устроить проводы Павлика во флигеле, это ты, конечно, здорово придумал. Я бы, честно говоря, до этого не додумалась…

Тот улыбнулся:

— Я очень рад, что доставил тебе удовольствие, — он нежно поцеловал ее, на что та ответила страстным поцелуем.

— Ты неисправима, Оля, — рассмеялся Степан Петрович. — К тебе же опасно даже прикасаться.

— И с каких это пор мы стали такими пугливыми, господин капитан первого ранга? — рассмеялась и та. — Сняли эту шикарную квартиру, приводите в нее почти что невинную женщину, а затем шарахаетесь от нее, как черт от ладана. Или я что-то не так понимаю? — лукаво глянула она на него вполне откровенным взглядом.

— В вашей логике, мадам, несомненно, есть рациональное зерно, а вернее, его зародыш. Но на вас, по всей видимости, не возымели даже признания этого несчастного в том, что он все-таки не железный.

— Ну и зануда же ты, Степа, — ничуть не обиделась та. — Тоже мне, несчастный, — счастливо рассмеялась она. — Да стала бы я с тобой, таким несчастным, мыкаться по чужим углам?!

Тот иронически посмотрел на нее:

— Только теперь, Оля, я окончательно понял, что такое женская логика. Огромное спасибо тебе за это! — Та настороженно глянула на него. — Что же касается чужого угла, — пояснил он, — в котором, как ты выразилась, мы «мыкаемся» с тобой, то разреши не согласиться с этим твоим беспочвенным определением. Во всяком случае, у меня в голове никак не укладываются два несовместимых понятия: «шикарная квартира» и «угол», да к тому же еще и чужой.

Она снова рассмеялась:

— При всем твоем уме ты, Степа, так и не можешь, к сожалению, отличить аллегорию от реальности.

— Вас, мадам, «почти что невинную женщину», что-то потянуло на высокий штиль, — усмехнулся он.

— А ты разве забыл, что мой отец — как-никак преподаватель русской словесности, — напомнила она, а затем, обняв мужа, проникновенно произнесла: — Не обижайся на меня, дорогой ты мой человек. Я же ведь даже не могу представить себе жизни без тебя…

— Вот в этом мы с тобой едины, дорогая.

Ольга Павловна счастливо посмотрела на него глазами, полными слез:

— Мы с тобой объясняемся в любви друг к другу так, как будто на первых свиданиях…

— А у нас уже дочь и сын, которого мы будем провожать для поступления в один из лучших университетов Европы, — в тон ей продолжил Степан Петрович.

— Это ли не счастье, дорогой ты мой?!

Так и стояли, обнявшись, эти два человека, мужчина и женщина, связанные между собой негасимым и всеобъемлющим чувством, старым как мир.

* * *

Когда возбужденный Павел прямо-таки влетел в каюту на «Георгии», где его уже ждала семья в полном составе, Степан Петрович после взаимных приветствий пригласил всех отметить его отъезд во Францию во флигеле, который он специально снял для этого.

— Вот здорово! — в один голос воскликнули Павел и Ксения.

— Тогда давайте дружно двигаться туда. Мама там уже все заранее приготовила, — пояснил он.

— Так ведь это же тот самый флигель, который снимал и дядя Андрей! — воскликнула удивленная Ксения.

— А чему ты так удивляешься? Дорожка-то протоптана, — пояснил Степан Петрович.

— К нему не зарастет народная тропа! — озорно процитировала Ксения Пушкина.

А Степан Петрович и Ольга Павловна многозначительно переглянулись — уж очень точно эти слова великого русского поэта были созвучны их отношению к этому, в общем-то, довольно заурядному строению.

— Слава первопроходцам! — уточнил Павел.

— В этом есть что-то сугубо рациональное, сынок, — согласился Степан Петрович.

Ксения сразу же обежала всю квартиру и вернулась в гостиную озадаченная:

— Это, мама, не твой ли пеньюар?

— Какой, Ксюша? — дрогнувшим голосом спросила Ольга Павловна.

— Да тот, который висит в спальне! — подозрительно сказала та и повела в нее мать.

«Слава Богу, что я купила его специально для свиданий со Степой, а посему Ксюша не видела его раньше, — облегченно подумала Ольга Павловна, чуть было не перекрестившись. — И как же это я забыла убрать этот несчастный пеньюар? — корила она себя. — Ведь и Степа предупредил меня, чтобы я прибрала все в нашем “гнездышке”. — И тут ее осенило: — Я же настолько привыкла за эти полтора года к тому, что этот пеньюар — неизменный атрибут спальни, что просто перестала замечать его».

— Нет, Ксюша, это, разумеется, не мой пеньюар. Ты же ведь хорошо знаешь все мои, — уже спокойным голосом пояснила она. — Видимо, он принадлежит кому-то из гостей хозяйки дома.

— Странно как-то, мама, чтобы женщина могла забыть взять с собой свой пеньюар, — рассудила та и подозрительно глянула на нее.

— Вполне может быть, что он принадлежит женщине, постоянно снимающей этот флигель, так как наш папа снял его у хозяйки всего-навсего на день, да и то лишь по старому знакомству. А женщина, которой принадлежит этот пеньюар, возможно, ненадолго уехала куда-нибудь. Ведь у нее же, как я полагаю, он не один, как и у каждой уважающей себя женщины.

— Может быть, и так, — согласилась Ксения, подозрения которой рассеялись под воздействием столь убедительного аргумента ее матери, супруги столбового* дворянина.

Когда же они вернулись в гостиную, Ольга Павловна виновато опустила глаза, увидев укоряющий взгляд супруга, вскользь брошенный на нее.

— Ой, мама, вот это стол! — восторженно воскликнула Ксения, как будто только что увидела его, всецело до этого поглощенная своими «разборками» с матерью. — Прямо-таки и садиться за него как-то неудобно, — призналась она, во все глаза рассматривая изысканные кушанья, которыми тот был уставлен. — Как в старые времена, когда мы жили еще в Ревеле, — ностальгически вздохнула очарованная дочь.

Ольга Павловна признательно глянула на супруга.

— Да, мама, ты уж расстаралась… — поддержал сестру польщенный Павел. — И откуда же эти столь значительные финансовые возможности? — вопросительно посмотрел он на отца. — Только не говори мне, прошу тебя, что, дескать, накопили — я ведь прекрасно знаю размер твоего денежного довольствия, папа.

Ольга Павловна встревоженно глянула на Степана Петровича, а тот лишь сдержанно улыбнулся:

— Ты, конечно, прав, Паша. Но мы же ведь не одни…

— Не понял, папа, — настороженно посмотрел на него сын.

— Чего же тут непонятного? Значительную сумму перевел мне мой отец, то есть твой дед, после того как я телеграфировал ему о том, что ты направляешься в Париж для поступления в Сорбонну. Только и всего, Паша.

Тот удовлетворенно кивнул головой:

— Как все-таки хорошо, когда есть откуда ждать помощи.

— Родовые традиции и взаимопомощь — основа существования членов любого рода. Имей это в виду, Паша, когда со временем сам возглавишь наш древний род.

Ксения с замиранием сердца слушала отца. Еще бы! Ведь она стала невольным свидетелем наставлений, которые давались им будущему главе их рода! Нет, она не ревновала к Павлу — ведь тот был наследником их отца, а она прекрасно знала, что согласно родовым традициям этот «титул» может носить только старший представитель мужского пола, если, конечно, таковые имеются в семье.

А сын просветленным взглядом посмотрел на отца:

— Верь мне, папа, — я не подведу наших предков! — заверил он.

— Нисколько в этом не сомневаюсь! — констатировал тот. — А теперь прошу всех к столу, дорогие мои!

Степан Петрович взял в руку фужер и встал со своего места. Встали и все остальные.

— Разреши, Паша, поздравить тебя с успешным окончанием Морского корпуса! Мы все гордимся твоими успехами в учебе. Так держать, старший гардемарин!

— Есть так держать, господин капитан первого ранга!

Ольга Павловна и Ксения радостно переглянулись.

Глава семьи до дна осушил фужер с традиционной мадерой. Хозяйка же сделала лишь несколько глотков, а дети, как и отец, выпили до дна все содержимое своих фужеров… с апельсиновым соком.

Закусывали фруктами, каждый по своему вкусу, и шоколадом. Ольга Павловна радовалась при виде детей, уплетающих разную вкуснятину, которой были лишены в течение нескольких лет, за обе щеки. А затем ее глаза непроизвольно наполнились слезами. «Какое же счастье, что судьба свела меня со Степой!» — уже в который раз подумала она и признательно посмотрела на супруга, свою надежную опору уже в течение многих лет.

Тот же, поймав этот красноречивый взгляд, все понял и обнял ее. А дети при этом понимающе переглянулись. Ведь для них нежности родителей были не в новинку. И тем не менее, Ксения не смогла иронически не заметить:

— Папа обнимает тебя, мама, так, как будто только что встретил после долгой разлуки!

Степан Петрович улыбнулся, а Ольга Павловна, пристально глянув на дочь, укоризненно сказала:

— Дай Бог, Ксюша, чтобы тебе встретился мужчина, который бы и тебя так же обнимал через семнадцать лет после встречи с ним.

Та же вздохнула:

— Просто ты счастливая женщина, мама.

Павел же, иронически глянув на отца, саркастически отметил:

— Вот что значит быть женщиной, папа, — обнял ее мужчина, и она уже на седьмом небе от счастья…

— И чем же это мы, мужчины, отличаемся от них? — задал проверочный вопрос отец, явно заинтересованный тем, что же ответит ему сын.

Тот снисходительно посмотрел на притихших мать и сестру:

— У мужчины, конечно, должна быть любимая женщина. Это само собой. Но для полного счастья одного этого недостаточно. — Ксения иронически зыркнула на него. — Он, как мне представляется, может быть счастлив лишь тогда, когда добьется чего-то существенного в жизни или, во всяком случае, будет стремиться к этому. Вот взять хотя бы тебя, папа, с дядей Андреем. Уважаемые всеми люди. Ведь когда ты вошел в актовый зал Морского корпуса вместе с представителями командования эскадры на наше выпускное собрание, то мне захотелось от гордости за тебя крикнуть: «Смотрите, ребята, это мой отец!» Еще бы! Ведь вы же флотские офицеры в пятом поколении! Флотская династия! А вот мне предстоит искать другие пути в жизни, ибо мечты о море так и останутся, к великому сожалению, несбыточными мечтами…

Павел как-то сразу сник, низко опустив голову, под свалившимся на него непомерным грузом крушения своих устремлений, гревших его душу еще с детских лет.

Степан Петрович тяжко вздохнул:

— В этом нет твоей вины, Паша. Эта же участь постигла и всех офицеров эскадры. Ты же честно выполнил свой долг, блестяще окончив Морской корпус.

А Ксения нежно обняла брата.

— Не грусти, Павлик. Ты непременно поступишь в Сорбонну и так же успешно окончишь его. А затем перед тобой откроется путь в науку, которой с успехом занимался наш с тобой достойный предок, Андрей Петрович Шувалов, ставший не только профессором университета, но и почетным членом Петербургской академии наук!

— Ты думаешь, что и я смогу достичь того же? — просветленным взглядом посмотрел тот на сестру. — Вернее, быть достойным памяти нашего предка, — уточнил он.

— Непременно, Павлик! Верь мне так же, как и я верю в тебя и в твое будущее!

Ольга Павловна промокнула платочком выступившие на глазах слезы счастья.

— А что это у тебя за шрам, Ксюша? — неожиданно спросил Павел, рассматривая ее левую руку. — Порезалась где-то? — предположил он. — Но уж очень какой-то ровный порез, — с сомнением заключил брат, вопросительно глянув на сестру.

Отец с матерью тревожно переглянулись.

— Да так, пустяки, Павлик, — как можно небрежнее ответила та, никак не ожидавшая такого поворота дела по прошествии уже более чем года после появления у нее этого шрама.

— А теперь расскажи о том, что было на самом деле, — требовательно сказал тот и пояснил: — Воробья на мякине не проведешь — сам был таким же.

И Ксения, не выдержав взглядов трех пар глаз, устремленных на нее, рассказала обо всех происшествиях, связанных с культом «силы воли», о которых посчитала возможным сообщить.

Ольга Павловна растерянно посмотрела на Степана Петровича, который только улыбнулся, вспомнив и о своих детских приключениях.

— Стало быть, у вас верховодил Жора Янцевич? — с долей уязвленного самолюбия спросил Павел.

— Выходит, что так, — согласилась Ксения, уже овладев собой после неожиданного для нее кавалерийского наскока брата.

— А ты, случайно, не питаешь к нему признательных чувств? — усмехнулся тот.

Ксения смерила его презрительным взглядом, который, как тот знал по собственному опыту, не предвещал ему ничего хорошего.

— Я просто уважаю решительных и отважных парней, Пашенька!

И это ее пренебрежительное «Пашенька» сразило его наповал, а Ксения поняла, что одержала очередную моральную победу.

— Не завидую тому мужчине, который рискнет связать с тобой свою жизнь! — парировал Павел.

Ответный удар был не менее достойным, и Степан Петрович, с интересом наблюдавший за их дружеской пикировкой, потянулся за бутылкой с мадерой, чтобы наполнить ею фужеры себе и Ольге Павловне.

— А ты, Паша, поухаживай за сестрой, — распорядился отец.

— С превеликим удовольствием, папа, наполню фужер девушке, мужественно прошедшей испытание культа «силы воли»! — воскликнул воспрянувший духом старший гардемарин, беря в руку кувшинчик с апельсиновым соком.

Ксения же на этот раз позволила себе лишь признательно посмотреть на брата. Мир между ними был восстановлен.

— А теперь, дорогие мои, я предлагаю осушить наши бокалы за будущего ученого, как предрекла Ксюша. — Та теперь уже с восторгом посмотрела на брата. — Уверен, что Павел Степанович Чуркин займет достойное место среди представителей нашего рода!

— Я нисколько не сомневаюсь в этом! — воскликнула счастливая Ольга Павловна.

— А я тем более! — не преминула напомнить о себе Ксения.

* * *

Чуркины всей семьей стояли у трапа пассажирского парохода, отплывающего в Марсель. Здесь же толпились и другие провожающие: кто-то из них вытирал слезы, кто-то же радостно смеялся…

Ксения крепко держала брата за руку, а Ольга Павловна неотрывно смотрела на сына, одетого уже в партикулярное платье, готовая в любую минуту расплакаться. К этому она была готова уже с тех самых пор, когда после прощального обеда во флигеле придирчиво выбирала в одном из лучших магазинов Бизерты уже партикулярную, как выразился Степан Петрович, одежду для сына.

— Ну что же, Паша, давай прощаться, — сказал Степан Петрович, когда раздался предупреждающий густой гудок парохода. — Успеха тебе при поступлении в университет и семь футов под килем! — по флотской традиции пожелал он, и у Павла сразу же навернулись на глазах слезы.

— Не знаю, папа, то ли радоваться, то ли печалиться, — признался тот. — Не скрою, что я очень рад тому, что буду поступать в Сорбонну. Если бы ты только знал, сколько было желающих поступить туда! В то же время мне грустно расставаться с вами, дорогие мои… Хотя, опять же, если бы я окончил Морской корпус до октябрьского переворота большевиков, то, так или иначе, должен был бы покинуть вас с назначением на один из кораблей Императорского флота. И не исключено, что и на Дальний Восток, куда в свое время занесла и тебя с дядей Андреем флотская служба. Где, кстати, вы и встретились со своими будущими женами, — улыбнулся он, а Ольга Павловна лукаво глянула на Степана Петровича. — Так что никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь, как любишь говорить ты.

— Согласен с тобой, Паша, — заключил Степан Петрович, приятно пораженный рассудительностью шестнадцатилетнего юноши. — Тем более что в скором времени и мы все, вероятнее всего, тоже окажемся в Париже.

— Ты уверен в этом? — быстро глянул тот на отца.

— Абсолютно. Через год, Паша, ну, максимум через два. Ведь судьба Русской эскадры уже предрешена. Свидетельством чему и является твой, заметь, выпускника Морского корпуса и старшего гардемарина, отъезд во Францию.

Дочь с матерью радостно переглянулись.

С этими словами Степан Петрович достал из внутреннего кармана мундира бумажник и, отсчитав несколько купюр, протянул их сыну.

— Хотя проезд до Парижа у тебя, как известно, бесплатный, тем не менее тебе нужны будут деньги как на мелкие расходы, так и на проживание до поступления в университет. А уж затем будешь жить на иждивении своего деда. А еще точнее, за счет наших родовых активов.

— Большое спасибо тебе, папа, за заботу обо мне! — дрогнувшим голосом произнес Павел.

— То же самое я должен был бы сказать и своему отцу. Так уж устроен мир, Паша. Старшие обязаны заботиться о младших, и наоборот. В этом-то и состоит сущность семьи.

Они обнялись.

— Передай от меня и мамы с Ксюшей большой привет всем членам нашей большой семьи!

— Обязательно, папа!

— И еще раз успехов тебе, дорогой!

— Спасибо!

Ольга Павловна горячо обняла сына, уже не сдерживая слез. То же самое сделала и Ксения, правда, привстав на цыпочки.

Пассажирский пароход, густо задымив трубой, медленно отвалил от стенки и, развернувшись, направился ко входу в канал.

Все провожающие на причале и пассажиры на палубе прощально махали друг другу руками и платками.

Степан Петрович, Ольга Павловна и Ксения напряженно вглядывались в удаляющееся судно, увозившее дорогого им человека в новую, пока еще неведомую для него, да и для них тоже, жизнь.

Глава VIII

Неизбежный финал

Жизнь русской колонии в Бизерте можно было определить одним словом — ожидание. Ожидание краха Русской эскадры. Это в равной степени относилось и к остаткам экипажей кораблей, и к населению лагерей беженцев, оставшемуся в них.

Степан Петрович не спеша, со знанием дела, разлил шампанское по фужерам. Утомленные ласками, но счастливые от близости друг с другом, они сидели за столом в гостиной их «гнездышка». Ольга Павловна накинула свой неизменный пеньюар, муж же восседал в домашнем халате, купленном ею после фиаско с пеньюаром. Приобретая халат, она с досадой укоряла себя: «Себе так сразу же, как только Степа арендовал флигель, добыла самый лучший пеньюар, который только смогла найти в Бизерте, а о любимом так и не соизволила позаботиться».

— Ну что, Оля, давай попробуем охладить наш пыл этим замечательным напитком, — улыбнувшись, предложил он, подняв фужер.

— С удовольствием, Степа! Уже в который раз мы с тобой совершаем этот «обряд», который стал уже традиционным, и тем не менее каждый раз я благодарю судьбу за встречу с тобой.

— А ты, между прочим, рискуешь, вознося своего возлюбленного, — усмехнулся тот.

— Это чем же? — озадаченно посмотрела она не него.

— Да тем, что он может возгордиться, посчитав, что ему нет равных среди мужчин, — с бегающими чертиками в глазах пояснил тот.

— И это я слышу от мужчины, с которым прожила более полутора десятка лет! — рассмеялась она и нежно поцеловала его в щеку. — Я не рискнула поцеловать тебя в губы, так как в этом случае нам бы уж точно пришлось выпивать этот наш замечательный напиток уже выдохшимся, — лукаво сказала она с сияющими от счастья глазами.

— Ты, Оля, исключительно тонкий психолог! — рассмеялся и он.

Чокнувшись фужерами, они не спеша осушили их.

— Ты знаешь, о чем я подумал?

Та внимательно посмотрела на него, женским чутьем почувствовав перемену в его настроении.

— Мы вот здесь с тобой наслаждаемся тишиной и покоем уединения как следствием нашего финансового благополучия. Правда, благополучия, достигнутого не мной лично, — вздохнув, уточнил он, — а за счет накоплений, созданных несколькими поколениями моих предков. А в это же время подавляющее большинство моих товарищей по несчастью ломает голову над тем, как выжить в это лихолетье со своими семьями. Я имею в виду тех, кто еще остался на эскадре. А как приходится выкручиваться тем, кому пришлось покинуть ее? Честно говоря, даже не представляю… Вот, к примеру, ты лишилась работы из-за того, что «Добычу» с ее операционной продали итальянцам. И это практически не отразилось на нашем семейном бюджете. — Ольга Павловна быстро глянула на него: «Уж не шутит ли?» — В то время как для других семей, — с горечью продолжил он, — это стало бы чуть ли не трагедией. Ты же сама говорила мне об этом. Ведь так?

Та согласно кивнула головой. «Как же сильно развито в нем чувство справедливости, — благодарно подумала она. — Казалось бы, живи себе в свое удовольствие, если уж так повезло. Так нет же, его мучают мысли о других, оказавшихся в более тяжелом положении».

— Я понимаю тебя, Степа. Но давай быть справедливыми хотя бы перед самими собой. Ведь все те, о ком ты говоришь, оказались в столь тяжелом положении не по своей же вине. Кроме того, как мне стало известно из разговоров на «Георгии», многие из покинувших эскадру и членов их семей как-то устроились: кто на общественных работах, кто в госпиталях, мастерских, аптеках, а кто кассирами и счетоводами в различных бюро и даже на электростанции. Так что не все уж так безнадежно, как тебе кажется.

Степан Петрович благодарно посмотрел на нее.

— Ты, наверное, права. Недавно я получил письмо от моего бывшего инженера-механика.

— От Николая Кирилловича? — заинтересованно спросила та, оживившись.

— От него самого, — улыбнулся он. — Запомнила, стало быть, этого галантного лейтенанта?

— А как же, — усмехнулась Ольга. — У тебя на «Гневном», как мне помнится, мужланов среди офицеров вроде бы как не было.

— Спасибо на добром слове, дорогая, — усмехнулся Степан Петрович. — Я же ведь специально подбирал на свой миноносец офицеров именно по этому критерию.

— Не заводись, Степа! — примирительно сказала Ольга Павловна. — В экипаже твоего миноносца действительно были достойные офицеры. Но ты, как мне помнится, хотел что-то сказать о письме инженера-механика?

— Извини, Оля, но во мне, видимо, гипертрофически развито чувство собственника, — рассмеялся тот, — если так реагирую только об одном упоминании тобой нашего общего знакомого, да к тому же еще и моего подчиненного, — иронически заметил он, на что та лишь снисходительно улыбнулась. — А Николай Кириллович пишет о том, что уже освоился в песчаной пустыне на юге Туниса.

— А как же его семья? — ужаснулась та.

— К счастью, он холост. А ты что, не знала об этом или уже забыла? — осуждающе вскинулся он, подозрительно глянув на супругу.

— Тебе, Степа, явно не идет роль Отелло, — укоризненно сказала Ольга Павловна, — а мне бы, признаюсь, очень не хотелось оказаться на месте Дездемоны, тем более что я не имею привычки ронять свои платочки. Да к тому же еще и со своими вензелями, — уже откровенно рассмеялась она.

Тот же обнял ее:

— Поступок мавра, конечно, отвратителен, но с точки зрения уязвленного мужского самолюбия вполне оправдан. — Ольга Павловна инстинктивно отшатнулась, с явным беспокойством глянув на него. — Но я же, как ты, конечно, знаешь, ничуть не страдаю комплексом этого несчастного ревнивца, — успокоил он ее.

— Почему же это «несчастного»?

— Да потому что я-то всего-навсего нормальный ревнивец, — рассмеялся Степан Петрович, довольный своим каламбуром.

Ольга Павловна только покачала головой, услышав столь озадачившее ее «чистосердечное» признание самого близкого ей человека, не считая, разумеется, детей и родителей.

— Тем не менее, несомненно, что Шекспир очень даже хорошо знал то, о чем писал. В рамках морали того времени, разумеется, — уточнил тот и, считая этот «профилактический» вопрос исчерпанным, вернулся к прерванному разговору: — И как мне представляется, Николай Кириллович еще не скоро обзаведется семьей.

— Почему, Степа? Ведь он же далеко уже не мальчик.

— Потому, Оля, — назидательным тоном пояснил он, — что мужчина, правильнее сказать, уважающий себя мужчина заводит семью только тогда, когда будет уверен, что сможет обеспечить ее как минимум безбедное существование. А до тех пор должен удовлетворять свои физиологические потребности любыми другими доступными для него возможностями.

— Борделями, что ли? — с вызовом спросила та, уязвленно глянув на супруга.

— Почему же только борделями? — непонимающе посмотрел он на нее. — Я же, кажется, сказал «любыми другими доступными для него возможностями», — и хохотнул: — Ведь мы же с тобой, кстати, еще задолго до венчания довольно успешно удовлетворяли наши эти самые физиологические потребности.

Ольга Павловна смущенно улыбнулась:

— Так ведь это же, Степа, по любви… — А затем уже чуть слышно уточнила: — Да еще, какой любви!

— А я ведь и имел в виду это как один из возможных вариантов, — улыбнулся и он, а затем, считая эту тему исчерпанной, продолжил: — Именно поэтому Николай Кириллович, разумеется с моей точки зрения, пока и не должен будет торопиться с женитьбой.

Ольга Павловна задумалась.

— А как скоро, по-твоему, он сможет сделать это?

— Я, поверь мне, не оракул, хотя Николай Кириллович и благодарит меня в своем письме за то, что я по его же просьбе списал его с корабля.

— Это почему же? — искренне удивилась та. — Ведь офицеры, как правило, дорожат службой на эскадре.

— Ты права, Оля. Просто ему по знакомству, разумеется, подвернулась вакантная должность геодезиста.

— Геодезиста?! — удивленно воскликнула Ольга Павловна. — Но ведь он же имеет образование инженера-механика, а это, как мне кажется, довольно разные специальности. Или я не права?

— Права, конечно, права, Оля. В связи с этим я вспомнил один поучительный случай из моего детства. — Та же с видимым интересом глянула на него, радуясь возможности узнать еще одну «тайну» его жизни. — Однажды, когда я еще до поступления в Морской корпус учился в третьем классе гимназии, отец как-то поинтересовался моими успехами по арифметике. И, узнав о том, что по этому предмету я имею довольно посредственные знания, был крайне удивлен. Когда же я объяснил ему, что упустил, мол, несколько правил, которые, дескать, и не позволяют мне успешно усваивать дальнейший материал, он, как сейчас помню, назидательным тоном сказал: «Если зайца сечь, он будет спички зажигать!» Этот урок отца я запомнил на всю жизнь. А мораль его проста: хочешь чего-то добиться в жизни — проявляй упорство. Вот, собственно, и весь ответ на твой вопрос.

— Да, Степа, правильно говорят, что жизнь прожить — не поле перейти… Человек ко всему может приспособиться, чтобы выжить. Но ведь одного выживания для человека мало! — горячо воскликнула она.

— Согласен с тобой. А вот попробуй заманить пряником этих обездоленных людей, добровольно покинувших свое Отечество, назад, в большевистский «рай»!

— Ты, как всегда, прав, Степа. Свобода для человека дороже всяческих материальных благ.

Тот задумчиво посмотрел на нее:

— Это, к сожалению, не всегда так. Ведь из любого правила всегда бывают исключения. И именно поэтому некоторые готовы пожертвовать своей свободой ради приобретения, как ты сказала, «всяческих материальных благ», — презрительно усмехнулся он, а затем заметил: — Однако зачастую дело бывает не только в этих самых «благах».

— Так в чем же тогда еще? — недоуменно спросила Ольга Павловна.

— В удовлетворении амбиций. А это, заметь, для уязвленного самолюбия жаждущих власти и признания мнимых заслуг отдельных людей — великая движущая сила. И теперь представь себе, что двадцатисемилетний младший офицер, то есть помощник командира роты, переметнувшись к большевикам, как по мановению волшебной палочки становится командующим армией, а затем и фронтом. Каково?!

— Не может быть! — неуверенно заметила та.

Степан Петрович снисходительно усмехнулся ее наивности:

— Очень даже может быть, Оля. Я имею в виду Михаила Тухачевского, между прочим, дворянина. Хотя, — усмехнулся он, — и вождь большевиков Ленин тоже был дворянином, что, между прочим, не мешало ему с помощью верного Дзержинского* беспощадно уничтожать представителей дворянского сословия как враждебный делу коммунизма класс. А сколько было еще подобных ему перебежчиков? Думаю, что не так уж и мало. Хотя ради справедливости должен отметить, что большинство офицеров русской армии, так называемых военных специалистов, по определению большевиков, были просто мобилизованы ими, когда Троцкий*, будучи председателем Реввоенсовета Советской республики, решился наконец-то использовать их знания и опыт для усиления Красной армии, потерпевшей ряд серьезных поражений на фронтах Гражданской войны. Но, разумеется, под неусыпным контролем комиссаров-большевиков.

— Но ведь это же были армейские офицеры, — как за спасительную соломинку ухватилась та.

— Не скажи… — вздохнул он, а затем пристально глянул на супругу, как бы прикидывая про себя, стоит ли говорить ей об этом или нет. И все-таки решился: — Да что там далеко ходить, когда старший брат нашего командующего эскадрой Беренса был в девятнадцатом-двадцатом годах командующим Красным флотом…

Глаза Ольги Павловны наполнились слезами:

— Господи, да что же это такое делается, Степа?!

— Это называется гражданской войной, Оля, самой беспощадной и бессмысленной, когда зачастую брат идет против брата, а сын против отца, — тяжко вздохнул тот.

Та же смотрела на него широко открытыми глазами, полными ужаса. А затем, тряхнув головой, словно сбрасывая эти тяжкие мысли, с каким-то внутренним подъемом, удивившим Степана Петровича своей неожиданностью, произнесла:

— Если бы ты знал, Степа, как же я рада, что чаша сия минула вашу семью!

Тот согласно кивнул головой:

— Андрюше ведь после октябрьского переворота тоже предлагали доброхоты из Центробалта перейти на сторону большевиков, но он, разумеется, отказался, предпочтя стать эмигрантом.

— А как же могло быть иначе! — торжествующе воскликнула Ольга Павловна.

Степан Петрович улыбнулся ее энтузиазму и снова наполнил их фужеры шампанским. Затем поднял свой:

— Мы с тобой, Оля, к счастью, не на митинге, хотя надо отметить, что эти вопросы волнуют не только нас с тобой. А посему давай-ка утолим нашу жажду общения друг с другом иным, проверенным веками, способом. Я думаю, ты не будешь против этого?

Ольга Павловна сразу же вспыхнула, тут же позабыв о только что так взволновавшем ее разговоре:

— Да как же я могу быть против твоего предложения, дорогой ты мой человек?! Только при условии, что утолим ее лишь частично. — Степан Петрович вопросительно посмотрел на нее. — Ведь не зря же мы уединились с тобой в нашем благословенном «гнездышке», и у нас с тобой ведь еще очень и очень много времени, — плутовато улыбнулась она.

— Принимается, дорогая, — не менее плутовато улыбнулся и он. — У нас с тобой еще действительно уйма времени.

— Именно так, дорогой ты мой! — с готовностью подтвердила она. — У нас с тобой действительно еще уйма времени… — как заклинание повторила Ольга Павловна.

* * *

Остававшиеся на кораблях моряки продолжали нести свою, теперь уже вдвойне нелегкую, службу. Ведь надо было содержать в порядке вооружение и многочисленные механизмы. Зачастую это приходилось делать и офицерам, так как матросов не хватало. Надлежало также осуществлять текущий и доковый ремонт.

Продолжался и неизбежный процесс передачи кораблей и судов Русской эскадры в военно-морской флот Франции, которая, в свою очередь, продавала их другим государствам.

* * *

Эскадру облетела волнующая новость: русские офицеры затопили канонерскую лодку «Грозный».

А дело было так. В ночь с 26 на 27 февраля 1923 года мичман Петр Рукша, выпускник Морского корпуса 1917 года, ревизор* канонерской лодки, вместе с мичманом Павлом Непокойчицким, его однокашником по корпусу, вахтенным офицером «Грозного», открыли кингстоны*, чтобы не отдать судно французам для продажи.

Командующий эскадрой контр-адмирал Беренс был вызван морским префектом, вице-адмиралом Эксельмансом, сделавшим ему заявление, в котором указал, что поступок мичманов нельзя назвать иначе, как преступлением. Преступлением не только в отношении эскадры, но и французского правительства, давшего ей приют.

— Суда эскадры, — продолжил он, — находятся в Бизерте согласно условию, заключенному между французским правительством и главнокомандующим Русской армией Врангелем, выведшим эти суда из России. Поэтому не только мичманы, но и адмиралы не имеют права без нарушения самых элементарных основ дисциплины вводить в это соглашение свои поправки. Честь флага, на которую ссылаются мичманы, поддерживается поведением лиц, плавающих под этим флагом, а не фактом покупки или продажи кораблей.

Вышеназванные лица не могли не знать, что продажа части судов производится с целью покрытия расходов по содержанию остальных, имеющих боевое значение. Своим преступлением они показали отсутствие понятия о дисциплине и совершенно превратное понятие о долге, за что и понесут заслуженную кару.

И действительно, оба мичмана были арестованы французскими властями и отправлены в Тулон. Там они были обвинены в принадлежности к коммунистам и в связи с этим подлежали высылке в Советскую Россию со всеми вытекающими для них последствиями.

Степан Петрович тут же телеграфировал об этом Андрею Петровичу в Париж, чтобы тот подключил к этому делу Союз офицеров, а уже затем написал ему подробное письмо.

Озабоченный чрезвычайным происшествием, он решил собрать совещание командиров миноносцев, чтобы обменяться с ними мнениями по этому, волновавшему всех офицеров эскадры, вопросу.

Собравшиеся на верхней палубе «Гневного» командиры миноносцев живо обменивались мнениями по поводу затопления канонерской лодки «Грозный» ее офицерами. Затем к назначенному командиром дивизиона времени спустились в командирскую каюту.

Степан Петрович сразу же отметил, что на лицах командиров уже не было видно отпечатка напряженной сосредоточенности, характерной для предыдущих совещаний, посвященных восстанию матросов в Кронштадте. «Похоже, что поступок мичманов “Грозного” не вызывает у них осуждения», — с удовлетворением отметил он.

— Господа командиры, я вызвал вас для того, чтобы обсудить чрезвычайное происшествие, произошедшее на эскадре. Хотя, — улыбнулся он, — судя по выражению ваших лиц, у меня уже нет особых сомнений в вашем отношении к нему.

Офицеры, переглянувшись, дружно заулыбались.

— Тем не менее, господа, я хотел бы услышать ваше мнение по этому вопросу, так как мне, так или иначе, придется докладывать командующему о настроении офицеров дивизиона эскадренных миноносцев. Надеюсь, вы понимаете мою озабоченность?

Улыбки исчезли с лиц командиров.

— Я не исключаю, что вы уже успели пообщаться между собой по этому вопросу, поэтому будет вполне достаточным, если один из вас доложит мне о вашем общем мнении.

Все, не сговариваясь, посмотрели на капитана 2-го ранга Кублицкого, командира «Пылкого», который был старшим среди них по выслуге. Тот встал со своего места.

— Формально мичманы Рукша и Непокойчицкий нарушили устав, приняв самостоятельное решение по затоплению канонерской лодки, не согласовав его с командиром корабля. Это, бесспорно, нарушение воинской дисциплины. И одной их молодостью оправдать это никак нельзя. Нельзя оправдать их поступок и ссылкой на честь Военно-морского флага. В то же время нам понятен их душевный порыв, связанный с продажей французами их боевого корабля. Это, как нам представляется, является их протестом против допущенной, с их точки зрения, несправедливости.

Таким образом, их поступок достоин осуждения, но ни в коем случае не должен быть подсуден военному трибуналу, тем более — французскому. И уж совсем абсурдно обвинение их в большевистских настроениях. С нашей точки зрения, это абсолютная чушь. Тем более что французское командование вообще склонно огульно объяснять все проступки русских моряков пресловутой «большевистской заразой». Это мы с вами, к сожалению, наблюдали с самого начала пребывания Русской эскадры в Бизерте. Ведь чего только стоило разоружение ее офицеров, — горько усмехнулся он.

Затем окинул взглядом своих боевых товарищей, подавленных недобрыми воспоминаниями.

— Надеюсь, Степан Петрович, что я правильно выразил мнение командиров миноносцев дивизиона.

Те дружно закивали головами.

— Спасибо вам, Алексей Иванович, за ваш краткий, но содержательный доклад. Теперь разрешите, господа командиры, высказать и свое мнение по этому, столь не простому вопросу, связанному с поступком офицеров «Грозного».

Во-первых, мы с вами должны быть благодарны правительству Франции, которое не только предоставило убежище Русской эскадре, последнему осколку некогда могучего Императорского флота Российской империи, но и обеспечило ее существование в течение двух с лишним лет. А, как известно, ее содержание осуществлялось за счет продажи части ее кораблей и судов, которое было оговорено соглашением с главнокомандующим генералом Врангелем. И это справедливо, ибо, мягко говоря, «за красивые глазки» никто содержать эскадру не будет. Как говорил управляющий нашим родовым имением, «нема дурных». — Командиры понимающе заулыбались, вспомнив и о своей былой жизни в имениях, оставленных ими в недоступном теперь для них Отечестве. — В итоге, несмотря на довольно скудное довольствие как офицерского состава, так и их семей, боевое ядро эскадры все-таки сохранено.

Офицеры согласно закивали головами.

— Во-вторых, меня, да, возможно, и не только меня, волнует возможность создания этим случаем прецедента, то есть основания для повторения подобного и в будущем. Одним словом, рецидива. А это, как понимаете, будет означать конец для эскадры, чего мы допустить никак не можем. Поэтому прошу вас, господа командиры, провести с офицерами, оставшимися на ваших кораблях, профилактическую работу по предупреждению подобных случаев в дальнейшем.

Вопросы есть?

— Разрешите, Степан Петрович? — поднялся старший лейтенант Манштейн, командир «Жаркого».

— Прошу вас, Александр Сергеевич!

— Нас интересует вопрос о будущем мичманов Рукши и Непокойчицкого. Можем ли мы, Степан Петрович, что-либо сделать для облегчения их участи?

Командир дивизиона улыбнулся:

— Я и сам много бы дал для того, чтобы узнать о будущем мичманов «Грозного». Во всяком случае, я дал знать об этом происшествии своему старшему брату, который находится в Париже и является руководителем морской секции Союза русских офицеров во Франции. Просил его также, пользуясь своими связями, сообщить об этом вице-адмиралу Кедрову, тоже находящемуся в Париже, и другим заинтересованным должностным лицам для принятия соответствующих мер. Так что теперь нам с вами остается лишь ждать дальнейшего развития событий.

— Вопросов больше нет? — окинул он взглядом молчаливо смотревших на него командиров. — Все свободны, господа офицеры!

* * *

Раздался стук в дверь каюты.

— Входите! — Ольга Павловна была удивлена тем, что почему-то непривычно стучали в низ двери. «Кто бы это мог быть?» — заинтересованно подумала она.

— Открой, пожалуйста, дверь, Оля! — раздался из коридора голос Степана Петровича.

Та подбежала к двери и, широко распахнув ее, была удивлена еще больше: перед ней стоял ее супруг с многочисленными свертками и коробками, прижатыми к груди.

— Ну и нагрузился же ты, однако! — радостно воскликнула Ольга Павловна, принимая у него часть его поклажи. — К чему бы это? — вроде бы небрежно спросила она, предвкушая, тем не менее, услышать в ответ что-то далеко не ординарное.

— Да просто так. Шел мимо магазина и решил прикупить кое-чего, чтобы порадовать тебя и Ксюшу, — в его глазах бегали веселые чертики. — Кстати, она еще в школе?

— В школе, в школе, но вскоре должна вернуться… — «на всякий случай» предупредила она, метнув тоже «на всякий случай» плутоватый взгляд на супруга, а затем умоляюще посмотрела на него: — Ну, не мучай же меня, Степа! В чем же все-таки причина твоей царской щедрости на самом деле?!

Степан, положив оставшиеся свертки на стол, обнял ее.

— Причина, Оля, великая! — У той тут же загорелись глаза. — Павлик успешно сдал вступительные экзамены и принят на математический факультет Сорбонны!

И протянул ей конверт с письмом сына.

Та, схватив конверт, ахнула и теперь уже сама горячо обвила его шею руками:

— Какое счастье, Степа! Спасибо Тебе, Господи, за это!

Тот усмехнулся:

— Как говорится, на Бога надейся, да сам не плошай! Просто у нашего с тобой сына светлая голова. Только-то и всего, дорогая.

Она, благодарно глянув ему в глаза, улыбнулась:

— Ведь не зря же говорят, что яблоко от яблони далеко не падает!

— Как мне помнится, — улыбнулся и он, — в процессе его появления на свет участвовал не только я один.

Ольга Павловна счастливо рассмеялась:

— Как говорит уже медицина, наследственные признаки передаются ребенку, как правило, от отца. Ведь именно мужчины, неоднократно рискуя в различных экстремальных условиях, борясь за выживание своего рода, вырабатывают, если так можно выразиться, новые положительные качества, которые затем закрепляются женщинами. И именно поэтому женщины — самые последовательные сторонники стабильности.

Степан Петрович усмехнулся.

— И не усмехайся, прошу тебя. Ведь не зря же на фермах для получения полноценного потомства держат племенного быка. Коров много, а бык-то, заметь, один. И именно племенной! А в результате — продуктивное потомство, — победоносно посмотрела Ольга Павловна на мужа. — Потому-то мы, женщины, предназначены лишь для воспроизводства подобного вам, мужчинам, потомства. И именно поэтому каждая женщина подсознательно мечтает иметь достойного отца для своих будущих детей, а не абы кого.

— Спасибо тебе за лекцию о наследственных признаках. Хотя должен отметить, что в этом вопросе не все так однозначно. А одного, кстати, быка держат на ферме из экономии — чего же это зря кормить лишних бездельников? Ведь именно так поступают и пчелы. — Ольга Павловна вопросительно посмотрела на него. — Дело в том, — пояснил он, — что когда после вылета матки из улья она будет, причем в полете, оплодотворена трутнями, то возвращается в него. За ней следуют и трутни, однако охранники не пускают их в улей. Те, конечно, упираются, но охранники, будучи меньше их по размерам, самоотверженно оттаскивают их от летка, как бы говоря: «Все, ребята, свое дело вы уже сделали, так что уж не взыщите — за так вас кормить никто не будет».

— И те, что, погибают?! — от волнения, по привычке прижав кулачки к груди, никак не желая верить в такую жестокость, спросила та.

— Конечно, — как о само собой разумеющемся ответил тот. — Жестоко, конечно, но зато рационально.

Ольга Павловна помолчала, обдумывая слова супруга, а затем, собравшись с мыслями, продолжила:

— И хотя на ферме оставляют только одного быка, но зато, как я уже отметила, самого племенного! — не сдавалась она.

Степан Петрович откровенно рассмеялся:

— А какой же смысл, спрашивается, держать какого-нибудь хилого производителя?! Ведь не зря же народная мудрость гласит, что от худого семени не жди доброго племени.

— Вот ты, Степа, тем самым и подтвердил мою, как ты выразился, теорию о наследственных признаках! — обрадованно воскликнула, чрезвычайно довольная его словами, Ольга Павловна.

Тот же скептически улыбнулся:

— Это просто еще раз подтверждает мою мысль о том, что качество приплода, если так можно выразиться, зависит от добротности обоих родителей. Ты же ведь не станешь отрицать, что бык-производитель осеменяет не каких-то там уродцев, а вполне развитых во всех отношениях коров с превосходной продуктивностью по надою молока? Во всяком случае, как мне представляется, у фермеров, заботящихся о своем хозяйстве, с головой в этом плане все должно быть в полном порядке.

Она же только смущенно улыбнулась, сраженная его неоспоримой логикой.

— К тому же, — продолжил Степан Петрович, — ведь не зря же сыновья монархов могли жениться лишь на дочерях коронованных особ. И именно поэтому Константин Павлович, брат императора Александра Первого, не имевшего наследников, после внезапной смерти того в Таганроге отрекся от престола в пользу своего младшего брата Николая, так как был женат на простой дворянке, в силу чего его дети не имели права престолонаследия. Что, кстати, и послужило формальным поводом для восстания декабристов в тысяча восемьсот двадцать пятом году.

Ольга Павловна теперь уже мило улыбнулась:

— Это твое доказательство, Степа, не имеет никакого отношения к наследственным признакам. Просто потомки монархов должны были воспитываться в условиях их будущего предначертания, которые могли обеспечить им лишь матери, с младенческих лет впитавшие в себя именно эти самые условия. Только и всего, как любишь говорить ты.

— Не все так просто, дорогая, — задумчиво сказал тот и вдруг улыбнулся: — То-то наша Ксюша, чем старше становится, тем все больше и больше становится похожей на тебя, красавицу.

— Ну, ты уж и скажешь, Степа! — зарделась та от похвалы мужа. — Тебя же ведь Господь тоже не обидел ни лицом, ни статью. Помню, как увидела тебя в первый раз на перроне железнодорожного вокзала во Владивостоке, так и все… — счастливо рассмеялась она.

Степан Петрович усмехнулся:

— В соответствии с твоей теорией наследственности, это заслуга не столько Господа, сколько моего родителя.

— С тобой невозможно не только спорить, но и говорить! — снова рассмеялась она. — Иногда и Ксюша как скажет что-нибудь эдакое, так не знаешь, что и ответить…

— Так и я о том же: одно другому не помеха. Ну, хорошо, Оля, пусть ученые разбираются с этим делом, — примирительно сказал Степан Петрович и улыбнулся: — Нельзя же, в конце концов, быть эгоистами и отнимать у них их хлеб насущный. Главное же для нас с тобой — это то, что Павлик — студент Сорбонны!

— Ты, как всегда, прав, Степа! — просияла та.

— А посему разбери мои пакеты и накрой стол до прихода Ксюши — пусть тоже порадуется…

— Это я мигом, можешь не беспокоиться! — засуетилась Ольга Павловна, еще раз благодарно глянув на супруга.

В коридоре раздались веселые детские голоса, смех и топот ног, а затем открылась дверь каюты.

— Ой, папа пришел! — радостно воскликнула Ксения, метнувшись к отцу.

И замерла, глянув на стол.

— Такую красоту я видела здесь, в Бизерте, лишь два раза: во флигеле дяди Андрея, который тот снимал в Бизерте, и на проводах Павлика во Францию! — призналась она, благодарно глянув на отца. — Это по какому же поводу такое изобилие, папа?

— По поводу поступления Павлика в Сорбонну! — торжественно произнес тот.

— Какое счастье! — просияв, воскликнула Ксения. — Вот здорово! — запрыгала она от радости. — Стало быть, не зря я молила об этом Всевышнего!

— Выходит, что не зря, Ксюша! — улыбнулся Степан Петрович при виде столь бурного проявления восторга у дочери. — А теперь прошу дам к столу! — улыбаясь, объявил он.

Когда отметили успех Павла, Степан Петрович достал из кармана мундира коробочку и молча положил ее на стол.

— Что это, папа? — у Ксении загорелись глаза.

— Посмотри сама, — разрешил тот.

Ксения тут же нетерпеливо открыла коробочку, и ее глаза радостно сверкнули:

— Вот это да!

Она вынула из коробочки прямоугольный, покрытый черной эмалью крест с белыми эмалевыми же полосками по краям. Наверху креста была нанесена белой эмалью дата 1920, внизу — 1922, а в середине — надпись: «Бизерта».

— Это знак, учрежденный Главнокомандующим генералом Врангелем в память пребывания Русской эскадры в Бизерте. Для тех же, кто находится в лагерях, вместо надписи «Бизерта» вписано наименование соответствующего лагеря, — пояснил Степан Петрович.

— Замечательный памятный знак! — отметила Ольга Павловна, взяв его у дочери, а затем вздохнула: — А известно ли что-нибудь, Степа, об офицерах, затопивших нашу канонерскую лодку?

— Известно, Оля, — посмотрел тот на супругу, с трепетом ожидавшую его ответа. — В военной тюрьме мичман Рукша пытался покончить с собой… — Ольга Павловна и Ксения ахнули. — Однако врачам удалось все-таки спасти ему жизнь. — Ольга Павловна истово перекрестилась. — А после вмешательства русских военачальников всех степеней, в том числе и из Союза русских офицеров, французские власти отменили свое первоначальное решение о предании их суду военного трибунала и согласились дать мичманам разрешение на выезд из Франции в Белград, столицу Королевства сербов, хорватов и словенцев.

— Спасибо Тебе, Господи! — чуть ли не простонала Ольга Павловна. — Ведь они же совсем еще мальчики…

— Мальчики, давшие воинскую присягу на верность Отечеству, — строго посмотрел на нее Степан Петрович.

— Потому и потопили русский корабль, чтобы тот не достался французам! — с вызовом произнесла она.

— Которые уже два с лишним года содержат Русскую эскадру, — в тон ей заметил Степан Петрович.

Ольга Павловна растерянно посмотрела на него:

— Ты что же, Степа, осуждаешь их поступок?!

— Нет, не осуждаю. Но я осуждаю попытки оскорбить страну, предоставившую нам убежище, прикрываясь квасным патриотизмом.

— И которая приютила не только нашу большую семью во главе с дедушкой, но и Павлика, дав ему возможность обучаться в самой Сорбонне, одном из лучших университетов Европы! — с вызовом заметила уже Ксения и в знак солидарности с отцом обняла его.

Ольга Павловна с грустью посмотрела на них: «Неужели я опять не права?»

— Но ведь так думают и говорят многие женщины на «Георгии», — пыталась оправдаться она.

— Это напоминает больше кухаркины разговоры, но только не жен флотских офицеров, — раздраженно заметил Степан Петрович. — Разговоры женщин, не видящих или не желающих видеть дальше своего носа. Мне, признаюсь, обидно за тебя, Оля. Ведь ты же всегда отличалась трезвым взглядом на любые, даже самые трудные обстоятельства, которые случались в нашей с тобой совместной жизни.

Ольга Павловна виновато опустила глаза, и в каюте повисла напряженная тишина, которую нарушил бодрый голос Ксении:

— Чего загрустили, дорогие мои родители?! Или забыли, по какому поводу мы собрались здесь?

Ольга Павловна благодарно посмотрела на дочь: «Как же все-таки остро переживает она даже самую малую размолвку между нами и всеми силами пытается сгладить ее!»

— Ведь как бы там ни было, — продолжила Ксения, — а Павлик-то все-таки поступил в Сорбонну! — и уже тихо, с тайной надеждой в голосе, добавила: — Хотя и сдается мне, что скоро мы все сможем увидеть его. Не так ли, папа?

Степан Петрович утвердительно кивнул головой:

— Так, Ксюша, так. Русская эскадра действительно доживает время, отпущенное ей историей. Ее остатки будут распроданы или, как, например, наш добрый «Георгий Победоносец», пущены на металлолом, — он тяжко вздохнул, а Ольга Павловна, как всегда в минуты волнения, прижала кулачки к груди. — А оставшийся на ней личный состав пополнит ряды беженцев. Вот так вот, дорогие мои. А мы в это время ломаем копья о целесообразности затопления какой-то там канонерской лодки, — с долей скептицизма сказал он, примирительно глянув на супругу.

И та облегченно вздохнула — размолвка с мужем, так тяготившая ее, благополучно миновала.

* * *

Роковой 1924-й. Именно в этом году мечта русских моряков снова увидеть родные берега окончательно стала несбыточной…

Командир миноносца поднялся на мостик «Гневного». Туда тут же пришел и старший офицер.

— Ну что, Степан Петрович, кажется, приехали?!

— Похоже на то, Владимир Аркадьевич. Если французы начали переговоры с Советами, то это непременно закончится признанием Францией Советского Союза. А это автоматически приведет к ликвидации Русской эскадры. Вот так… — Он чертыхнулся. — Надо же, французские правители, как огня боявшиеся «большевистской заразы», преспокойно ведут переговоры с «товарищами», и не просто ее носителями, а, по сути, с вождями ненавистных для них большевиков. И это после заявления премьер-министра Франции Клемансо на Версальской мирной конференции*: «России больше нет». Прямо-таки как в дурном сне.

— Воистину, мир сошел с ума, — вздохнул старший лейтенант. — То, что мы считали надежной опорой в нашей борьбе с большевистским нашествием, на самом деле оказалось мифом. Горько и обидно…

— Тем не менее все логично. Ведь мы же сами предполагали, что после подавления восстания матросов в Кронштадте большевики будут вынуждены изменить свою пресловутую экономическую политику военного коммунизма, оказавшуюся явно несостоятельной. И действительно, провозглашенная ими так называемая новая экономическая политика, основанная на частичном признании частной собственности, укрепила их позиции не только в самой России, но и в мировом сообществе. Короче говоря, они заставили мировые державы считаться с ними как с реально существующей силой.

— Сомнительно, Степан Петрович, чтобы большевики сами решились сделать шаг назад вопреки своей марксистской идеологии, — покачал головой старший офицер.

— Пожалуй, вы правы, Владимир Аркадьевич. Есть сведения, изложенные в письме моего старшего брата из Парижа, что правящие круги Антанты под давлением еврейских банкиров Уолл-стрит вступили в тайное соглашение с большевиками о торговле и сотрудничестве. И это как раз-то и подтолкнуло большевиков к принятию новой экономической политики в двадцать первом году после подавления восстаний матросов в Кронштадте и крестьян Тамбовской губернии под руководством Антонова*.

— Вот теперь-то все и становится на свои места! — удовлетворенно воскликнул старший лейтенант, довольный подтверждением своих предположений. — Ведь именно этого связующего звена как раз и не хватало для объяснения резкого, я бы даже сказал неприемлемого с точки зрения марксистской теории, изменения экономической политики большевиков.

Степан Петрович улыбнулся горячности своего помощника, а затем заметил:

— Полноте, Владимир Аркадьевич, у них просто не было другого выхода, чтобы удержаться у власти. А ведь мы, будет вам известно, уже упоминали на стихийно возникшем совещании командиров миноносцев по поводу восстания матросов Кронштадта об изворотливости большевиков. — Старший лейтенант понимающе усмехнулся. — Однако как бы то ни было, а нам с вами необходимо думать о том, как жить после спуска Андреевского флага на кораблях эскадры. У вас, кстати, есть какие-либо мысли по этому поводу?

Тот сморщился, как от зубной боли:

— Ведь мы же с вами, Степан Петрович, уже говорили на эту тему. Неужто забыли?

Командир согласно кивнул головой:

— Такое не забывается, Владимир Аркадьевич, — вздохнул он. — А может быть, вам с семьей поехать во Францию? — осторожно спросил Степан Петрович, боясь своим вопросом снова задеть больное место своего уважаемого помощника.

Старший офицер укоризненно посмотрел на него:

— На какие такие шиши, извините за выражение, Степан Петрович? И смогу ли я прокормить там свою семью? Я уж не говорю о ее достойном существовании. — И, вздохнув, пояснил: — Ведь у меня же кроме жены еще и две дочери.

— Поэтому вы и намерены остаться с семьей здесь, в Тунисе? — предположил тот.

— Другого выхода я просто не вижу, — честно признался старший лейтенант.

Командир задумался. Положение его помощника было явно незавидным. «Но что-то же надо делать? Ведь безвыходных положений не бывает, — мучительно думал он. — А может быть, сделаем так?» — и он, окрыленный пришедшей на ум спасительной, как ему показалось, мыслью, посмотрел на старшего лейтенанта, отрешенно смотревшего куда-то вдаль.

— Можно будет поступить следующим образом. — Старший офицер напряженно глянул на командира. — Как только появится подходящая вакансия, о которой я могу узнать у начальника штаба эскадры, с которым у меня сложились довольно близкие отношения, да и каюты наших семей находятся на «Георгии» по соседству, — улыбнулся он, — я сразу же предложу ее вам. Не зря же ведь наш инженер-механик в своем письме благодарил меня за то, что я списал его, правда, по его же просьбе, с «Гневного».

— Для меня это, Степан Петрович, признаться, новость, — озадаченно посмотрел тот на командира. — По его просьбе? — никак не мог поверить он, зная, как офицеры тяжело расстаются с эскадрой.

Командир, тем не менее, утвердительно кивнул головой.

— Но, если я не ошибаюсь, он устроился где-то на юге Туниса? — уточнил старший лейтенант.

— Совершенно верно, Владимир Аркадьевич, — улыбнулся про себя командир, видя его обеспокоенность. — Но наш лейтенант ведь холостяк, и ему, естественно, совершенно безразлично, где жить. Была бы только работа. А вот вам, человеку семейному, как я понимаю, необходима подходящая должность где-нибудь поблизости, во всяком случае, не в глубинке Туниса и уж тем более не в песках Сахары. Ведь так?

— Это было бы просто великолепно! — просиял тот и вдруг спохватился: — А как же вы, Степан Петрович, останетесь на миноносце без старшего офицера?! Ведь мы же еще раньше договорились с вами быть на «Гневном» до самого конца!

Тот улыбнулся, видя расстроенное лицо своего помощника.

— Меняются обстоятельства — меняются и решения. Это, извините, логика развития любого процесса. Ведь у меня, как вы знаете, или, во всяком случае, догадываетесь, будущее определено стараниями моего отца. У вас же, Владимир Аркадьевич, все как раз наоборот. А посему надо использовать все возможности, пока эскадра еще существует. — Тот согласно кивнул головой. — Тем более что на нашем миноносце есть еще один офицер, и я думаю, что Василий Иванович будет чрезвычайно рад в чине мичмана стать старшим офицером эскадренного миноносца, — рассмеялся командир.

— А вот в этом я ничуть не сомневаюсь, — с ревностными нотками в голосе согласился старший лейтенант.

— Никак ревнуете, Владимир Аркадьевич? — усмехнулся Степан Петрович.

— Есть немного — я же ведь все-таки офицер. Правда, пока… — потухшим голосом уточнил тот.

— Это не наша с вами вина, господин старший лейтенант! — строгим голосом упрекнул его капитан 1-го ранга, и тот сразу же принял положение «смирно» — сказалась годами выработанная привычка. — Все под Богом ходим… И прошу вас — не тянитесь передо мной. У нас же с вами далеко не официальный разговор, а беседа двух офицеров, обеспокоенных своим туманным будущим.

— Привычка, Степан Петрович, — стеснительно улыбнулся тот и тут же, видимо, решившись, спросил: — А можно мне будет рассказать о нашем разговоре, то есть беседе, — поправился он, — супруге? Вернее, о вашем предложении.

— Безусловно! Ведь жена в семье, как старший офицер на корабле, — улыбнулся командир. — Во всяком случае, у меня это именно так. А вообще-то бывают и отклонения, — усмехнулся он и вопросительно посмотрел на старшего лейтенанта.

Тот понимающе улыбнулся:

— У нас с Софьей Кирилловной те же самые отношения, что и у вас, Степан Петрович, с Ольгой Павловной.

— Ну и слава Богу! Буду, следовательно, зондировать у адмирала Тихменёва подходящую для вас вакансию.

— Спасибо за заботу, Степан Петрович! — дрогнувшим голосом поблагодарил тот.

— Пока не за что, Владимир Аркадьевич. Будет результат — непременно отметим его нашими семьями.

И у старшего офицера, не раз и не два бестрепетно смотревшего в лицо смертельной опасности, повлажнели глаза.

* * *

Когда Степан Петрович в очередной раз зашел в каюту на «Георгии», Ольга Павловна, тревожно глянув на него, сообщила, что Ольга Порфировна, супруга начальника штаба эскадры, просила передать ему просьбу адмирала встретиться с ним в неофициальной обстановке. А затем, видя его недоумение, пояснила:

— Причем встретиться именно здесь, на «Георгии». И как раз сегодня она предупредила меня, что Александр Иванович скоро тоже будет здесь же, в соседней адмиральской каюте. К чему бы это, Степа? — с тревогой в голосе спросила она.

Тот неопределенно пожал плечами:

— Так как инициатива исходит от него, стало быть, что-то интересует его в личном плане. Ведь и у адмиралов, как и у прочих людей, вполне могут быть и свои проблемы, — улыбнулся он. — В общем, как говорится, поживем — увидим. Так что не волнуйся. Как я понимаю, не предвидится ничего сверхординарного.

Ольга Павловна благодарно поцеловала его:

— А я, признаться, очень даже разволновалась, — призналась она. — Мало ли что…

— Эх, ты, моя пугливая девушка, — обнял он ее, — испугалась какого-то там адмирала. Правда, моего начальника, — подумав, уточнил Степан Петрович.

Та же лукаво глянула на него, приятно пораженная уже давно забытым обращением «девушка», а затем взгрустнула: «И куда же это вы делись, беззаботные годы юности?..»

— Не передергивай, Степа. Я же ведь испугалась вовсе не за себя, а за тебя, дорогой ты мой человек.

— И с каких это пор ты стала мыслить о нас с тобой как бы порознь? — притворно удивился тот. — Как будто то, что касается меня, уже перестало касаться тебя?

Ольга Павловна тревожно глянула на супруга, но, увидев веселых чертиков, бегавших в его глазах, успокоилась.

— Ну вот, наконец-то ты опять сел на своего любимого конька, — мягко улыбнулась она. — Одним словом, пошли-поехали…

Степан Петрович рассмеялся:

— Ты же прекрасно знаешь, Оля, что я и дня не проживу, не подковырнув тебя. Разумеется, по-дружески. Я бы даже сказал, как самого близкого мне человека. Неужто еще не привыкла?

— Привыкла, конечно, — смиренно произнесла та, улыбнувшись. — Только прошу тебя, Степа, не затрагивай святого. Во всяком случае, хотя бы для меня.

— Ты неисправима, Оля! — озадаченно воскликнул тот. — Ведь, не замечая того, ты повторила ту же самую мысль, только теперь уже с другой стороны. Так это же ведь искусство, недоступное мужчине!

Но, увидев ее растерянное лицо, махнул рукой:

— Ну да ладно, это я так, к слову. А вот с ужином пока повремени, — предупредил он. — Кстати, а где Ксюша?

— Купается с подругами и ребятами на пляже морского клуба. Думаю, что еще не скоро вернется, — уверенно сказала она, радуясь в душе тому, что возникшая было размолвка между ними миновала. — В этом плане им очень повезло: купайся — не хочу! Теплое море, прекрасный песчаный пляж, почти всегда солнечная погода…

— Средиземноморье, одним словом! — согласился Степан Петрович. — Это тебе не наша хмурая Балтика.

— И даже не Севастополь, — улыбнулась Ольга Павловна.

— Это, пожалуй, единственное преимущество теперешнего нашего положения, — усмехнулся тот. — Ну да ладно, не будем хныкать. Нет ли у тебя, Оля, какого-нибудь напитка? Я имею в виду, разумеется, без градусов, — уточнил он, улыбнувшись.

— Конечно, есть, Степа! Ты же у меня известный водохлеб! — счастливо рассмеялась та. — А я ведь, как-никак, заботливая хозяйка. Надеюсь, ты не будешь этого отрицать?

— Ни в коем случае! Особенно после того случая, когда ты умудрилась оставить в спальне флигеля свой пеньюар на вящую радость Ксюше.

Ольга Павловна тревожно глянула на супруга, но, увидев смешинки в его глазах, с облегчением заметила:

— Я потрясена, Степа, твоим умением в один момент перевернуть все с ног на голову. Это что, тоже дар Божий?!

Он обнял ее.

— Не отрицаю, дорогая. Наверное, именно поэтому мы с тобой никак и не можем насытиться друг другом.

— Все-таки жаль, что мы сейчас с тобой не в нашем «гнездышке»… — жарко прошептала она.

— Не могу не согласиться с тобой, дорогая, — так же тихо сказал он, слегка прикусив ей мочку уха.

И только сладостный стон был ответом на его ласку…

* * *

В дверь негромко постучали.

— Входите! — разрешила Ольга Павловна, машинально поправив прическу, и многозначительно глянула на мужа.

В проеме двери появилась фигура контр-адмирала, и Степан Петрович тут же встал из кресла.

— Извините за вторжение, Ольга Павловна!

— Проходите, Александр Иванович! Мы со Степаном Петровичем всегда рады видеть вас у нас в гостях.

— Благодарю вас! Тем более что вы в данный момент вроде бы как одни, — улыбнулся тот, заметив отсутствие Ксении. — Нам ведь с Ольгой Порфировной в этом плане несколько проще, так как после замужества Кира живет с мужем в отдельной каюте.

— Существенно проще, Александр Иванович, — понимающе улыбнувшись, заметил Степан Петрович, в то время как Ольга Павловна смущенно опустила глаза.

— Не смущайте супругу, Степан Петрович, — вздохнул адмирал. — Ведь мы же с вами не по нашей вине оказались в столь двусмысленном положении, — и сменил тему разговора: — Если вы, Ольга Павловна, не будете против, то прошу вас пройти в нашу каюту, где Ольга Порфировна готовит стол для нашего совместного ужина, а мы же пока посекретничаем с вашим супругом здесь.

— Конечно, конечно, Александр Иванович! — с готовностью ответила та, метнув на Степана Петровича многозначительный взгляд. — Вот только прихвачу с собой кое-что из наших припасов.

Тот укоризненно посмотрел на нее:

— Это излишне, Ольга Павловна! Все необходимое заранее закуплено моей хозяйкой.

Та вопросительно посмотрела на супруга.

— Иди, иди, Ольга Павловна. Просьбу старшего начальника, тем более адмирала, надо воспринимать как приказ, — ободряюще улыбнулся ей Степан Петрович.

Контр-адмирал усмехнулся:

— Мы же с вами не на службе, Степан Петрович. А уж тем более какое это имеет отношение к вашей супруге?

— Жена в семье — как старший офицер на корабле. Лично я понимаю это именно так, Александр Иванович!

— Тогда я снимаю свой неуместный вопрос! — рассмеялся адмирал, уже с видимым интересом глянув на супругу капитана 1-го ранга.

А Ольга Павловна, озорно блеснув глазами, вышла из каюты. «С моим Степой не так-то просто справиться даже вам, уважаемый господин адмирал! — с гордостью подумала она и улыбнулась: — Во внеслужебное время, разумеется».

— Присаживайтесь, Александр Иванович! — на правах хозяина пригласил Степан Петрович, указав на кресло.

— Э, нет, батенька мой! Кресло — ваше рабочее место, как я понял, когда вошел в вашу каюту. А это свято. Я же с удовольствием присяду вот на этот стул.

— Вы очень щепетильны, Александр Иванович, — смущенно заметил тот, усаживаясь в кресло.

— Отнюдь, Степан Петрович. Просто я придерживаюсь старого доброго правила наших предков: «В чужой монастырь со своим уставом не ходи!» Но это так, к слову. Я же хотел поделиться с вами прелюбопытным фактом. — Тот заинтересованно посмотрел на адмирала. — По моим агентурным каналам, — усмехнулся он, — стало известно, что председатель Совета министров Франции передал своему представителю в Тунисе информацию о том, что-де его правительство не может отказать Советскому Союзу в требовании вернуть ему русский военный флот, пребывающий в Бизерте в течение четырех лет. Каково?!

— Действительно интересный поворот! — заметил капитан 1-го ранга и задумался. — Однако сдается мне, что этого все-таки не произойдет.

— Это почему же? — живо спросил адмирал, явно заинтересовавшись мнением собеседника.

— С моей точки зрения, не должны бывшие союзники России по Антанте допустить усиления военной мощи Советов. Ведь линейный корабль «Генерал Алексеев», турбинные эскадренные миноносцы типа «Новик» и современные дизельные подводные лодки представляют собой довольно значительную военно-морскую силу.

Адмирал согласно кивнул головой:

— Я целиком и полностью разделяю вашу точку зрения. Но как бы то ни было, это в любом случае означает конец Русской эскадры, — он тяжко вздохнул, — с последующим списанием оставшегося на ней личного состава на берег. Это, по-моему, уже давно является секретом Полишинеля*.

— Не могу не согласиться с вами, Александр Иванович! — понимающе улыбнулся тот, уже давно привыкший к изысканности выражений начальника штаба эскадры.

— В связи с этим у меня будет к вам, Степан Петрович, просьба личного характера.

— Я весь внимание, Александр Иванович!

— Дело в том, что в любом случае нам с командующим придется задержаться здесь, в Бизерте, до полного разрешения вопроса о будущем эскадры. — Степан Петрович понимающе кивнул головой в знак согласия с ним. — В то время как Кира с супругом намерены сразу же после его увольнения с воинской службы уехать во Францию. Поэтому, зная о том, что ваш старший брат проживает в Париже, я хотел бы попросить вас о содействии им по устройству там же, — смущенно произнес адмирал и, видя немой вопрос в глазах собеседника, пояснил: — Речь идет о том, чтобы Андрей Петрович, по вашей, разумеется, просьбе, заблаговременно подыскал для них квартиру в самом городе или в одном из его пригородов с дальнейшей ее возможной арендой ими по приезде в Париж.

Степан Петрович непроизвольно улыбнулся:

— Знакомое дело, Александр Иванович, — и в свою очередь, видя некоторое недоумение, проскользнувшее по лицу адмирала, пояснил: — Дело в том, что в свое время мы во Владивостоке готовились с братом к встрече сестер милосердия с госпитального судна, находившегося в Порт-Артуре, которые были отпущены японцами из плена под подписку об их неучастии в боевых действиях против Японии. И Андрей Петрович, будучи командиром крейсера «Богатырь», поручил мне, старшему вахтенному офицеру этого же крейсера, подобрать ему соответствующую квартиру.

— Почему же это только ему? — недоуменно спросил адмирал.

— Да потому что он еще в Порт-Артуре встречался с Марией Ивановной, своей будущей супругой, а вот Ольга Павловна оказалась ее подругой, с которой я познакомился лишь на перроне железнодорожного вокзала при их прибытии во Владивосток.

Адмирал рассмеялся:

— Прямо как в той поговорке: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!» А вот у меня, Степан Петрович, несмотря на то что я на три года моложе вас, к этому времени уже была маленькая Кира.

— Потому-то вы и контр-адмирал, а я всего лишь капитан первого ранга…

— А вам палец-то в рот не клади! — заметил адмирал, по-дружески погрозив ему пальцем.

— На том и стоим, Александр Иванович! — улыбнулся тот. — Что же касается вашей просьбы, то предварительно необходимо определиться с тремя основными исходными положениями. — Адмирал уже сосредоточенно слушал его. — Во-первых, качество квартиры, то есть ее размеры и степень соответствующего им комфорта. Во-вторых, предполагаемая стоимость ее аренды, которая бы удовлетворила вашу дочь с супругом. И, наконец, в-третьих, предполагаемый срок ее аренды.

— Сразу виден опытный квартирьер, — удовлетворенно отметил адмирал. — Давайте сразу же договоримся так: я даю предварительные исходные данные, а окончательные даст Кира после моего разговора с ней, которые я затем и сообщу вам.

— Принимается, Александр Иванович.

Тот сосредоточился.

— Квартира, с моей точки зрения, должна включать прихожую, ванную, туалет, гостиную, кухню и обязательно спальню. Оплата ее аренды — умеренная, — и пояснил: — Я, к сожалению, — он смущенно посмотрел на собеседника, — значительную финансовую поддержку оказать им не могу, а вот родители зятя, проживающие сейчас в Северо-Американских Штатах и располагающие определенными средствами, обещали оказать ему соответствующую помощь. Срок аренды — от полугода до года. Примерно так. За это время они собираются подобрать себе кое-что, возможно, и для его приобретения в собственность. Вот, собственно говоря, и все.

— Прекрасно! И времени для этого, как я понимаю, будет вполне достаточно.

— Совершенно верно.

— Тогда будем считать договоренность между нами состоявшейся.

Адмирал согласно кивнул головой, явно довольный результатом беседы с капитаном 1-го ранга.

— В этом случае я тоже прибегну к народной мудрости: «Долг платежом красен!» — заметил Степан Петрович.

— И каков же размер этого долга, по вашему разумению, разрешите полюбопытствовать?

— Сугубо адекватный, Александр Иванович. Меня интересует подходящая вакансия для трудоустройства в Тунисе.

— Неужто для вас, Степан Петрович?! — недоуменно спросил тот, с удивлением глянув на собеседника.

— Разумеется, нет. Для моего старшего офицера, — пояснил командир «Гневного» и рассказал о разговоре, состоявшемся между ним и старшим лейтенантом.

Адмирал удовлетворенно кивнул головой:

— Нет ничего проще, Степан Петрович! Как только в штабе эскадры появится очередной список вакансий от властей Туниса, я сразу же предложу вам любую из них по вашему выбору.

— Приятно иметь дело с понимающим и обязательным человеком, Александр Иванович!

— Соответственно, Степан Петрович! — улыбнулся адмирал. — Однако должен заметить, что дураков, правда, за редким исключением, в адмиралы не производят.

— Существенное замечание, — улыбнулся тот.

— К тому же, признаюсь, я весьма признателен вам за заботу о своем подчиненном.

— О моем ближайшем помощнике, — уточнил Степан Петрович.

Адмирал понимающе кивнул головой в знак согласия.

— А теперь приглашаю вас пройти уже в мою каюту, дабы соответствующим образом закрепить наши договоренности, — удовлетворенный их деловым разговором, предложил он. — Думаю, что наши женщины уже успели подготовиться к достойной встрече своих мужчин, — лукаво улыбнулся адмирал.

— Лично у меня в этом нет никаких сомнений, Александр Иванович, — в тон ему согласился Степан Петрович.

* * *

Как и ожидалось, 28 октября Франция официально признала Советский Союз.

Морской префект, вице-адмирал Эксельманс, получив секретную телеграмму, предписывавшую ему совместно с генеральным резидентом в Тунисе принять все меры во избежание возможных повреждений русских кораблей, предложил командованию Русской эскадры собрать офицеров и гардемарин, чтобы лично пережить с ними эту тяжкую новость.

Старый адмирал был очень взволнован, когда в кают-компании эскадренного миноносца «Дерзкий» произнес полную симпатии к старой России речь, в которой сообщил о необходимости личному составу эскадры в кратчайший срок покинуть корабли.

— Вам, офицерам без страха и упрека, — сказал он, — будет сделано все, чтобы смягчить тяжелую минуту, и надеюсь, что мне не придется отдать приказ о спуске Андреевского флага… Однако прошу вас, господа, принять все соответствующие меры к тому, чтобы не допустить каких-либо повреждений на ваших кораблях до передачи их французским властям. Это уже моя личная просьба к вам.

Достойный моряк, он по-человечески понимал и переживал горе русских, но долг офицера заставлял его исполнять данный ему приказ.

— Можете быть уверенными, ваше превосходительство, что случай, подобный с канонерской лодкой «Грозный», не повторится, — заверил его командующий эскадрой.

Морской префект признательно склонил перед ним свою уже седеющую голову.

* * *

29 октября 1924 года в 17 часов на юте* эскадренного миноносца «Дерзкий», флагманском корабле эскадры, были построены все оставшиеся на ней офицеры, гардемарины, а также немногочисленные матросы его команды. Среди них были участники мировой войны и даже моряки, пережившие Порт-Артур и Цусиму. Через 25 минут прозвучала команда:

— На Флаг и Гюйс!

И спустя минуту:

— Флаг и Гюйс спустить!

У многих на глазах были слезы…

* * *

Степан Петрович в сопровождении своего вестового пришел в каюту на «Георгии». Они принесли нехитрые вещи, оставшиеся в командирской каюте миноносца.

— Спасибо за помощь, братец!

— Рад стараться, ваше высокоблагородие!

— Я для тебя, Фролов, уже не «ваше высокоблагородие», а Степан Петрович…

— Никак нет, ваше высокоблагородие! Для меня вы навсегда останетесь командиром нашего «Гневного»!

Степан Петрович отвел в сторону повлажневшие глаза, а Ольга Павловна, ничуть не стесняясь присутствия матроса, вытирала платочком набежавшие слезы благодарности. Затем капитан 1-го ранга, выдержав паузу, достал из внутреннего кармана мундира авторучку и протянул ее уже бывшему своему вестовому:

— На память о командире «Гневного»!

— Премного благодарен, ваше высокоблагородие! — дрогнувшим голосом произнес тот, принимая столь дорогой, во всех отношениях, для него подарок.

— Ну что, Оля, все миноносцы дивизиона благополучно переданы в ведение французского командира базы в полной исправности, как и приказал командующий. Так что теперь я сугубо гражданский человек! — как можно бодрее сказал Степан Петрович, когда вестовой покинул каюту, хотя на душе у него скребли кошки.

Та обняла его:

— Не расстраивайся, Степа! Ведь мы же с тобой уже давно были готовы к этому.

— Это, конечно, так, но все равно, ох, как тяжело… И в то же время я теперь прекрасно понимаю, насколько тяжелее было Андрюше, когда ему семь лет тому назад пришлось практически бежать из Гельсингфорса, — вздохнул тот. — Но это все, так сказать, лирика. А теперь надо готовиться к отъезду. Слава Богу, что по просьбе морского префекта Бизерты французское правительство согласилось оплатить проезд офицерам Русской эскадры и членам их семей, решивших отправиться во Францию. Как говорится, с паршивой овцы — хоть шерсти клок, — усмехнулся он.

— Так ведь это же очень кстати! — радостно воскликнула Ольга Павловна.

— Безусловно, учитывая и то, что еще надо расплатиться с хозяйкой за наше «гнездышко».

— Ты хочешь сделать это уже сегодня? — взгрустнула она, никак не желая свыкнуться с мыслью о необходимости оставить милое ей «гнездышко», с которым были связаны незабываемые встречи с горячо любимым ею человеком.

— Нет. Сегодня я лишь предупрежу ее о скором нашем отъезде, а окончательно рассчитаюсь с ней лишь после того, как мы с тобой посетим в последний раз наш флигель.

— Я никогда, Степа, не сомневалась в твоей мудрости! — благодарно улыбнулась Ольга Павловна, страстно прильнув к нему своим податливым телом.

* * *

Степан Петрович, как и обещал, зашел к хозяйке их тайного убежища.

— Должен предупредить вас, мадам, что вскоре буду вынужден окончательно рассчитаться с вами за аренду флигеля.

— Никак уезжаете из Бизерты? — предположила та, вздохнув. — Ведь, как мне известно, русские моряки уже покинули свои корабли.

— Это так, мадам. У вас исключительно точные сведения.

— Чему удивляетесь, месье? — мило улыбнулась та и пояснила: — Ведь мой муж был не последним человеком в Морской префектуре, и кое-какие связи с ней у меня все-таки остались.

Степан Петрович понимающе кивнул головой.

— А я со своей семьей уезжаю в Париж.

— О, Париж! — ностальгически воскликнула хозяйка. — Ведь именно там я и познакомилась с моим Мишелем… Теперь же это для меня несбыточная мечта… Жаль, конечно, что уезжаете, месье. Ведь как вдове, лишь недавно потерявшей мужа, ваши деньги очень помогли мне и моим детям, особенно в первое время после его кончины. Однако, — лукаво улыбнулась она, — я должна отметить ваше постоянство — ведь все эти неполных четыре года вы посещали флигель всегда с одной и той же женщиной…

Степан Петрович рассмеялся, вызвав тем самым недоумение хозяйки.

— Вы очень наблюдательны, мадам! — Та смущенно опустила глаза. — Тем не менее должен разочаровать вас: эта женщина — моя супруга…

— Как так?! — воскликнула та, никак не ожидавшая такой тривиальности от столь видного флотского офицера с изысканными манерами, за которыми явно чувствовалась порода. Но затем ее осенило: — Ваша семья, наверное, живет вон на том большом пароходе? — она показала на «Георгия Победоносца», который был виден отсюда.

— Вы совершенно правы, мадам!

— Тогда все понятно — маленькая каюта, дети…

— Вы очень проницательны!

Та смущенно улыбнулась, а затем поинтересовалась:

— А у вас, месье, сколько детей?

— Двое: сын и дочь.

— А вот у нас с Мишелем — четверо!

Степан Петрович улыбнулся:

— Все дело, наверное, в том, что моя супруга — медицинский работник со стажем.

— У меня, месье, больше нет вопросов, — понимающе улыбнулась та. — Но я бы хотела отметить, что ваша жена — счастливая женщина, — уважительно сказала она, — и к тому же — красивая.

— Вы меня смутили, мадам!

— Вам очень идет смущенный вид, — искренне рассмеялась та. — Это же очень редкое явление в среде флотских офицеров, наверное, всех морских держав мира. Уж поверьте мне, месье…

* * *

Степан Петрович, Ольга Павловна и Ксения стояли на корме пассажирского парохода и вглядывались в очертания удаляющегося города, в котором прошли такие непростые четыре года их жизни.

Прощай, Бизерта! Впереди новая жизнь.

И тоже в изгнании…

«Прощай, Русская эскадра, последний оплот уже несуществующей России, на верность которой присягали мы, флотские офицеры уже ушедшего в прошлое Российского Императорского флота… Мы навсегда останемся верны идеалам нашего Отечества, которому служили верой и правдой…» — шептали губы Степана Петровича.

И Ольга Павловна, чувствуя его состояние, прижалась головой к его плечу: «Пока мы вместе, нам ничто не страшно…» — как заклинание повторяла она слова самого дорогого для нее мужчины, служившие ей путеводной звездой в их непредсказуемом будущем.

Эпилог

Все корабли эскадры, покинутые русскими моряками, были ошвартованы у арсенала Сиди-Абдалла. Начались торги французского правительства за их реализацию.

И лишь старый броненосец «Георгий Победоносец», на котором еще остались некоторые семьи офицеров уже несуществующей эскадры, остался стоять в бухте Каруба.

Еще до признания Францией Советского Союза председатель Совета министров Эррио писал своему представителю в Тунисе о том, что его правительство не может отказать Советской России в требовании вернуть ей военный русский флот, пребывающий в Бизерте в течение четырех лет. Однако вице-адмирал Эксельманс, морской префект, считал неблагоразумным разрешить советским уполномоченным приехать в Бизерту и в связи с этим, не желая участвовать в таком, по его мнению, крайне несправедливом по отношению к русским морякам, доверившимся Франции, мероприятии, попросил отстранить его от должности.

Спустя десять дней он отплыл во Францию, получив «трехмесячный отпуск по состоянию здоровья». Так вице-адмирал по-рыцарски поплатился своей карьерой за уважение к русским собратьям-морякам. Он был и остался человеком чести.

* * *

29 декабря 1924 года в Бизерту прибыла советская комиссия во главе с известным кораблестроителем академиком Крыловым*. В ее состав входил и военно-морской атташе СССР в Лондоне и Париже Беренс*, старший брат командующего Русской эскадрой. В связи с этим командующий эскадрой по рекомендации французского командования во избежание возможных нежелательных эксцессов во время работы советской комиссии временно уехал в город Тунис, и братья так и не встретились.

Перемещения членов комиссии были строго ограничены, так как морской министр потребовал от морского префекта в Бизерте не допустить их встреч с офицерами и матросами Русской эскадры, уже покинувшими ее, или с их семьями, и они, таким образом, находились в Бизерте как бы под домашним арестом.

Роль комиссии сводилась исключительно к техническому осмотру кораблей. Результатом ее работы явился список кораблей Русской эскадры, которые должны были быть переданы Советскому Союзу. В него вошли линейный корабль «Генерал Алексеев», пять нефтяных эскадренных миноносцев типа «Новик» и четыре дизельные подводные лодки. Поскольку не все эти корабли были в технически удовлетворительном состоянии, комиссия потребовала произвести на них необходимые ремонтные работы. Однако Франция эти требования отклонила. Не было принято и предложение Италии, которая была готова оказать свои услуги.

6 января 1925 года советская комиссия покинула Тунис на французском военном корабле, однако переговоры между Францией и Советским Союзом продолжались. Тем временем в Западной Европе поднялась волна протестов против выполнения франко-советской договоренности по передаче кораблей Русской эскадры. Острая дискуссия по этому поводу развернулась и в Лиге Наций. Да и в самой Франции громко заговорили о советской угрозе французским заморским владениям и морским коммуникациям. От имени русской эмиграции с резким протестом выступил и барон Врангель, который напомнил, что в еще в конце 1920 года уступал Русскую эскадру исключительно Франции в залог ее расходов на содержание как личного состава, так и членов их семей.

И враждебная Советам кампания сделала свое дело. Париж согласился передать военные корабли, но лишь при условии, что Москва признает дореволюционные долги России Франции. Это было своего рода ультиматумом, так как вождями большевиков еще ранее было заявлено, что Советская Россия отказывается признавать какие-либо царские долги. Таким образом, Франция уклонилась от выполнения соглашения по флоту и корабли бывшей Русской эскадры так и остались стоять в Бизерте.

Покинутые экипажами, эти корабли как призраки стояли у стенки в Сиди-Абдалла. Целая армада, застывшая в безмолвии и неподвижности. Чуть слышен плеск волн меж их серыми бортами, да раздаются приглушенные шаги туземных часовых в форме с синими воротничками и в красных беретах с болтающимися на них помпонами.

Часть кораблей французы смогли продать другим странам, а остальные пошли на слом. Агония Русской эскадры длилась одиннадцать с лишним лет. Последним пошел на плаху линейный корабль «Генерал Алексеев». Армия молотобойцев не скоро справилась с могучим корпусом этого гиганта, и стук тяжелых молотов еще долго отдавался в сердцах русских моряков, оставшихся в Бизерте…

Однако от корабля остались четыре башни главного калибра с двенадцатью трехсотпятимиллиметровыми орудиями. В 1944 году они обстреливали Ла-Манш из немецкого форта на острове Гернси, когда их установили там после изъятия из арсенала Сиди-Абдалла во время немецкой оккупации Бизерты.

* * *

Незавидной была и судьба экипажей. Часть моряков покинула Бизерту, переехав в Европу, Америку и даже Австралию. Многие же остались в Тунисе.

Беженцы лагерей, куда влились экипажи кораблей прекратившей свое существование Русской эскадры, были в своей основной массе образованными людьми с хорошим знанием иностранных языков. А ведь флотские офицеры вместе с верхушкой гвардейских полков всегда являлись элитой Вооруженных сил Российской империи. Да и матросы их экипажей набирались в первую очередь из квалифицированных городских рабочих.

Поэтому моряки вполне могли рассчитывать на получение какой-либо работы, но та, к их сожалению, не только не всегда отвечала их возможностям, но зачастую не удовлетворяла и в моральном отношении. Тем не менее они соглашались, забывая о самолюбии. Ведь получение постоянной работы напрямую зависело от наличия французского гражданства. Но они не были гражданами Франции, потому что не соглашались на натурализацию, то есть отказ от российского гражданства и приобретение французского. При том что французские власти в Тунисе и приветствовали натурализацию, надеясь за ее счет увеличить численность французской общины по отношению к итальянской. Дело в том, что с приходом в начале 20-х годов к власти Муссолини* в Италии усилились ее притязания на Тунис, длившиеся еще с конца XIX века, и Рим рассчитывал на помощь в этом деле местной итальянской общины. Но русские моряки предпочитали оставаться гражданами России, надеясь на возвращение на родину после падения власти большевиков.

Со временем численность беженцев в лагерях значительно сокращалась, так как трудоспособные мужчины, найдя работу, увозили с собой и свои семьи. Кроме того, молодые семьи беженцев, созданные уже во время проживания в лагерях, как правило, стремились жить вне их пределов. А юноши и девушки зачастую отваживались на поездку в Европу в надежде поступить там в одно из учебных заведений или просто в расчете на удачу. Во всяком случае, к концу 20-х годов в Тунисе осталось 700 русских беженцев, из которых только 149 проживало в Бизерте и ее окрестностях.

Русские беженцы работали на общественных работах, в морском ведомстве — это кому, конечно, повезло, а также в аптеках, в кондитерских, кассирами и счетоводами в различных бюро, трудились землекопами на прокладке подземных магистралей или тянули телеграфные линии через пески Сахары. На местной электростанции тоже было несколько русских. И когда случалось, что гас электрический свет, жители лагерей беженцев неизменно спрашивали: «Опять этот Купреев? Что делает Купреев?», имея в виду бывшего инженера-механика, работавшего начальником смены на электростанции.

И ведь не зря же в шутку говорили: «Если вы увидите палатку на краю дороги или убежище под дубами Айн-Драхама, вам может пригодиться знание языка его обитателя: один шанс на два, что этот землемер или лесник — русский».

В особенно же тяжелом положении оказались высшие и старшие чины бывшей эскадры. Преклонный возраст, пошатнувшееся здоровье, отсутствие гражданских специальностей и, наконец, крушение идеалов, служению которым были отданы лучшие годы их жизни еще со времен Порт-Артура и Цусимы, не позволяли им полноценно и быстро адаптироваться к новым условиям. Так, вице-адмирал Ворожейкин разводил кроликов и коз, а некоторое время был даже кладбищенским рабочим. И уже затем получил место бухгалтера в одном из учреждений общественных работ. Контр-адмирал Беренс, бывший командующий эскадрой, шил из кусочков кожи женские сумочки на продажу, а генерал-майор Завалишин работал сторожем в лицее.

Женщины устраивались прислугой, их с удовольствием брали в гувернантки, а пациенты в больницах неизменно просили именно русских сиделок. Дамы признавались: «Мне не стыдно работать прислугой. Мне будет стыдно, если я сделаю это плохо».

И всех этих людей связывала общая мечта — как можно быстрее вернуться в свое Отечество.

* * *

Словно чудо Божье светится голубыми куполами посреди мусульманской Бизерты миниатюрная, белого камня, церковь Александра Невского. Идея ее создания родилась в 1935 году. На средства, собранные русскими моряками и членами их семей, а также от части доходов русских предпринимателей, создавших компанию по демонтажу кораблей Русской эскадры, в 1937 был заложен, а два года спустя построен храм — скромный и простой, ставший великой памятью Русской эскадре.

Завесой на Царских вратах храма стал сшитый вдовами и женами моряков Андреевский флаг. А иконы и утварь были взяты из корабельных церквей, подсвечниками же служили надраенные по флотскому обычаю до блеска снарядные гильзы. А на мраморной доске, установленной внутри храма, золотом вписаны названия всех 33 кораблей и судов Российского Императорского флота, пришедших в Бизерту в далеком 1920 году.

* * *

И все-таки сбылись чаяния русских людей, волей судеб оказавшихся в изгнании на чужбине, вдали от своего Отечества, большинство из которых так и не дожили до осуществления своей мечты…

Свершились и вещие слова генерала Врангеля, произнесенные им в Константинополе в конце 1920 года:

«Русский орел расправит свои могучие крылья, и взовьется над Русскими моряками бессмертный Андреевский флаг!»

И 26 июля 1992 года Андреевские флаги снова взвились на кораблях возрожденной России, наконец-то освободившейся от большевистского господства.

Примечания

Глава I

Антанта (фр. — сердечное согласие) — военно-политический блок России, Англии и Франции. Создан в качестве противовеса Тройственному союзу (Германия, Австро-Венгрия, Италия); сложился в основном в 1904–1907 годах и завершил размежевание великих держав накануне Первой мировой войны.

Деникин Антон Иванович (1872–1947) — один из руководителей Белого движения, генерал-лейтенант (1916). Окончил Академию Генштаба (1899). Участник Первой мировой войны. С апреля 1918 возглавлял Добровольческую армию, затем являлся главнокомандующим Вооруженными силами Юга России. В 1920 после ряда поражений своих армий добровольно передал командование барону Врангелю и эмигрировал во Францию.

Справка — Считается, что именно Слащева Булгаков взял в качестве прототипа для своего героя Хлудова в своем романе «Бег».

Врангель Петр Николаевич (1878–1928) — один из руководителей Белого движения на Юге России, барон, генерал-лейтенант (1917). Окончил Академию Генштаба (1910). Участник Русско-японской 1904–1905 и Первой мировой войн. В 1918–1919 — в Добровольческой армии и Вооруженных силах Юга России. В 1920 — главком Русской армии в Крыму. С 1920 — белоэмигрант. В 1924–1928 основатель и председатель Русского общевоинского союза.

Кедров Михаил Александрович(1878–1945) — российский военно-морской деятель, вице-адмирал (1920). Окончил 4-й Московский кадетский корпус, Морской корпус (1899), Михайловскую артиллерийскую академию (1907). Участник Русско-японской войны 1904–1905. В чине лейтенанта был флаг-офицером при командующем флотом Тихого океана вице-адмирале С.О. Макарове. Когда Макаров и его штаб 31 марта 1904 погибли на эскадренном броненосце «Петропавловск», подорвавшемся на минах, поставленных японцами на внешнем рейде Порт-Артура, лейтенант Кедров остался жив, так как в это время находился в разведке на миноносце «Боевой». Во время Гражданской войны — командующий Черноморским флотом Вооруженных сил Юга России.

Перекопский перешеек (Перекоп) — соединяет Крымский полуостров с материком. Длина 30 км, ширина 8—23 км.

Сиваш — залив на западе Азовского моря. Отделяет Крымский полуостров от материка. От Азовского моря Сиваш отделен длинной косой Арабатская стрелка, соединяется с морем Геническим проливом. От Черного моря отделен узким Перекопским перешейком. По причине мелководья летом вода в нем сильно прогревается и издает гнилостный запах, из-за чего Сиваш называют Гнилым морем.

Колчак Александр Васильевич (1874–1920) — один из руководителей Белого движения, адмирал (1917). Окончил Морской корпус (1894). Участник Русско-японской 1904–1905 и Первой мировой войн. В 1916–1917 — командующий Черноморским флотом. В 1918–1919 — «Верховный правитель Российского государства» и Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими Вооруженными силами России. После разгрома Красной армией колчаковских войск бежал из Омска в Иркутск, где был арестован и по приговору Иркутского большевистского ревкома расстрелян.

Фонарь Ратьера — сигнальный фонарь, употребляемый для переговоров по азбуке Морзе. Благодаря особому устройству фонаря луч света может быть виден только тому, на кого он направлен, оставаясь невидимым со стороны.

Дыбенко Павел Ефимович (1889–1938) — советский военный деятель, командарм 2-го ранга (1935). С 1911 — матрос БФ. С 1917 — член Гельсингфорского совета и председатель Центробалта. Активно участвовал в подготовке БФ к октябрьскому перевороту в Петрограде. Член Петроградского ВРК. С 26.10.1917 — член коллегии Наркомата по военным и морским делам, затем нарком по морским делам. В Гражданскую войну командовал группой войск на Украине, Крымской армией и дивизиями. С 1922 — командир стрелкового корпуса, с 1928 командовал войсками ряда военных округов. Член РВС СССР. Репрессирован по так называемому «делу военных».

Старший лейтенант — военно-морской чин в Российской империи. Введен после окончания Русско-японской войны в 1909 вместо чина капитан-лейтенанта, отмененного в 1686. Существовал только во флоте. Соответствовал чинам капитана в пехоте, ротмистра в кавалерии, есаула в казачьих войсках и коллежского асессора в гражданской службе.

Машуков Николай Николаевич (1889–1968) — российский военно-морской деятель, контр-адмирал (1920). Окончил Морской корпус (1908). По окончании похода на броненосце «Цесаревич» произведен в мичманы. После окончания Офицерских штурманских курсов и Офицерских артиллерийских курсов в 1914 назначен младшим артиллерийским офицером на линейный корабль «Гангут». В 1917 принят в Михайловскую артиллерийскую академию. После октябрьского переворота 1917 прибыл в Одессу, где в конце 1918 назначается командиром тральщика «Ольга» Добровольческой армии. Провел ряд успешных боевых операций, произведен в старшие лейтенанты, назначен командиром вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий». В июле 1919 назначен исполняющим обязанности директора Севастопольского Морского корпуса с сохранением за ним должности командира вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий». В октябре 1919 произведен в капитаны 2-го ранга. В декабре 1919 назначен командиром 2-го отряда Черноморского флота. В марте 1920 произведен в капитаны 1-го ранга. 17 октября 1920 назначен начальником штаба Черноморского флота. При подготовке эвакуации Российского флота из Крыма был произведен в контр-адмиралы. После прибытия Русской эскадры в Бизерту убыл в Париж вместе с ее командующим вице-адмиралом Кедровым. В 1932 — профессор Технического института, в котором преподавал до 1965.

Герасимов Александр Михайлович (1861–1931) — российский военно-морской деятель, вице-адмирал (1913). Окончил Морское училище (1882), Минные офицерские классы (1883), Михайловскую артиллерийскую академию (1892). На эскадренном броненосце «Победа» участвовал в Русско-японской войне 1904–1905. С 1905 — командир учебных судов «Рига» и «Петр Великий». С 1909 — начальник учебно-артиллерийского отряда Балтийского флота. В 1914 — губернатор Эстляндии, Лифляндии и Курляндии одновременно. После октябрьского переворота 1917 вступил в Добровольческую армию. В 1919 — сначала помощник, затем начальник Морского управления при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. С февраля 1919 по апрель 1920 — командующий Черноморским флотом. С ноября 1920 по май 1925 — директор Морского корпуса в Бизерте.

Гардемарин — воспитанник старшего класса Морского корпуса в дореволюционной России.

Екатеринодар — ныне Краснодар.

Колокола громкого боя — электрический звонок с резким громким звуком, имеющий обычно вид небольшого колокола.

Швартовы — тросы, при помощи которых корабль швартуют, т. е. крепят к пристани, берегу или другому кораблю.

Брашпиль — ручная, паровая или электрическая лебедка для выбирания якоря или швартовов на судне.

Гафель — рангоутное дерево, служащее для подъема и несения на ходу флага.

Грот-мачта — вторая от носа, обычно самая высокая мачта на двух— и трехмачтовых судах.

Гюйс — флаг, поднимаемый только на стоянке на гюйс-штоке на носу боевых кораблей 1-го и 2-го ранга.

Брейд-вымпел — флаг, поднимаемый на грот-мачте командиром соединения кораблей. Имеет вид военно-морского флага, к наружной стороне которого пришита полоса красного, белого или синего цвета с треугольным вырезом — косицами. Цвет косиц зависит от должности командира: брейд-вымпел командира дивизиона — с красными косицами, старшего командира на рейде — с белыми, командира отряда кораблей — с синими.

Морская миля — единица длины, равная одной минуте дуги земного меридиана (1852 м).

Фрунзе Михаил Васильевич (1885–1925) — видный советский, партийный, государственный и военный деятель, полководец Гражданской войны. Учился в Петербургском политехническом институте. Активный участник революции 1905–1907, руководил Иваново-Вознесенской стачкой. В 1910–1915 — на каторге, бежал. Во время октябрьского переворота 1917 возглавлял ВРК в Шуе. В июле 1918 участвовал в ликвидации левоэсеровского мятежа в Москве, разгроме контрреволюционного мятежа в Ярославле. С декабря 1918 командовал 4А, затем Южной группой войск Восточного фронта, Восточным фронтом при разгроме армий Колчака, с августа 1919 — Туркестанским фронтом. С сентября 1920 командовал Южным фронтом, освободившим от белогвардейцев Крым. В 1924–1925 — зам. председателя и председатель РВС СССР, зам. наркома и нарком по военным и морским делам. Под руководством Фрунзе проведена военная реформа 1924–1925 годов. Умер после операции язвы желудка от общего заражения крови (официальное заключение). По другим сведениям — умер от остановки сердца, последовавшей от действия наркотического вещества (хлороформа), непереносимость которого была у Фрунзе.

Глава II

Планширь — самый верхний продольный брусок на ограждениях судна на верхней палубе.

Макаров Степан Осипович (1848–1904) — русский флотоводец, океанограф, полярный исследователь, кораблестроитель, вице-адмирал. Родился в семье прапорщика флота, выслужившегося из солдат. В 1865 окончил морское училище в Николаевске-на-Амуре, в 1869 произведен в мичманы. В 1876 после перевода на Черноморский флот предложил оборудовать пароход «Великий князь Константин» для перевозки минных катеров в районы стоянки кораблей противника с целью их атаки, чем положил начало созданию миноносных кораблей и торпедных катеров. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 осуществил эту идею и провел ряд успешных атак турецких кораблей шестовыми минами, а также впервые использовал самодвижущуюся мину-торпеду Уайтхеда. В 1886–1889, командуя корветом «Витязь», совершил кругосветное плавание. В 90-х годах изобрел бронебойные наконечники (т. н. «наконечники Макарова») к артиллерийским снарядам, значительно увеличив их пробивную силу. В 1894–1896 совершил второе кругосветное путешествие. Выдвинул идею создания мощного ледокола для исследования Арктики и руководил постройкой ледокола «Ермак», совершив на нем два пробных арктических рейса. В 1897 опубликовал капитальный труд «Рассуждения по вопросам морской тактики», в котором изложил основы тактики парового броненосного флота. После начала Русско-японской войны 1904–1905 назначен командующим флотом Тихого океана. Успешно руководил действиями эскадры кораблей при обороне Порт-Артура, но вскоре погиб на эскадренном броненосце «Петропавловск», подорвавшемся на мине.

Бак — носовая часть верхней палубы судна.

Штормтрап — веревочная лестница на судне, спускаемая с его борта.

Фальшборт — продолжение борта выше открытой верхней палубы. Служит перилами, предохраняющими от падения за борт.

Линь — веревка тоньше одного дюйма (25 мм) по окружности.

Бимс — поперечная балка, поддерживающая палубу и составляющая часть поперечного набора судна.

Шноркель (нем. Schnorchel — дыхательная трубка), шнорхель — устройство на подводной лодке для забора воздуха, необходимого для работы двигателя внутреннего сгорания под водой, а также для пополнения запасов воздуха высокого давления и вентиляции отсеков.

Ревель — ныне Таллин.

Ростры — решетчатый (а иногда и сплошной) настил, расположенный выше верхней палубы, предназначенный для размещения шлюпок и хранения запасного рангоута.

Киса — парусиновый мешок для шлюпочного имущества и принадлежностей.

Ялик — небольшая гребная шлюпка, преимущественно двух— или четырехвесельная.

Лисянский Юрий Фёдорович (1773–1837) — российский мореплаватель и исследователь. Капитан первого ранга. Иван Крузенштерн и Юрий Лисянский на шлюпах «Надежда» и «Нева» совершили первую русскую кругосветную экспедицию. Лисянский командовал «Невой» и открыл один из Гавайских островов, названный его именем.

Глава III

Нахимов Павел Степанович (1802–1855) — русский флотоводец, адмирал (1855). Окончил Морской корпус (1818). В 1822–1825 совершил кругосветное плавание на фрегате «Крейсер», вахтенный офицер. В Наваринском морском сражении 1827 командовал батареей на линейном корабле «Азов». В Русско-турецкую войну 1828–1829 — командир корвета «Наварин», с 1829 — фрегата «Паллада», с 1834 — линейного корабля «Силистрия», затем командовал бригадой, дивизией и эскадрой кораблей. В Крымскую войну 1853–1856 командовал эскадрой Черноморского флота, разгромившей турецкую эскадру в Синопском сражении 1853, с февраля 1855 фактически возглавлял героическую оборону Севастополя. Смертельно ранен в бою.

Корнилов Владимир Алексеевич (1806–1854) — герой Севастопольской обороны 1854–1855, вице-адмирал (1852). Окончил Морской корпус (1823). С 1827 служил на линейном корабле, участвовал в Наваринском морском сражении 1827 и в Русско-турецкой войне 1828–1829. С 1834 — командир брига, затем корвета, линейного корабля. С 1849 — начальник штаба, а с 1851 фактически командовал Черноморским флотом. В Крымскую войну в 1854 возглавлял оборону Севастополя. Смертельно ранен на Малаховом кургане.

Лазарев Михаил Петрович (1788–1851) — русский флотоводец и мореплаватель, ученый, исследователь Антарктиды, адмирал (1843). Окончил Морской корпус (1803). Участник русско-шведской (1808–1809) и Отечественной (1812) войн. В 1813–1825 совершил три кругосветных плавания, в том числе в 1819–1821 (командир шлюпа «Мирный») в экспедиции Ф.Ф. Беллинсгаузена, открывшей Антарктиду. С 1826 командир корабля «Азов», одновременно начальник штаба эскадры адмирала Л.П. Гейдена, в составе которой совершил поход в Средиземное море и участвовал в Наваринском морском сражении 1827. В Русско-турецкую войну 1828–1829 руководил блокадой Дарданелл, командовал отрядом кораблей Балтийского флота, в 1823 — начальник штаба Черноморского флота. В 1833–1851 — главный командир Черноморского флота и портов Черного моря, военный губернатор Севастополя и Николаева.

Аванпорт — внешняя часть порта, удобная для якорной стоянки судов, обычно защищенная от волн искусственными ограждениями и приспособленная для погрузки и разгрузки судов.

Моонзундский архипелаг — группа островов в восточной части Балтийского моря у берегов Эстонии. Общая площадь — около 4 тысяч км. В состав архипелага входят четыре крупных острова и около 500 мелких.

Мессина — город в Сицилии. В 1908 году русские моряки первыми пришли на помощь населению Италии, пострадавшему от страшного землетрясения. А выпуску гардемарин Морского корпуса, которые, невзирая на опасности, — землю продолжали содрогать подземные толчки, — спасали живых из-под развалин домов, было присвоено императором России Николаем II наименование Мессинского.

Шноркель — устройство в виде двойной трубы (для подачи воздуха и выпуска отработанных газов), обеспечивающее работу дизелей подводной лодки, когда она идет на небольшой глубине, и верхняя часть которого выходит на поверхность моря.

Глава IV

Банка — сиденье (скамейка) для гребцов на шлюпках.

Беренс Михаил Андреевич (1879–1943) — военно-морской деятель, контр-адмирал (1920). Окончил Морской корпус (1898), Временный штурманский офицерский класс (1904). Во время Русско-японской войны 1904–1905 командовал миноносцем «Бойкий», на котором в декабре 1904 прорвался из осажденного Порт-Артура. С 1906 на Балтийском флоте: старший офицер крейсера «Диана», командир эскадренных миноносцев «Легкий», «Туркменец-Ставропольский», «Победитель», «Новик», командир линейного корабля «Петропавловск». В 1917 назначен начальником штаба минной обороны Балтийского моря. Во время Гражданской войны участвовал в Белом движении, командуя кораблями на Черноморском флоте. В 1920–1924 командующий Русской эскадрой в Бизерте.

Сочельник — канун церковных праздников Рождества и Крещения.

Аналой — высокий столик с покатым верхом, на который в церкви кладут иконы, книги.

Гауптвахта (от нем. Hauptwache, буквально: главный караул) — первоначально так назывался главный караул, позже в Русской армии — караульный дом, то есть место для размещения караула.

Кабельтов — морская мера длины, равная 0,1 морской мили, или 185,2 м.

Капонир — каменная сводчатая постройка в сухом рву крепости для продольного обстреливания рва при отражении штурма.

Глава V

Флаг-офицер — должностное лицо офицерского состава в русском ВМФ, подчиняющееся флагману или флаг-капитану (начальнику штаба флагмана) и выполняющее их распоряжения по управлению кораблями.

Сурик — красно-оранжевая или красно-коричневая краска.

Узел — мера скорости, равная количеству морских миль, проходимых судном в час.

Керенки — народное название денежных купюр, номинированных в золотых российских рублях, но не имевших реального золотого обеспечения. Выпускались Временным правительством России в 1917 году. Название «керенки» стало нарицательным для презрительного обозначения обесценившихся, никому не нужных денежных знаков. Получили название по имени последнего председателя Временного правительства А.Ф. Керенского.

Справка — После начала войны с Германией в 1914 году Санкт-Петербург, как имевший в своем названии германские корни, был переименован в Петроград.

Гельсингфорс — ныне Хельсинки.

Центробалт — Центральный комитет Балтийского флота (ЦКБФ, Центробалт) — коллегиальный орган матросских масс, созданный для координации деятельности флотских комитетов. После упразднения должности командующего Балтийским флотом в декабре 1917 вся реальная власть на флоте перешла к созданному 28–30 апреля 1917 Центробалту.

Партикулярный — штатский, невоенный.

Нувориш — человек, неожиданно разбогатевший, богач-выскочка.

Кают-компания — общее помещение на судне (для командного состава), в котором собираются для обеда, отдыха, занятий, совещаний и т. п.

Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) — советский военачальник, Маршал Советского Союза (1935). В Советской армии с 1918. Окончил Александровское военное училище (1914). Участник Первой мировой войны в качестве младшего офицера (помощника командира роты). Поручик гвардии. Был в плену, бежал и в октябре 1917 вернулся в Россию. В Гражданскую войну — комиссар обороны Московского района, командующий 1А, помощник командующего Южным фронтом, командующий 8А и 5А, в 1920–1921 — Кавказским, Западным фронтами, 7А при подавлении Кронштадтского мятежа, войсками Тамбовского района при ликвидации восстания Антонова. После войны начальник Военной академии РККА, в 1922–1924 — командующий Западным фронтом, затем помощник и заместитель начальника, а в 1925–1928 — начальник штаба РККА. С 1928 — командующий войсками Ленинградского военного округа. С 1931 — заместитель наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета СССР, начальник вооружений РККА, заместитель, с 1936—1-й заместитель наркома обороны и начальник боевой подготовки. В 1937 назначен командующим Приволжским военным округом. Репрессирован в 1937 году по так называемому «делу военных».

Пилсудский Юзеф (1867–1935) — политический и военный деятель Польши, маршал Войска польского. В Первую мировую войну командовал польским легионом, сражавшимся на стороне Австро-Венгрии. В 1918–1922 — «начальник (диктатор) государства». В 1920 вел боевые действия против Советской России, закончившиеся поражением Западного фронта под командованием Тухачевского. С 1926 — военный министр и генеральный инспектор вооруженных сил. В 1926–1928 и в 1930 — премьер-министр Польши.

Глава VI

Марс — площадка на верху мачты, служащая для наблюдения над горизонтом, а на парусных судах, кроме того, — для работ по управлению парусами.

Бестужевские женские курсы — одно из первых женских высших учебных заведений в России (1878–1918) с систематическим, университетским характером преподавания. Находились в Санкт-Петербурге. Готовили преподавателей по различным специальностям. Неофициально курсы получили название Бестужевских — по фамилии учредителя и первого директора, профессора К.Н. Бестужева-Рюмина.

Глазет — парча с ткаными золотыми или серебряными узорами.

Глава VII

Столбовой дворянин — дворянин старинного рода.

Глава VIII

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) — революционер, по происхождению польский дворянин, советский государственный деятель, глава ряда наркоматов, основатель и руководитель органа контрразведки — ВЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем). Умер от сердечного приступа.

Троцкий (наст. фам. Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) — российский политический деятель. Принадлежал к наиболее радикальному крылу в Российской социал-демократической рабочей партии. В 1908–1912 — редактор газеты «Правда». В 1917 — председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, один из руководителей октябрьского переворота большевиков. В 1917–1918 — нарком по иностранным делам; в 1918–1925 — нарком по военным делам, председатель Реввоенсовета Республики; один из создателей Красной армии, лично руководил ее действиями на многих фронтах Гражданской войны, широко использовал репрессии. Острая борьба Троцкого с И.В. Сталиным за лидерство закончилась поражением Троцкого — в 1924 взгляды Троцкого (т. н. троцкизм) объявлены «мелкобуржуазным уклоном» в РКП(б). В 1927 исключен из партии, выслан в Алма-Ату, в 1929 — за границу. Подверг резкой критике сталинский режим как бюрократическое перерождение пролетарской власти. Убит в Мексике агентом НКВД испанцем Р. Меркадером.

Ревизор — лицо офицерского состава в русском флоте; ведал хозяйством корабля.

Кингстон — большой забортный клапан в днище корабля, предназначенный для приема воды с целью затопления корабля.

Версальская мирная конференция (1919–1920) — международная конференция, созванная державами-победительницами для выработки и подписания мирных договоров с государствами, побежденными в Первой мировой войне.

Восстание Антонова (Тамбовское восстание) 1920–1921 — одно из самых крупных во время Гражданской войны в России народных восстаний против власти Советов, произошедшее в Тамбовской губернии. Называется иногда «антоновщиной» по фамилии одного из руководителей восстания, начальника штаба 2-й повстанческой армии, члена партии эсеров Александра Антонова, которому часто приписывают руководящую в восстании роль. Главой же восстания был Петр Токмаков, являвшийся командующим Объединенной партизанской армией и председателем Совета трудового крестьянства. Подавлено под руководством Тухачевского. Первый в истории случай применения властью против восставшего населения химического оружия.

Секрет Полишинеля — секрет, который давно всем известен.

Ют — кормовая часть верхней палубы корабля.

Эпилог

Крылов Алексей Николаевич (1863–1945) — кораблестроитель, механик и математик, академик Петербургской академии наук (1916). Окончил Морскую академию (1890). Почти 50 лет (с 1890) преподавал в вузах. С 1900 — заведующий опытовым бассейном для испытания моделей судов, главный инспектор кораблестроения, председатель Морского технического комитета, участвовал в проектировании и постройке первых русских линкоров. В 1919–1920 — начальник Морской академии. С 1927 руководил Физико-математическим институтом АН СССР. Труды по теории корабля, теории магнитных и гироскопических компасов, артиллерии, механике, математике. Создал ряд корабельных и артиллерийских приборов. Государственная премия СССР (1941).

Беренс Евгений Андреевич (1876–1928) — военно-морской деятель, капитан 1-го ранга. Окончил Морской корпус (1895). В Русско-японскую войну 1904–1905 — штурман на крейсере «Варяг», участвовал в морском бою у Чемульпо. В 1917 — начальник отдела Морского генштаба. После октябрьского переворота перешел на сторону большевиков, в 1917–1919 — начальник Морского генштаба, в 1919–1920 — командующий Морскими силами Советской России, с 1920 состоял для особо важных поручений Реввоенсовета, с 1924 — военно-морской атташе СССР в Англии и Франции.

Муссолини Бенито (1883–1945) — основоположник итальянского фашизма, глава итальянского правительства с 1922 по 1943 и марионеточного правительства республики Сало (Итальянской социальной республики на севере Италии) с 1943 по 1945 г. Родился в деревне Довиа в семье кузнеца. В 1912–1914 — редактор социалистической газеты «Аванти». Участник Первой мировой войны — младший сержант. В 1919 образовал фашистский Союз борьбы, а в 1922 организовал поход на Рим, после чего пришел к власти. К 1926 уничтожил остатки оппозиции, создав фашистский трибунал. 1933 — агрессия против Эфиопии. 1936 — организация фашистского мятежа в республиканской Испании. После 1936 его официальным титулом стал «Его Превосходительство Бенито Муссолини, глава правительства, Дуче фашизма и основатель империи». В 1938 — участник Мюнхенского сговора. В 1943 арестован королем, но был освобожден немецким спецназом, формирует новое правительство в Ломбардии. В апреле 1945 захвачен итальянскими партизанами, расстрелян и с позором повешен за ноги в Милане.

Примечания

1

Слова, помеченные звездочкой, см. в Примечаниях

Content

Юрий Шестёра
Бизерта

Глава I Прощай, Севастополь!

Глава II Константинополь

Глава III Переход в Бизерту

Глава IV Последний причал

Глава V Нежданный визит

Глава VI Будни эскадры

Глава VII Сокращение эскадры

Глава VIII Неизбежный финал

Эпилог

Примечания

Примечания