Юрий Шестера

Холод южных морей

Глава 1. В дальний путь

В 6 часов утра 4 июля 1819 года шлюп «Восток» при свежем норд-осте снялся с якоря и вступил под паруса. Кронштадтский рейд с провожающими родных и близких в дальний и опасный путь к неведомым южным полярным землям остался позади. Проходя бастионы Средней и Купеческой гаваней, они видели толпы народа, который приветствовал их взмахами шляп и криками «ура!». Матросы, поставленные вдоль борта, ответили им пятикратным протяжным «ура!». Шлюп отсалютовал крепости пушечными выстрелами и прибавил парусов. Бастионы окутались пороховым дымом и громом ответного салюта приветствовали отважных мореплавателей. Шлюп «Мирный» тоже снялся с якоря и следовал за своим флагманом.

Андрей Петрович, стоя на мостике рядом с Фаддеем Фаддеевичем, уже во второй раз надолго покидал Кронштадт, но только с той лишь разницей, что друг его был уже не юным мичманом, а капитаном шлюпа и начальником Антарктической экспедиции, а он — его ближайшим помощником. А это были две большие разницы.

Вслед за ними покинула Кронштадт и другая экспедиция, возглавляемая капитан-лейтенантом Васильевым, направлявшаяся в Арктику через Берингов пролив для отыскания северо-западного прохода из Тихого океана в Атлантический.

* * *

После окончания поминок по батюшке они сидели в комнате Андрюши, и Фаддей выжидательно смотрел на своего друга.

— До выхода экспедиции в кругосветное плавание остались считанные дни, — напомнил он, — и времени на раздумья больше не остается. Меня самого очень поздно назначили начальником экспедиции и капитаном «Востока», на котором я поднял свой брейд-вымпел, когда офицерские штаты его были уже укомплектованы. Мне лишь с большим трудом удалось назначить на должность старшего офицера шлюпа «Восток» капитан-лейтенанта Завадовского, моего помощника с фрегата «Флора», которым я командовал на Черном море. Теперь вся надежда на тебя.

— Почему же так получилось? — искренне удивился Андрей Петрович. — Ведь такие назначения, как мне известно, производились заблаговременно, иногда за несколько лет до начала экспедиции. Так было и с Берингом, и с Крузенштерном.

— Ты абсолютно прав. Но, во-первых, с организацией этой экспедиции очень торопились, чтобы успеть обогнать англичан и французов, которые вроде бы как проснулись от гипнотического сна, в котором в течение полувека находились под воздействием авторитетных заявлений капитана Кука, сделанных им после неудачных попыток открытия южных полярных земель. Ведь не зря же Иван Федорович Крузенштерн в записке морскому министру маркизу де-Траверсе[1] уже 31 марта, то есть мене двух месяцев тому назад, писал полные тревоги следующие слова. Подожди, сейчас попробую по памяти восстановить их в точности, ибо они, наверное, навсегда запали в мою душу. А это важно, кроме всего прочего, и для тебя. «…Славу такого предприятия не должны мы допускать отнять у нас; она в продолжении краткого времени достанется непременно в удел англичанам или французам». По-моему, именно так.

Во-вторых, вроде бы начальником Антарктической экспедиции намеревался стать и сам Крузенштерн, который, кстати, одним из первых выдвинул саму идею ее организации. Но у него не заладилось что-то со зрением, и поэтому он рекомендовал на эту должность меня, так как Головнин, которому он отдавал предпочтение, в это время был в кругосветном плавании в Русскую Америку, — при этих словах Андрей Петрович недобро усмехнулся. — Однако было принято решение назначить начальником экспедиции капитан-командора Ратманова, который, как ты помнишь, был старшим офицером шлюпа «Надежда» у Крузенштерна во время нашего первого кругосветного плавания. Но незадолго перед этим тот, командуя кораблем, при возвращении из Испании потерпел во время бури кораблекрушение у мыса Скагена и находился на излечении в Копенгагене. Поэтому Ратманов вместо себя рекомендовал на эту должность меня, что совпадало и с мнением Крузенштерна. Вот так в самый последний момент назначенным на должности начальника экспедиции и капитана «Востока» стал я, будучи до этого резервным кандидатом.

— Надо же, как все чуднó закрутилось, — покачал головой Андрей Петрович и задумался.

Гробницу для батюшки в фамильном склепе он уже заказал, но времени для объезда всех имений с инспекцией, как он обещал батюшке после его кончины, явно не хватало, и это мероприятие в случае его согласия на участие в экспедиции откладывалось как минимум на целых два долгих года. Андрей Петрович переменил положение своего тела в кресле и тяжко вздохнул — не в его правилах было нарушать данное обещание, да еще перед отцом на его смертном одре. Хотя, с другой стороны, он его и не нарушал, а только откладывал исполнение. В то же время упустить возможность участия в столь необычном кругосветном плавании в южные высокие широты было явно неразумно. В другое время он бы принял сделанное ему подобное предложение, не задумываясь ни на минуту. Он бы это почел за счастье, свалившееся с небес. Это, конечно, так. Но ведь, само собой, надо было и оказать дружескую помощь Фаддею, который в ней, как он чувствовал, очень нуждался. И взглянул на друга, напряженно ждавшего его решения.

— Мы успеем хотя бы отметить девять дней после кончины батюшки? — несколько рассеянно, но в то же время с явной тревогой в голосе спросил Андрей Петрович.

— Должны успеть, — облегченно вздохнул Фаддей Фаддеевич, откинувшись на спинку кресла. — В крайнем случае я обещаю задержать отплытие шлюпов под каким-либо благовидным предлогом.

— Тогда плывем вместе, Фаддей.

— Спасибо, Андрюша.

И друзья крепко обнялись.

* * *

Прибыв на «Восток», Андрей Петрович был приятно поражен размерами и изысканностью отделки адмиральской каюты, выделенной Фаддеем Фаддеевичем в его распоряжение. Она была очень похожа на каюту, которую занимал камергер Резанов на «Надежде» во время их плавания на Дальний Восток. Но ту он видел только однажды во время аудиенции у камергера перед приходом в Петропавловскую гавань после визита в Японию и, будучи полностью поглощенным волновавшими его проблемами, не особо обращал внимания на ее убранство. Теперь же эта каюта стала его жилищем минимум на два года, и он с интересом осмотрел ее.

Большие окна, занавешенные тяжелыми шторами, вместо иллюминаторов; между ними — трюмо с изящной отделкой; огромный двухтумбовый письменный стол со стоящими на его полированной поверхности позолоченным канделябром на пять свечей, вычурной чернильницей с крышкой, хрустальным стаканчиком с пучком остро заточенных гусиных перьев и серебряным звонком для вызова вестового; кресло добротной работы, обитое мягкой кожей; перед письменным столом — изящный столик с двумя мягкими стульями по его бокам для посетителей; большой книжный шкаф и полки для книг над ним.

За перегородкой что-то вроде алькова с широкой деревянной кроватью под балдахином. У ее изголовья тумбочка, а напротив — умывальник с зеркалом и полочкой для туалетных принадлежностей. Справа у переборки — двухстворчатый платяной шкаф.

Весь пол каюты покрыт дорогими ворсистыми коврами, похоже, персидской работы.

Уютно и рационально.

— Ну и как тебе показалась твоя скромная обитель, Андрюша? — улыбнулся Фаддей Фаддеевич, с интересом наблюдая за Андреем Петровичем, осматривающим каюту.

— Это не келья, которые были у нас с тобой на «Надежде», а апартаменты, которые мне и не снились! Большое спасибо, Фаддей, за царский подарок…

— А что? По-моему, вполне подходящие условия для работы и отдыха ученого и литератора. Не так ли? — как бы вскользь заметил капитан шлюпа. — Но это только один мой подарок для тебя, — загадочно произнес он и коротко позвонил в колокольчик.

И тут же у входа в каюту бесшумно вырос стройный голубоглазый матрос с русыми волосами. «Ну, прямо-таки истинный русский молодец из сказок!» — восхитился про себя Андрей Петрович.

— Вот ваш вестовой, Андрей Петрович, — представил того Фаддей Фаддеевич, еле сдерживая прямо-таки бившую из него радость за друга.

— И как же тебя зовут, добрый молодец? — заинтересованно спросил Андрей Петрович.

— Матвеем, ваше высокоблагородие! — четко ответил вестовой.

Друзья переглянулись. «А как же еще мог он титуловать меня? Ведь вестовой уже, конечно, знал, что я заместитель начальника экспедиции по ученой части, да к тому же еще занимаю и адмиральскую каюту. Но в то же время он не мог знать, что после утверждения меня в этой должности по ходатайству Академии наук мне был пожалован статский чин коллежского асессора, соответствующий штаб-офицерскому чину. Так что ход его мыслей совершенно оправдан. Примерно так же мыслит, наверное, и Фаддей», — рассудил он.

— Обращайся ко мне «Андрей Петрович».

— Есть, ваше высокоблагородие! — автоматически ответил Матвей.

Друзья уже откровенно рассмеялись, окончательно приведя вестового в смущение.

— Есть обращаться к вам «Андрей Петрович»! — поправился тот, опасливо поглядывая на капитана.

— Молодец, Матвей! Справился с трудной задачей, — похвалил вестового Фаддей Фаддеевич, улыбаясь.

— Рад стараться!

— А теперь ступай и принеси вместе с Макаром кресло из моей каюты, — распорядился капитан.

— Есть! — вестовой четко повернулся через левое плечо и мгновенно исчез за дверью.

— Вот этот Матвей и есть мой второй подарок тебе, Андрюша, — продолжил Фаддей Фаддеевич, усевшись в принесенное вестовыми кресло. — Он был вестовым в кают-компании фрегата «Флора», которым я командовал на Черном море. Исполнительный, толковый малый, одним словом, не быдло. В свое время был в прислугах у графа Шереметева в его имении под Москвой, в Останкине. Но был отдан им в рекруты за «шалости» с крепостными актрисами его театра. Строгий, видать, мужик, его сиятельство! Когда же я был назначен начальником экспедиции и перебирался в Кронштадт, то, естественно, прихватил и своего вестового с фрегата, а заодно, думая о тебе, перевел с «Флоры» на «Восток» и Матвея. Ведь роль вестового имеет для офицера большое значение, а тем более в дальнем плавании. Он обеспечивает ему прочный тыл, и при том ежедневно, ежечасно. Матвей же тебе будет не только отличным слугой, но и добрым помощником в твоих научных и литературных делах. Грамотен, начитан, разбирается в музыке. Только особо не балуй его, ибо люди подобного рода из низов быстро привыкают к различным, пусть даже небольшим поблажкам.

— Еще раз большое спасибо, Фаддей, за заботу обо мне! Однако далеко же ты смотрел, вроде как бы невзначай сватая меня в свою экспедицию.

— Действительно, сватая, как ты выражаешься, тебя, я думал не только о твоем благополучии. Ведь, как ты знаешь, меня назначили на экспедицию в самый последний момент, когда ее штаты были уже полностью укомплектованы. А за каждой кандидатурой, как ты догадываешься, стояли высокие и могущественные фамилии. Слава Богу, что мне удалось протащить на должность старшего офицера «Востока» Ивана Ивановича Завадовского. Но это, так сказать, в интересах службы. А вот посоветоваться в сложной ситуации, а то и поплакаться в жилетку в случае необходимости, извините меня, не с кем и некому. Так что твое участие в экспедиции было моей голубой мечтой, в силу чего я готов был перегрызть глотку каждому, кто посмел бы посягнуть на твою должность, придуманную и «пробитую» через Академию наук лично мною и лично для тебя. Поэтому извини меня и, если можешь, прости за мою настойчивость, я бы даже сказал, настырность в этом вопросе.

Андрей Петрович не смог выдержать умоляющего взгляда Фаддея Фаддеевича, устремленного на него.

— Извинять мне тебя, а тем более прощать, не за что. Давай лучше, дорогой Фаддей, радоваться тому, что все так удачно сложилось, и мы снова вместе в дальнем плавании. Дай Бог, чтобы нам повезло, и мы, несмотря ни на что, открыли бы Южный материк, — мечтательно произнес Андрей Петрович. — Если таковой существует на самом деле, — уже осторожно уточнил он.

Взгляд Фаддея Фаддеевича просветлел.

— Мы найдем этот материк, Андрюша, обязательно найдем. И он есть. Непременно есть. Ведь не могут же две полярные области Земли быть похожими друг на друга, как близнецы-братья! Ты вселяешь в меня уверенность, которой иногда не хватает. Ты — мой талисман! — мистически произнес он, глядя на Андрея Петровича широко открытыми глазами.

Тот рассмеялся.

— Ты чего это?! — недоуменно спросил капитан.

— То же самое мне говорил Иван Александрович Кусков, личный друг Баранова и правитель селения и крепости Росс в Калифорнии и, самое главное, почти теми же словами. Но самое удивительное, что он был прав — все, что мы начинали и делали вместе, заканчивалось вполне успешно.

— Вот видишь! И я же о том… Кстати, у меня есть официальные документы, которые тебе будет полезно не только прочитать, но и изучить их. Подожди, сейчас принесу, — заспешил он.

— Ты что, не можешь приказать сделать это вестовому? — искренне удивился Андрей Петрович.

— Ни в коем случае! О них, об этих документах, не имеют понятия даже господа офицеры. Их содержание известно лишь мне и Михаилу Петровичу Лазареву. Ты будешь третьим, и не столько по дружбе, сколько по должности, — уже полуофициально изрек начальник экспедиции.

Через некоторое время Фаддей Фаддеевич вернулся с темно-синей тесненной золотом папкой в руках.

— Здесь четыре документа: Инструкция морского министра, подписанная государем, Инструкция государственной Адмиралтейств-коллегии, Инструкция государственного Адмиралтейского департамента и вторая Инструкция от морского министра. Прочитай их и изучи, если сочтешь нужным, а потом мы их обсудим вместе. Кстати, верхний левый ящик твоего письменного стола с замком. Рекомендую конфиденциальные документы хранить в нем, а ключ от него всегда иметь при себе, — и он ловко извлек из карманчика мундира ключик, прикрепленный к незатейливому брелку.

— Спасибо, Фаддей, я обязательно воспользуюсь твоим советом, если ты к тому же одолжишь мне, исключительно по бедности, еще и брелок, — улыбнулся Андрей Петрович.

— Одолжу, и с превеликим удовольствием. Я предусмотрел и это, — и он таким же изящным движением извлек из того же кармашка еще один брелок. — Пользуйся моей добротой, сударь, пока я жив!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — трижды сплюнул через плечо Андрей Петрович. — Ну и шутки у тебя, капитан второго ранга! — поморщился он. — И это после недавних похорон моего батюшки…

— Извини, Андрюша, как-то не подумал… — искренне огорчился Фаддей Фаддеевич. — Но ты же ведь прекрасно знаешь, что я всегда готов выполнить любую твою просьбу!

— Знаю, если уж ты в свое время согласился доставить из Петропавловска в Петербург «горячо любимого» тобой попугая, — рассмеялся Андрей Петрович, отходя от недавней мимолетной обиды. — В таком случае ты должен выполнить еще одну мою просьбу.

— Любую, дружище, любую, — Фаддей Фаддеевич радовался перемене в настроении друга.

Андрей Петрович внимательно взглянул в его глаза и уже вполне серьезно, отбросив шутливый тон, продолжил:

— В соответствии со штатным расписанием экспедиции ты являешься моим непосредственным начальником. Я понимаю и принимаю это. Но я бы очень хотел и был бы чрезвычайно рад, если бы в отношениях между нами сохранился тот дух товарищества, который сложился еще в те времена, когда мы оба были лишь вахтенными офицерами на «Надежде». Я думаю, что это было бы на благо успеху нашего общего дела.

Фаддей Фаддеевич ошалело глянул на него:

— Ты, случайно, не тронулся умом-то?!.. Стал бы я правдами и неправдами «выбивать» тебе должность и сватать тебя в экспедицию только ради того, чтобы иметь возможность покомандовать тобой, теша свое самолюбие?! Дурак ты, Андрюша, да и только! И других слов подобрать я просто не могу…

Видя неожиданный взрыв эмоций у друга, Андрей Петрович попытался уточнить свою позицию в этом щекотливом вопросе их взаимоотношений.

— Я просто хотел оговорить форму наших отношений в новых условиях в самом начале длительного плавания, чтобы потом, не дай бог, не было никаких накладок. Только и всего, — извиняющимся тоном пояснил Андрей Петрович, уже жалея о затеянном им разговоре.

— Рациональный ты человек. Рациональный и не интересный. Все бы тебе разложить по полочкам, все бы оговорить… Одним словом, ученый, черт бы тебя побрал! А жизнь-то сложнее, и всякое бывает… — и безнадежно махнул рукой.

Андрей Петрович тоскливо смотрел в окно на крикливых чаек, кружащихся над рейдом, переживая за раздосадованного друга, который, глядя в одну точку, думал свою невеселую думу. Но вот капитан встряхнул головой, как бы отбрасывая прочь мучившие его мысли, и, посмотрев на смущенного друга твердым взглядом, почти торжественно произнес:

— Обещаю тебе, что никогда, ни при каких обстоятельствах не изменю нашим дружеским отношениям! А если что-либо подобное и случится, не жалей меня, а двинь мне в мою, грубо говоря, рожу! Я не обижусь…

— До этого, я надеюсь, дело не дойдет, — облегченно вымолвил Андрей Петрович, понимая, что кризис в их отношениях миновал.

Фаддей Фаддеевич внимательно и как бы со стороны посмотрел на него.

— А дурак ты все-таки, Андрюша, и дурак не малый! — воскликнул он и уже расслабленно рассмеялся, обхватив друга своими ручищами.

Оба, как дети, радовались восстановлению отношений между ними, улыбаясь и похлопывая друг друга по плечам.

— Ну ладно, — спохватился капитан, — вы тут обживайте каюту с Матвеем, а я пошел — дел по горло, — уже деловым тоном на ходу сказал он. Однако перед выходом из каюты приостановился. — Как-нибудь заскочу к тебе, чтобы обсудить содержание документов. Это очень важно.

* * *

Андрей Петрович вызвал вестового.

— Давай-ка, Матвей, разберем мои вещи. Вон там упакованы мои платья и белье. Развесь и разложи все аккуратненько в платяном шкафу, а я тем временем займусь рукописями.

Матвей споро, привычными движениями развешивал барские вещи, а когда наткнулся на новенький, совсем недавно пошитый с учетом изменений в военной форме за последние годы мундир поручика лейб-гвардии Преображенского полка, то с уважением покосился на своего нового хозяина. Он в свое время вдоволь насмотрелся на подобные мундиры в имении графа Шереметева и знал им истинную цену. «Выходит, барин не только ученый, но и гвардейский офицер! А это совсем другое дело…» — размышлял он, выполняя порученную ему работу.

— Не знаю, что и делать с этой уймой бумаг? — растерянно произнес Андрей Петрович, глядя на их стопки, занимавшие не только весь письменный стол, но и столик перед ним. — Куда же их разместить?..

— Может быть, уложить их в моей каморке? — неуверенно спросил вестовой.

— Да у тебя там и так повернуться негде, — скептически оценил его предложение Андрей Петрович. — Давай-ка лучше, Матвей, воспользуемся старым дедовским способом и засунем все это богатство под кровать, благо, что она широкая. Я рассортировал стопки по годам, а ты аккуратно перевяжи их бечевками и размести под кроватью так, чтобы стопки, начиная с 1803 года, были с краю. С них-то я и начну обработку всех материалов. А вот эти кипы с чистой писчей бумагой размести отдельно — их-то и надо будет еще исписать, — задумчиво произнес он и вдруг, к своему удивлению, заметил в глазах Матвея то ли затаенную зависть, то ли ревность.

«Да ты, брат, похоже, человек-то творческой натуры… Значит, прав был Фаддей, рекомендуя тебя мне в вестовые. Это хорошо. Может быть, и впрямь со временем станешь мне помощником, чем-то вроде личного секретаря», — с надеждой подумал Андрей Петрович.

Когда же Матвей стал любовно расставлять в книжном шкафу и на полках книги в дорогих переплетах, то не выдержал, и, собравшись с духом, неуверенно спросил:

— А можно будет мне, Андрей Петрович, с вашего разрешения брать некоторые книги из вашей библиотеки, чтобы почитать их в свободное время?

— Конечно, можно. Но только не в ущерб служебным обязанностям, — с хитрецой улыбнулся тот.

Лицо вестового вспыхнуло.

— Как можно, Андрей Петрович?! — обеспокоенно воскликнул он. — Ваши бытовые дела всегда будут в полном порядке, в этом можете никак не сомневаться!

— А мои творческие дела? — в тон ему спросил тот.

Матвей сразу же потупился.

— Это как прикажете, Андрей Петрович… — недоверчиво, но с тайной надеждой, как на несбыточную мечту, ответил вестовой.

* * *

Андрей Петрович отослал вестового и сел за изучение документов, переданных ему Фаддеем Фаддеевичем. Быстро пробежав их глазами, он вернулся к Инструкции, подписанной императором, в которой в сжатой форме была сформулирована основная задача экспедиции:

«…Его Императорское Величество, вверив первую дивизию, назначенную для открытий, капитану 2-го ранга Беллинсгаузену, соизволил изъявить высочайшую волю касательно общего плана сей кампании нижеследующим:

Отправясь с Кронштадского рейда, до прибытия в Бразилию, он должен будет останавливаться в Англии и Тенерифе.

Коль скоро наступит удобное время в сем году, он отправится для обозрения острова Георгия, находящегося под 55 градусом южной широты, а оттуда к Земле Сандвичевой и, обошед ее с восточной стороны, спустится к югу и будет продолжать свои изыскания до отдаленнейшей широты, какой он только может достигнуть; употребить всевозможное старание и величайшее усилие для достижения сколь можно ближе к полюсу, отыскивая неизвестные земли, и не оставит сего предприятия иначе, как при непреодолимых препятствиях.

Ежели под первыми меридианами, под коими он спустится к югу, усилия его останутся бесплодными, то он должен возобновить свои покушения под другими, и не выпуская ни на минуту из виду главную и важную цель, для коей он отправлен будет, повторяя сии покушения ежечасно как для открытия Земель, так и для приближения к Южному полюсу…»

Еще и еще раз прочитав содержание инструкции, Андрей Петрович задумался.

«Фаддей, конечно, будет всеми силами пробиваться сквозь льды на юг, к полюсу, чтобы выполнить предписание государя. При этом будет, зная его характер, рисковать и не раз, и не два, ставя тем самым под угрозу гибели саму экспедицию. Это может в конце концов привести к конфликту с Лазаревым, мореплавателем, вне всякого сомнения, опытным и в меру осторожным и осмотрительным, много повидавшим на своем веку, несмотря на довольно молодые годы. А за плечами Фаддея только неуемная отвага и одно кругосветное плавание на «Надежде», да и то только в качестве вахтенного офицера, хотя Крузенштерн и выделял его среди остальных офицеров. Командование же фрегатом можно частично исключить из его мореплавательского стажа, так как Черное море — это лужа по сравнению с Мировым океаном. Вот здесь-то и могут сыграть положительное значение мои дружеские отношения с Фаддеем в качестве своего рода противовеса его беспримерной и бескомпромиссной неустрашимости. И какой же я все-таки молодец, что вызвал его на трудный для обоих разговор по поводу выяснения наших отношений! — похвалил он себя. — Зато, несмотря на возникшие при этом разговоре трения, теперь у меня руки развязаны…»

Затем взял в руки вторую Инструкцию от морского министра, содержащую подробные руководства по ученой и художественной части, касающиеся его непосредственной деятельности. Однако мысли его по-прежнему витали вокруг главной задачи экспедиции по отысканию земли у Южного полюса. Он откинулся на спинку кресла, продолжая свои размышления.

«Какие же признаки могут свидетельствовать о наличии земли значительных размеров, если судно находится от нее в нескольких десятках миль, отделенное сплошными ледяными полями? Ведь ответ на этот вопрос в конечном счете и должен определить успех экспедиции».

Но ответа не было, и Андрей Петрович углубился в изучение литературы по гляциологии[2], описаниям ледяного панциря Гренландии и льдов Северного Ледовитого океана, которую успел приобрести в книжных лавках Петербурга сразу же после того, как стало очевидным его участие в экспедиции. Слава Богу, времени для этого было более, чем предостаточно, — до Антарктики было еще очень и очень далеко…

* * *

И уже гораздо позже, при подходе к датским проливам, ситуация с этим вопросом более или менее прояснилась. Во всяком случае, Андрей Петрович пришел к выводу, что по крайней мере два признака могут быть использованы для определения относительной близости земли больших размеров в ледовых условиях высоких южных широт.

В первую очередь это касается айсбергов, что объясняется природой их происхождения. Дело в том, что они являются огромными обломками ледяного панциря, медленно сползающего с суши в океан. Постепенно нависая над прибрежными глубинами, край панциря толщиной в несколько сотен футов (около ста или более метров) под действием силы тяжести обламывается и уходит под воду, а затем всплывает над ее поверхностью в виде ледяной горы, то есть айсберга. Но ледяной панцирь такой толщины может образоваться только над сушей значительных размеров, постепенно приобретая форму ледяного купола. И чем больше айсбергов в высоких широтах, тем, следовательно, больше размеры земли, скованной ледяным панцирем. Кроме того, край ледяного панциря такой толщины должен будет представлять собой форму ледяного барьера, видимого с довольно большого расстояния. Следовательно, зоркие впередсмотрящие, находящиеся на салинге, должны будут при хорошей атмосферной видимости увидеть ледяной барьер минимум за два десятка миль, а то и более.

Андрей Петрович торжествовал. Ведь это было его теоретическим открытием, хотя теория происхождения айсбергов была уже известна, но она никоим образом не была связана с признаком возможного нахождения в районе их плавания земли значительных размеров. «Итак, первый шаг сделан, — удовлетворенно отметил ученый, — на очереди — второй».

Теперь речь пойдет о паковых, то есть многолетних льдах. Они характерны для Северного Ледовитого океана, где нет земли больших размеров. Огромные ледяные поля, возможно, и дрейфуют, но очень медленно, что способствует наращиванию их толщины в течение нескольких лет. Поэтому-то толщина паковых льдов и достигает десятка футов (трех метров) и более, являясь непреодолимой преградой для кораблей с деревянной обшивкой их корпусов.

Что же касается Антарктики, то там, при непременном условии наличия земли значительных размеров, должны были бы отсутствовать условия для образования больших полей паковых льдов. И действительно, в отчетах капитана Кука о его попытках проникновения в высокие южные широты нет упоминания о толстых паковых льдах. Хотя эти льды и могли бы находиться гораздо южнее кромки годичных, не очень толстых льдов, что, однако, маловероятно, так как в Северном Ледовитом океане мореплаватели почти сразу же сталкивались с мощными полярными льдами. Кроме того, огромные поля паковых льдов препятствовали бы проникновению к чистой воде айсбергов после их образования, несмотря на их исполинские размеры. А капитан Кук эти айсберги видел и в довольно большом количестве.

Таким образом, все взаимосвязано — большое количество айсбергов есть верный признак наличия в высоких широтах земли значительных размеров, что, в свою очередь, предполагает отсутствие там мощных паковых льдов. И, соответственно, наоборот.

Однако оставался не проработанным еще один немаловажный вопрос. А именно: какие морские животные и птицы и их поведение могут быть признаком, пусть и косвенным, наличия земли в районе их обитания в условиях ледовой обстановки и сурового климата Антарктики? Но это вопрос сугубо специальный, и Андрей Петрович, поразмыслив, решил поручить его изучение одному из двух немецких натуралистов, приглашенных Петербургской академией наук для участия в двух экспедициях (Беллинсгаузена и Васильева), которые должны были ожидать их прихода в Копенгагене.

* * *

Друзья наконец-то смогли уединиться в каюте Андрея Петровича, которая становилась традиционным местом их встреч, чтобы обсудить содержание государственных документов, носивших инструктивный характер.

— Ну и каково же твое мнение? — заинтересованно спросил Фаддей Фаддеевич, поудобнее устраиваясь в кресле, которое вестовые принесли из его каюты, находившейся рядом за толстой дубовой переборкой.

— Инструкции, подписанные государем, а это главные из этих документов, сформулированы кратко, но достаточно четко, и, с моей точки зрения, вполне реальны и выполнимы, — капитан при этих словах удовлетворенно задвигался в кресле. — Время пребывания шлюпов экспедиции за Южным полярным кругом выбрано удачно и, как видно, хорошо продуманно. Но для успешного выполнения поставленных перед ней задач, как мне представляется, необходимо располагать некими ориентирами, если так можно выразиться, или вехами. Искать что-либо вслепую, конечно, можно, но, безусловно, не рационально. Поэтому я все время после нашего с тобой последнего разговора посвятил отысканию и обоснованию неких признаков, которые бы прямо или косвенно указывали нам на возможность наличия в обследуемом районе земли значительных размеров.

Фаддей Фаддеевич привстал, а затем вновь опустился в кресло, выказывая тем самым живейший интерес к высказываниям своего друга. И Андрей Петрович стал не спеша излагать результаты своих сугубо теоретических исследований и по айсбергам, и по паковым льдам, давая при этом необходимые пояснения и делая ссылки на мнения авторитетов. При этом не утаил, что может существовать еще и третий признак, определение которого он намеревался возложить на иноземного натуралиста, который, по его мнению, должен быть более подготовленным в этой области научных знаний.

Фаддей Фаддеевич, лично отвечавший за результаты экспедиции, широко открытыми глазами смотрел на своего друга-ученого.

— Да ты, Андрюша, сам-то хоть понимаешь, что сотворил?! Теперь я, начальник экспедиции, вооружен научной теорией поиска неведомых земель в царстве льдов! Ты мне как будто сорвал повязку незнания с моих глаз! Ты гений, ты воистину гений, ученый с большой буквы! А этого иноземца напрягай, пусть хлеб отрабатывает, хотя и не уверен, что он это сделают лучше тебя. Дай я тебя, дорогой, облобызаю!

И Фаддей Фаддеевич сжал его в своих могучих объятиях, нашептывая на ухо: «И что бы я делал без тебя, без твоей светлой головушки, Андрюша?!»

Тут Андрей Петрович не выдержал и откровенно рассмеялся. Капитан же ревниво отстранился:

— Ты что, опять вспомнил про своего ненаглядного Кускова?

Андрей Петрович, продолжая смеяться, утвердительно закивал головой.

— Неужто ты и в самом деле так незаменим, ежели два человека и, я полагаю, не глупых, так ценят тебя?!

— Это, конечно, навряд ли, но что-то рациональное в этом, безусловно, есть… — подавив приступ смеха, с игривым подтекстом ответил Андрей Петрович. — А как же теперь быть с чертом, к которому ты меня послал как ученого? — не унимался он.

— То было упомянуто к месту! — сказал, как отрезал, Фаддей Фаддеевич. — И не провоцируй меня более на подобные высказывания! Тоже мне друг, называется! — негодующе глянул он на Андрея Петровича и вдруг резко переменил тему разговора. — Меня, честно говоря, очень интересует, как все-таки отреагирует на твои научные изыскания Михаил Петрович? — уже серьезно, с долей озабоченности произнес Фаддей Фаддеевич.

— А ты, Фаддей, вроде как ревнуешь Лазарева? — высказал предположение Андрей Петрович.

— Да какая там ревность? — без обиды сказал капитан. — Конечно, у Михаила Петровича большой опыт дальних плаваний. Он не только «отмотал» кругосветку, но и много наплавал в английском флоте, так как британские корабли, как ты знаешь не хуже меня, в гаванях подолгу не задерживаются. А посмотри, как он держит строй кильватера! Я иду на «Востоке» свободно и комфортно, а он на своем тихоходном «Мирном» гонится за мной изо всех сил под всеми лиселями, и даже невооруженным глазом видно, как прямо-таки гнется от натуги его рангоут. Еще хорошо, что он успел до моего прибытия в Кронштадт укоротить мачты на несколько футов, а то мог бы, не приведи господи, и потерять их при свежем ветре.

И до чего же бестолков наш морской министр де-Траверсе. Ведь можно же было, когда одновременно формировались к дальним плаваниям обе дивизии, в 1-ю, мою, включить быстроходные «Восток» и «Открытие», а 2-ю дивизию под командой капитан-лейтенанта Васильева, предназначенную для отыскания северо-западного прохода из Тихого океана в Атлантический, сформировать из более тихоходных «Мирного» и «Благонамеренного». Да где там, заладил, как попугай: «Так было у Крузенштерна, так было у Крузенштерна…» А что было у Крузенштерна, когда Александр I чуть ли ни пинками подгонял и Адмиралтейств-коллегию, и Ивана Федоровича, а заодно и камергера Резанова, к быстрейшему выходу экспедиции в первое кругосветное плавание? Эти суда, «Надежду» водоизмещением в четыреста пятьдесят тонн и «Неву» — в триста пятьдесят тонн, предназначенные для этого кругосветного плавания, Юрий Федорович Лисянский купил в Лондоне за двадцать две тысячи фунтов стерлингов, что составляло почти столько же в золотых рублях по курсу того времени. И он просто не мог потратить большую сумму денег для покупки равноценных судов.

Да и Крузенштерн с Лисянским прошли вместе только от Кронштадта до мыса Горн, где, как ты, конечно, помнишь, — Андрей Петрович утвердительно кивнул головой, — во время бури «Надежда» и «Нева» потеряли друг друга из вида, а затем соединились вместе только на Нукагиве и почти сразу же разошлись на год у Гавайских островов. Правда, затем они вместе пересекли Индийский океан от Макао в Китае до Капштадта у мыса Доброй Надежды на юге Африки, но оттуда до Кронштадта добирались уже опять порознь, потеряв во время шторма друг друга из вида. К тому же Лисянский пошел из Атлантики в Кронштадт не кратчайшим путем через пролив Ла-Манш между северным берегом Западной Европы и островом Великобритания, а вокруг Британских островов, установив тем самым рекорд продолжительности плавания без захода в порты. Лично у меня сложилось впечатление, что Лисянский по каким-то причинам принципиально не желал идти в паре с Крузенштерном и при первой же возможности предпочитал продолжать плавание самостоятельно. Так было и у мыса Горн, так было и после выхода шлюпов из Капштадта. Одним словом, их так называемое совместное плавание можно назвать совместным только относительно. А нам, флотским офицерам, это преподносилось как образец совместного дальнего плавания.

И вот теперь мы, капитаны как первой дивизии, так, наверное, и второй, мучаемся, чтобы, не дай бог, не потерять друг друга из вида, периодически обозначая свое место в темное время суток фальшфейерами. Дикость какая-то, да и только! — и Фаддей Фаддеевич в сердцах бухнул кулаком по столу.

А затем, несколько успокоившись, уже деловым тоном продолжил:

— Думаю после датских проливов до Портсмута в Англии идти с «Мирным» порознь. Пусть Михаил Петрович хоть недельку отдохнет от погони за мной.

— А ты, Фаддей, оказывается, бываешь и справедлив?

— Бываешь, — усмехнулся тот. — Когда ты впервые самостоятельно делал повороты на «Надежде», меняя галсы, то, честно говоря, смотреть было тошно. А я хоть раз упрекнул тебя?

— Нет, Фаддей, ты был на высоте, — благодарно вспомнил прошлое Андрей Петрович.

— То-то! — удовлетворенно хмыкнул капитан и уже убежденно продолжил. — Командир всегда должен проявлять заботу о подчиненных. Но не сюсюкать, как добренькая нянечка. Каждый в команде должен знать свое место и отвечать за свои дела и поступки.

Андрей Петрович утвердительно кивнул головой. «Сразу видно, что Фаддей прошел хорошую школу флотского офицера за эти годы. Да и командовать фрегатом не так-то просто…» — рассудил он. И в этом вопросе друзья были, как всегда, единодушны.

* * *

При подходе ранним утром к фарватеру гавани Копенгагена на «Востоке» заранее подняли сигнал для вызова лоцмана при пушечном выстреле и убавили парусов. Однако шлюпки с лоцманами не было видно. Когда же показался входной буй, капитан не выдержал:

— Что они, спят, что ли, как сурки?!

И еще убавив парусов, решил сам пройти фарватер, особенности которого изучил по лоции заранее. Шлюп медленно продвигался вперед, оставляя буй по правому борту. Вдруг толчок, и моряки по инерции подались вперед — «Восток» приткнулся к мели…

— Приехали! — процедил сквозь зубы капитан и тут же громко отдал команду: — Убрать паруса!

Заверещали боцманские дудки, и матросы вахтенной смены рассыпались по мачтам.

— Передать на «Мирный» приказ отдать якорь!

И когда тот бухнулся в воду, сигнальщик доложил, что «Мирный» запрашивает, не нужна ли помощь.

— Передай: «Спасибо, не нужна!» — с горечью в голосе приказал капитан.

По трапу на мостик взбежал запыхавшийся старший офицер.

— Фаддей Фаддеевич, в носовых отсеках течи не обнаружено! — на одном дыхании доложил он.

— И на том спасибо… Иван Иванович, распорядитесь спустить на воду баркас и завезти верп.

Когда заскрипели тали и в спущенный на воду баркас лихо попрыгали матросы, наконец-то показалась лоцманская шлюпка.

— Вот, сволочи, — негодовал капитан, обращаясь к Андрею Петровичу, — что делают! Переносят входной буй чуть в сторону, по вызову на судно не являются, ожидая, когда оно сядет на мель, а затем являются собирать мзду за оказание помощи по снятию его с этой самой мели. Красота! И волки сыты и овцы целы… Ведь они прекрасно знают, что при посадке на песчаную отмель, да еще на малом ходу, никаких серьезных последствий быть просто не может, зато берут с мореходов «честно» заработанные деньги. Вот я их!..

Фаддей Фаддеевич подошел к борту и, не спуская трапа, обложил незадачливых «предпринимателей» выражениями, не требующими перевода во всех флотах мира, пригрозив сообщить об их проделках начальству. Те же, уяснив, что их уловка разгадана, налегли на весла, уходя подальше от разгневанного капитана.

Верп был уже завезен с кормы, шпилем легко оттянулись, и шлюп мягко сошел с мели на фарватер.

— Все, Фаддей Фаддеевич, вроде как вышли на чистую воду, — суеверно поздравил капитана старший офицер, истово крестясь.

— Вроде бы так, Иван Иванович, — устало ответил тот, опустошенный борьбой с внезапно возникшей опасностью.

Затем встретился взглядом с Андреем Петровичем, как бы предупреждая его: «Переговорим, мол, потом, попозже…»

Между тем подошла шлюпка с другими лоцманами, которые поднялись на шлюпы и благополучно отвели их в гавань Копенгагена.

* * *

Вечером вестовые внесли кресло, а за ними в каюту буквально ввалился Фаддей Фаддеевич.

— Все бумагу переводишь, чернокнижник? — «приветствовал» он Андрея Петровича, писавшего за письменным столом в призрачном свете свечей.

— А ты что разоряешься? — спокойно спросил тот.

— Радуюсь! — огрызнулся Фаддей Фаддеевич. — Очень радуюсь посадке на мель на глазах команд двух шлюпов почти в самом начале дальнего плавания. С почином вас, господин капитан второго ранга! — и плюхнулся в кресло.

— Ну что ты терзаешь себя, Фаддей, а заодно и других? — не выдержал Андрей Петрович. — Подумаешь, какая невидаль — ткнул форштевнем песчаную отмель…

Капитан уставился на него не понимающим взглядом.

— Да известно ли вам, господин почетный ученый, что любое касание грунта кораблем военно-морского флота является чрезвычайным происшествием, и я должен теперь «отмываться» за это перед Адмиралтейств-коллегией…

— Не вижу проблемы, — недоуменно пожал плечами Андрей Петрович. — Заяви об этом инциденте в морскую инспекцию порта, и лоцманы, приведшие нас в гавань, с большой охотой подтвердят как факт переноса входного буя, так и несвоевременное прибытие лоцманов по вызову судна. Конкуренция, понимаешь ли… А тебе, уважаемый господин капитан, останется только приложить заключение инспекции к своему рапорту, и все дела.

Взгляд Фаддея Фаддеевича стал светлеть.

— Ты так думаешь? — неуверенно, но с надеждой, спросил он.

— Не думаю, а уверен в этом!

— И что бы я делал без тебя, Андрюша?! — и тут же быстро добавил: — Только не вздумай опять вспоминать про своего Кускова. Я говорю тебе это от чистого сердца.

— Я бы ответил тебе на это твоими же словами: «Пользуйся моей добротой, сударь, пока я жив», но не могу по известной тебе причине.

— Кто старое помянет… — И вдруг его глаза заблестели. — А ты, Андрюша, сам-то когда-нибудь садился на мель или вроде того во время плаваний твоих экспедиций? Только честно, как на духу.

Андрей Петрович, как бы оценивая психологическое состояние друга, посмотрел на него. «Стоит ли именно сейчас затрагивать столь важный вопрос или отложить до лучших времен? Но Фаддей, вроде бы, отошел, успокоился…» И он решился.

— Нет, не садился, но был близок к гораздо худшему, — и, видя нетерпение Фаддея Фаддеевича, продолжил: — Во время нашего перехода в Новую Зеландию, ночью, уже в южных тропиках за экватором, впередсмотрящий услышал прямо по курсу шум отдаленного прибоя, и рассыльный срочно доложил об этом мне и шкиперу. Выскочив в одних трусах на мостик, я успел положить судно в дрейф — между прочим, твоя школа, Фаддей! — и отдать якорь. А утром мы увидели огромные валы наката, разбивающиеся о коралловый риф. Так был открыт атолл, не указанный на карте.

— Вот ты уже успел и атолл открыть, — с грустью заметил капитан.

— Не унывай, Фаддей, откроешь и ты, и не один!

— Я верю тебе, Андрюша, ты — вещун…

Андрей Петрович усмехнулся и продолжил:

— А несчастья не случилось только потому, что еще в самом начале плавания я дал указание шкиперу, в общем-то опытному мореходу, в темное время суток идти с убавленным количеством парусов. Как мне показалось, тот посчитал меня не то, чтобы трусом, но слишком осторожным человеком, а, вернее, перестраховщиком. И только после этого случая он понял мою правоту, хотя открыто ни разу не сказал мне об этом. Шкипер просто не учел того обстоятельства, что мы, выполняя секретную миссию, прокладывали курс, избегая проторенных морских путей.

— Мы, молодые офицеры, да и не только молодые, не раз обсуждали случай, когда Лисянский на «Неве» во время нашего первого кругосветного плавания на переходе из Новоархангельска в Макао в Китае ночью на полном ходу выскочил на песчаный остров, не обозначенный на карте, — думал о чем-то о своем Фаддей Фаддеевич. — Попытки стащить шлюп с помощью верпа закончились неудачей. К тому же в открытом океане практически отсутствуют приливы, которые можно было бы использовать для этой цели. Это тебе, к примеру, не северо-восточные заливы Охотского моря, где, как ты мне рассказывал, они достигают тридцати футов (около десяти метров), а то и более. Поэтому Лисянский приказал выбросить за борт все, что плавает, предусмотрительно привязав ко всем этим предметам буйки. И, сосредоточив команду на корме, в течение почти суток посменно пытался сдернуть судно с острова шлюпками, измотав и себя, и команду. И, надо отдать ему должное, все-таки добился своего. А потом еще несколько часов собирал выброшенные за борт предметы, успевшие рассредоточиться за это время на значительное расстояние, — и тяжко вздохнул. — А теперь такие же пересуды ожидают и меня…

— Ожидают, — не стал отрицать Андрей Петрович, — но в том плане, что если бы, мол, не было этого недоразумения, то Беллинсгаузен, скорее всего, не открыл бы Южный материк.

— Как так?! — опешил Фаддей Фаддеевич.

— Да очень просто. Этот случай, по их мнению, научил его, то есть тебя, Фаддей, осторожности, и он не стал гнать шлюп по ночам и в плохую видимость под всеми парусами, забывая об опасностях ледовой обстановки, грозящих катастрофой для экспедиции, а заодно и о Лазареве, который на своем более тихоходном «Мирном» болтается за кормой «Востока», извини, как дерьмо в проруби, чтобы, не дай бог, не отстать от флагмана. Вот так-то, друг любезный. И ничего более…

Фаддей Фаддеевич молча уставился в одну точку, думая тяжелую думу, и вдруг схватился за колокольчик.

— Старшего офицера ко мне! Срочно! — приказал он появившемуся, как тень, вестовому.

В дверь осторожно постучали, и в каюту протиснулся встревоженный старший офицер.

— Вызывали, Фаддей Фаддеевич? — настороженно спросил он.

— Проходите, Иван Иванович. Я хотел бы поручить вам дать инструкции вахтенным офицерам, чтобы они в ночное время или в условиях плохой видимости вели шлюп с убавленным количеством парусов. От датских проливов до Портсмута мы пойдем раздельно с «Мирным», и это будет для них хорошей тренировкой. А после Портсмута Лазареву в этих условиях будет легче держать строй кильватера. Каково ваше мнение?

Андрей Петрович усмехнулся: «Молодец, Фаддей! Ишь как прикрыл свою осторожность, вдалбливаемую в него мной, заботой о Лазареве. Комар носа не подточит!»

— Безусловно вы правы, Фаддей Фаддеевич, и ваше указание будет исполнено.

Капитан пристально посмотрел на старшего офицера, улыбнулся и неожиданно предложил:

— А не желаете ли выпить, Иван Иванович, дабы снять напряжение сегодняшнего суматошного дня?

Старший офицер неопределенно переступал с ноги на ногу, несколько смущенно посматривая на Андрея Петровича.

— А что я вас, собственно говоря, спрашиваю? — удивился сам себе капитан. — Подсаживайтесь к столу, прошу вас. Только, пожалуйста, не забывайте, что мы стоим на якоре в гавани, и теперь вы полный хозяин на шлюпе. А посему постарайтесь особо не нажимать на горячительное. Мы же с Андреем Петровичем, уж так и быть, пострадаем за вас… Кстати, — повернулся он к хозяину каюты, — будьте добры, распорядитесь о сервировке стола.

Андрей Петрович вызвал вестового и подошел к двери, чтобы дать ему соответствующие указания. Вполголоса он стал перечислять, что, по его мнению, должно быть на столе.

— Что вы там шушукаетесь?! — не выдержал Фаддей Фаддеевич, — накрыть стол по полной программе! Макар знает, как, — уточнил он.

И вестовые бросились «ставить на уши» и коков с камбуза, и вестовых из буфета кают-компании. Еще бы! Ведь отцы-командиры в первый раз после выхода из Кронштадта решили отдохнуть по-человечески…

* * *

Вестовые, накрыв стол, укрылись в каморке Матвея, готовые в любую минуту кинуться в адмиральскую каюту на звон колокольчика.

— Что-то капитан сегодня прямо-таки рвет и мечет, рвет и мечет? — тревожно посмотрел Матвей на Макара.

— А что, мы каждый день садимся на мель? — вопросом на вопрос недовольно ответил Макар.

— А-а-а!..

— Бэ-э-э!.. Я с нашим капитаном плаваю не первый год и вижу, как он переживает случившееся. Несколько лет тому назад мы еще на фрегате «Минерва», которым тогда, до «Флоры», он командовал, пошли на юг, к турецким берегам, но почти в самом центре Черного моря попали в страшный шторм, настоящую бурю. Страсть-то какая, вспоминать страшно!.. Корабль швыряло из стороны в сторону, как щепку. И вдруг, накрытый огромной волной, он лег на правый борт. Мачты с парусами, правда, зарифленными, в кипящей воде. Ну, все, конец!.. А капитан наш не растерялся и, используя силу волн, сумел-таки поставить фрегат на ровный киль.

Когда вернулись в Севастополь, адмирал де-Траверсе, командовавший тогда на Черном море, а теперь морской министр, не знал, как и обласкать его. Еще бы! И корабль спас от неминуемой гибели, и всю команду, — Макар призадумался. — Может быть, помня это, как поговаривали, он и поддержал нашего капитана при назначении на должность начальника экспедиции. Хотя, кто его знает?.. — мудро рассудил он. — А тут на тебе — конфуз на ровном месте… Вот он и рвет и мечет.

Вестовые помолчали, переживая за своего капитана.

— А наш капитан, Фаддей Фаддеевич, — продолжал Макар, — тогда, в бурю, чуть ли ни пинками прогнал с мостика мичмана, вахтенного офицера, который, как сказывают, умудрился поставить фрегат левым бортом к волне, и та, не мешкая, как игрушку, положила его на правый борт. После этого я что-то того мичмана и не видал… — И вдруг, отвлекаясь от воспоминаний, с надеждой посмотрел на Матвея. — Может быть, твой барин его успокоил? Ведь как-никак старые друзья, еще с Крузенштерном вместе хаживали по морям, по океанам. Мы же ведь с тобой только и успеваем что таскать туда-сюда кресло из капитанской каюты. Не зря же он приказал накрыть стол по полной программе? Да еще вызвал к себе старшего офицера. Я же знаю, что обычно так он делал при хорошем настроении…

— Может, и успокоил. Я слышал, как капитан нахваливал моего Андрея Петровича.

— Ты что, подслушивал их разговоры?! — с испугом, отшатнувшись, спросил Макар.

— Да нет, что ты, как можно! Просто как-то во время их беседы Андрей Петрович вызвал меня по какой-то надобности, и я краем уха и услышал об этом.

— Смотри, Матвей! Ты раньше служил вестовым в кают-компании, а это совсем другое дело. Там только и знай, что сервировать стол, да вовремя подавать кушанья господам офицерам… А здесь ты в прислуге у самого господина почетного ученого, да еще друга начальника экспедиции. И если что не так, спишут тебя, как миленького, в вахтенную смену, и будешь ты своими беленькими ручками шкоты сучить, да на реях, на самом ветрище, рифы на парусах подвязывать и со слезами на глазах вспоминать свою прежнюю службу. Вот так-то, брат, такова наша матросская доля…

— Я это, Макар, понимаю, даже очень хорошо понимаю!.. А ведь мой барин, — с гордостью поведал Матвей, — не только ученый, но и гвардейский офицер!

— Да ты что?! — изумился Макар. — Откуда-то знаешь? — недоверчиво спросил он, пораженный столь необычным известием.

— От верблюда! — торжествующе, с оттенком превосходства ответил Матвей. А затем пояснил: — Когда разбирал его вещи, то и обнаружил гвардейский мундир тонкого сукна, видать, только что пошитый. Самого лейб-гвардии Преображенского полка поручик! Личной охраны государя! Во как…

— Ну и ну! — продолжал удивляться Макар.

— А офицерская шпага, знаешь какая?! Эфес золоченый, а на нем самоцвет. Сапфир, по-моему. По всему видать, не последнего достатка человек…

— А мой капитан с нищими и не водится! — заступился за своего барина Макар. Затем, пересилив стеснение, все-таки спросил: — А сапфир-то этот, он какой из себя?

— Синий такой самоцвет, но прозрачный и переливается на свету блестками разными. Красота!.. Я тебе как-нибудь, когда ниши господа будут в отсутствии, покажу его офицерскую шпагу. А я-то ведь в свое время на эти драгоценные каменья у графа Шереметева насмотрелся… Только не обижайся на меня, Макар. Я говорю все, как есть на самом деле, не привирая.

А Андрей Петрович относится ко мне, слава Богу, хорошо. Как-то попросил у него какую-нибудь книгу почитать на досуге. Он посмотрел на меня каким-то странным взглядом — я даже оробел — и всунул мне в руки какую-то книжицу. Я шасть из каюты от греха подальше и уже у себя в каморке рассмотрел, что это пособие по изготовлению чучел зверей и птиц разных. А я еще в имении графа Шереметева принимал участие в подготовке разного реквизита для его театра и имел некоторое представление по этому делу. Ну и зачитался, раз сам барин вроде бы как приказал.

А однажды увидел на палубе шлюпа чайку бездыханную. Наверное, со всего маху зацепила снасти корабельные и разбилась насмерть, несчастная. Поднял ее, удалил все внутренности с костями, как положено, заодно и головку почистил. Подсушил шкурку, изготовил каркас из проволоки, взятой у баталера (ох и жадина, скажу я тебе, — пока не сослался на приказ Андрея Петровича, все мялся: дать или не дать…). Набил чучело пенькой, зашил аккуратненько, расправил перышки, клювик чуть-чуть приоткрыл для живости. Прикрепил к подставочке, изготовленной плотником по моей просьбе и покрытой лаком… Получилось вроде бы как и ничего, и с бьющимся сердцем пошел показывать свою работу Андрею Петровичу.

А тот как увидел чучело, так чуть ли не расплакался от радости. И так его покрутит и эдак. «Да у тебя, — говорит, — Матвей, золотые руки! — и поставил чучело на книжный шкаф. — А сможешь ли чучело морского зверя сделать, к примеру, тюленя?» — спрашивает. Я так и опешил. Не знаю, мол, но могу попробовать. Только для этого потребуется много толстой проволоки для каркаса и пеньки. «Проволоку, причем специальную, закупим в Копенгагене, а с пенькой, сам понимаешь, проблем не будет». И с тех пор, Макар, я почувствовал, что Андрей Петрович стал ко мне как-то по-другому относиться, ну, не просто как к прислуге. А мне страшно — вдруг, что сделаю не так, не оправдаю его доверия, — и тревожно посмотрел на Макара.

— Оправдаешь, Матвей, обязательно оправдаешь, — успокоил тот товарища. — У тебя, видать, талант по этой части, — вздохнул Макар, видимо, сожалея, что у него, как ни крути, такого таланта не просматривается…

Тут раздался звонок колокольчика, и Матвей метнулся к дверям адмиральской каюты.

* * *

Узнав, что полномочный министр и чрезвычайный посланник нашего двора в Дании, барон Николаи, возвратился из загородного дома, Беллинсгаузен с Лазаревым собрались поехать к нему.

— Ну что, Андрюша, готовься встречать своих помощников-натуралистов, — бодро сказал Фаддей Фаддеевич перед отъездом. — Посмотрим, что это за гуси такие иноземные… Мы пришли в Копенгаген первыми, поэтому выбирать ученого в нашу экспедицию будешь по своему усмотрению.

— Дай-то бог, Фаддей! Удачи! — напутствовал его Андрей Петрович.

* * *

Из поездки Фаддей Фаддеевич вернулся мрачнее тучи.

У Андрея Петровича, с нетерпением ожидавшего его возвращения, засосало под ложечкой…

— Вот сволочи! Трусы! — негодовал капитан, стараясь не встречаться с его взглядом, широким шагом меряя адмиральскую каюту.

И только несколько успокоившись, уже спокойнее пояснил:

— Наш посол получил от натуралистов Мертенса и Кунца, приглашенных для участия в наших экспедициях, письма, коими те отказываются от сопутствия с нами, ибо им, видите ли, было дано очень мало времени для заготовления всего нужного к сему путешествию и чтобы потом поспеть в Копенгаген к нашему приходу. Вот так-то, Андрюша! Без ножа зарезали…

— Кто его знает, может быть и так, — задумчиво произнес тот, — а вполне возможно, что им и «порекомендовали» отказаться от участия в экспедициях, чтобы если и не сорвать их, то хотя бы значительно ослабить.

— Может быть и так… Вполне может быть. Тогда тем более преступно! — опять начал «заводиться» Фаддей Фаддеевич. — Засели в Академии наук эти иноземцы-академики с толстыми задами и, знай, гнут свою линию. Им, видишь ли, в экспедициях обязательно надобны немецкие натуралисты, коим дороги лишь их амбиции, а интересы нашего Отечества им как-то и ни к чему. Ведь были же кандидатуры двух студентов по естественной истории, знающих, толковых молодых людей, готовых идти с экспедициями хоть на край света. Так нет же, предпочтение отдали каким-то немецким натуралистам, которые, видите ли, по их мнению, являются более знающими, а на самом деле оказавшимися просто трусами, испугавшимися опасностей плавания в полярных льдах.

Ну ладно, Петр Первый заманивал в Россию иноземных ученых, потому как просто-напросто не было своих. И это было оправдано. Но за сто лет появилась уже своя, российская поросль, а пробиться ей в свою же, российскую, Академию наук практически невозможно. Спасибо Михаилу Васильевичу Ломоносову, благодаря которому наконец-то среди академиков стали появляться русские имена. Но ведь Ломоносов-то самородок, талант от Бога…

— Не будь протекции всесильного графа Шувалова только и видели бы мы Михаила Васильевича в академии со всеми его талантами, — перебил разгоряченного Фаддея Фаддеевича Андрей Петрович.

— Кстати, ты, случайно, не состоишь с ним в каком-либо родстве? — как бы невзначай спросил тот.

— Нет, у нас разные родовые корни. Просто однофамилец.

— Жаль. Очень жаль. Ведь трудно же своим лобиком пробивать себе дорогу в жизни. Хотя пробивали же, Андрюша! Взять хотя бы Федора Матвеевича Апраксина[3], петровского генерал-адмирала, или, допустим, Александра Даниловича Меншикова[4], или, наконец, светлейшего князя Григория Александровича Потемкина[5]…

— Светлейший князь, как известно, пробивал себе дорогу не только одними талантами, — улыбнулся Андрей Петрович.

Фаддей Фаддеевич хохотнул.

— Одно другому не помеха. Дай бог, нам с тобой, Андрюша, обладать такими же способностями…

— Не плачься, Фаддей, ты и так многого достиг. А найдешь Южный материк — войдешь в историю.

— В историю я, может быть, с Божьей помощью и войду, а вот тебе, Андрюша, похоже, уж точно придется исполнять обязанности натуралиста. Правда, я сразу же попросил барона Николаи постараться отыскать в Копенгагене охотника занять эту должность. И он обещал исполнить мою просьбу, — попытался успокоить его Фаддей Фаддеевич.

— Ну что же, Фаддей, нам остается только ждать, — заметил Андрей Петрович, — ведь утопающий хватается и за соломинку…

* * *

Однако уже перед самым выходом экспедиции из Копенгагена посол объявил, что хотя и нашел одного молодого натуралиста, который согласился на сделанное ему предложение, но родственники не решились его отпустить и увезли на время за город. Последняя надежда рухнула… И перед друзьями во всей своей безысходности встал извечный русский вопрос: «Что делать?»

Фаддей Фаддеевич в глубокой задумчивости мерил шагами адмиральскую каюту, ища выход из создавшегося, казалось бы, на ровном месте глупейшего положения.

— Эх, был бы с нами Григорий Иванович… — почти с тоской мечтательно промолвил Андрей Петрович. — Какие бы тогда могли быть вопросы? У меня в экспедиции в Новую Зеландию был швейцарский натуралист Георг Вильгельм. Ты, Фаддей, видел у меня дома его рисунок с вождем туземцев, — тот согласно кивнул головой. — Неплохой был ученый, но я бы при всем желании не смог бы поставить его рядом с Григорием Ивановичем.

При этих словах Фаддей Фаддеевич оживился.

— Наш друг господин Лангсдорф сейчас генеральный консул в Рио-де-Жанейро, — Андрей Петрович удивленно вскинул брови. — Да, да, Андрюша, это так. Дай Бог, мы с ним еще встретимся. Но ты с ним, как я хорошо помню, участвовал и в восхождении на Тенерифский пик, и в обследовании Нукагивы. Поэтому я предполагаю, что ты успел за это время многое почерпнуть из его энциклопедических знаний. Кроме того, ты приобрел неоценимый опыт, обследуя со своей экспедицией залив Аляска, за что, кстати, в купе с результатами вышеперечисленных мною путешествий, тебя и избрали почетным членом Петербургской академии наук. Да и Южный остров Новой Зеландии успел посетить явно не из любопытства. А твои выводы по возможности обнаружения Южного материка с использованием разработанных тобой признаков, окончательно убедили меня в том, что ты, Андрюша, вполне готов для выполнения обязанностей натуралиста нашей экспедиции. Я могу оформить это и приказом как совместительство.

— Молодец, Фаддей, завидую тебе! Вначале ты сосватал меня быть твоим помощником по ученой части, на что я был вполне согласен, а теперь пытаешься мной заткнуть дырку в штатном расписании экспедиции, образовавшуюся благодаря в том числе и тебе как ее начальнику.

— Ты не справедлив, Андрюша, прекрасно зная, что у меня просто не было времени заниматься этими вопросами!

— Не лукавь, Фаддей! Ты был настолько рад тому, что тебя назначили начальником экспедиции, что боялся настаивать на своем мнении при решении тех или иных вопросов, чтобы не испортить отношения с начальством. Однако ты нашел время, чтобы доказать необходимость введения должности своего заместителя по ученой части и сохранить ее именно для меня, так как ты был в этом лично заинтересован. Но ты не настаивал на том, чтобы взять в экспедицию хотя бы одного натуралиста из числа русских студентов по естественной истории. Ведь так?

Фаддей Фаддеевич тяжело вздохнул.

— Ты прав, Андрюша, но частично. Мне на самом деле не пришло в голову взять в экспедицию хотя бы одного из русских студентов. А это, наверное, можно было сделать. Просто не хватило твоей головы. Потому-то я и бился за твое участие в экспедиции. Тем не менее дело сделано, и нам, я подчеркиваю именно нам, и никому другому придется его расхлебывать.

— Вот здесь ты прав, Фаддей. Я, конечно, попытаюсь выполнять обязанности натуралиста и постараюсь сделать это как можно лучше, но о каком-либо совместительстве не может быть и речи. Будем считать, что выполнение обязанностей натуралиста входит в круг моих обязанностей по моей основной должности. Договорились?

Фаддей Фаддеевич молча подошел к Андрею Петровичу и благодарно обнял его.

— Меня вот только волнует недостаток у нас литературы по этим вопросам, — озадаченно пожаловался новоиспеченный натуралист. — Слава Богу, что Академия наук снабдила нас полным собранием Британской энциклопедии, и кое-какой литературой по естественной истории, но этого, к сожалению, будет явно недостаточно. А покупать книги наобум, авось что и пригодится, не гоже, да к тому же и расточительно.

— Не волнуйся, Андрюша, — успокоил его Фаддей Фаддеевич. — Ты, наверное, забыл, что в Рио-де-Жанейро мы встретимся с Григорием Ивановичем и он, несомненно, разрешит все эти волнующие нас вопросы.

— Спасибо, Фаддей, — благодарно улыбнулся Андрей Петрович, — я действительно из-за расстройства упустил это из вида. Стало быть, будем жить!..

Глава 2. Атлантика

Покинув Копенгаген и проходя остров Вен, внимание стоящих на мостике «Востока» привлекло множество народа, собравшегося возле небольшого дома, с виду похожего на церковь.

— Обратите внимание, Фаддей Фаддеевич, что идущий из Копенгагена к острову пароход, а также и многочисленные шлюпки полны людей. К чему бы это? — удивился Иван Иванович.

Капитан вопросительно посмотрел на Андрея Петровича, но тот молча пожал плечами. Их недоумение рассеял лоцман, бывший на борту шлюпа, рассказав любопытствующим, что на этом месте находилась первая обсерватория астронома Тихо-Браге. И чтобы оно осталось известным и в будущих веках, признательные датчане построили здесь вот этот самый дом, около которого ежегодно 19 июля бывает гуляние. Таким образом, память об этом знаменитом астрономе, который умер в 1601 году, сохраняют не только упражняющиеся в науках, но и все население датского королевства.

— Вот, господа, — обратился Фаддей Фаддеевич к находящимся на мостике, — доказательство того, насколько датчане уважают просвещение. Это, кстати, относится и ко всем просвещенным европейским государствам.

— Да, есть с кого брать пример… — задумчиво произнес Андрей Петрович.

* * *

21 июля, выйдя в Немецкое море, Беллинсгаузен назначил Лазареву рандеву в Портсмуте и приказал прибавить на «Востоке» сколько возможно парусов, и тот стал быстро удаляться от «Мирного». Попутный ветер, и прекраснейшая погода благоприятствовали этому.

При входе на Портсмутский рейд офицеры по обыкновению еще издалека в подзорные трубы рассматривали линейные корабли и фрегаты английской эскадры, стоявшие на якорях.

— Хоть наши корабли, пожалуй, и не хуже, но все-таки уступают британцам по красоте, — вздыхали они.

— Всему свое время. Дай Бог, научимся красиво строить и мы.

— А ведь, между прочим, открывать южные земли идем-то мы, а не англичане…

И лица офицеров просветлели.

— Не дай бог, отыщем Южный материк, так англичан прямо-таки кондрашка хватит! — задорно рассмеялся мичман Дмитрий Демидов, самый молодой офицер шлюпа.

В полночь шлюп «Мирный» положил якорь близ «Востока».

За несколько дней до этого в Портсмут на своей яхте прибыл принц-регент (впоследствии король Георг IV). Его яхта была богато вызолочена, окружаемая военными судами и множеством зрителей на прекрасных ботиках, шлюпках и яликах.

— Да… Такую живописную картину можно увидеть только в Англии! — восхищенно произнес Фаддей Фаддеевич, обводя взглядом своих офицеров.

— Потому как Британия — «владычица морей», — подтвердил слова капитана Иван Иванович.

При каждом разе, когда яхта с принцем-регентом проходила мимо шлюпов, ставили матросов по реям, которые кричали семь раз «ура!» и салютовали двадцатью одним пушечным выстрелом.

* * *

Фаддей Фаддеевич сообщил Андрею Петровичу, что собирается с некоторыми офицерами ехать в Лондон, чтобы приобрести секстаны и другие навигационные инструменты, а также необходимые книги и карты, которых в Портсмуте в достаточном количестве не оказалось. И пригласил его принять участие в этой поездке, на что тот с удовольствием согласился.

Хотя в Лондоне было много дел, связанных с немалыми затруднениями, однако участники поездки имели и досужие часы, чтобы осмотреть достопримечательности столицы, как-то: церковь Св. Павла, готическое здание Вестминстерского аббатства со всеми находящимися в нем редкостями, Тауэр, или древнейшую Лондонскую крепость, вокзал и театры.

Фаддей Фаддеевич на всякий случай просил графа Ливена (русского посла в Лондоне) приискать натуралиста, который бы согласился отправиться с экспедицией, но дело кончилось тем, что, приобретя все нужное для шлюпов, пришлось отправиться в дальнейшее плавание без оного.

В случае разлуки от бурь или туманов, Беллинсгаузен назначил Лазареву место соединения шлюпов на рейде Санта-Крус на острове Тенерифе, где надлежало запастись вином как для нижних чинов, чтобы разбавлять им питьевую воду, которая при длительном хранении приобретала болотный привкус, так и для офицеров.

В 5 часов пополудни 26 августа все гребные суда были подняты, и по сигналу приехал лоцман. Снявшись с якоря, шлюпы вступили под паруса.

* * *

Выйдя из Английского канала (пролива Ла-Манш), Фаддей Фаддеевич приказал штаб-лекарю Берху осмотреть матросов, дабы узнать, нет ли у них каких наружных болезней. Берх весьма обрадовал капитана, удостоверяя, что на шлюпе «Восток» нет ни одного человека чем-либо зараженного. Это можно было считать великою редкостью, ибо в Англии больше, нежели где-нибудь, развратных прелестниц, особенно в главных портах. Так, например, капитан Крузенштерн, во время своего путешествия вокруг света, заходил не в Портсмут, а в Фальмут, для того чтобы избегнуть этой заразы, потому как в Фальмут заходят только пакетботы, отправляемые в разные места, и поэтому в городе меньше распутных женщин.

Лазарев же уведомил Беллинсгаузена, что трое из лучших его матросов заражены, однако медик-хирург Галкин обнадежил в скором времени их вылечить. Это было очень важно, ибо сам по себе способ лечения ускоряет зарождение цинги.

— Вот проблема, Андрюша! Да черт бы с ней, с этой заразой! Но она, понимаешь ли, способствует развитию цинготной болезни, а мне в Адмиралтейств-коллегии прямо-таки все уши прожужжали: цинга, цинга, цинга… Да это и понятно — идем-то во льды…

— Да что ты так убиваешься, Фаддей! Закупи в Рио-де-Жанейро побольше свежих фруктов, и все дела.

— Ученый ты, конечно, человек, Андрюша, да, видать, не совсем, — укоризненно посмотрел на него Фаддей Фаддеевич. — Сколько же они могут храниться, эти самые фрукты? Пока обследуем остров Южная Георгия да землю Сандвичеву и подойдем ко льдам антарктическим, они как раз и кончатся. Вот нам бы побольше той черемши, которую вы с Григорием Ивановичем собирали где-то под Петропавловском на Камчатке, тогда было бы совсем другое дело.

— Черемши в Бразилии, конечно, нет, — улыбнулся Андрей Петрович, — а вот лимонов — хоть завались! И хранятся долго, и против цинги средство, не хуже черемши. Англичане уже с полсотни лет употребляют их в дальних плаваниях, а мы только и знаем, что бубним: цинга, цинга…

— Это на самом деле так? — недоверчиво спросил тот.

— Конечно, так. Григорий Иванович тебе скажет то же самое.

— Ну, спасибо тебе на добром слове! — повеселел Фаддей Фаддеевич.

— Только, ради бога, не говори, что бы ты без меня делал, — рассмеялся Андрей Петрович.

— Ну и язва же ты, однако, Андрюша!..

* * *

По опыту первого кругосветного плавания Андрей Петрович уже знал, что самые подходящие условия для литературной деятельности будут складываться в период после выхода шлюпов в Атлантический океан и до прибытия в Рио-де-Жанейро. А так как творческие дела с обоснованием признаков обнаружения земель в Антарктике были в общих чертах уже завершены, то он наконец-то смог приступить к обработке материалов, накопившихся за долгие шестнадцать лет.

Решив начать с подготовки описания своих путешествий, он в то же время делал наброски первых глав своего приключенческого литературного произведения. Однако, работая по десять — двенадцать часов в сутки, Андрей Петрович к своему ужасу вдруг обнаружил, что оба его произведения почти как две капли воды похожи друг на друга. Потрясение было так велико, что он на некоторое время решил вообще забросить свои творческие дела, пытаясь понять причину происшедшего.

Проводя теперь большую часть времени на мостике шлюпа или на его палубе, даже похудел и осунулся, переживая. Одним словом, наступил так знакомый всем литераторам творческий кризис. Это заметил наблюдательный Фаддей Фаддеевич и, видимо, интуитивно понявший состояние друга, как-то вечером подошел к нему и, взяв под ручку, провел в его каюту.

— Что-то неважно выглядишь, Андрюша, что с тобой? — тот неопределенно пожал плечами. — Все ясно. Диагноз — творческая хандра! — безапелляционно заявил Фаддей Фаддеевич. — Будем лечиться! — и позвонил в колокольчик.

— Накрыть стол! Но скромно, по малой программе! — уточнил капитан.

— Есть накрыть стол! — глаза Матвея радостно засветились.

— Опять радуешься, шельма? — вполне добродушно спросил капитан.

— Так точно, ваше высокоблагородие! Радуюсь за их высокоблагородие Андрея Петровича!

— А что так?

— У них который день грусть на лице. Хотел уже обратиться за помощью к вам, ваше высокоблагородие.

— Почему же не обратился?

Вестовой молча переступил с ноги на ногу.

— Побоялся… — ухмыльнулся Фаддей Фаддеевич. — Вот что, Матвей. Это для тебя я капитан, первый после Бога человек на шлюпе, а для Андрея Петровича — друг, первый друг на этом свете. А посему обращайся ко мне по его поводу без всякой боязни в любое время дня и ночи. Понял?!

— Так точно, понял, ваше высокоблагородие! — просиял Матвей.

Он, как, впрочем, и все на шлюпе, прекрасно знал, что только старший офицер, не считая, само собой, Андрея Петровича, пользовался такой привилегией, а тут на тебе…

— Ступай! Да пошевеливайтесь там с Макаром! Распустил я вас, окаянных! — ворчливо напутствовал его капитан.

Пока вестовые споро накрывали стол, друзья сидели молча, думая каждый о своем. Когда же Матвей вопросительно глянул на Андрея Петровича, тот повернулся к Фаддею Фаддеевичу:

— Мадера?

И тот кивнул головой в знак согласия.

Отпив из фужеров, закусили фруктами, которые соблазнительно поблескивали капельками влаги, как будто орошенные утренней росой. «Матвей расстарался», — отметил Андрей Петрович.

— Так что у тебя за проблемы, Андрюша? — полюбопытствовал Фаддей Фаддеевич.

И Андрей Петрович поделился с ним волновавшими его вопросами.

— Эх, мне бы твои заботы, литератор… — вздохнул капитан. — Как говорится, за двумя зайцами погонишься… — и задумался. — А что тебе ближе, Андрюша, «Описание…» или «Приключения…»?

— Наверное, «Приключения…», — подумав, ответил тот.

— И это почему же?

— Дело в том, Фаддей, что «Описание…» требует строжайшего соблюдения последовательности и учета всех фактов, в то время как «Приключения…» не отрицают возможности свободного изложения этих же фактов и их интерпретации, плюс авторский вымысел и полет фантазии, плюс возможность выражения своей точки зрения на те или иные проблемы, разумеется, в пределах общего замысла произведения. Конечно, это труднее, но зато плодотворнее. Наверное, где-то так…

— Ну вот, все, оказывается, уже и решено. А ты, знай, заладил: творческий кризис, творческий кризис… Никакого кризиса, дорогой мой друг! Пошли к чертовой матери «Описание…» и сосредоточься на «Приключениях…» И тогда я буду уверен, что к концу нашего кругосветного плавания ты будешь иметь на руках готовую к изданию рукопись приключенческого произведения. А «Описание…» можешь оставить до лучших времен, если только у тебя появится желание вообще его писать, в чем я очень и очень сомневаюсь. Вот так-то, свет Андрюша! Дай я тебя благословлю на творческий подвиг… — и Фаддей Фаддеевич осенил Андрея Петровича крестным знамением.

Литератор чуть ли не прослезился. Во всяком случае, когда он разливал по фужерам золотистую мадеру, рука его слегка подрагивала.

* * *

На морских просторах взорам мореплавателей постоянно представляются только вода, небо и горизонт, а потому всякая, хоть и маловажная, вещь привлекает их внимание.

Чтобы смыть лишнюю соль с солонины и чтобы она стала лучше для употребления в пищу, Беллинсгаузен приказал предназначенное команде ее количество на день класть в специально сплетенную из веревок сетку, которую подвешивать на бушприте так, чтобы солонина при колебании и ходе шлюпа беспрестанно обмывалась бы новой водой. Этим способом соленое мясо вымачивается весьма скоро и многим лучше, чем обыкновенным мочением в кадке, при котором в середине мяса все еще остается немало соли, способствующей возникновению цинготной болезни. Крузенштерн, например, во время плавания вокруг света, употреблял это же средство.

И вот все свободные от вахты матросы сбежались на бак, чтобы полюбоваться хищными повадками акулы длиною около девяти футов, которая непременно хотела полакомиться частью солонины, подвешенной в веревочной сетке под бушпритом для вымачивания.

— Ишь, стерва, что вытворяет! — изумлялись одни.

— Ату его, ату! — весело науськивали другие.

— Накось, выкуси! — торжествовали третьи, видя бесплодные попытки акулы, и со смехом показывали ей кукиш.

— Ну и настырна же, братцы! Так и вьется, так и выпрыгивает, так и щелкает своими зубьями…

Однако неоднократные попытки морской хищницы отхватить своими острыми, как бритва, зубами лакомый и такой, казалось бы, близкий кусок солонины оказывались, увы, бесплодными.

— А ну-ка, расступись, братцы, сейчас мы ее враз успокоим! — с азартным блеском в глазах расталкивал матросов квартирмейстер боцманской команды, держа в высоко поднятой руке острогу, привязанную к тонкому линю.

— Врежь ей, Петрович, по число по первое, чтобы знала впредь, вражина, как обижать российских мореходов! — одобрительно загудели матросы, тоже загораясь азартом столь необычной охоты.

Квартирмейстер уперся ногой в бушприт, широко размахнулся и с силой метнул острогу в акулу, которая как раз в очередной попытке выпрыгнула из воды. Раздался хряск, и вода обагрилась кровью.

— Ура! — торжествующе пронеслось над баком. — Ай да молодец, Петрович! Угодил острогой прямо в спину…

Акула дернулась раз, дернулась два, а затем, собрав, видимо, все силы, рванула в сторону от шлюпа, и острога с кусками мяса на ее зубьях ушла под воду, сопровождаемая общим вдохом разочарования.

— Не жилец она, конечно, — заключил плотно сбитый унтер-офицер, почесывая затылок, — но мы-то ведь остались без ушицы… Опять придется, братцы, трескать щи с солониной.

* * *

13 сентября при захождении солнца открылся пик на острове Тенерифе, самом большом из Канарских островов, находившегося в это время в девяноста четырех милях (около 174 километров) от шлюпов, и через сутки «Восток» и «Мирный» положили якоря на том самом месте, где за шестнадцать лет перед этим Крузенштерн стоял на якорях со своими шлюпами.

Андрей Петрович с душевным трепетом всматривался в очертания Тенерифского пика, затмившего своей громадой чуть ли не полнеба. «Ну здравствуй, красавец! Не надеялся уж больше и увидеть тебя так близко, — шевелил он губами. — А на вершину твою мы с Григорием Ивановичем так и не попали, но нашли нечто большее, на что и не рассчитывали. Спасибо тебе за свою тайну, которую ты сохранил для нас…»

Вскоре к шлюпу «Восток» под испанским флагом подошла шлюпка с капитаном порта королевского флота лейтенантом дон Меза, который задал обыкновенные вопросы: откуда, куда, нет ли больных и прочее. Затем лейтенант объявил, что в Кадисе (порт на юго-западе Испании) свирепствует заразная болезнь и, предостерегая нас, сказал, что лавирующие близ Санта-Крус две бригантины пришли оттуда, но правительством в порт не были допущены.

Помня о переживаниях Крузенштерна по поводу обмена салютами, Беллинсгаузен, чтобы не попасть впросак, послал мичмана Демидова к губернатору, генерал-лейтенанту шевалье де Лабуриа, уведомить о причине прибытия шлюпов и переговорить об обмене салютами. Демидов, возвратясь с берега, доложил, что губернатор очень вежливо его принял и уверил, что крепость будет отвечать выстрелом за выстрел, почему «Восток» салютовал из семи пушек, а крепость, на которой был поднят флаг, отвечала равным числом.

Утром следующего дня капитаны ездили на берег с визитом к губернатору. Вернувшись из поездки, Фаддей Фаддеевич делился впечатлениями с Андреем Петровичем.

— Принял он нас с отличной приветливостью, изъявил готовность вспомоществовать во всем и сказал, что имеет на то повеление от своего правительства. Затем присовокупил, что ему очень хорошо известно неподражаемое гостеприимство россиян, и он крайне рад, что на старости лет своих еще имеет случай быть им полезен.

Мы удивились, увидев в числе многих орденов, его украшающих, российский военный орден Св. Георгия четвертой степени. Почтенный старец предупредил наше любопытство, сообщив, что находился в российской службе в царствование императрицы Екатерины Второй, был в сражении против шведов под началом принца Нассау и участвовал в победах фельдмаршала Румянцева, о котором многое рассказывал. Восхищался воспоминанием, что крест за храбрость и заслуги получил из рук самой государыни.

При прогулках по городу Фаддей Фаддеевич носил в кармане искусственный магнит, которым касался земли в разных местах на улицах, и всегда обнаруживал множество железных частиц, пристававших к нему. Поделившись с Андреем Петровичем этим удивившим его наблюдением, приказал по его совету привезти на шлюп песку, выбрасываемого морем на берег, из разных его мест. Проведя вместе опыты, убедились, что он также наполнен такими же частицами.

На основании этого друзья пришли к выводу, что, вероятно, и весь вулканический остров содержит подобные железные частицы, и, следовательно, всякое испытание, связанное с использованием магнитной стрелки на его берегах, не принесет никакой пользы. Таким образом, давным-давно открытый остров Тенериф преподнес русским путешественникам еще одну загадку.

Достойное удивления драконово дерево, растущее неподалеку от поместья Бетанкура, завоевателя острова, обратило внимание наших путешественников. Оно на десяти футах высоты от земли имеет тридцать шесть футов в окружности!

В то же время, как отметил Фаддей Фаддеевич, в Крыму, на даче генерал-майора Говорова, называемой Албат, находится дуб в полной высоте, и не менее этого дерева достоин удивления: на пяти футах от земли он имеет в окружности те же тридцать шесть футов. Дуб этот в особенности знаменит тем, что под его сенью завтракали Екатерина II и император Австро-Венгрии Иосиф во время их путешествия по Крыму по приглашению светлейшего князя Потемкина-Таврического.

* * *

С утра 24 сентября, через пять дней после отплытия из гавани Санта-Крус, в первый раз показались рыбы бониты (макрели), которые старались как бы предупредить ход шлюпа, плывя перед его форштевнем. Матросы пытались поразить их острогой, однако одна макрель ко всеобщему сожалению, сорвалась с остроги, лишив команду хорошей ухи. Вместе с раненой и прочие бониты отплыли от шлюпа.

Вскоре после пересечения Северного тропика в первый раз увидели летучих рыб. Фаддей Фаддеевич, многозначительно переглянувшись с Андреем Петровичем, дал указание старшему офицеру организовать их сбор на верхней палубе шлюпа, когда те станут падать на нее довольно часто, и передавать на камбуз для приготовления из них жареного блюда для кают-компании. При этом Андрей Петрович был немало удивлен тем, что Иван Иванович воспринял вроде бы странный приказ капитана как само собой разумеющийся, не задавая каких-либо вопросов. «Не зря, стало быть, Фаддей перетянул его за собой с Черного моря, — даже позавидовал он другу. — Как, впрочем, и меня тоже…» — беззлобно заключил он.

Бониты же во множестве следовали за шлюпом, и удальцы из матросов неоднократно пытались ловить их удами, но так и не поймали ни одной рыбины. Неуемный же охотничий азарт бонитов достоин удивления — они, преследуя летучих рыб, прямо-таки выскакивали за ними из воды, когда те, ища спасения, вылетали из нее. Но здесь их поджидали фаэтоны и другие морские птицы, хватая на лету.

В полдень 30 сентября поймали на уду прожору (акулу), а вместе с ней подняли на шлюп и рыбу прилипалу, которые всегда держатся около акул, пользуясь остатками их добычи. Кроме того, ища возле них своего спасения от других хищных рыб, они прилипают к ним особыми присосками (откуда, собственно, и название этих рыб), ибо все морские обитатели боятся приближаться к акулам, которые, однако, при всей своей ненасытной прожорливости прилипал почему-то не трогают.

Зная, что прожору можно употреблять в пищу, капитан советовал матросам не гнушаться употреблением ее мяса. По просьбе Андрея Петровича художник Михайлов нарисовал обе добычи, а штаб-лекарь Берх снял с них кожу и приготовил для сохранения. Изготовлять же чучела из них на шлюпе Андрей Петрович не стал по двум причинам. Во-первых, чучело акулы было бы очень больших размеров, занимая много драгоценного места, и, во-вторых, если бы кожа рыб по каким-либо причинам при изготовлении чучел была бы повреждена, то добыть их снова было бы практически невозможно. Во всяком случае, он точно знал, что капитан ни в коем случае не стал бы тратить время на их поимку, нарушая утвержденный график движения экспедиции.

В тот же день видели склизковатое морское животное, называемое португальским фрегатом, или морской крапивой, но скорый ход шлюпа не позволил точнее рассмотреть это животное, разукрашенное всеми цветами радуги.

* * *

Через несколько дней ночью увидели свечение моря. Это величественное явление поражает зрителя: он видит на небе бесчисленное множество звезд и море, освещенное зыблющимися искрами, которые по мере приближения шлюпов становятся ярче, а в струе за кормою образуют огненную реку. Тот, кто этого никогда не видел, изумляется и находится в полном восторге.

Для выяснения происхождения этих искр с кормы шлюпа опустили флагдучный мешок и вытащили во множестве как больших, так и малых светящихся животных, из которых по особенному блистанию обратила на себя внимание пиросома, длиною до семи дюймов (около восемнадцати сантиметров), имеющая форму полого стекловидного цилиндра с закругленным основанием и наростами разной величины вдоль всего тела. Когда она находится в воде в спокойном состоянии, то иногда лишается света, но спустя некоторое время с наростов начинает светиться и наконец вся принимает огненный вид, после чего снова постепенно тускнеет, но при малейшем сотрясении воды блистание ее мгновенно возобновляется. Однако все эти изменения происходят только до тех пор, пока животное не мертво, а потом блистание исчезает. Для опыта дали кошке большую половину этого животного, и она охотно ее съела без каких-либо для себя последствий.

Друзья были очарованы этим зрелищем не менее других и хотя проходили этими же водами шестнадцать лет тому назад, но ничего подобного не видели. Конечно, и тогда видели свечение отдельных морских животных, но такого свечения водной поверхности до самого горизонта не было.

— Жаль, что этого явления мы не наблюдали во время нашего первого плавания, — с сожалением сказал Андрей Петрович. — Ведь в сетку для ловли подобного рода морских животных, которая теперь всегда висит у нас за кормой, пиросомы попадаются только в ночное время, днем же увидеть их в воде можно очень и очень редко. Очевидно, они по каким-то, пока нам не известным, причинам избегают солнечного света и с восходом солнца опускаются на глубину. Григорий Иванович непременно бы обратил на это внимание и разгадал бы эту загадку их поведения.

— Уж это точно, — вздохнув, согласился Фаддей Фаддеевич.

И Андрей Петрович за неимением на шлюпе натуралиста смог ограничиться лишь констатацией этого любопытного факта, сделав пометку в своем неизменном блокноте.

* * *

Андрей Петрович, конечно, хорошо знал, что из множества наук, связанных с морем, Фаддей Фаддеевич отдавал предпочтение картографии и гидрологии. Ведь еще Крузенштерн выделял его среди прочих офицеров, когда они проводили картографические съемки восточных берегов японского острова Кюсю и Сахалина. Он-то как раз и оформлял в окончательном виде генеральные карты этих побережий.

Вот и сейчас, воспользовавшись тем, что хотя ветер и был попутный, но тих, капитан решил спустить ялик с астрономом Симоновым и штурманом Парядиным для измерения температуры воды на глубине.

Андрей Петрович, увидев плававший поблизости португальский фрегат, предостерег их, показывая на слизистое морское животное:

— Господа, не трогайте руками, ради Бога, морскую крапиву, это довольно опасно.

— Успокойтесь, Андрей Петрович, это нам как-то ни к чему, — улыбнулся Иван Михайлович, астроном.

Однако же, когда измерения уже были закончены, астроном не смог удержаться и из любопытства — а как еще мог поступить ученый иначе, видя в воде совсем рядом животное, переливающееся всеми цветами радуги, — все-таки коснулся его рукой и почувствовал воспаление многим сильнее, нежели от ожога береговой крапивы. На его руке образовались белые пятна с сильнейшим обжигающим зудом.

— Правильно говорят, что горбатого только могила исправит, — в сердцах махнул рукой Фаддей Фаддеевич, а Андрей Петрович лишь таинственно улыбнулся.

И штаб-лекарь Берх не корил астронома, делая ему какие-то припарки и смазывая руку одному ему известными чудодейственными, по его уверению, мазями.

* * *

В двух милях от шлюпа под ветром мореплаватели увидели водяной столб (смерч) и ясно могли различить пенящуюся вокруг его основания, похожего на перевернутую воронку, воду.

Глаза Фаддея Фаддеевича загорелись.

— Давайте, Андрей Петрович, расстреляем его из пушки? Ведь известно же, что подобные водяные насосы разбиваются ядрами и что даже одного сотрясения воздуха от действия пушечных выстрелов достаточно, чтобы разрушить его.

И хотя его самого распирало любопытство увидеть столь необычное зрелище, он, однако, с сомнением покачал головой.

— По-моему, это довольно опасная затея, Фаддей Фаддеевич. Смерч, вращаясь против часовой стрелки, засасывает в себя воду и все, что в ней находится, поднимая их высоко вверх и перенося на значительные расстояния. Ведь не зря же жители прибрежных районов бывают очень озадачены тем, когда с неба ни с того ни с сего начинают падать рыбы. А чтобы расстрелять его, нужно подойти к нему на пушечный выстрел, то есть довольно близко. Высота же смерча, как видите, не менее трех тысяч футов (около одного километра!), и когда он, разрушаясь, рухнет вниз, то всякое может случиться. И хотя это очень опасное для мореплавания явление, но сейчас смерч находится от шлюпов на довольно значительном расстоянии и никакой опасности для нас, таким образом, не представляет.

— Вынужден согласиться с вашими доводами, Андрей Петрович, — вздохнул капитан, а вместе с ним с сожалением вздохнул и вахтенный офицер, любознательный лейтенант Торсон. — А жаль — могло бы получиться чудное зрелище. Ну да ладно, будем следовать народной мудрости: «Не тронь дерьмо, оно и вонять не будет».

И Беллинсгаузен ограничился только тем, что предупредил о смерче Лазарева, который поблагодарил его за это и ответил, что и сам видит его.

* * *

С наступлением штилей продолжили опыты по гидрологии. Еще в Петербурге флота генерал-штаб-доктор Лейтон поручил лейтенанту Лазареву провести любопытный опыт. Опустили на глубину 200 саженей (около 400 метров) закупоренную бутылку, но на глубине пробка выскочила. Тогда Михаил Петрович лично закупорил пустую бутылку, на пробке вырезал крест с наружной стороны, перевязал горлышко сложенной вчетверо холстиной и опустил ее на ту же глубину. Когда же бутылку вытащили, она была наполнена водой, холстина сверху прорвана, а пробка оказалась на месте, но повернутая другой стороной, да так крепко, что ее с большим трудом удалось вытянуть лишь пробочником. Все же принимавшие участие в опыте были этим очень удивлены.

Однако, проведя ряд подобных испытаний на разных глубинах, пришли к следующему выводу. Теплый воздух, находящийся в бутылке, при погружении на глубину, где температура воды гораздо ниже, охлаждаясь, сжимается, и пробка под действием мощного давления толщи воды проталкивается внутрь бутылки, которая наполняется водой. По мере же поднятия ее на поверхность находящаяся в ней вода постепенно нагревается и, расширяясь, вдавливает пробку в горлышко. А так как нижний ее конец тоньше верхнего, то она, повернувшись, выталкивается из бутылки в ее горлышко как раз более тонким нижним концом, плотно закупоривая бутылку.

— Вот и весь секрет этого фокуса, господа… — удовлетворенно улыбаясь, заключил Михаил Петрович.

«Умен и пытлив, — по достоинству оценил Андрей Петрович способности лейтенанта и тоже улыбнулся, — а каким же еще должен быть командир шлюпа и заместитель начальника столь ответственной экспедиции?.. Однако подобный эффект возможен, по всей вероятности, только при довольно значительной разности температур воды на ее поверхности и на глубине», — пришел он к выводу, делая пометки в своем блокноте.

* * *

Когда 2 ноября стали на якоря на рейде гавани Рио-де-Жанейро, все члены экспедиции Беллинсгаузена были обрадованы, увидев шлюпы «Открытие» и «Благонамеренный», которые двумя днями позже них покинули Портсмут, а прибыли в Рио-де-Жанейро одним днем ранее. Дело в том, что капитан-лейтенант Васильев до прибытия сюда никуда не заходил, в то время как «Восток» и «Мирный» пробыли пять дней в гавани Санта-Крус на Канарских островах.

Утром следующего дня на «Восток» прибыл генеральный консул в Рио-де-Жанейро коллежский советник[6] Лангсдорф. И офицеры, столпившиеся на шканцах, были немало удивлены, когда тот сразу же оказался в объятиях начальника экспедиции и его заместителя по ученой части.

— Григорий Иванович, сколько лет, сколько зим! — радовался встрече Фаддей Фаддеевич.

— А вы, Андрей Петрович, так бороду и не отрастили, хотя, как помню, перед поездкой в Русскую Америку вроде бы и собирались? — приветствовал того Григорий Иванович, глаза которого прямо-таки источали радость от встречи. — Снова вместе, как когда-то на борту «Надежды»!

— С той лишь разницей, что вы уже не ученый-натуралист, а генеральный консул, я не вахтенный офицер, а начальник кругосветной Антарктической экспедиции, а Андрей Петрович не член торговой миссии, а почетный член Петербургской академии наук и мой заместитель, — уточнил Фаддей Фаддеевич, широко улыбаясь.

— С чем всех нас, господа, и поздравляю! — в тон ему подхватил Григорий Иванович.

И друзья продолжили разговор уже в каюте.

— Шикарно устроились, господа! — с некоторой долей зависти воскликнул Григорий Иванович, мельком оглядев каюту. — Это вам не наши каморки на «Надежде»!

— Это адмиральская каюта, которую занимает уважаемый Андрей Петрович, — пояснил Фаддей Фаддеевич. — И она стала традиционным местом наших дружеских встреч, как когда-то кают-компания на «Надежде».

Григорий Иванович сразу же обратил внимание на чучело чайки, стоявшее на книжном шкафу (натуралист — он и есть натуралист!), в то время как вестовые вносили кресло из капитанской каюты, с интересом поглядывая на генерального консула.

— И чем же так знаменита эта птица?

— Как птица ничем особенным, чайка как чайка. Но ее чучело изготовил мой вестовой Матвей, — и Андрей Петрович показал глазами на вытянувшегося в струнку матроса.

Григорий Иванович с интересом глянул на него и, взяв в руки чучело, стал внимательно разглядывать.

— Сработано очень даже неплохо, — заключил он, — а чем же ты набивал его, умелец?

— Паклей, ваше превосходительство! — ответил зардевшийся от похвалы Матвей.

— Слава Богу, что не высокопревосходительство! — улыбнулся вместе с друзьями генеральный консул. — Пока же достаточно и высокоблагородия.

— Есть, ваше высокоблагородие! — стушевался вестовой.

— Они вам больше не нужны, Фаддей Фаддеевич?

— Ступайте! — приказал вестовым капитан.

— Ну что же, — сказал повеселевший Григорий Иванович, когда вестовые покинули каюту, — теперь у вас, господа, как мне кажется, не будет особых проблем с изготовлением чучел животных?

— Вы правы, — подтвердил Андрей Петрович.

— Но ведь вам потребуются различные приспособления для их изготовления, — с долей беспокойства уточнил генеральный консул.

— Все необходимое мы приобрели в мастерской Британского зоологического музея в Лондоне, — доложил Андрей Петрович.

— Поздравляю, Фаддей Фаддеевич! У вас замечательный заместитель по ученой части!

— Если бы вы только знали, Григорий Иванович, сколько я испортил крови, добиваясь его назначения в экспедицию!

— Представляю, очень даже хорошо представляю, — понимающе улыбнулся тот и стал обозревать библиотеку Андрея Петровича. — А ведь кое-что прибавилось в вашем собрании, Андрей Петрович, с тех пор, — отметил Григорий Иванович.

— Конечно. Кое-что приобрел за годы службы в Российско-Американской компании в Новоархангельске, делая заказы предприимчивым купцам, а ряд изданий прикупил уже в Петербурге перед самым отходом экспедиции. Да уже по нужде нахватал кое-чего в Копенгагене, Портсмуте и Лондоне.

— По какой такой нужде? — встревожился генеральный консул, получивший строжайшее предписание министра иностранных дел Нессельроде[7] оказывать экспедиции Беллинсгаузена всяческую помощь и поддержку в рамках своей компетенции.

Андрей Петрович посмотрел на Фаддея Фаддеевича, и тот поведал печальную историю о немецких ученых-натуралистах, приглашенных для участия в экспедициях, но в последний момент ответивших отказом.

— Вот мерзавцы! — не выбирая выражений по поводу руководителей Академии наук, гневно воскликнул всегда выдержанный и корректный Григорий Иванович. — Умудрились, готовя такую дорогостоящую экспедицию, оставить ее без научного обеспечения! Это уже не просто халатность, а преступный подрыв национальных интересов России! — продолжал возмущаться он. — И оставить это дело без последствий для виновных я, как государственное лицо, заинтересованное в успешных результатах столь перспективной экспедиции, которые могут в корне изменить представление о нашем Отечестве как о великой морской державе, не имею права!

— Я уже через нашего посла в Дании барона Николаи передал по этому вопросу свое мнение, полностью совпадающее с вашим, уважаемый Григорий Иванович, в Адмиралтейств-коллегию и надеюсь, что оно будет доведено до сведения государя, — доложил Фаддей Фаддеевич. — Однако мы не остались, как вы изволили выразиться, без научного сопровождения экспедиции. Андрей Петрович сумел за короткий срок определить и научно обосновать признаки возможного нахождения земли значительных размеров в высоких южных широтах. Так что теперь мы имеем возможность отыскивать эту землю с открытыми глазами, а не вслепую.

Григорий Иванович живо повернулся к Андрею Петровичу, и тот изложил в общих чертах результаты своих теоретических изысканий.

— Интересно, очень интересно! А главное — очень полезно и ко времени! — было видно, что в Григории Ивановиче государственный деятель уступил место ученому. — А у вас, Андрей Петрович, случаем, нет хотя бы черновых записей по этому вопросу? — с надеждой спросил он.

— Почему же, Григорий Иванович, есть, и не только черновые, — и Андрей Петрович, открыв левый верхний ящик письменного стола ключиком с брелком, что, конечно, не ускользнуло от взгляда Фаддея Фаддеевича, улыбнувшегося при этом, протянул ему исписанные листы.

Григорий Иванович быстро пробежал их глазами и заключил:

— За время стоянки в Рио-де-Жанейро постарайтесь их оформить надлежащим образом, а я дипломатической почтой со своим предисловием перешлю их в Петербург для публикации в ближайшем научном издании. Пусть наши иноземные горе-академики знают, что россиян просто так вокруг пальца не обведешь. Сами с усами! А вы, Андрей Петрович, просто молодец! Не нарадуюсь на вас, ей богу!

— Ваша школа, Григорий Иванович…

— Любая школа без головы — ничто, дорогой Андрей Петрович, — и улыбнулся. — Видимо, все-таки в коня корм!

— Может быть, и так, — поскромничал тот, — но среди этих признаков, к сожалению, нет еще одного. Я имею в виду наличие морских животных и птиц в приполярной зоне и их поведение, связанное с присутствием земли, в том числе и значительных размеров. Думал поручить его разработку натуралисту как специалисту в этой области знаний, однако… — и он многозначительно развел руками.

— Да, далеко не простой вопрос, и готового ответа на него нет, — задумчиво ответил Григорий Иванович. А затем встрепенулся: — Давайте сделаем так. Я покопаюсь в своей библиотеке, которая, слава Богу, со мной, подберу, что смогу, нужное для вас и перешлю на «Восток». А вы, уважаемый Андрей Петрович, найдете там, я думаю, все необходимое для обоснования этого третьего признака. Кстати, я отмечу в своем предисловии к вашей статье причину отсутствия этого самого признака и добавлю, что он разрабатывается ученым Шуваловым, находящимся в составе экспедиции, ввиду отсутствия в ней немецкого натуралиста, — потирал от удовольствия руки в связи с пришедшей на ум удачной мыслью Григорий Иванович.

— Как мне благодарить вас, дорогой вы мой учитель?! — чуть ли не со слезами на глазах промолвил Андрей Петрович. — А книги я вам обязательно верну на обратном пути, — озабоченно заверил он и, запнувшись, тихо добавил: — Если только не сгинем где-нибудь в полярных льдах…

— Тьфу тебя, вещун! — мелко перекрестился Фаддей Фаддеевич, суеверный, как, впрочем, и все моряки. — Придет же на ум такая блажь вроде бы и не глупому человеку!

— Да успокойся, Фаддей Фаддеевич! Это я же так, для напоминания, что ли, о превратностях судьбы…

— Хорошенькое напоминание, когда походя хоронят экспедицию! — никак не мог успокоиться тот.

А Григорий Иванович улыбался, глядя на перепалку своих друзей, навевавшую сладостные воспоминания о годах их молодости.

— А каковы ваши дальнейшие планы, Григорий Иванович?

— Планов много, — оживился тот, — но главное — подготовка экспедиции в глубь Бразилии. Вы, наверное, помните, что я об этом мечтал еще в кают-компании «Надежды». Сколько же лет прошло с тех пор… Но не все так просто и в финансовом, и в политическом отношении. Всю Южную и Центральную Америку охватили национально-освободительные войны, и испанскому и португальскому господству приходит конец. Но если в Испанской Америке верховодят республиканцы, или, по-местному, инсургенты, то в Бразилии дело вроде бы идет к монархии. Сказывается, конечно, влияние пребывания здесь португальского королевского двора во время наполеоновского нашествия на Пиренейский полуостров. Во всяком случае, это вполне устраивает Россию, и Нессельроде подталкивает меня именно в этом направлении.

А тут еще, как назло, возникли разногласия из-за Уругвая. Там вспыхнуло восстание инсургентов, и Португалия ввела туда из соседней Бразилии свои войска, подавив его. Но Испания возмутилась вмешательством в ее внутренние дела, по-прежнему считая всю территорию Рио-де-Ла-Платы своими колониальными владениями. Комедия, одним словом, да и только.

Ну а я тем временем, пользуясь своим служебным положением, — коротко улыбнулся Григорий Иванович, — налаживаю деловые отношения с бразильской элитой с прицелом на то, что когда обстановка в стране стабилизируется, все-таки организовать экспедицию в глубь территории Бразилии, еще почти неисследованной.

— В долгосрочных интересах России? — полюбопытствовал Фаддей Фаддеевич.

— Да нет, чисто в научных целях.

— И тогда господин Лангсдорф станет претендовать на свое законное место академика в Петербургской академии наук, — сформулировал начатую натуралистом мысль Андрей Петрович.

— А господин Шувалов, — в тон ему продолжил Григорий Иванович, — будет продвигать его кандидатуру, пользуясь своим влиянием как ее почетного члена…

— Привлекая к этому и Крузенштерна, и других влиятельных почетных членов Академии наук, — подвел итог Андрей Петрович.

— За что спасибо вам на добром слове!

И все втроем дружно рассмеялись.

— Шутки шутками, а мне бы очень хотелось видеть вас, Григорий Иванович, действительным членом Академии наук, — не кривя душой, сказал Андрей Петрович.

— Видите ли, Андрей Петрович, я читал ваш отчет как начальника экспедиции по обследованию залива Аляска. Замечательная работа! И даже несколько завидовал вам. Будь такие материалы за моей подписью, я бы с открытым забралом ринулся в академики, так что хочешь, не хочешь, а придется ждать бразильской экспедиции…

Друзья помолчали.

— А как вам, Андрей Петрович, показалась Кентерберийская долина в Новой Зеландии? — неожиданно спросил Григорий Иванович.

— ???

— Не удивляйтесь, Андрей Петрович, и сюда доходят слухи о ваших славных делах. Ко мне как-то совершенно случайно, — неопределенно хмыкнул дипломат, — попали любопытные документы, вернее, их копии, министерства иностранных дел Англии, из которых следовало, что британцы проявляли повышенное беспокойство по поводу присутствия в течение нескольких месяцев русских в Кентерберийской долине. Сопоставив эти сведения с некоторыми известными мне документами Главного правления Российско-Американской компании, я понял, что речь идет именно о вашей экспедиции в Новую Зеландию, и снова позавидовал вашим успехам. Я же признался вам еще в Петропавловске на Камчатке о своем честолюбии как ученого.

— Это мы уже давно поняли, — в свою очередь, хмыкнул Фаддей Фаддеевич.

— Благодатный край, — как бы не замечая самобичевания Григория Ивановича и реплики капитана, повествовал Андрей Петрович, — с прекрасными плодородными почвами и умеренным климатом. В общем, рай и для земледельцев, и для животноводов. Но колонизировать его силами одной Российско-Американской компании с крахом ее былых надежд обосноваться на Гавайских островах практически невозможно — уж очень далеко даже от Верхней Калифорнии, на которую мы еще совсем недавно претендовали, не говоря уж о Новоархангельске.

— Жаль, очень жаль, — задумчиво проговорил Григорий Иванович и вдруг оживился. — А знаете ли вы, что Шеффер, «покоритель» гавайского острова Атувая, объявился здесь, в Рио-де-Жанейро, и обхаживает вице-короля? И, по моим сведениям, претендует после отделения от Португалии и установления в Бразилии монархии ни много ни мало на графский титул.

— Ну вот, Фаддей Фаддеевич, а ты жаловался, что, мол, одним своим лобиком трудно пробиться в жизни, — не преминул подковырнуть друга Андрей Петрович.

— А он прав, — неожиданно поддержал Фаддея Фаддеевича Григорий Иванович. — Если бы, к примеру, камергер Резанов, председатель Главного правления Российско-Американской компании, не скончался в 1806 году в Красноярске, возвращаясь в Петербург из Русской Америки, то, учитывая его таланты и связи при дворе, он непременно стал бы канцлером, и ваша судьба, Андрей Петрович, сложилась бы совсем иначе. И мне бы пришлось обивать пороги вашего кабинета в Петербурге, добиваясь у вас аудиенции. Или я не прав? — спросил он, увидев, как вскинулся тот при его последних словах.

— Кто его знает? — неопределенно ответил Андрей Петрович. — Резанов действительно на что-то намекал, но очень и очень туманно… Вполне возможно, что могло быть и так, как вы сказали. Только вам бы, Григорий Иванович, уверяю вас, не пришлось бы обивать пороги моего кабинета. Выдумщик вы, однако! — и откровенно рассмеялся, а дипломат с полупоклоном в знак признательности приложил руку к сердцу.

— Во всяком случае, — после некоторой паузы уже серьезно, как на исповеди, продолжил Андрей Петрович, — я очень доволен своей судьбой. Многое повидал, многому научился. Я практически свободный человек, в том числе и в материальном плане. И в экспедицию пошел не ради какой-либо выгоды, как и многие другие ее члены, и не столько ради славы одного из первооткрывателей Южного материка, а по зову своей беспокойной души. И сейчас, пользуясь покровительством своего друга, занимаюсь тем, что мне по душе, не забывая, конечно, и о пользе моих дел для Отечества.

Григорий Иванович встал и крепко пожал ему руку.

* * *

— Ну что, господа, по коням? — полувопросительно посмотрел на друзей Григорий Иванович.

— Э нет, господин дипломат! У моряков так не положено! — возразил капитан и позвонил в колокольчик.

— Накрыть стол по полной программе! — приказал он возникшему, как тень, Матвею.

— Есть накрыть стол по полной программе! — и в глазах вестового промелькнули веселые искорки.

— Ты что это, никак насмехаться изволишь?! — гневно сверкнул глазами капитан, привстав в кресле.

— Никак нет, ваше высокоблагородие! Радуюсь!

— И чему же это ты так радуешься, служивый? — уже спокойнее спросил Фаддей Фаддеевич, проявляя видимую заинтересованность.

— Встрече старых друзей, ваше высокоблагородие!

Присутствующие переглянулись.

— Откуда же ты знаешь обо мне, голубчик? — удивленно спросил Григорий Иванович, приподняв брови.

— От их высокоблагородия господина Андрея Петровича, ваше высокоблагородие! Они мне рассказывали о вас и не раз. И о том, как вы вместе с их высокоблагородием господином капитаном плавали на шлюпе «Надежда». И очень они хвалили вас, ваше высокоблагородие, — смутившись, ответил Матвей.

— Ступай, выполняй приказание! Да поживей! — резким тоном приказал Фаддей Фаддеевич.

И когда вестовой, ответив «Есть!», покинул каюту, укоризненно добавил:

— Сразу видно ваше воспитание, Андрей Петрович.

— Не придирайтесь, Фаддей Фаддеевич. Дай Бог, чтобы у вас всегда были такие помощники! — примирительным тоном попросил Григорий Иванович.

— А я и не придираюсь. Просто еще в самом начале плавания просил Андрея Петровича быть построже с вестовым, не баловать его. Ведь он все-таки как-никак, гвардейский офицер, и я до сих пор помню его командный голос на мостике «Надежды». И куда только все подевалось? — Фаддей Фаддеевич пожал плечами.

— Он сейчас не столько гвардейский офицер, сколько ученый, а это две большие разницы, уважаемый Фаддей Фаддеевич.

Когда все успокоились и расселись по местам, удивил вопросом, мучившим, видимо, его, Андрей Петрович.

— Никак не пойму, каким же образом англичане смогли узнать о нашем присутствии в Кентерберийской долине? Я же пунктуально выполнял все предписания Баранова по скрытности нашего плавания, прокладывая курс «Екатерины» задворками Тихого океана. Потому и не встретили ни одного иностранного судна, ни одного европейца за исключением двух английских матросов, взятых в плен туземцами. Но не в их интересах было встречаться с англичанами, да и не могли они этого сделать, это я точно знаю. И все-таки как, каким образом мы все же «засветились»?

Григорий Иванович задумчиво барабанил пальцами по крышке стола, обдумывая возможные варианты.

— Британская разведка — очень даже неплохая разведка. Мы, между прочим, даже здесь, в Бразилии, чувствуем ее скользкие щупальца. А уж в районах их прямых интересов, одним из которых как раз и является Новая Зеландия, тем более. Хотя, — самодовольно улыбнулся он, — англичане тоже обижаются на нас и, надо полагать, не зря. И мы, оказывается, щи не лаптем хлебаем… — Помолчал, опять задумавшись. — А у вас, Андрей Петрович, случайно, не было каких-либо стычек с маорийцами? Может быть, вы успели нажить себе врагов среди их вождей?

— Успел, разумеется, но только в лице одного из них и уже в самом конце нашего пребывания в долине.

— Вот и разгадка ответа на ваш вопрос, Андрей Петрович. Все оказывается так просто… — откинувшись на спинку стула, удовлетворенно изрек генеральный консул.

— Вы думаете…

— Да, да, именно так, — подтвердил его догадку Григорий Иванович. — Ведь не зря же англичане вывозят отдельных аборигенов из числа местной элиты к себе в Британию, учат их английскому языку и прочему, «приобщая» таким образом в течение некоторого времени к плодам цивилизации. А затем возвращают назад сюда, в Новую Зеландию, отрабатывать, так сказать, затраты на их «обучение». Вот вам, господа, налицо один из классических результатов этой иезуитской политики.

Андрей Петрович понимающе посмотрел на генерального консула. «Все оказалось действительно таким простым и наглядным», — удивился он прозорливости Григория Ивановича, переходя на балкон, куда пригласил их Фаддей Фаддеевич, пока вестовые накрывали стол для товарищеского обеда.

* * *

Вице-консул Кильхен, помощник генерального консула Лангсдорфа, по просьбе последнего пригласил офицеров и ученых экспедиций Беллинсгаузена и Васильева посетить одну из достопримечательностей Рио-де-Жанейро — замечательный, по его словам, водопад, находящийся в шестнадцати милях от города.

С утра все приглашенные расселись по каретам, однако некоторые воспользовались и верховыми лошадями. Андрей Петрович, успевший вдоволь наездиться верхом по Верхней Калифорнии, не преминул сразу же оседлать лошадь. Фаддей Фаддеевич последовал его примеру.

— Придется ради дружбы потрястись в седле, — пробурчал он, разбирая поводья.

— Кому как, — неопределенно хмыкнул Андрей Петрович. — Я же, напротив, от верховой езды испытываю истинное наслаждение.

— А что тебе еще остается делать, вечный странник? — на сей раз улыбнулся тот.

Ехали, весело обмениваясь впечатлениями, то по прекрасно обработанным местам, то по крутым горам, поросшим лесом, когда с одной стороны была гора, а с другой — пропасть. И тогда возгласы восхищения путешественников притихали как-то сами собой. Однако миль за пять или шесть до водопада дорога стала столь крутой и разбитой, что всем предложили далее идти пешком. Жаркая погода и трудности спуска и подъема с горы на гору утомили путешественников, и их группа постепенно растянулась.

— Ну и как, мореход, тяжко? — съязвил Андрей Петрович, привыкший к подобным походам да еще с ружьем за плечом и котомкой за спиной со всякими пожитками. — Это тебе не прохлаждаться на мостике, посматривая от нечего делать по сторонам.

— Особенно в бурю на море! — усмехнулся капитан.

— Вот тут ты прав — везде свои «прелести»… — примирительно согласился Андрей Петрович.

Тем не менее все постепенно притащились к таверне в полумиле от водопада. Освежившись прохладным лимонадом, уже все вместе пошли по узкой тропинке, ведущей по косогору к водопаду, шум которого был слышен даже издалека. Вид же водопада, открывшийся после последнего поворота, вызвал бурю восторгов.

Воды реки шириной саженей пятнадцати, сжатой с обеих сторон горами, стремительно бегут через порог, образованный большими камнями, а затем падают вниз, в долину, и, изгибаясь, текут по равнине к синеющему вдали бескрайнему океану…

— Удивительно, Фаддей, — задумчиво произнес Андрей Петрович, — ведь за время своих скитаний по разным странам я вдоволь насмотрелся на эти чудеса природы. Чего стоит только один водопад на Южном острове Новой Зеландии! И все-таки каждый из них прекрасен по-своему и неповторим. Можно буквально часами смотреть на это диво, и никогда не надоест… Просто удивительно! Как какое-то колдовство, ей богу…

Фаддей Фаддеевич молча обнял друга, сопереживая увиденное.

На одной из скал и на каменной плите, используемой в качестве стола, были во множестве начертаны имена посетивших это место людей, между которыми оказались и наши соотечественники — капитан и офицеры шлюпа «Камчатка».

— Головнин, Врангель, Литке… — медленно читал капитан-лейтенант Васильев, разбирая имена русских мореплавателей, выбитые на камне.

Все присутствовавшие с усердием проделали то же самое, как бы приобщившись таким образом к касте избранных. Васильев предложил высечь на камне и имена старших и дежурных офицеров, оставшихся на шлюпах согласно Морскому уставу, но Беллинсгаузен, подумав, не согласился с ним, обосновав отказ очень просто: на камнях должны быть запечатлены имена бывших здесь, выполненные только собственноручно, так как, к примеру, отсутствует имя старшего офицера шлюпа «Камчатка». Спорить с логикой капитана 2-го ранга было невозможно.

Тем временем на плечах негров подоспел и обед, заказанный вице-консулом Кильхеном. На свежем воздухе да в хорошей компании он показался особенно вкусным.

— Как мне кажется, Андрюша, господин Кильхен мог бы разориться и на мадеру, — наклонившись к Андрею Петровичу, негромко, но с явным сожалением, сказал Фаддей Фаддеевич.

— Мысль, конечно, неплохая, — улыбнулся тот, — но ведь ему надо было подумать и о спуске с гор к каретам…

— Именно это я и имел в виду, — парировал капитан. — Разве не видишь, что подвели верховых лошадей.

— Вижу, конечно, но на всех-то не хватит.

— Вот в этом-то как раз и скрыт глубокий смысл: хочешь спускаться пешком — не употребляй мадеру, и наоборот.

Андрей Петрович удивленно глянул на него.

— Ты, Фаддей, похоже, и без мадеры уже себя прекрасно чувствуешь? Не так ли?

— Да ну тебя!.. — обиделся капитан.

Пока же все отдыхали после сытного обеда, наслаждаясь прекрасным видом водопада, живописец экспедиции капитан-лейтенанта Васильева запечатлел его на холсте.

* * *

На обратном пути все опять растянулись, так как одни ехали верхом, как, например, наши неразлучные друзья, в то время как другие предпочли спускаться непременно пешком, как, к примеру, лейтенант Лазарев. Однако при каждом подъеме он предпочитал держаться за хвост лошади Беллинсгаузена, экономя тем самым значительные силы.

Тем не менее, преодолев около пяти миль, путешественники сели в кареты и благополучно прибыли в гавань, где сердечно распрощались с вице-консулом Кильхеном, поблагодарив того за доставленное удовольствие, и разъехались на ожидавших их катерах по своим шлюпам.

Глава 3. Первые открытия

Гостеприимный Рио-де-Жанейро остался за кормой, и уже в океане был отслужен молебен об испрошении благополучного и успешного окончания предстоящего плавания, для чего с «Мирного» прибыли офицеры и священник во главе с лейтенантом Лазаревым.

Однако погода не баловала мореплавателей, и волнение океана было значительным. Временами шли дожди, а на юге в темное время полыхали зарницы и даже иногда слышались далекие раскаты грома. Капитан был вынужден убавлять количество парусов и брать их на рифы, чтобы не потерять из вида «Мирный», который шел в кильватере флагмана.

И все-таки на пятые сутки на зажженный на «Востоке» ночью фальшфейер «Мирный» не ответил. Не был виден он и на рассвете. Беллинсгаузен еще убавил парусов, а после полудня не выдержал и изменил курс на сближение с предполагаемым местом нахождения «Мирного». И примерно через час нервного ожидания, когда пасмурность несколько «прочистилась», капитан перекрестился, а шлюп огласился радостными криками «ура!» — показался «Мирный», идущий под всеми парусами.

Не успели шлюпы сблизиться, как с юго-запада налетел шквал с дождем и градом. Благо, что по команде вахтенного офицера успели взять рифы на парусах, но матросы вахтенной смены в мокром насквозь платье уже выбились из сил, и Фаддей Фаддеевич приказал им сменить платье на сухое и выдать по стакану пунша[8], как он выразился, «для подкрепления».

С этого времени шлюпы стали сопровождать малые буревестники разных цветов и оттенков, иногда во множестве летавшие вокруг.

* * *

В 11 часов 3 декабря вахтенный лейтенант Игнатьев послал рассыльного доложить капитану, что впереди виден бурун. Тот позвал с собой на мостик и Андрея Петровича.

— Наверное, это тот берег, который мореплаватель Ла-Рош усмотрел в 1675 году, — обрадовано пояснил Фаддей Фаддеевич.

Однако, когда подошли к буруну поближе, то увидели, что это не берег, а огромный мертвый кит, о тело которого и разбивались волны, окруженный множеством птиц, летающих, плавающих и на нем сидящих.

— Вот тебе и берег! — раздосадованно воскликнул капитан.

— Не огорчайся, Фаддей! — успокоил его Андрей Петрович. — Это тоже удача! Вон сколько птиц в одном месте в открытом океане! Пошли туда на шлюпке кого-нибудь из офицеров со штаб-лекарем Берхом, может быть, и подстрелят какую для нашей коллекции.

Капитан утвердительно кивнул головой, загораясь охотничьим азартом.

И действительно, мичману Демидову удалось подстрелить одного альбатроса темно-бурого цвета, но с белой шеей и низом. Когда того замерили на палубе, то удивились — при длине тела 2 фута 8 дюймов (0,81 метра) размах крыльев от одного конца крыла до другого был равен 7 футам 6 дюймам (2 метрам 30 сантиметрам), то есть почти в три раза больше!

— Вот это экземпляр! — восхищенно воскликнул старший офицер. — Ай да мичман! Ай да молодец!

Демидов, совсем еще молодой человек, зарделся от похвалы.

— Хороша добыча, Дмитрий Николаевич, ничего не скажешь! Спасибо вам за удачный выстрел! — подтвердил и Андрей Петрович. — Но не лишним будет знать, что размах крыльев у белых альбатросов может быть почти в два раза большим. Потому-то альбатросы могут часами без единого взмаха крыла парить над океанами и даже в бурю, получив за это второе свое название — буревестники, — щеголял он знаниями, почерпнутыми из книг Григория Ивановича. — Вы не огорчайтесь, мичман, — увидев досаду на его лице и переждав удивленные возгласы любопытствующих моряков, продолжил Андрей Петрович, — слава Богу, что вы добыли именно этот экземпляр, а то что бы мы делали с чучелом такого гигантского размера?

Отыскав среди улыбающихся матросов своего вестового, подозвал его.

— Вот тебе птица, Матвей. Только не вздумай делать чучело с распростертыми крыльями. Нам его и хранить-то будет негде. Может быть, когда-нибудь, — задумчиво сказал Андрей Петрович, — и сделаешь это чудо… Но уже в Петербурге, — добавил он.

Глаза Матвея вспыхнули радостными огоньками.

Когда же через два дня лейтенант Лазарев собственноручно подстрелил белого альбатроса с размахом крыльев 10 футов и 7 дюймов (почти 3 метра с четвертью), то его тоже доставили на «Восток» в «мастерскую» Матвея, то есть в его тесную каморку.

* * *

При приближении к сорок пятой широте ежедневно видели стаи птиц, большие косяки рыб и плавающие водоросли, что обычно принимают за признаки близости земли. Фаддей Фаддеевич снова оживился.

— Понимаешь, Андрюша, есть сведения, что именно на этой широте мореплаватель Ла-Рош, о котором я тебе уже говорил, открыл остров Гранде. Однако ни Лаперуз, ни Ванкувер[9], в разные времена и в разных местах этой широты искавшие этот остров, так и не обнаружили его. Может быть, повезет нам? Чем черт ни шутит…

— Может, и повезет, — приободрил его Андрей Петрович, понимая желание друга сделать свое первое открытие, — почему бы и нет?

Погода стояла ясная, и горизонт хорошо просматривался во всех направлениях не менее чем на пятнадцать миль (более 27 километров). Время шло, а остров все так и не появлялся. И капитан с каждым часом становился все более и более удрученным.

— По-моему, мы ищем иголку в стоге сена, — признался он Андрею Петровичу. — Ведь Ла-Рош возвращался из Южного Ледовитого океана и, огибая мыс Горн с восточной стороны в позднее время года, в апреле месяце (который соответствует октябрю в северном полушарии), попал в жестокий шторм, которым в течение трех суток был увлечен на север. Отсюда и ошибка в счислении, учитывая при этом, что это было почти полтора века тому назад. Когда же погода прояснилась, он через некоторое время и обнаружил остров, считая, что находится на сорок пятой широте, а долгота была вообще не определена.

Вообще-то все обретенные испанцами острова, что подтверждено другими мореплавателями, означены на картах ошибочно не только на несколько градусов по долготе, но даже и по широте, а от того таковые обретения испанцев отыскивать весьма трудно. Поэтому, прокладывая курс одним меридианом, можно только по счастью попасть к сему острову.

«Если таковой вообще существует», — хотел добавить Андрей Петрович, но воздержался.

— А посему менять курс не будем, дабы не тратить драгоценное время на поиски острова-призрака, — твердо решил капитан. — Пусть этим занимаются другие, если у них будет желание, — добавил он, подмигнув другу и как бы продолжая его мысль.

* * *

Ранним утром 15 декабря, выйдя на широту острова Георгия, капитан повернул шлюп на восток. Любопытство побудило всех встать пораньше, в надежде увидеть остров. И хотя его еще не было видно, но то место, где он должен был находиться, отличалось от остальной части горизонта скопившимися там черными тучами.

Заметно похолодало, и температура воздуха не превышала четырех градусов тепла. Множество китов вокруг выпускали фонтаны. Малые буревестники летали целыми стаями или сидели на воде. Иногда появлялись плавно парящие альбатросы. Мимо шлюпов несло много плавающих водорослей.

Наконец в 8 часов, когда пасмурность несколько очистилась, увидели уходящие в облака остроконечные вершины гор, покрытые вечными снегами, на расстоянии двадцати одной мили. На палубе раздались восторженные возгласы и крики «ура!».

В полдень подошли к западной оконечности острова Георгия, а затем пошли вдоль его южных берегов на удалении до двух миль со скоростью около семи узлов. Океанская зыбь с шумом разбивалась о скалы, поднимая фонтаны брызг.

Но вот из одного из заливов вышел парусный бот под английским флагом, направляясь к шлюпам экспедиции. На борт «Востока» поднялись штурман и два матроса. Штурман объяснил, что издалека они, англичане, не распознали наши шлюпы, и послали его предупредить капитанов о том, что в гавани Марии этого залива уже в течение четырех месяцев стоят два трехмачтовых судна английской китобойной компании, команды которых добывают жир из морских слонов[10].

Капитан и Андрей Петрович понимающе переглянулись — конкуренция!

Однако уяснив, что это военные суда, никакого отношения к промыслу не имеющие, штурман подробно рассказал, что промышленники вытапливают из убитых морских слонов жир, для чего ездят для их промысла во все бухты побережья. Для ночлега опрокидывают свои лодки и разводят огонь, зажигая жир морских животных. А для растопки используют шкуры пингвинов, которых в это время года здесь чрезвычайное множество.

На вопрос Андрея Петровича, какие еще на острове водятся животные кроме морских слонов и пингвинов, он ответил, что видели также альбатросов и весьма много других морских птиц, а из береговых только жаворонков и голубей какого-то рода. Растений же никаких, кроме мха, нет.

Андрей Петрович тщательно записывал эти сведения в свой неизменный блокнот, а Фаддей Фаддеевич приказал угостить гостей грогом[11] и сухарями с маслом. Ко всеобщему удивлению, один из матросов оказался русским. Он в свое время сбежал во время пребывания наших кораблей в Англии и с тех пор скитается по трудным промыслам для пропитания.

Андрей Петрович отвел капитана в сторонку.

— В твои планы, Фаддей, входит высадка где-нибудь на побережье острова?

— Нет. А что?

— Тогда нужно попросить англичан привезти нам двух убитых морских слонов, самца и самку, а также пару хохлатых пингвинов для изготовления из них чучел.

Капитан поморщился.

— Но ведь это же задержка, лишняя трата драгоценного времени, так необходимого для выполнения основной задачи экспедиции. Неужели ты этого не понимаешь? Кроме того, я планирую высадиться на один из островов Сандвичевой Земли. Вот там и занимайся своими делами на здоровье!

— Во-первых, я не уверен, что там тоже будут морские слоны, а насколько мне известно, в России нет ни одного чучела этого животного. Во-вторых, это не мои дела, а выполнение требований Инструкции, подписанной государем и предназначенной для исполнения оной вами, господин капитан второго ранга, как начальником экспедиции. А посему прошу вас исполнить мою просьбу, к тому же не очень обременительную.

Фаддей Фаддеевич прямо-таки опешил, не ожидая столь яростного напора со стороны Андрея Петровича.

— Ты что, ошалел?! К чему этот официальный тон?! — вскипел он.

— Потому что ты по-другому не понимаешь, Фаддей! А если уж ты так действительно боишься потерять время, то пошли вперед, к Сандвичевой Земле, «Мирный», который успеешь сто раз нагнать и перегнать.

Капитан отвел глаза в сторону.

— Пошли договариваться с англичанами.

«Боишься ты, однако, друг любезный, потерять приоритет первооткрывателя. Понимаешь, что до Сандвичевой Земли могут быть обнаружены не один и не два неведомых острова», — усмехнулся Андрей Петрович.

Когда на «Мирный» сообщили о причине задержки, то Лазарев по семафору попросил, чтобы промышленники привезли с берега также пингвиньих шеек и яиц.

— Правильно поступает Михаил Петрович — задержку надо использовать с пользой для дела. Одними шкурами зверей сыт не будешь, — с насмешкой глядя на Андрея Петровича, съехидничал Фаддей Фаддеевич.

— Я-то твои скабрезности как-нибудь переживу, Фаддей, а нужное дело будет сделано.

* * *

При большой пасмурности и дожде, временами переходящем в мокрый снег, дошли до места на побережье острова, описанного капитаном Куком 44 года тому назад, когда тот тоже шел вдоль него, но с востока. Ветер усилился, и Беллинсгаузен уже и не надеялся найти какое-либо удобное место для якорной стоянки. Дожидаться же перемены погоды неделю или более значило упустить самое лучшее время для плавания в опасном Южном Ледовитом океане.

«Да, видимо, и нет особого смысла обследовать берег, обитаемый только пингвинами, морскими львами да котиками, которых-то и остались чуть ли не считанные единицы, так как были почти полностью истреблены приезжавшими сюда командами промысловых судов. К тому же, обойдя с южной стороны большую половину побережья острова Южная Георгия, представляющего собой каменные горы со снежными вершинами и с ложбинами и расщелинами между ними, наполненными льдом, мы так и не увидели ни одного куста и вообще какого-либо растения за исключением местами желто-зеленеющего мха, — рассуждал Андрей Петрович, глядя на еле видимый из-за непогоды берег. — Надо бы по этому поводу посоветоваться с Фаддеем. Ведь только он имеет право принимать решения. Я же только могу — и обязан! — сказать ему свое мнение, но не более того».

Стоя на ходуном ходящем мостике под мерзопакостным косым дождем, бьющим в лицо, и порывами завывающего в снастях ветра, капитан, словно читая его мысли, почти прокричал ему на ухо:

— Ну что, Андрюша, приехали? У тебя есть еще какой-нибудь научный интерес к этим забытым Богом местам?

Тот же, пораженный то ли проницательностью Фаддея, то ли общим ходом их мыслей, отрицательно покачал головой.

— И на том спасибо! — рассмеялся Фаддей Фаддеевич, обняв его за плечи. — А ведь ты, шельмец, как всегда, оказался прав — потеряли с твоими шкурами у гавани Марии полдня, а сэкономили не менее недели.

— А ты почаще вспоминай Кускова Ивана Александровича — поверь мне, не повредит, — парировал улыбающийся Андрей Петрович.

— Все язвишь, Андрюша, все язвишь… — смотрел на него капитан долгим невидящим взглядом, думая о чем-то, а затем, видимо, приняв окончательное решение, приказал сигналом передать «Мирному» следовать за «Востоком» и повернул шлюп к северной оконечности Земли Сандвича, которую намеревался обследовать с восточной стороны, ибо капитан Кук, открыв ее, осмотрел только с западной.

* * *

Хмарь прошла, вышло уже из-за редких туч солнце, и вроде бы даже как и потеплело. Матвей с Макаром развешивали на верхней палубе шкуры морских слонов и пингвинов, и вокруг них стали собираться любопытствующие матросы, свободные от вахты.

— Чем занимаемся, вестовые? — посыпались вопросы.

— Да вот господин ученый приказали изготовить чучела этих зверей, так мы с Макаром и развешиваем их для просушки.

— И кто же будет изготавливать эти самые чучела, — ехидно спросил один из матросов, — случаем, не вы ли?

— Случаем, я, — огрызнулся Матвей, — а Макар будет помогать.

— Ох, братцы, и насмотримся мы на эти чуда в перьях! — хохотнул рыжеволосый матрос.

Матвей глянул на мостик, где маячили фигуры Андрея Петровича и капитана. «Эх, была не была!» — решился он, юркнув в каюту. А когда появился с чучелом чайки в руках, среди матросов пробежали возгласы удивления.

— Вот это да, как живая!..

— Ну и ну, братцы!..

— Ты что же, Матвей, сам это чудо сотворил? — раздались недоверчивые голоса.

— Сам, своими собственными руками, — зарделся от похвал Матвей.

— Это что за сборище?! — раздался густой повелительный голос, и матросы вытянулись в струнку, пропуская в центр круга старшего офицера.

— Да вот, ваше благородие, просвещаю матросов! — не растерялся Матвей, показывая на чучело чайки.

— Известная птица, — хмыкнул капитан-лейтенант, приятно вспоминая вечер, проведенный в адмиральской каюте с капитаном и Андреем Петровичем на рейде Копенгагена. — А это что такое?! — взъярился старший офицер, увидев развешанные шкуры. — Это же палуба военного судна, а вы превращаете ее в кабак!

— Никак нет, ваше благородие! По приказу их высокоблагородия господина ученого просушиваем шкуры добытых давеча на острове зверей и птиц для изготовления из них чучел, ваше высокоблагородие! — затараторил Матвей, чувствуя себя в безопасности от гнева всесильного старшего офицера под прикрытием авторитета своего барина.

— Тогда другое дело. Андрей Петрович зря приказывать не будет, — уважительно изрек старший офицер. — Ну-ну, просвещай братцев матросиков, Матвей, — и зашагал по палубе неторопливой уверенной походкой ее безоговорочного хозяина.

Когда старший офицер отошел на довольно значительное расстояние, матросы сразу же оживились.

— А он тебя, Матвей, по имени кличет, как старого знакомого, да и болтаешь ты с ним так, будто у тебя язык без костей.

— А чего тут удивительного? Я до «Востока» служил вестовым в кают-компании фрегата «Флора» на Черном море, где их высокоблагородие, как и сейчас, был старшим офицером под командой нашего капитана. А кто хозяин кают-компании? Старший офицер! Так что на фрегате он был моим непосредственным начальником.

— А уважают они твоего барина, сразу видно…

— Еще бы! — загордился Матвей. — Он ведь почетный член самой Академии наук, да к тому же плавал вместе с нашим капитаном на шлюпе «Надежда» под командой самого капитана Крузенштерна еще в первом кругосветном плавании.

— А правду ли говорят, что твой барин не только ученый, но и гвардейский офицер? — с некоторым сомнением спросил молчавший до сих пор унтер-офицер с франтоватыми усиками, выдававшими в нем поклонника представительниц женского пола.

Матвей с укоризной глянул на Макара, который благоразумно отвел глаза в сторону. «Вот так и живем — вечером шепнешь что-нибудь на ухо одному, а утром уже вся команда знает об этом».

— Так точно! Поручик лейб-гвардии Преображенского полка, личной охраны государя императора. Нес службу в карауле Зимнего дворца! — с некоторым вызовом ответил он.

— Ух, ты!

— Вот это да! — раздались удивленные голоса, и некоторые матросы истово перекрестились.

— А их высокоблагородие, ко всему прочему, известный мореход и путешественник, — не мог уже удержаться Матвей, оказавшись в центре внимания чуть ли ни половины команды шлюпа. — Излазал не только всю Русскую Америку вдоль и поперек, а заодно и Верхнюю Калифорнию, но и во главе экспедиции побывал аж в Новой Зеландии.

— Господи, и куда только ни заносила его судьбинушка! — с завороженными глазами воскликнул молодой матрос.

— Еще не известно, куда нас-то занесет… Это знают только Господь да наш господин капитан, — наставительно произнес унтер-офицер с усиками, оглядывая столпившихся вокруг матросов. — Но мы и во льдах, куда держим путь, завсегда подмогнем, чем можем, нашему капитану. Я правильно говорю, братцы?

— А как же!

— Всенепременно!

— Как же можно иначе! — дружно загалдели матросы.

— Потому как добровольно и пошли в экспедицию, во славу русского флота и Отечества! — заключил унтер-офицер.

Матросы возбужденно улыбались, окрыленные всеобщим единодушием.

— Ладно, братцы, отнесу-ка я птицу в каюту, пока не застукали меня их высокоблагородие, что вынес ее без их разрешения, а то ведь и осерчать могут, — с опаской сказал Матвей и стал пробираться через плотное кольцо обступивших его матросов.

— Палундра, братцы! — раздался чей-то тревожный голос. — Старший офицер на горизонте!

И палуба вмиг опустела. Только слышалась звонкая дробь перестука матросских каблуков по ступенькам трапа, ведущего в жилую палубу.

* * *

Шкуры подсохли, и пришло время изготовления чучел. Но морской слон — это тебе не чайка и даже не альбатрос, чучело которых можно было сделать и в тесной каморке. И Андрей Петрович, посоветовавшись с Фаддеем Фаддеевичем, разрешил вестовым заниматься их изготовлением на шканцах, святом месте на судне, доступ куда нижним чинам был категорически запрещен. И теперь Матвей с Макаром могли спокойно заниматься своим делом, огражденные от любопытствующих матросов с их расспросами и ненужными советами.

Материалов и различных приспособлений, приобретенных в Копенгагене и Лондоне, было предостаточно. Дело спорилось. Макар оказался толковым помощником, быстро усвоившим суть дела. И уже через несколько дней Андрей Петрович, следивший за их работой, дал «добро» на набивку чучела самца морского слона паклей, готовым видом которого остался доволен. После этого попросил старшего офицера пригласить всех господ, обедавших в кают-компании, для его осмотра.

— Прекрасная работа! Морской слон, и правда, выглядит как живой…

— Ну и огромен же, господа!

— Не стыдно будет показать не только ученым, но и публике в музее, — заключил лейтенант Торсон, слывший знатоком морской фауны.

А в это время штаб-лекарь Берх с пристрастием осматривал чучело, ощупывая его со всех сторон, и Матвей с тревогой следил за его действиями.

Подошел капитан, и офицеры расступились.

— Ну и каково ваше мнение, Яков Михайлович? — спросил он штаб-лекаря.

— Отличная работа, достойная похвалы, Фаддей Фаддеевич. Спасибо за труды, мастеровые!

— Рады стараться! — дружно гаркнули вестовые, еле сдерживая радость от похвалы, да еще в присутствии самого капитана.

— Только вот надобно бы все это присыпать нафталинчиком, а то, не дай бог, заведется моль, и она, вернее, ее личинки, превратят эту прелесть в нечто непотребное. Зайди как-нибудь ко мне в лазарет, — обратился он к Матвею, — я выделю тебе из своих запасов.

— Я вижу, Андрей Петрович, Матвей оправдал ваши надежды? — улыбаясь, спросил капитан.

— В полной мере, Фаддей Фаддеевич! Теперь он станет моим ассистентом по этой части. Да и Макар, ваш вестовой, оказался на высоте.

Вестовые аж зарделись от счастья. Капитан посмотрел на них, усмехнувшись, и приказал:

— Марш в каюты, молодцы!

— Как мне показалось, дорогой вы наш ученый, у вас как гора свалилась с плеч? — как бы между прочим обронил капитан, когда вестовые бегом покинули шканцы.

— Вы очень проницательны, Фаддей Фаддеевич! Теперь я действительно спокойно могу заняться другими вопросами. Вот только нужно определить место хранения чучел. Ведь их за время нашего плавания, как мне представляется, накопится довольно много.

— А вы, Андрей Петрович, убедительно прошу вас, постарайтесь не превратить всех морских животных и птиц Южного Ледовитого океана в чучела, — рассмеялся капитан, дружно поддержанный присутствующими.

— По самцу и самке каждого вида, как и положено по инструкции Академии наук, — парировал ученый.

— Все понятно. Как у библейского Ноя — каждой твари по паре, — не стал вступать в дальнейшую пикировку при офицерах Фаддей Фаддеевич и поискал глазами старшего офицера.

Тот сделал шаг вперед.

— С размещением чучел разберемся, Фаддей Фаддеевич. Кстати, у нас до сих пор свободна каюта несостоявшегося натуралиста, — напомнил Иван Иванович.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — буркнул помрачневший капитан. — Слава Богу, что на шлюпах нет иноземных соглядатаев. А то вынюхивали бы, как да что, совали бы свои носы в наши дела, их не касающиеся.

— Поэтому предлагаю в ней организовать мастерскую по изготовлению чучел, — оживился Андрей Петрович, решив ковать железо, пока горячо. — Ведь скоро подойдем к Южному полярному кругу, и на верхней палубе уже много не наработаешь. Как ваше мнение, Фаддей Фаддеевич?

— Вы что, Андрей Петрович, хотите оставить нас без вестовых?! — вскипел капитан. — Со своим разбирайтесь как хотите, это ваше дело. А почему вы пытаетесь втянуть и меня в эту авантюру?!

Наступила неловкая пауза.

— Можно будет на время, когда ваши вестовые будут заняты изготовлением чучел, организовать их подмену, — осторожно предложил старший офицер, боясь навлечь на себя гнев начальника.

Фаддей Фаддеевич посмотрел на него, потом на Андрея Петровича.

— Делайте, что хотите, только оставьте меня в покое! — безнадежно махнул рукой капитан и направился в сторону мостика.

Андрей Петрович улыбнулся Ивану Ивановичу, благодаря за вовремя оказанную помощь.

— Так и сделаем! — решительно сказал старший офицер. — А вы, господа офицеры, подберите двух толковых матросов на подмену вестовым.

Те дружно щелкнули каблуками.

* * *

Однажды, осматривая чучела, Андрей Петрович наставлял Матвея.

— Вот смотри, здесь у тебя собраны неплохие чучела, но они не очень смотрятся, так как хоть и сгруппированы по видам, но очень скученны. А теперь представь себе, что в центре группы чучел вот этот самый морской слон возлегает на валуне и, подняв голову, осматривает свои владения, а рядом у валуна лежит одна из его самок. Ты же видел в мою подзорную трубу нечто подобное?

— Видел, Андрей Петрович. Я понимаю так, что вы хотели бы видеть этих животных так, как будто они находятся на воле. А для этого нужно изготовить декорации, как в театре. Правильно, Андрей Петрович?

— Совершенно правильно, Матвей! Молодец! Ты ухватил основную идею, а это самое главное. В общем, нужно сделать так, чтобы зрители, приходящие сюда, были поражены не только самими чучелами животных, но и их композицией на фоне природы. Я понятно говорю? — забеспокоился Андрей Петрович.

Матвей расплылся в улыбке.

— Вы говорите точно так же, как говорил режиссер в театре графа Шереметева. Я все понял, Андрей Петрович.

— Тогда с Богом, мастеровые. Все необходимые материалы получите у баталера и боцмана. Я распоряжусь. Можете к этим работам привлекать плотника и других умельцев из команды. И не мешкайте, поспешайте. Зрители могут нагрянуть очень скоро. Смотрите, не подведите нашего капитана.

Лица вестовых светились радостью и готовностью выполнить столь ответственное задание.

— И вот еще что. Ты бы смог, Матвей, изготовить чучело белого альбатроса, добытого лейтенантом Лазаревым, капитаном «Мирного», с распростертыми во весь размах крыльями?

— Могу попробовать, Андрей Петрович, — его глаза вспыхнули огоньками, — но только потребуется много проволоки, ведь у нас нет ни одного подобного каркаса, — забеспокоился Матвей.

— Проволоку не жалей. Подкупим еще в одном из портов, куда зайдем на время зимы здесь, в Антарктике.

— Тогда сделаю в лучшем виде, Андрей Петрович! Можете не сомневаться!

«Насколько же богата талантами русская земля…» — размышлял Андрей Петрович, возвращаясь в свою каюту.

* * *

Андрей Петрович, позавтракав, работал за письменным столом, когда услышал возбужденные голоса:

— Ледяная гора, братцы! Ледяная гора!..

Он бросился к окну, но увидел только привычные глазу длинные валы мертвой зыби, уходящие к горизонту. Быстро накинув на плечи подбитый мехом плащ, заскочил в капитанскую каюту и, застав в ней Фаддея Фаддеевича, позвал его на мостик, уже на ходу объясняя причину такой поспешности. Быстро прошли мимо бежавшего навстречу рассыльного, посланного вахтенным офицером доложить капитану о чрезвычайном происшествии, который, увидев их, вытянулся в струнку, прижавшись спиной к переборке, и пытался доложить о случившемся. Капитан же только махнул рукой. Мол, уже и так знаю…

Впереди, слева по борту, высилась громада плавучей ледяной горы. Потрясающее зрелище! Ведь это был первый айсберг, встреченный мореплавателями за время их плавания. Капитан тут же дал указание астроному измерить его высоту и размеры, а штурману определить его координаты. А художник Михайлов уже делал первые наброски будущего рисунка.

— Поздравляю с первой ласточкой, Андрей Петрович! — возбужденно улыбнулся Фаддей Фаддеевич.

— И вас, Фаддей Фаддеевич! Дай бог, не с последней…

— Тьфу, тьфу, тьфу! — суеверно сплюнул капитан через плечо.

Между тем ледяная гора надвигалась всей своей исполинской мощью и, казалось, вырастая на глазах. С северной стороны ее отлогий ледяной мыс был буквально усеян пингвинами, которые стоя размахивали крыльями-ластами, как бы приветствуя мореплавателей.

— Высота айсберга 180 футов! — доложил астроном Иван Михайлович.

— Вот это да! — присвистнул от восхищения гардемарин Роман Адамс.

— Господа! — обратился к окружающим Андрей Петрович. — Это высота только видимой надводной части айсберга, а девять десятых его общей высоты находятся под водой, что очень и очень трудно себе представить. Таким образом, после нехитрых арифметических вычислений общая высота этого айсберга будет равна 1800 футам (около 600 метров)!

— Невероятно! — воскликнул один.

— Сохрани нас, Господи! — перекрестился другой.

— Хоть убейте, не могу в это поверить! — выпалил третий, вглядываясь в воду под айсбергом.

— И тем не менее, господа, это так! — подтвердил Андрей Петрович. — И это далеко не предел. Английский мореплаватель Джеймс Кук при попытке проникновения в район Южного полюса встречал плавающие ледяные горы высотой не менее 300 футов. Речь идет, конечно, только о высоте их надводной, то есть видимой, части.

— Но если это так на самом деле, а я полностью доверяю нашему ученому, то откуда же тогда берутся эти монстры? — задал волновавший всех вопрос лейтенант Торсон.

Все взгляды, полные надежды узнать не познанную пока тайну, устремились на Андрея Петровича, и только у капитана прыгали веселые чертики в глазах. Тот заметил это и усмехнулся про себя: «Хорошо быть подготовленным заранее, не правда ли, Фаддей?»

— Все очень просто, Константин Петрович, — обратился Андрей Петрович к лейтенанту. — На земле в условиях низких температур в течение веков, а то и тысячелетий, постепенно образуется ледяной панцирь толщиной в несколько тысяч футов. Под собственной тяжестью он медленно сползает с суши к океану и, нависая над прибрежными глубинами, его край начинает обламываться. Вот эти обломки, опускаясь в воду, и образуют айсберги, один из которых мы как раз и видим перед собой.

— Но чтобы образовался ледяной панцирь такой толщины, необходима земля достаточно больших размеров, не так ли? — предположил Торсон.

— Безусловно. Чем выше айсберги, тем, следовательно, больших размеров должна быть земля, на которой образуется ледяной панцирь. А при очень больших ее размерах возможно уже образование ледяного купола, как это произошло, например, в Гренландии.

— Из этого следует, — вмешался в разговор лейтенант Лесков, — что появление айсбергов предполагает наличие земли больших размеров в районе, расположенном южнее места их появления. Вы это имеете в виду, Андрей Петрович?

— Именно это, Аркадий Сергеевич, правда, с небольшим уточнением. Важна не только высота айсбергов, но и их количество. То есть чем больше земля, тем, соответственно, должно быть больше и айсбергов за счет увеличивающейся длины прибрежного края панциря.

— Именно поэтому, господа офицеры, — с внутренним подъемом обратился к ним капитан, — мы по велению государя императора нашего и держим курс на зюйд, к Южному полюсу, туда, где и есть земля значительных размеров, которую мы и должны обрести, преодолев все препятствия, во славу нашего Отечества! Ура, господа!

— Ура! — дружно вскричали с освещенными внутренним светом глазами офицеры, готовые к самопожертвованию ради великой цели.

— Ура! — тут же подхватили боевой клич матросы, заполнившие верхнюю палубу шлюпа «Восток».

И только пингвины были свидетелями единого порыва русских моряков найти эту таинственную южную землю.

* * *

— Сбываются твои пророчества, Андрюша… — задумчиво глядя на остров темно-красного цвета с пологой горой посередине, сказал Фаддей Фаддеевич. — Это уже третий открытый нами остров, и других в этом районе, по всем признакам, больше нет. Поэтому думаю этой компактной группе островов — Лескова, Торсона[12] и Завадовского, названных именами офицеров шлюпа «Восток», — дать название островов маркиза де-Траверсе в честь нашего морского министра, оказавшего доброжелательное к нам отношение.

— Странно, Фаддей. Ведь ты же называл его чуть ли не тупицей? — удивился Андрей Петрович.

— Это к делу не относится, — улыбнулся капитан, — здесь уже важна политика.

«Да ты уж, никак, начал осваивать законы придворного этикета, приятель? — с долей неприязни подумал Андрей Петрович. — В то же время без этого никак не пробиться на том жизненном пути, который ты избрал себе, Фаддей», — смирился он.

— Возможно, ты и прав, но меня как ученого больше интересует как раз вот этот остров Завадовского, напротив которого мы и находимся. Во-первых, как ты видишь, из юго-западного жерла горы непрерывно истекают то ли густые пары, то ли какие-то дымы. Следовательно, этот остров вулканического происхождения, что подтверждает и его темно-красный цвет. Нужны образцы его пород. Во-вторых, весь остров от основания до середины горы покрыт пингвинами, которые по каким-то причинам избрали его местом своего гнездовья. Хотелось бы узнать, почему? Поэтому я прошу тебя, Фаддей, организовать на него высадку офицеров и ученых.

— Добро, Андрюша, завтра ты будешь на острове.

* * *

— Андрей Петрович, держитесь за мою палку, а то камни от брызг прибоя скользкие, — предложил мичман Демидов, успевший по молодости лет забраться повыше.

— Спасибо, Дмитрий Николаевич! — поблагодарил тот, поднявшись на довольно солидный валун, окруженный со стороны суши пингвинами, насиживающими яйца.

— Я вам сейчас подыщу какой-нибудь хлыст, которым можно будет отпихивать пингвинов, а иначе их никак не сдвинешь с места. Стоят, как изваяния, над своими яйцами и ни гу-гу. Слава Богу, что еще не щиплются и не бьют своими ластами, — задорно говорил мичман, радуясь земной тверди под ногами.

И он был прав. Пингвины стояли так тесно, что порой было невозможно сделать шаг, не отпихнув кого-либо из них хлыстом. Поднявшись таким образом по вязкому грунту, источавшему пренеприятнейший запах, до середины горы, путешественники остановились. Выше отметки 600 футов пингвинов уже не было.

— Смотрите, Андрей Петрович, с подошедшего «Мирного» тоже спустили шлюпку, — заинтересованно отметил наблюдательный капитан-лейтенант Завадовский.

— Вот и хорошо, — со злорадством откликнулся Демидов. — Не нам же одним, Иван Иванович, дышать этим смрадом…

— Не нервничайте, Дмитрий Николаевич, — успокоил мичмана Андрей Петрович. — Мы с вами шли по пингвиньему помету, который здесь накопился за сотни, а то и тысячи лет. Поэтому яйца пингвинов лежат как бы на мягкой и теплой подстилке в идеальных для этих мест условиях. И заметьте, на острове за исключением вершины горы практически нет снега, в то время как острова и Лескова, и Торсона, находящиеся неподалеку, полностью покрыты снегом и льдом.

— Это, наверное, является следствием вулканической деятельности острова, — предположил астроном Симонов, вопросительно посмотрев на Андрея Петровича.

— Вы совершенно правы, Иван Михайлович! Оттого остров и имеет такую необычную темно-красную окраску. Таким образом, господа, мы разгадали причину, по которой пингвины избрали этот остров местом своего гнездовья. Поздравляю вас с этим успехом! А запах — это вторично, Дмитрий Николаевич, — улыбнулся он мичману. — Пингвины выведут свое потомство и преспокойно уплывут в океан. Делать им здесь будет больше нечего.

Путешественники уже другими глазами взглянули на лежащий под ними остров, усеянный множеством пингвинов.

— А сейчас надо собрать образцы пород. Пусть с ними разберутся в Академии наук в Петербурге, — сказал Андрей Петрович, снимая с плеча лямки холщовой сумки.

— Э нет, Андрей Петрович, это уже не ваше дело! — воскликнул мичман, отнимая у него сумку. — Вы показывайте мне камни, которые вас интересуют, а собирать их уж буду я.

— Спасибо, Дмитрий Николаевич! Я не против такого разделения труда, — еще раз улыбнулся ему Андрей Петрович.

«Странно, — рассуждал он, осматривая склон горы и вспоминая поиски Григория Ивановича на Нукагиве, — но нигде не видны следы потоков лавы. В чем же дело? Ведь это же вулкан и при том действующий! — и в подтверждение своих мыслей взглянул на шлейф густых испарений, тянущийся от вершины горы. — А стал бы Григорий Иванович подниматься к его жерлу? Навряд ли. Ведь вблизи него испарения могут быть и ядовиты. Конечно, если бы это была экспедиция вулканологов, тогда другое дело. А нам, грешным, там делать нечего», — благоразумно решил он.

При возвращении к шлюпке прихватили с собой около десятка поморников[13] и несколько пингвинов. И было удивительным, что пингвины, смирные до сих пор, преследовали их, норовя ударить ластами, которыми бьют довольно сильно.

— Будете знать, как воровать чужое добро, господа хорошие! — с задорным смехом обращался мичман Демидов к путешественникам. — Кыш, окаянные! — самоотверженно отбивался он от наседавших пингвинов сумкой с образцами пород.

* * *

Увидев поблизости небольшую льдину, капитан решил воспользоваться ею, чтобы наколоть льду для сохранения продуктов. А Андрей Петрович из собственного опыта знал, что это было большой проблемой для мореплавателей, вспомнив при этом, в частности, о большом количестве свежей рыбы, выброшенной за борт во время перехода «Надежды» из Петропавловска на Камчатке в Японию.

Матросы же всего за полтора часа привезли его на шлюп столько, что наполнили шесть больших бочек, котлы и все артиллерийские кадки, чем капитан остался несказанно доволен.

— А теперь проведем эксперимент, Андрюша, — таинственно поведал Фаддей Фаддеевич и приказал кокам, не сообщая об этом офицерам, из растопленного льда приготовить чай для кают-компании.

Когда же те нашли, что вода была превосходной и чай вкусен, капитан облегченно вздохнул:

— Теперь у нас не будет проблем со свежей пресной водой во время всего плавания во льдах.

* * *

25 декабря, когда шлюпы лавировали при противном ветре с юга, Беллинсгаузен приказал офицерам «Мирного» во главе с капитаном прибыть на «Восток» для участия в молебне по случаю изгнания французов из России в Отечественную войну 1812 года.

Молебен был отслужен с коленопреклонением. Матросам в обыкновенные дни готовили солонину пополам со свежей свининой, но по случаю сегодняшнего события приготовили любимое кушанье русских — щи из кислой капусты и свежей свинины, пироги с рисом и мясом, а после обеда роздано было каждому по полкружки пива. В четыре же часа дня выдали еще и по стакану пунша с ромом, лимоном и сахаром. После этого матросы были столь веселы, будто находились в праздничный день в России, а не в Южном Ледовитом океане среди туманов, пасмурности и снегов.

* * *

После праздничного стола в кают-компании Беллинсгаузен пригласил Лазарева и Андрея Петровича в адмиральскую каюту.

— Уже плаваем вместе, почитай, полгода, а вы с Михаилом Петровичем так толком и не познакомились, — сказал Фаддей Фаддеевич, обращаясь к Андрею Петровичу.

— Живем в соседних домах, а тропинка между ними так до сих пор и не протоптана, — отшутился тот.

— Значит, будем протаптывать, — констатировал Фаддей Фаддеевич.

Все расселись па местам, благо, вестовые уже внесли кресло капитана «Востока». «Видимо, предстоит долгий разговор», — предположил Андрей Петрович.

— А я вас, Андрей Петрович, видел в Новоархангельске, — первым начал Лазарев.

— И я вас, Михаил Петрович, но только мельком. Меня тогда, честно говоря, поразило, что морской офицер в довольно солидном возрасте до сих пор ходит в мичманах.

— Вы не совсем правы, Андрей Петрович, — мягко улыбнулся тот. — Я уже тогда был лейтенантом и, между прочим, командовал «Суворовым».

— Прошу прощения, Михаил Петрович! — смутился Андрей Петрович, прекрасно зная, как ревностно относятся офицеры к воинским чинам. — Еще раз прошу извинить меня за невнимательность! Я тогда, исполняя обязанности коменданта крепости Росс в Верхней Калифорнии, был очень озабочен усилением ее обороны, заехав ненадолго в Новоархангельск, чтобы отобрать пушки и переправить их в крепость.

— От индейцев? — заинтересованно спросил Лазарев.

— Нет, от испанцев. Дело в том, что после изгнания Наполеона Фердинанд VII, король Испании, вернулся со своим двором в Мадрид и сразу же дал негласное указание губернатору Верхней Калифорнии в обход, разумеется, российского правительства удалить русских с ее территории.

— И чем же закончилось это противостояние? — живо и крайне заинтересованно спросил капитан «Мирного».

— Да ничем… К этому времени Мексику, как впрочем, и все колонии Испанской Америки, сотрясало национально-освободительное движение их народов. Так что испанцам стало не до нас. А по уверению нашего генерального консула в Рио-де-Жанейро господина Лангсдорфа, испанскому владычеству в Америке вообще приходит конец.

— Прямо как в русской поговорке: «Сам не гам и другому не дам!» — вмешался в разговор молчавший до сих пор Фаддей Фаддеевич.

— Прошу прощения, господа, но у меня создалось впечатление, что у вас сложились особые отношения с господином Лангсдорфом? — осторожно спросил Михаил Петрович.

— Ничего удивительного, — пояснил Андрей Петрович, — мы вместе плавали на шлюпе «Надежда» под командой Крузенштерна и хорошо знаем друг друга еще с тех времен. Григорий Иванович — прекрасный ученый-натуралист, член-корреспондент Петербургской академии наук, и я уверен, что в скором времени станет ее действительным членом, то есть академиком. Кстати, мой учитель по ученой части.

— Сразу видно! Я вам, Андрей Петрович, очень благодарен за разработанные вами признаки наличия земель в высоких южных широтах. Замечательная научная работа, так нужная мореплавателям. Недаром вы почетный член Петербургской академии наук! Ведь мы, моряки, всегда отслеживаем наличие морских животных и птиц и знаем признаки их поведения. Но это относится к средним и экваториальным широтам, но Антарктика — это практически не изученный район земного шара, «белое пятно», одним словом. Но когда увидел огромные айсберги и плавающих близ них больших пингвинов в отличие от пингвинов Адели, виденных мною у мыса Доброй Надежды у южных берегов Африки, то, честно признаюсь, у меня аж дух перехватило — ведь где-то рядом должна быть большая земля!

— А почему плавающих? — притворно удивился Фаддей Фаддеевич. — Наши умельцы сподобились изготовлять чучела морских животных и птиц, и теперь можно вволю любоваться ими. Скоро на шлюпе не хватит места, чтобы размещать их. Целый музей! — горделиво похвастался он, радуясь за себя и за Андрея Петровича.

— И кто же изготавливает их? — недоверчиво спросил Михаил Петрович. — Ведь это, как мне известно, тонкое и сугубо специфическое искусство, доступное только опытным мастерам в специальных мастерских…

— Да наши вестовые, — небрежно пояснил Фаддей Фаддеевич. — Андрей Петрович, как бы невзначай, подсунул своему вестовому, Матвею, книжечку по изготовлению чучел. Тот изучил ее, попробовал вначале на чайке, — и он указал на ее чучело, стоящее на книжном шкафу, — а потом пошло-поехало… Сейчас у них своя мастерская со всякого рода материалами и инструментами, которые Андрей Петрович приобрел в Копенгагене и Лондоне. Так что теперь Матвей, толковый и грамотный парень, вроде как ассистент у Андрея Петровича, а мой вестовой, Макар, у него в помощниках.

Лазарев был сражен окончательно и бесповоротно. Фаддей Фаддеевич видел это и торжествовал.

— А посему прошу вас, Михаил Петрович, осмотреть наши музейные экспонаты, — великодушно пригласил капитан «Востока».

Когда они вошли в помещение, где хранилось собрание чучел, то остановились как вкопанные. Вестовые, заранее предупрежденные, зажгли множество свечей и факелов, в призрачном колеблющемся свете которых перед ними предстала прямо-таки ошеломляющая композиция.

На фоне снежного гористого острова на большом валуне полулежал, опираясь на ласты, огромный морской слон с гордо поднятой головой, украшенной вздутием, напоминающим короткий хобот, возле которого лежала самка. Вокруг стояли пингвины разных размеров и видов, а на уступах прибрежных скал разместились альбатросы, поморники и малые буревестники всех цветов и оттенков. А над всем этим великолепием парил белый альбатрос с распростертыми огромными чудо-крыльями.

Офицеры, пораженные увиденным, молча переживали свое восхищение. И даже Андрей Петрович, уже видевший эту композицию, но только в черновом, рабочем варианте, был удивлен не меньше других.

— Фантастика… — прошептал лейтенант Лазарев. — У меня просто нет других слов, господа!

— Да… Не ожидал, увидеть такого великолепия, Андрей Петрович! — поддержал Фаддей Фаддеевич.

И тот, польщенный реакцией капитанов, решил перевести разговор в другое русло.

— А вы не узнаёте парящего альбатроса, Михаил Петрович?

— Неужто тот самый? — недоверчиво посмотрел на Андрея Петровича капитан «Мирного».

— Тот самый, Михаил Петрович, которого вы подстрелили удачным выстрелом. Ведь других белых альбатросов, как видите, здесь нет.

— Надо же… Никогда бы не подумал, — откровенно удивился лейтенант. — Стрелял вроде бы и в большого, но не в такого же огромного!

— Обман зрения, Михаил Петрович! — авторитетно заключил Фаддей Фаддеевич. — Зачастую далекое оказывается совсем иным при близком его рассмотрении, — философски уточнил он.

— Как бы то ни было, но теперь этот экспонат будет красоваться в одном из музеев Санкт-Петербурга с указанием автора, его добывшего, с чем и поздравляю вас, Михаил Петрович! — вполне торжественно произнес Андрей Петрович, пожимая руку растерянному Лазареву.

Капитан «Мирного» задумался и вдруг предложил, обращаясь к капитану «Востока»:

— Давайте, Фаддей Фаддеевич, не будем эгоистами и пригласим сюда всех офицеров и ученых обоих шлюпов. Пусть и они полюбуются этой чудо-экспозицией.

Когда страсти и возгласы восхищения несколько улеглись, к Андрею Петровичу обратился художник Михайлов.

— Не считаете ли вы, что фон этой экспозиции можно было бы написать несколько повыразительней, более реалистичней, что ли?

Андрей Петрович неожиданно оказался в довольно затруднительном положении. Ведь свои услуги предлагал известный живописец, большой мастер своего дела. Однако…

— Большое спасибо за ваше предложение, Павел Николаевич! Но у меня есть большие сомнения по этому поводу, — как можно тактичнее начал Андрей Петрович. — Дело в том, что прекрасно написанный второй план может подавить своим великолепием содержание экспозиции, основу которого составляют все-таки чучела морских животных. И в этом случае вся композиция может потерять значительную часть своего познавательного значения. Но это только мое, сугубо личное мнение, которое может быть и не совсем точным и правильным. Я всего-навсего только ученый, и меня в первую очередь интересует содержание именно переднего плана, а не его фона.

И по реакции полутора десятка присутствующих почувствовал, что их мнение склоняется в его пользу.

— Сдаюсь, Андрей Петрович! — натянуто улыбнулся художник. — Вы не только большой ученый, но и человек, умеющий блестяще аргументировать свою позицию.

— Уж это точно! — отозвался Фаддей Фаддеевич, радуясь вроде бы благополучно закончившейся дискуссии. — Кому, как не мне, знать убойную силу его аргументов, — рассмеялся он, поддержанный окружающими.

— И кто же исполнитель этого фона, как выразился Андрей Петрович? — полюбопытствовал живописец, не желавший, видимо, просто так сдавать уже своих позиций.

«Вот язва! — вскипел от несправедливости Андрей Петрович. — Не автор, а, видите ли, исполнитель. Мог бы, между прочим, и поучиться у этого исполнителя, например, композиции. Я же только намекнул ему, что хотел бы видеть на втором плане, а он развернул этот намек в целую панораму. Да как развернул!»

— Матвей! — громко позвал он.

Матвей, стоявший за дверью и слышавший вопрос, прошел через проход расступившихся офицеров.

— Канонир первой статьи Захар Красницын, ваше благородие! Их высокоблагородие господин ученый разрешили мне подобрать в помощники любого матроса из команды шлюпа, ваше благородие.

— И откуда же у него эти таланты? — удивленно поднял брови живописец.

— Захар был слугой у барина, который занимался художествами. Растирал краски, подбирал колер, а иногда по просьбе барина подрисовывал отдельные места на его картинах, особливо дали. Так и познал эти художества, ваше благородие.

— М-да… — многозначительно изрек живописец, оскорбленно глянув на Андрея Петровича, который усмехнулся про себя: «Ничего, переживете, господин художник!»

— И велика ли артель у тебя, Матвей? — заинтересованно спросил лейтенант Лазарев.

— Никак нет, ваше благородие! Кроме меня еще Макар, вестовой их высокоблагородия господина капитана, упомянутый Захар да плотник Петр Матвеев, ваше благородие.

Лазарев задумался. «Вот так командуешь людьми, тебе вверенными, и не задумываешься, что у каждого из них есть свои таланты, втуне спрятанные», — вздохнул он. Затем вынул из кармана довольно большую серебряную монету, повертел ею и передал Матвею.

— Это пиастр, равный пяти рублям серебром. Раздели их между артельщиками сообразно их труду, вложенному в общее дело, по твоему разумению. И спасибо тебе за вами содеянное!

— Рад стараться!

И, кажется, впервые Андрей Петрович заметил слезинку, сверкнувшую в его глазах в свете факела.

* * *

На прощание Лазарев крепко пожал руку Андрею Петровичу.

— Большое спасибо, Андрей Петрович, за вашу плодотворную научную деятельность. Думаю, что вы можете претендовать в Академии наук на место академика.

— А на кой ляд ему сдалось место академика, — вмешался Фаддей Фаддеевич, — если он и так почетный член академии?

— Но звание профессора вам бы не помешало, Андрей Петрович? — продолжал настаивать Лазарев.

— Нет, Михаил Петрович, не помешало бы, — смущенно признался тот.

— А ведь после завершения экспедиции вы могли бы обработать результаты своей плодотворной научной деятельности и блестяще защитить докторскую диссертацию. А я бы, например, с большим удовольствием дал заключение о практической реализации ее основных положений. Так что подумайте об этом, Андрей Петрович.

— Спасибо на добром слове, Михаил Петрович!

— А вашу экспозицию можно смело хоть сейчас выставлять на показ публике — успех будет гарантирован. И правильно сделали, что не согласились с предложением художника Михайлова. Вы были совершенно правы.

И последнее. Теперь всех морских животных, добытых командой «Мирного», я, как понял, должен буду передавать на «Восток»?

— Не совсем так, Михаил Петрович. Только по паре каждого вида, самца и самку, и то при условии, что таковых нет в нашем собрании чучел.

— Понятно, Андрей Петрович. Вы отводите мне роль своеобразного селекционера.

— Ни в коем случае! Это своего рода первичный отбор, который конечно же должен производить натуралист. Но за неимением такового, вам, Михаил Петрович, с вашими обширными познаниями производить его не будет представлять никаких затруднений.

— Тем более, что другой мой заместитель выполняет обязанности натуралиста так же на общественных началах, — не преминул подчеркнуть Фаддей Фаддеевич.

Лазареву оставалось только улыбнуться.

* * *

Андрей Петрович, проводив гостя, вернулся в свою каюту и стал анализировать результаты встречи.

«Прекрасно образованный флотский офицер с обширным кругозором, далеко выходящим за рамки его профессиональной деятельности… Пожалуй, в этом плане он даст фору Фаддею. А тот чувствует это и ревнует».

Он никак не мог простить себе оплошности и с воинским чином Лазарева, и с его должностью капитана «Суворова». «А Фаддей тоже хорош: “Я давно следил за Лазаревым!” Как бы не так. Тоже любитель пустить пыль в глаза!» — в сердцах возмущался Андрей Петрович беспардонности друга. А затем глубоко задумался, вспоминая события, происходившие в Русской Америке в последние годы его пребывания там.

«Почему же “Суворов”, заранее прибывший в Новоархангельск, чтобы совместно действовать с “Кутузовым”, который должен был подойти туда позже, вдруг поспешно, не дождавшись того, вернулся в Кронштадт? Ведь для этого, безусловно, должна была быть очень веская причина, не так ли?» — и вдруг похолодел от пришедшей на ум догадки. Вынул батистовый носовой платок и вытер вспотевшие лоб и шею. Потом встал и, как всегда в минуты внутреннего волнения, привычно заходил по каюте.

«Похоже, что Лазарев каким-то образом узнал об имевших место в среде поселенцев сепаратистских настроениях по отделению американских колоний от России. Прекрасно зная, что полновластным хозяином Русской Америки является Баранов, он совершенно справедливо пришел к выводу, что именно он, Баранов, и является главным источником этих настроений. Почему и поспешил сообщить в Петербург о грозящей опасности. И по его прибытии туда в Русскую Америку срочно направляется “экспедиция” на “Камчатке” под командой Головнина, верного поверенного Александра I».

Андрей Петрович сел, откинувшись на спинку кресла.

«Выходит, что человек, с которым я только что беседовал, является злым гением Баранова? Получается, что так…» И тут же незамедлительно проснулся внутренний голос: «А как бы ты, русский офицер, верный присяге, поступил бы на его месте? — и ответ был однозначным: — Да, я поступил бы точно так же…»

И вздохнул с облегчением — лейтенант Лазарев в его глазах был полностью оправдан.

Глава 4. Здравствуй, Южный материк!

Встреча с Лазаревым еще раз убедила в настоятельной необходимости срочного определения третьего признака наличия земли значительных размеров. Лейтенант подтвердил заинтересованность мореплавателей в знании поведения морских животных и птиц как признака близости земли, признав, однако, что Антарктика в этом отношении является для них как бы «белым пятном». И Андрей Петрович испытывал при этом довольно значительный дискомфорт, чувствуя себя в тягостной роли косвенного виновника этого незнания.

Поэтому, отложив все другие дела, он углубился в решение этой проблемы, так волновавшей его.

Книги, переданные ему Григорием Ивановичем, были уже изучены и осмыслены, однако конкретное решение этого вопроса так и не было сформулировано хотя бы в приблизительной форме. А ведь шлюпы экспедиции и в самом деле в скором времени пересекут Южный полярный круг, и научные выводы по результатам разработки этой проблемы будут иметь большое практическое значение в качестве одного из признаков возможного наличия земли за кромкой ледяных полей.

И Андрей Петрович — уже в который раз! — поудобнее устроился в кресле, глядя на чистые листы бумаги, которые только еще предстояло исписать своим убористым почерком.

* * *

«Так какие же все-таки особенности поведения морских животных могут указывать на присутствие недалекой земли в условиях Антарктики? И какие животные?

Тюлени?.. Но они обитают и во льдах Северного Ледовитого океана, не имеющего в высоких широтах земли значительных размеров. Кстати, тюлени являются, если так можно выразиться, основной кормовой базой белых медведей, также обитающих в полярных льдах. Но белые медведи размножаются все-таки на арктических островах, плотным кольцом окружающих Северный Ледовитый океан. Но на островах Земли Сандвича, наиболее близко расположенных к району Южного полюса, никаких признаков появления там белых медведей, по свидетельству американских и английских зверобоев, не обнаружено. Да и капитан Кук не видел их на ледяных полях Антарктики.

Морские птицы? Это уже интереснее. Особенно пингвины, которые есть не только на всех островах приполярной зоны, но и на ледяных полях, мимо которых проходили шлюпы, а их крики можно слышать и сейчас по ночам. Но выводят они свое потомство все-таки на островах, как мы убедились на примере острова Завадовского. Однако эти пингвины имеют средние размеры, превосходя пингвинов Адели, но уступая большим пингвинам, о которых упоминал все тот же Кук. Следовательно, большие пингвины обитают и размножаются в районе, расположенном ближе к Южному полюсу. Но где? На плавучих льдах или на земле значительных размеров? На плавучих льдах маловероятно, так как не очень надежно. Стало быть, на земле, покрытой льдом?!»

Андрей Петрович откинулся на спинку кресла в предчувствии близкой разгадки. Затем еще раз пробежал глазами исписанные листки со своими умозаключениями, испещренные пометками, исправлениями и добавлениями. Все вроде бы логично, за исключением одного, — каким образом пингвины могут селиться по краю ледяного панциря, возвышающегося над океаном на сотни и тысячи футов? Да к тому же периодически обрушивающему в него огромные, исполинские глыбы льда? Ведь они же не самоубийцы, в конце концов?

«Разумно… Если они и в самом деле селятся для вывода потомства на земле, покрытой ледяным панцирем, то, стало быть, не на самой земле, а, возможно, на шельфовых ледниках[14], полого спускающихся к поверхности океана. Но тогда и эти шельфовые ледники должны быть не только достаточно больших размеров, но и довольно многочисленными. — Андрей Петрович, сделав глубокий вдох, на одном дыхании дописал: — Таким образом, шельфовые ледники должны быть как бы элементами уже не просто земли больших размеров, а целого ледяного материка…»

Силы покинули его. «С ума можно сойти!» — тряхнул он головой и, одевшись, вышел на верхнюю палубу, чтобы проветриться.

* * *

На шлюпе царило оживление. Он медленно приближался к плоской льдине, на которой виделся какой-то зверь.

— Попробуем его подстрелить! — с азартным блеском в глазах быстро сказал капитан, увидев поднимающегося на мостик Андрея Петровича. — Вон, видишь, лучшие наши стрелки уже готовятся.

У борта лейтенант Игнатьев и мичман Демидов сосредоточенно заряжали ружья.

— А что это, по-вашему, за зверь, Андрей Петрович? Что-то таких мы вроде бы еще и не встречали.

— Нерпа, — определил тот, разглядев бурые пятна на серо-зеленоватой шерсти животного, — из семейства тюленей.

— Смотрите, смотрите, Фаддей Фаддеевич! — увлеченно воскликнул старший офицер. — А «Мирный» тоже подбирается к зверю, но с другой стороны льдины!

— А как вы думали, Иван Иванович! Михаил Петрович своего никогда не упустит!

Когда же подошли на ружейный выстрел, с обоих шлюпов почти одновременно открыли огонь, и льдина обагрилась кровью. Спустившиеся к убитому зверю стрелки жарко оспаривали свое первенство в нанесении смертельного попадания, ибо после коллективного осмотра композиции чучел офицерами обоих шлюпов все поняли значение авторства добытого трофея. Однако оба ранения в голову были смертельными, не считая попадания в хвост. И спор так и остался нерешенным.

— Вот тебе, Матвей, еще работенка! — уже уважительно говорили матросы, рассматривая тушу нерпы длиной около двенадцати футов, поднятую на палубу.

— А как этого зверя кличут-то, братцы?

— Их высокоблагородие господин ученый называли нерпою.

— А вот в наших краях этого зверя добытчики называли утлюгою, но тоже из породы тюленей, или нерпов, — пояснил товарищам матрос из архангельских поморов, как бы подтверждая правоту слов Андрея Петровича.

* * *

Вернувшись в каюту, он еще раз просмотрел свои записи, и пришел к выводу, что как и где селятся большие пингвины, это вопрос второй, требующий специального рассмотрения. Главное — они организуют свои колонии на земле значительных размеров. И продолжил нить своих рассуждений.

«А полярные крачки, или морские ласточки? Эти морские птицы семейства чаек являются самыми дальними путешественниками, преодолевая громадные расстояния в несколько десятков тысяч миль при перелете из Арктики в Антарктику и обратно. С Арктикой более или менее ясно. Там они расселяются колониями по берегам Северного Ледовитого океана и его приполярным островам. А вот что их влечет в Антарктику? Полярные льды? Навряд ли… В то же время их не встречали на островах маркиза де-Траверсе и Земле Сандвича, наиболее близких к Южному полюсу. — И Андрей Петрович встал из-за стола, расхаживая по каюте. — Земля, и только земля! Причем земля больших размеров! — убежденно думал он. — Другого не дано…»

Задумчиво обмакнул гусиное перо в чернильницу.

«Но ведь Кук упоминал и о виденном им в высоких широтах поморнике… А поморники, как известно, не альбатросы или фрегаты, которые обитают в открытых океанских просторах, а гнездятся по морским берегам, где и выводят свое потомство. Следовательно…»

Андрей Петрович с бьющимся сердцем отложил в сторону перо, боясь спугнуть очередную догадку. «Конечно, поморники обитают и на островах, которые они уже проходили, к примеру, на острове Завадовского. Но ученые-орнитологи утверждают, что они далеко от мест своих гнездовий не улетают. А от этих островов до сплошных приполярных ледяных полей, если верить Куку, еще ой как далеко».

Он уже понял, что ответ на мучивший его вопрос найден. Нужно только окончательно сформулировать его в простых, понятных и не специалисту, выражениях. Снова взяв перо и обмакнув его в чернильницу, задумался, а затем уверенно написал: «Наличие в районе южных ледяных полей пингвинов больших размеров, полярных крачек или поморников является признаком нахождения за ними матерой земли, — и еще подумав некоторое время, дописал, — значительных размеров».

Это и был третий признак, о котором они говорили с Григорием Ивановичем на борту «Востока» на рейде гавани Рио-де-Жанейро и которого как раз и не хватало для полной картины прогноза наличия земли значительных размеров в высоких южных широтах.

* * *

Фаддей Фаддеевич, прочитав уже окончательно оформленные материалы по третьему признаку, признательно посмотрел на Андрея Петровича.

— У меня уже нет больше слов, Андрюша, чтобы еще, уже в который раз, высказать свое восхищение результатами твоей научной деятельности. И благодарю Всевышнего за то, что он уберег нас от чуждого нам иноземного натуралиста. Разве смог бы он сделать то, что сделал для экспедиции ты, дорогой наш ученый?! Ты отказался от денежного вознаграждения за совместительство, но когда прибудем в один из портов, я перешлю в Петербург представление к награждению тебя одним из лучших орденов Российской империи!

— Тебя не понесло, Фаддей?

— Ни в коем случае! Это мое право, и я непременно воспользуюсь им!

Андрей Петрович, улыбаясь, смотрел на возбужденного друга.

— Зря улыбаешься! Просто мне не терпится посмотреть на Лазарева, когда он узнает о том, что и третий, последний признак — за нами!

— Кто о чем… — поморщился Андрей Петрович.

— А ты, Андрюша, не морщись. Думаешь, он просто так упоминал о больших пингвинах?

— Конечно, нет. Просто Михаил Петрович думающий человек, который не ждет, когда ему преподнесут готовые решения на блюдечке с золотой каемочкой. Он тоже ищет, и дай Бог, ему удачи. Ведь делаем-то, Фаддей, одно, общее дело.

— Э нет, господин хороший! Как говорится, богу — богово, а кесарю — кесарево! В любом деле успеху сопутствует не мнимое равенство, а конкуренция, соперничество. Самолюбие, желание быть первым, свойственное и мне, Беллинсгаузену, капитану «Востока», и Лазареву, капитану «Мирного», и решит в конце концов успех нашего дела во славу нашего Отечества. Вот так-то, Андрюша. И я очень рад, что первый тур этого состязания остался за нами.

* * *

В дверь каюты негромко постучали, и, получив разрешение, на пороге появился рассыльный.

— Ваше высокоблагородие! Их благородие господин вахтенный офицер приказали доложить вашему высокоблагородию, что к зюйду видно сплошное ледяное поле!

Друзья переглянулись и поспешили на мостик.

Шел мокрый снег, сквозь пелену которого были все-таки видны около пятидесяти айсбергов в зоне видимости, в пространстве между которыми было множество мелкого разбитого льда. На юге же, на сколько охватывал глаз, белело сплошное ледяное поле.

— Радовались, что прошли шестидесятую параллель, и на тебе — подарочек! Между прочим, господа, — обратился капитан к офицерам, бывшим на мостике, — мы сейчас, применительно к Северному полушарию, находимся на широте Петербурга. Каково?!

— Зато мы, Фаддей Фаддеевич, здесь, в Южном полушарии, находимся в безмолвном царстве льда и айсбергов, — подал голос лейтенант Торсон, человек тонкой поэтической натуры, бывший сейчас вахтенным офицером.

— Это вы будете рассказывать петербургским дамам, Константин Петрович, и гарантирую вам сногсшибательный успех, — улыбнулся капитан, питавший к нему признательные чувства.

Затем приказал повернуть на восток и убавить парусов ввиду надвигавшейся ночи.

* * *

До полуночи шлюп шел в сплошном месиве мелкого льда, непрерывно меняя курс, обходя большие плавающие льдины. К утру надвинулся плотный туман, заставивший еще уменьшить площадь парусов.

Фаддей Фаддеевич заметно осунулся. Вахтенные офицеры менялись, а капитан почти все время был на мостике — уж очень тяжелой была ледовая обстановка в условиях ограниченной видимости. Андрей Петрович все время был с ним рядом, стараясь, как мог, приободрить друга.

К счастью, после полудня туман рассеялся, и вокруг, как и прежде, были айсберги и мелкий лед между плоскими льдинами, которые приходилось то и дело обходить, чтобы не повредить корпус. Но вскоре впереди показалось ледяное поле, простиравшееся на северо-восток, в котором оказались затертыми большие и высокие ледяные острова.

— Ну что же, придется подворачивать к норду, — устало выдавил из себя столь неприятные слова капитан, ударив ладонью по планширю ограждения мостика. — Другими словами, будем пятиться назад, как раки. — И немного помолчав, приказал предупредить «Мирный» о перемене курса.

— Не унывай, Фаддей, будет и на нашей улице праздник! — обнял друга Андрей Петрович. — Не может же в конце концов это ледяное поле быть бесконечным. И обрати внимание на затертые в нем айсберги. О чем это говорит? — Фаддей Фаддеевич напряженно слушал его. — Это говорит о том, что это огромное ледяное поле было частью припая[15], которое с повышением температуры воздуха под действием ветра и подводного течения оторвалось от него и стало дрейфовать к северу. Следовательно, к югу от него должно быть большое пространство чистой воды, которым мы и должны воспользоваться. И заметь, лед-то этого поля не многолетний, не паковый.

— То есть это действительно лед прибрежного происхождения, — продолжил Фаддей Фаддеевич, глаза которого уже горели желанием немедленных действий.

— Вот именно. А сейчас, пока нет возможности прорваться через него или обойти и все вокруг более или менее спокойно, пойдем-ка поспим хоть самую малость, а то, в случае чего, может сил-то и не хватить.

— Спасибо, Андрюша, спасибо твоей светлой голове. Ты прав, надо хоть немного отдохнуть, а то я сам, наверное, не смогу покинуть мостик, — и вдруг рассмеялся, — как тот пьяница, что никак не может оторваться от бутылки.

* * *

— Андрей Петрович! Андрей Петрович!.. — осторожно теребил барина за плечо Матвей. — Просыпайтесь…

Тот резко, рывком сел на постели, зацепив при этом край балдахина, и непонимающим со сна взглядом уставился на вестового.

— Их высокоблагородие господин капитан просят вас, Андрей Петрович, подняться на мостик.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил тот, натягивая сапоги с собачьим мехом, так как спал на кровати поверх покрывала, не раздеваясь.

— Не знаю, Андрей Петрович, — не по-уставному, но с озабоченностью ответил Матвей, — Макар только просил передать просьбу капитана. А больше не сказал ничего. Видно, сам толком не знает.

Андрей Петрович метнулся из каюты, чуть не столкнувшись с Фаддеем Фаддеевичем, выходящим из капитанской каюты.

— Вахтенный доложил, что вроде бы вдали виднеется что-то, похожее на проход между ледяными полями, — видя немой вопрос в глазах друга, на ходу сообщил капитан. — Но видимость плохая, сейчас разберемся…

Шел мокрый снег, но обстановка была примерно та же.

— Сколько прошли после поворота, Аркадий Сергеевич?

— Шестнадцать миль, Фаддей Фаддеевич! — доложил лейтенант Лесков.

«Стало быть, часика три соснули, — удивился Андрей Петрович, — а показалось, что только что прилегли».

— Ни черта не видно! — в сердцах выругался капитан, пытаясь разглядеть проход сквозь пелену снега, и вдруг широким шагом пошел с мостика.

— Ты куда, Фаддей?! — забыв о присутствующих, забеспокоился Андрей Петрович, кинувшись за капитаном.

— На салинг. Оставайся здесь.

Снег как-то сразу прекратился, и стало проясняться. Сосредоточенный Фаддей Фаддеевич, спустившись с головокружительной высоты салинга на грот-мачте, вернулся на мостик. Окинул взглядом окружающих, напряженно ждавших его решения. Но по выражению его глаз Андрей Петрович понял, что тот непременно будет прорываться между ледяными полями, несмотря на всю опасность этого маневра. И оказался прав.

— Между ледяными полями есть тесный проход. Будем прорываться. Вахтенному офицеру перейти на бак и оттуда командовать рулевым, дабы обходить плавающие льдины и острые углы ледяных полей. Скорость хода восемь узлов. Приступить к исполнению!

Фаддей Фаддеевич, встретившись с тревожным взглядом Андрея Петровича, только усмехнулся: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское, Андрюша! Старая, как мир, истина, — шепнул он ему на ухо. — А чем больше скорость, тем судно лучше слушается руля. Ты это знаешь не хуже меня».

Все-таки восемь узлов кажется довольно большой скоростью для судна, идущего вблизи расположенных по его бортам ориентиров, коими служили края ледяных полей. Однако лейтенант Лесков, находясь на баке, уверенно вел шлюп по проходу, подавая оттуда команды рулевому, и через некоторое время напряженность, царившая на мостике, спала. Но жесткость выражения лица капитана отражала его внутреннее напряжение.

Пройдя по проходу сквозь льды миль пятнадцать, показавшиеся бесконечностью, когда то шел дождь, то проглядывало солнце, наконец-то вышли на свободное от крупных льдов пространство, покрытое лишь мелким льдом, оказавшись уже вне опасности. Крупная зыбь с юго-востока указывала на то, что дальнейший путь к югу свободен.

Капитан-лейтенант Завадовский молча пожал руку капитану, поздравляя с успехом, а затем лейтенанту Лескову, уже вернувшемуся на мостик, за успешно выполненную работу. А Фаддей Фаддеевич только посмеивался про себя, глядя на Андрея Петровича, пережившего трудные часы тревоги за своего друга.

И как бы в награду мореплавателям за их труды и тревоги выглянул из-за туч луч солнца.

До Южного полярного круга оставалось около четырехсот миль.

* * *

С утра пасмурность рассеялась, ветер стих, и, пользуясь этим, на «Восток» прибыл Лазарев, которого сопровождал лейтенант Обернибесов. Кивком головы поприветствовав Андрея Петровича, он с озабоченным видом прошел за Фаддеем Фаддеевичем в его каюту. «Не случилось ли чего?» — с тревогой подумал Андрей Петрович.

Офицеры обступили лейтенанта с «Мирного». Обернибесов рассказал, что когда их шлюп шел за «Востоком» по тесному проходу между ледяными полями, то набежал на довольно большую плавающую льдину, которую он, будучи вахтенным офицером и находясь на баке, обойти не смог. Удар был так силен, что все выбежали наверх. В результате удара в подводной части форштевня выломало кусок дубового дерева длиной около четырех футов и в один фут толщиной.

Поэтому, как он думает, Лазарев и прибыл на «Восток», чтобы попросить Беллинсгаузена не идти с такой большой скоростью через льды. Но это, мол, только его мнение.

Офицеры начали бурно обсуждать это чрезвычайное происшествие, высказывая свои предположения о его причинах. Наконец, лейтенант Игнатьев, самый авторитетный и опытный среди вахтенных офицеров «Востока», подвел итог общего обсуждения.

— Вы, Николай Васильевич, — обратился он к Обернибесову, — скорее всего, просто не заметили из-за плохой видимости эту злосчастную льдину, — и, не обращая внимания на его протестующий жест, продолжил: — И слава Богу! — лейтенант с «Мирного» уставился на него остановившимся взглядом. — Ведь если бы вы начали запоздалый поворот судна, то ударили бы ее не в лоб, форштевнем, а вскользь, скулой, распоров ее на добрый десяток футов. Вот тогда бы были настоящие неприятности! А так вы отделались лишь легким испугом, не более того.

И все стали утешать окончательно сникшего лейтенанта, представляя себя на его месте.

Через некоторое время капитан «Мирного» убыл со своим лейтенантом, а подбежавший вестовой Макар передал Андрею Петровичу просьбу капитана пройти в свою каюту.

* * *

Фаддей Фаддеевич был явно не в духе и еще с порога раздраженно бросил:

— Вы что, сговорились, что ли?

У Андрея Петровича отлегло от сердца. Накануне он мягко упрекнул Фаддея Фаддеевича за то, что тот с неоправданно большой скоростью ведет шлюп в разреженных льдах даже в ночное время. Правда, ночное время было относительным, так как солнце в это время маячило около горизонта, лишь на непродолжительное время скрываясь за ним, но и тогда было достаточно хорошо видно, во всяком случае не хуже, чем в полдень в ненастье.

— Стало быть, Михаил Петрович «воспитывал» тебя, Фаддей, по поводу неоправданно большой скорости? — улыбнулся он.

— А ты чего скалишься?! — грубо, вопросом на вопрос ответил капитан. — Тебе, видать, очень нравится, когда со мной пытаются разговаривать, как с мальчишкой, да не кто-нибудь, а мой подчиненный?! — с горечью выпалил он. — У него, видите ли, шлюп плохо слушается руля. Так какого же черта гонишься за мной, сломя голову, если не можешь? Иди в узких местах, как тебе удобнее, а потом догонишь. Так нет же, самолюбие! Как же так — Беллинсгаузен может, а Лазарев, видите ли, нет! Вперед, орлы! А потом нюни распускает, что, мол, чуть форштевень у шлюпа не своротил.

Плюхнулся в кресло, вовремя принесенное вестовыми.

— А ты тоже хорош! Пришел к другу, чтобы поплакаться с тоски в жилетку, а он туда же, дует в ту же дуду!

Андрей Петрович позвонил в колокольчик.

— Два кофе со сливками, — распорядился он и обнял Фаддея Фаддеевича за плечи. — Успокойся, друг ты мой сердечный. Никто не посягает на твой авторитет начальника экспедиции. Ведь Михаил Петрович тоже капитан шлюпа и так же, как и ты, несет ответственность за его безопасность. Пойми же его и не осуждай, — мягко говорил он, но когда заглянул в глаза друга, то сердце его сжалось — столько было в них тоски и какой-то безысходности…

Появившийся с подносом в руках Матвей так и застыл в дверях каюты, не зная, что делать, шестым чувством угадав состояние друзей. Андрей Петрович кивком головы указал на стол, и тот, поставив на него два стакана кофе в серебряных подстаканниках, сливки и печенье, мгновенно исчез.

Андрей Петрович пододвинул другу стакан с кофе, долил в него сливок и сел напротив в свое кресло. «Все мы человеки, — с грустью думал он, — и даже самые сильные среди нас имеют право на человеческие слабости».

Фаддей Фаддеевич отпивал кофе маленькими глотками с лицом ребенка, которого незаслуженно обидели. Было видно, что он постепенно выходил из подавленного состояния. И действительно, допив остатки кофе, он надкусил печенье и благодарно взглянул на Андрея Петровича.

— Ты думаешь, он прав? — тихо спросил, имея в виду Михаила Петровича.

— В принципе да, Фаддей, — так же тихо ответил тот. — Ведь у тебя на «Востоке» нет даже дополнительной, так называемой «фальшивой», обшивки корпуса, как, например, на «Мирном». К чему же тогда, спрашивается, так рисковать?

Фаддей Фаддеевич задумчиво смотрел в одну точку, как будто не замечая присутствия Андрея Петровича. Затем потянулся за колокольчиком.

— Старшего офицера ко мне! — уже привычным командным голосом отдал приказание вестовому.

— Разрешите? — в двери каюты появился старший офицер.

— Будьте добры, Иван Иванович, передайте мое распоряжение вахтенным офицерам держать в ледовой обстановке скорость шесть узлов, а с наступлением полярной ночи — четыре узла.

— Есть! Будет исполнено!

— Теперь доволен? — усмехнулся капитан, когда старший офицер вышел из каюты.

— Доволен не я, а наше общее дело, — уточнил Андрей Петрович.

— А я, честно говоря, думал, что ты двинешь мне по роже в соответствии с нашим уговором еще на Кронштадтском рейде, — признался, улыбаясь, Фаддей Фаддеевич.

— Так я же тебе тогда, если помнишь, ответил, что, мол, «думаю, до этого дело не дойдет».

И друзья обнялись, дорожа своей многолетней дружбой.

* * *

— Смотри, смотри, Андрей Петрович, вон там, в воде, по-моему, большие пингвины! — не скрывая волнения, воскликнул капитан. — Видишь?!

— Вроде бы они самые… — напряженно вглядываясь в указанное место, подтвердил тот.

Битый мелкий лед исчез, и море было прекрасного синего цвета.

— Но как их добыть? — вопросительно посмотрел на капитана Андрей Петрович.

— Да вон вроде бы как они стоят на той дальней большой льдине! — возбужденно доложил мичман Демидов, будучи вахтенным офицером, которому передалось волнение капитана.

Фаддей Фаддеевич поднес к глазам подзорную трубу.

— Ну и глаз у вас, Дмитрий Николаевич! Точно, они самые! — подтвердил он. — Убавьте парусов и держите на ту льдину! А вы, Иван Иванович, — обратился он к старшему офицеру, — распорядитесь изловить этих самых пингвинов.

Переливисто засвистели боцманские дудки, и матросы вахтенной смены рассыпались по мачтам, убирая нижние, самые большие паруса, в то время как другая команда во главе с лейтенантом Игнатьевым, державшим в руках рыболовную сеть, готовила к спуску на воду баркас.

На льдине находилось несколько десятков действительно больших пингвинов, не виденных ими ранее. Друзья многозначительно переглянулись, предчувствуя ожидавшую их удачу.

Когда же Игнатьев накинул сеть на группу пингвинов, то, к всеобщему удивлению, рядом стоящие, но не попавшие под сеть, не проявляли никаких признаков волнения и спокойно наблюдали, как их собратьев клали в мешки. Мало того, многие, бросившиеся в воду при приближении баркаса, но так и не дождавшись удаления охотников, прыжком возвращались на прежнее свое место на льдине.

Андрей Петрович ликовал. Длина тела пингвинов составляла более трех с половиной футов (чуть более одного метра), а весили немногим менее ста фунтов (чуть менее срока килограммов)! Но, к великому удивлению, все пойманные пингвины оказались самками.

— Что за чудеса?! — недоуменно обратился Андрей Петрович к Фаддею Фаддеевичу. — Не льдина, а какой-то женский монастырь!

— Может быть, — хохотнул тот, — самцы подались в гости на другую льдину?

— Я же серьезно, Фаддей! — не принял шутки друга Андрей Петрович.

Друзья задумались.

— Постой-ка, — оживился Андрей Петрович, радуясь промелькнувшей догадке, — ведь сейчас январь, самое теплое время года здесь, в Антарктике, а посему самое подходящее время для выведения потомства, и самцы, может быть, как раз и насиживают яйца, отложенные самками. А те в это время как бы восстанавливают свои силы, питаясь в океане. Как тебе представляется такая версия, Фаддей?

— Это уже больше похоже не на женский монастырь, а на махровый матриархат! — обиделся тот за мужскую половину пингвиньего рода.

— Опять ты хи-хи да ха-ха!

— Ты спрашиваешь, а я отвечаю, — невозмутимо ответил Фаддей Фаддеевич. — Но если серьезно, на чем настаиваешь ты, то это блестящее предположение! И в этом случае земля должна быть где-то совсем рядом! Мы уже пересекли Южный полярный круг, а ведь самки не могут же уплывать за сотни миль от мест своих гнездовий, так как должны будут после появления птенцов сменить самцов, чтобы те, чего доброго, не подохли с голоду. Поздравляю тебя, Андрюша! Ты опять на высоте! Большое спасибо тебе за помощь! — и он в порыве признательности обнял друга.

— Только, по-моему, требуется одно уточнение. Ведь самцы, как и положено у птиц, должны быть крупнее самок. Тогда выходит, что их «рост» должен быть, — Андрей Петрович что-то прикинул в уме, — не менее четырех футов (одного метра двадцати сантиметров)! Это уже не просто пингвины, Фаддей, а императорские пингвины!

— Или землевестники, — добавил Фаддей Фаддеевич.

Друзья переглянулись и понимающе засмеялись.

— Ты прав, Фаддей, — именно землевестники!

* * *

С утра 16 января ветер переменился на северный, и когда снег временно переставал, выглядывало солнце, радовавшее души уже отвыкших от него мореплавателей. Продолжая путь на юг, к полудню заметили странные льды, которые через шедший снег были похожи на белые облака.

Первым всполошился Андрей Петрович, смутно предчувствуя свершение того, ради чего и была послана их экспедиция сюда, в безмолвное царство льдов. Ради чего рисковали, пробиваясь через ледяные поля, терпели лишения в жестокие штормы, стоя на мостике, уходящем из-под ног, выбирали обледенелые шкоты, обтягивая нижние кромки парусов и сдирая в кровь ладони, подвязывали закоченевшими на пронизывающем ветре пальцами рифы парусов на ходящих ходуном мачтах над бездной бушующих волн. Все стерпели, все вынесли ради того, чтобы увидеть эти снежные берега неведомой доселе земли…

Глаза застлали предательски выступившие слезы, в горле застрял ком, стесняя дыхание. Кое-как справившись с минутной слабостью, Андрей Петрович все-таки еще дрожащим голосом прокричал, перекрывая завывания ветра, капитану:

— Это не льды, Фаддей, это снега, покрывающие береговые горы земли!

— Ты действительно уверен в этом? — напряженно спросил тот, опуская подзорную трубу.

— Конечно, Фаддей! Вспомни айсберги, вспомни больших пингвинов, крики которых слышны и сейчас. Мы же почти достигли семидесятой параллели, куда не забирался еще ни один мореплаватель.

— Штурман, координаты! — потребовал капитан.

А Андрей Петрович уже просил художника Васильева запечатлеть увиденное. И тот, периодически обдувая замерзающие пальцы горячим дыханием, делал первые карандашные наброски.

— Плохо видно, Андрей Петрович, из-за снежной пелены. Может не очень хорошо получиться, — сетовал художник.

— Как получится, Павел Николаевич. Не до жиру. Запечатлейте главное, а остальное допишите потом, — рекомендовал тот, подзывая к себе гардемарина Адамса.

— Роман, вот вам моя подзорная труба, поднимайтесь на салинг и хорошенько рассмотрите своими молодыми глазами вон те снега за ледяным полем, похожие на белые облака. Затем спуститесь вниз и расскажете об увиденном Павлу Николаевичу. Будете, таким образом, как бы его дальнозоркими глазами. Добро?

— Я мигом, Андрей Петрович. Все понял и все сделаю! — бодро ответил гардемарин, косясь на капитана. Видел ли тот, какое он получил важное задание от ученого, его заместителя.

— Широта шестьдесят девять градусов двадцать пять минут и два градуса десять минут западной долготы! — тщательно проверив расчеты, доложил штурман.

— А каково расстояние до снегов, Иван Михайлович? — обратился капитан к астроному, колдовавшему с инструментами.

— Качка, Фаддей Фаддеевич, мешает, хотя здесь, во льдах, она и потише, — пожаловался тот. — Поэтому будем считать около двадцати миль. Вот за это я отвечаю.

— Неужели, Андрюша?.. — все никак не мог поверить в удачу Фаддей Фаддеевич.

— Похоже, Фаддей, — в тон ему ответил Андрей Петрович. — Вот если бы у нас была собачья упряжка с опытным каюром[16], как я предполагал сделать, то через несколько часов мы точно бы знали ответ на мучающий всех нас вопрос.

Фаддей Фаддеевич оторопело смотрел на него.

— Почему же тогда не предлагал?

— А когда? Ведь я был назначен в экспедицию, как тебе хорошо известно, в самый последний момент перед ее выходом из Кронштадта. А кроме того, что нужно было бы время для доставки ее с севера России, ты бы первый поднял меня на смех с таким предложением, не говоря уже об Адмиралтейств-коллегии и Академии наук. Не так ли, Фаддей?

Тот расплылся в подтверждающей улыбке.

— А откуда у тебя, Андрюша, познания в этой области? Небось, только сейчас и придумал? — перестав улыбаться, подозрительно спросил Фаддей Фаддеевич.

— Да нет, — теперь улыбнулся уже Андрей Петрович над сомнениями друга. — В конце моего пребывания в Русской Америке, перед отставкой Баранова, я занимался подготовкой экспедиции в северные, тундровые районы полуострова Аляска для определения возможности добычи песца, или северной лисицы, в зимних условиях. Оттуда и познания, как ты говоришь, в этой области.

Фаддей Фаддеевич, вздохнув, тоскливо посмотрел сквозь снежную пелену на надвигавшееся на них ледяное поле, простиравшееся к югу до самых снежных гор.

— Всего сразу не предусмотришь. Нужен опыт. А мы-то как раз и есть первые, — подвел он черту под этим вопросом.

* * *

— До края ледяного поля три кабельтова! — доложил вахтенный офицер лейтенант Торсон.

— Спасибо за напоминание, Константин Петрович. Лечь на курс зюйд-ост!

— Есть лечь на курс зюйд-ост!

Андрей Петрович поинтересовался результатами работы группы Михайлов — Адамс, рассматривая рисунок художника под ожидающими оценки взглядами членов этой творческой группы.

— У вас золотые руки, Павел Николаевич! — восхищенно воскликнул он.

— А у Романа острый глаз! — в тон ему ответил польщенный художник.

Гардемарин прямо-таки зарделся от счастья.

— Ну-ка, дайте глянуть, что там у вас получилось, — протянул руку капитан.

— Полностью согласен с мнением уважаемого Андрея Петровича! — возвращая рисунок, сказал он. — Даже чувствуется туманная дымка плохой видимости, что очень и очень важно.

— Стараемся, Фаддей Фаддеевич! Все-таки, как-никак, историческая панорама.

— Спасибо, Павел Николаевич, и за рисунок, и за добрые слова! Дай Бог, чтобы они оказались вещими…

— Зря сомневаетесь, Фаддей Фаддеевич! Говорю это со слов нашего славного гардемарина, который с салинга видел все гораздо лучше нас.

Капитан улыбнулся.

— Если бы у него была русская фамилия, вроде вашей, Павел Николаевич, а не Адамс, то обязательно назвал бы этот берег его именем, — под одобрительный смех окружающих пошутил он.

Гардемарин же счастливо улыбался, неожиданно став центром внимания офицеров шлюпа.

* * *

Пройдя этим курсом две мили, мореплаватели увидели за ледяными полями с затертыми в них айсбергами материк льда, края которого были отломаны перпендикулярно, простиравшийся, насколько мог обозреть глаз, с востока на запад.

— Вот он, господа, ледяной барьер, колыбель айсбергов! — восторженно воскликнул Андрей Петрович. — Вот он, холмистый берег Южного материка, покрытый льдом и снегом! Нашему капитану, первооткрывателю сего славного места, ура, господа!

И с мостика раздалось дружное «ура!», поддержанное громовым «ура!» матросов на верхней палубе.

— Прикажете палить из пушек, Фаддей Фаддеевич? — выжидательно спросил старший офицер.

— Не рано ли? — засомневался капитан. — А белые облака, виденные нами накануне? Их-то куда денешь?

— Так это же западное продолжение вот этого самого берега, только гористое, Фаддей Фаддеевич, — убеждал Андрей Петрович, которому все было и так предельно ясно.

Капитан вопросительно посмотрел на офицеров, и те единодушно поддержали ученого. И он сдался.

Безмолвное до сих пор царство льдов огласилось громом корабельных пушек. Кит, плававший недалеко от шлюпа, пуская фонтаны, моментально скрылся под водой, махнув широким, как лопасть, горизонтально расположенным хвостом.

Через некоторое время и «Мирный» окутался пороховым дымом.

Свершилось!

Глава 5. Попытки прорыва к югу

Друзья беседовали, как всегда, в адмиральской каюте, не спеша потягивая из фужеров любимую ими мадеру, закупленную еще в Санта-Крус на Канарских островах. Капитан расслабленно сидел в уютном кресле, вытянув уставшие от долгого стояния на мостике ноги.

— Какое-то странное состояние, Андрюша. Вроде бы надо радоваться, чуть ли ни прыгать на голове от счастья, что достигли наконец-то заветной цели, а вместо этого какая-то внутренняя опустошенность…

— Почему странное? Нормальное состояние хорошо поработавшего человека. Плюс физическая и нервная усталость. Вот мы с тобой как раз и выгоняем из себя эти самые усталости, — улыбнулся Андрей Петрович, прикладываясь к фужеру.

— И это правильно, — согласился Фаддей Фаддеевич, разглядывая на свет содержимое своего бокала.

Помолчали. Действительно, сказывалась усталость.

— И как же думаешь действовать дальше, капитан? — нарушил молчание Андрей Петрович.

Фаддей Фаддеевич внимательно посмотрел на него.

* * *

— Надо бы, по-моему, убедиться в том, что это за берег. Подойти к нему вплотную мы, конечно, не сможем из-за припая, который, как мы убедились, простирается в океан от двадцати до тридцати миль. Эта же ширина припая убеждает нас и в том, что это не остров, — задумавшись, он отпил из фужера. — Поэтому нас, в первую очередь, должна интересовать протяженность этого берега. Так, Андрюша?

— Безусловно.

— Самым простым способом убедиться в этом было бы продвигаться далее на восток вдоль кромки припая. Но, к сожалению, сделать этого я не смогу по двум причинам.

Во-первых, из-за айсбергов, которыми прямо-таки кишит прибрежная зона океана. И хотя в хорошую погоду они особой опасности не представляют, но с ухудшением видимости, я уж не говорю о тумане, превращаются в настоящий бич для мореплавателя. А где она, эта хорошая погода, за полярным кругом? Процентов десять, не более.

Андрей Петрович утвердительно кивнул головой.

— У меня до сих пор внутри что-то холодеет, когда вспоминаю вчерашний случай. Выхожу, понимаешь, на верхнюю палубу, а из мглы прямо на глазах по курсу шлюпа вырастает ледяная глыба семидесяти футов высотой! Глядь на мостик, а лейтенант Торсон — ведь опытный же моряк! — смотрит на нее, как кролик на удава. Как можно спокойнее кричу ему: «Спускайтесь!» Тот вздрогнул и приказал положить руль вправо. Бушприт стал плавно уходить в сторону, а шлюп увеличивать скорость. Поднимаюсь на мостик, а у Константина Петровича лицо белее мела. Я стал успокаивать его, а он только, знай, твердит:

— Это вас Господь Бог послал на верхнюю палубу, Фаддей Фаддеевич!

Андрей Петрович нервно передернул плечами, а капитан, улыбнувшись, отпил из фужера.

— Бывает такое… Как оцепенение. Ни рукой двинуть, ни слово вымолвить, — и вдруг рассмеялся. — И что это я тебе, ученому, объясняю! — а затем, видимо, что-то вспомнив, уже тихо добавил: — Со мной это тоже было. Правда, только один раз…

— А как Торсон?

— Да никак. Тряхнул только головой и, извиняясь, произнес: «Наваждение какое-то, Фаддей Фаддеевич».

Опять наступила пауза. Друзья, внутренне содрогаясь, представляли последствия возможного столкновения с айсбергом, если бы лейтенанта вовремя не вывели из состояния оцепенения. Поэтому-то капитан и приказал в сложных условиях ледовой обстановки и плохой видимости, когда на мостике не было его, то есть капитана, либо старшего офицера, находиться здесь и дублеру из числа вахтенных офицеров. Большая, конечно, нагрузка на офицеров, но, как говорится, береженого и Бог бережет.

— Это, во-первых, — продолжил Фаддей Фаддеевич, — а, во-вторых, прав оказался капитан Кук, предупреждавший, что в высоких южных широтах преобладают восточные ветры. А идти при противном ветре, непрерывно меняя короткие галсы да еще в стесненных ледовых условиях, себе дороже. Это все равно, что спать с медведицей — страху много, а толку мало, — остался верен себе капитан, вызвав непроизвольную улыбку друга, уже привыкшего к его метафорам определенной, но весьма доходчивой направленности. — Поэтому думаю пока повернуть к норду, в средних широтах поймать ветер западного направления и спокойно пройти на восток, дав возможность хоть немного отдохнуть команде, измученной за время плавания во льдах. А затем снова попытаться проникнуть через льды на юг, за полярный круг.

Андрей Петрович согласно кивнул головой. Другого варианта продвижения на восток он тоже не видел.

* * *

Пасмурность и снег не переставали всю ночь, однако к полудню небо несколько прочистилось от снежных облаков и выглянуло солнце, которое в этих местах бывает так редко видимо. Туман и снег — непременные спутники мореплавателя в Южном Ледовитом океане. И точно — погода вскоре опять испортилась.

— Хочу посоветоваться с тобой, Андрюша, — неуверенно обратился к нему Фаддей Фаддеевич. — Если будем, как я предполагал, уходить в средние широты, затем двигаться на восток и только потом пробиваться на юг, ко льдам, то, по моим расчетам, потеряем не менее десяти суток. А меня очень беспокоит вопрос, как далеко простирается увиденный нами берег. Если его не обнаружим, то у меня не будет никакой возможности вернуться назад для его отыскания. Поэтому я думаю сейчас подвернуть на северо-восток, чтобы уйти от пасмурности и льдов, а затем при первой же возможности снова повернуть на юг. Я правильно рассуждаю?

— Совершенно правильно, Фаддей. Я полностью согласен с тобой.

— Тогда так и сделаем, — облегченно вздохнул капитан и приказал лечь на курс норд-ост.

* * *

Ранним утром следующего дня Беллинсгаузен, не встречая льда, повернул на восток. Противный восточный ветер позволял продвигаться вперед только короткими галсами. Вылавировав таким образом миль тридцать, он повернул на юг и через несколько часов встретил первый айсберг окружностью около трех четвертей мили. Около шлюпа летало несколько буревестников, которых встречали во всех широтах от экватора до самых льдов.

21 января продолжали путь на юг при тихом ветре и почти ясной погоде. Был полярный день[17], и в один час пополуночи впереди показались льды, а через час шлюпы уже находились между мелкими плавающими льдинами. К югу простиралось сплошное ледяное поле с затертыми в нем не менее пятидесяти ледяных разнообразных громад. Оно простиралось с востока на запад во всем пределе видимого горизонта. Это был хорошо узнаваемый припай, простиравшийся на десятки миль до ледяного берега, который был усеян буграми.

— Поздравляю вас, господа! — обратился Фаддей Фаддеевич к офицерам, стоявшим на мостике. — Это продолжение того самого берега, который мы видели в пасмурную погоду 16 января, но по причине мрачности и снега хорошенько рассмотреть не смогли[18]. Теперь уже нет никаких сомнений в том, что мы действительно открыли Южный материк!

— Вы абсолютно правы, Фаддей Фаддеевич! — подтвердил слова капитана Андрей Петрович. — Вон там, как видите, господа, за припаем, ближе к горизонту, берег действительно постепенно поднимается к югу. А это и есть матерая земля, покрытая льдом и снегом.

Все стали радостно пожимать друг другу руки, а друзья горячо обнялись.

— Теперь нам здесь делать больше нечего, — обратился Фаддей Фаддеевич к Андрею Петровичу, отведя того к краю мостика. — Идти же вдоль припая на восток по известным тебе причинам я не могу. Поэтому предлагаю сейчас же приступить к выполнению разработанного нами ранее плана, — и после утвердительного кивка друга громко приказал вахтенному офицеру лечь на курс норд-норд-ост.

* * *

— Запасы льда подходят к концу, Фаддей Фаддеевич, — предупредил старший офицер.

— И на сколько времени хватит талой воды, Иван Иванович?

— На несколько суток, — прикинув что-то в уме, доложил капитан-лейтенант.

— Добро! Пока время терпит. При первой же возможности пополним его запасы.

Однако в этом вроде бы простом деле были свои хитрости. Дело в том, что почти возле каждого ледяного острова, с его подветренной стороны, можно встретить плавающие льдины, отпавшие от ледяной громады. Но такой лед не всегда бывает хорош, так как, долго находясь в море, он, ввиду своей малой высоты, постоянно омывается волнами и потому становится рыхлым, пропитываясь при этом морской водой. Поэтому растопленная из него вода становится несколько солоноватой.

Впрочем, при нужде ее можно употреблять, сделав предварительно следующее. Набрав такого льда, подержать его сутки в мешках, чтобы вся морская вода, попавшая в него, могла вытечь. И только после этого лед растопить. Но в Южном Ледовитом океане всегда много айсбергов, от которых можно откалывать чистый лед, не прибегая к этому способу. Главное, чтобы была тихая погода, желательно, без большой зыби. Иначе пристать к ледяному острову из-за прибойных волн, обрушивающихся на него, невозможно.

Поутру увидели впереди к востоку четыре больших айсберга. Небо было ясным, дул тихий западный ветер, и малая зыбь шла с юго-востока, что редко случается в открытом со всех сторон океане. И капитан, пользуясь благоприятной погодой, направил шлюп к одному из них. Айсберг имел плоский вид с наклоненной поверхностью, в длину около ста двадцати пяти, а в ширину до шестидесяти саженей. Высота одной стороны достигала двухсот, а другой — до тридцати футов.

— Подготовьте, Иван Иванович, к спуску катер и два ялика да команду матросов для колки льда, — распорядился Фаддей Фаддеевич, а затем обошел айсберг и с левой, подветренной, стороны на близком расстоянии от него лег в дрейф.

Матросы с трудом взобрались на эту ледяную громаду, но откалывать лед с его краев было неудобно и опасно.

— Как бы беды не случилось, Фаддей Фаддеевич! — заволновался старший офицер.

— Да вижу, Иван Иванович! — согласился с ним капитан и выстрелом из пушки приказал матросам закончить работу, возвратиться обратно на гребные суда и держаться на веслах.

Тем временем отдал приказ зарядить карронады, наполнил паруса, развернулся и, подойдя к высокой отвесной стороне айсберга, приказал открыть стрельбу ядрами в самый ее угол. Силой выстрелов не только отломили несколько глыб льда, но и потрясли основание всего огромного ледяного острова так, что большие его части обрушились в воду, поднимая брызги до трети его высоты, а около него прошла немалая зыбь.

Все это великолепие, а также неожиданное появление китов, которых перед этим не видели, представляло необыкновенное величественное зрелище, которое можно видеть только в Южном Ледовитом океане.

Когда же айсберг после нескольких колебаний замер, то верх нижней стороны его касался поверхности воды, то есть низменная его сторона осела в воду на тридцать футов, а другая сторона поднялась вверх на столько же.

— А ведь айсберги, Фаддей Фаддеевич, имеют обыкновение иногда и переворачиваться, — заметил Андрей Петрович.

— Детей бояться — в лес не ходить! — в свойственной ему манере ответил, усмехнувшись, тот, явно довольный произведенным столь эффектным зрелищем.

Катер и ялики подошли к отколовшимся глыбам льда, а на шлюпе для успешной работы был объявлен аврал. Лед подымали с обоих бортов, рубили на мелкие куски в чане, специально для этого установленного на юте, так, чтобы можно было насыпать его в бочки через втулки, не расширяя их. Гребные суда непрерывно подвозили лед, и после каждой поездки гребцы на них менялись, чтобы хоть как-то облегчить эту тяжелую работу при температуре чуть выше точки замерзания и мокроте. А чтобы не было каких-либо сбоев, всей этой авральной работой руководил старший офицер, окруженный боцманской командой во главе с верным боцманом, готовым немедленно выполнить любое его приказание. Великолепен был в эти часы капитан-лейтенант Иван Иванович Завадовский!

С 3 часов пополудни до 10 часов вечера наполнили льдом сорок девять бочек средней руки, все котлы и кадки и несколько мешков для первого употребления.

Все бочки, набитые льдом, были расставлены на верхней палубе, и ни одной не спускали в трюм или на трюмную палубу, чтобы не допустить в шлюп холодный и сырой воздух, который происходит при таянии льда.

По окончании дела всем матросам было велено переодеться в сухое платье, а для подкрепления дано каждому по хорошему стакану пунша.

* * *

В этот день, 26 января, праздновали именины лейтенанта Лескова. По случаю хорошей погоды на «Восток» были приглашены офицеры «Мирного» во главе с лейтенантом Лазаревым.

После дружеского обеда в кают-компании и поздравлений именинника капитаны шлюпов перешли в каюту Андрея Петровича, где вестовыми уже был накрыт стол. Под мадеру не спеша обсуждали дальнейшие планы, и о конфликте после преодоления прохода в ледяных полях, к великому удовольствию хозяина каюты, не вспоминали.

Лазарев с фужером вина подошел к окну полюбоваться вышедшим из облаков солнцем, так редким в этих местах, и вдруг повернулся с озорным выражением лица.

— А не попробовать ли нам, Фаддей Фаддеевич, подстрелить из карронады кита? Как говорили китобои, его мясо пригодно для употребления, и в случае удачи мы обеспечим свежим мясом обе команды до Новой Голландии, так как со льдом проблем у нас, надеюсь, не будет. Не будет проблем и с цингой, — предложил практичный Михаил Петрович.

Фаддей Фаддеевич и Андрей Петрович тоже подошли к окну. Невдалеке плавало несколько китов, то появляющихся на поверхности воды, то исчезающих в ней. Китобои называют род таких китов спермацет[19], причисляя к ним только тех, которые пускают в минуту два фонтана. А это было именно так. Капитан «Востока», загораясь охотничьим азартом, вопросительно посмотрел на Андрея Петровича.

— Дельное предложение, — подтвердил тот, видя, что Фаддей Фаддеевич уже и так принял решение.

На шлюпе решение капитана вызвало оживление, и все высыпали на верхнюю палубу. Еще бы! Разве можно пропустить охоту на китов?! Офицеры обоих шлюпов уже заключали пари на то, с какого выстрела канониры попадут в цель.

Капитан сманеврировал и подвел шлюп на малом ходу к самому большому киту на удобную дистанцию. Когда же тот показался на поверхности воды, грянул оглушительный выстрел карронады. Но ядро, подняв фонтан брызг, легло с недолетом. По верхней палубе прокатился вздох огорчения. Следующее ядро плюхнулось в воду с перелетом. «Взяли в вилку!» — возбужденно прокомментировали офицеры. Но и третий выстрел не достиг цели. «Мазилы!» — пронесся над палубой возглас негодования в адрес канониров.

— Матросы не правы, — спокойно изрек Лазарев. — Карронады с их коротким стволом действительно не приспособлены для прицельной стрельбы, да еще к тому же на ходу по двигающейся и появляющейся лишь на время цели. И вины канониров здесь нет. Они уже и так издергались, пытаясь попасть в цель при всем честном народе.

— Успокаиваете?! — бросил на него недовольный взгляд уязвленный неудачей своих пушкарей Беллинсгаузен.

— Да нет, Фаддей Фаддеевич. Вы же это знаете не хуже меня.

— Посмотрим, — неопределенно сказал тот. — Унтер-офицера Петрова — к орудию! — приказал капитан, делая новый заход для стрельбы.

Но и три последующих выстрела, произведенных опытным бомбардиром, не достигли желаемого результата. Киты после каждого из них уходили в воду, показывая свои широкие горизонтальные хвосты.

С тем же результатом закончился и следующий заход.

— Все, господа, с такой стрельбой у нас и пороха не хватит! — наконец-то сдался Беллинсгаузен. — Будем продолжать трескать солонину — чай, не графья! — хохотнул он. — А канониров не винить! — строго наказал он, обращаясь к старшему офицеру, прекрасно понимая, что сейчас вся команда будет вешать на них всех собак.

— А вас, господа капитаны, приглашаю в свою каюту. Уж что-что, а с бокалами, по-моему, мы точно не промахнемся! — Андрей Петрович понимал, что нужно снять нервное напряжение.

Спустившись в каюту, наполнили фужеры.

— И все-таки, Михаил Петрович, несмотря на явную непригодность для прицельной стрельбы, я хотел бы поднять бокал за карронады! Уж больно хорошо бабахают при салютовании, — улыбаясь, подвел итог охоты на китов капитан «Востока».

— Вот в этом я с вами полностью согласен, Фаддей Фаддеевич! — рассмеялся капитан «Мирного».

* * *

Горизонт потемнел, а затем пошел мокрый снег с дождем. Ветер стал смещаться к востоку, развивая большую волну, и, чтобы скорее достичь широт с благоприятным ветром для движения на восток, капитан повернул на север, предупредив об этом «Мирный», который не был виден, пушечными выстрелами. Тот тоже выпалил из пушки, подтвердив, что сигнал принят.

И только к полудню 30 января несколько прояснилось, хотя шлюп бросало с борта на борт, и когда ветер отошел к югу, легли курсом на восток. К вечеру ветер еще отошел через юг к западу, и Беллинсгаузен приказал держать курс румбом ближе к югу. На юг же капитан повернул только на третьи сутки, чтобы проверить, далеко ли допустят льды шлюпы, а если удастся, то и подойти в видимость берега.

Утром 5 февраля, на третьи сутки продвижения курсом на юг, в южной части горизонта появился яркий блеск, являвшийся признаком сплошного льда, и к полудню с салинга доложили, что к югу видят лед. При вхождении в битый лед волнение моря значительно уменьшилось, и шлюп перестало швырять из стороны в сторону. По мере дальнейшего продвижения к югу лед становился все более частым, и наконец в четверть четвертого часа пополудни увидели множество айсбергов, затертых в сплошном ледяном поле, примыкавшем к ледяному барьеру с вертикальными стенами.

Лотом на глубине ста восьмидесяти саженей дна не достали.

— А берег-то, Андрей Петрович, все не кончается! — возбужденно воскликнул Фаддей Фаддеевич. — Уж сколько суток прошли на восток при попутном ветре, а он, знай себе, стоит, как миленький! Точно — это берег ледяного Южного материка, который так и не смог найти капитан Кук! А мы нашли его во славу нашего Отечества! — никак не мог успокоиться капитан с сияющим блеском глаз.

Не меньшим блеском сияли глаза и у окружавших его офицеров, допущенных по этому случаю на мостик.

— Вы правы, Фаддей Фаддеевич, — подтвердил Андрей Петрович, для которого это уже давно стало истиной, не требующей доказательства, но требовалось, как он понял, убедить в этом и остальных участников экспедиции. — Как видите, — показал он рукой, — снежная поверхность за ледяным барьером отлого возвышается к югу до самого горизонта, пределов которой не видно и с салинга. Надо полагать, что она простирается и далее на многие тысячи миль. Спрашивается, почему? — офицеры утвердительно закивали головами, желая как можно быстрее услышать ответ на волновавший их вопрос.

— Дело в том, что вы, господа, наверное, обратили внимание на то, что ветры, дующие с севера, несут с собой, как правило, промозглость, туманы и снег с дождем. Это происходит оттого, что теплые воздушные массы, перемещаясь над обширной водной поверхностью, коей является океан, набираются влаги и, охлаждаясь в высоких южных широтах, сбрасывают эту влагу в виде осадков. В то же время южные ветры приносят ясную и сухую погоду. Это является следствием того, что те же воздушные массы, длительное время перемещаясь над сушей, постепенно освобождаются от избытка влаги, не имея возможности пополнять ее запасы.

Таким образом, господа, открытый нами берег принадлежит обширному Южному материку, покрытому ледяным панцирем, или, правильнее сказать, ледяным куполом. И имя ему — Антарктида!

Дружное «ура!» понеслось над льдами. Возбужденные офицеры обступили Андрея Петровича, горячо пожимая ему руку.

— Вот, господа офицеры, что значит ученость! — воскликнул капитан, и сам пораженный убедительностью логики друга. — Андрей Петрович, почетный член Петербургской академии наук, сумел на примерах, хорошо нам известных, но не осмысленных пока нами, неопровержимо доказать то, о чем мы только догадывались или, в лучшем случае, предполагали.

Он заранее разработал и обосновал признаки нахождения земли значительных размеров в высоких южных широтах, пользуясь которыми, мы, мореплаватели, используя уже наши знания и опыт, уверенно и как бы зряче прорывались через льды на юг, вот к этой самой земле, которую мы видим собственными глазами.

Так будьте, господа, по примеру датчан у острова Вен под Копенгагеном, благосклонны к науке, возможности которой не имеют границ, как не имеет границ и стремление человечества познать непознанное! И мы с вами, находясь у берегов неведомого материка, пример тому.

Когда же страсти на мостике несколько улеглись, капитан несколько озабоченно, но с хитринкой в глазах, задал неожиданный вопрос:

— А куда же, Андрей Петрович, подевались большие, или как вы их назвали, императорские пингвины, которые были столь многочисленны при первом нашем покушении на юг?

Офицеры, почувствовав каверзу как в голосе капитана, так и в очевидности самого вопроса, с интересом повернулись к нему: как же будет выкручиваться ученый из действительно сложной, по их мнению, ситуации.

— Все очень просто, Фаддей Фаддеевич! — улыбнувшись про себя, спокойно ответил Андрей Петрович. — Посмотрите еще раз, господа, на ледяной барьер высотой в несколько сот футов. Каким же образом эти не умеющие летать птицы могут взобраться на вершину его ледяного панциря? Да никак, — сам же ответил он на свой вопрос, видя смущение на лицах офицеров. — Потому-то их здесь и не видно. А вот в том месте, где мы наблюдали так называемые «белые облака», а на самом деле заснеженные вершины материковых гор, очевидно, существует шельфовый ледник, который мы не смогли рассмотреть из-за плохой видимости. И как раз на нем-то императорские пингвины и организуют свои колонии для вывода потомства, имея способность выпрыгивать из воды, в чем вы успели убедиться.

Смею предположить, что у берегов открытого нами материка существуют и другие шельфовые ледники и, возможно, во множестве. Так что, господа, мы будем иметь возможность еще не раз не только видеть этих замечательных птиц, но и пополнить нашу коллекцию чучел.

— Сдаюсь, Андрей Петрович. С наукой, господа офицеры, не поспоришь! — развел руками капитан.

* * *

Дело было сделано, и Беллинсгаузен, чтобы быстрее выйти из льдов, лег курсом на север. Лазарев последовал за ним.

Как ни старались вахтенные офицеры, но избежать столкновений с малыми плавающими льдинами при повороте и выходе из тесного места не удалось. Но ввиду малой скорости шлюпов, большого вреда не последовало, за исключением того, что сорвало по несколько шляпок с медных обшивочных гвоздей в их носовых частях.

Почти все время шел мокрый снег, иногда переходя в сильный, и все снасти и паруса обледенели. Ветер усилился и развел большую волну, поэтому приходилось брать рифы на обледенелых парусах. Матросы вахтенных смен выбивались из сил.

Наконец на четвертые сутки ветер спал, и Беллинсгаузен, поставив все паруса, повернул на восток. Вечер был светлый, и потому он, не убавляя на ночь парусов, продолжил путь к востоку. С утра погода была ясной и пригревало солнце. Стремясь использовать благоприятный попутный ветер, Беллинсгаузен передал на «Мирный» сигнал прибавить парусов.

* * *

Пригретый на мостике уже давно забытым ярким солнцем, Андрей Петрович рассматривал в подзорную трубу большой айсберг, появившийся у горизонта на юге, по правому борту. Между шлюпом и ледяным островом величественно парил дымчатый альбатрос. Подошел и тоже поднял свою подзорную трубу Фаддей Фаддеевич.

— Когда думаешь поворачивать на юг, Фаддей?

— Сейчас попутный ветер, поэтому буду идти на восток под всеми парусами, — капитан посмотрел за корму. — «Мирный» хоть слегка и отстает, но летит, как птица. Красота! Через сутки, если позволит ветер, подверну на юго-восток с таким расчетом, чтобы выйти к тому месту, где сорок семь лет назад, в 1773 году, капитан Кук уперся в сплошные льды и вынужден был повернуть на север. Хочу узнать, в таком ли положении находятся льды, в каком они были во время его плавания.

— Думаю, тебе повезет больше, чем знаменитому англичанину.

— Почему же? — живо спросил капитан.

— Капитан Кук был в этих местах в январе, что соответствует июлю в Северном полушарии, то есть в середине лета в Антарктике, когда огромные ледяные поля отрываются от припая и отходят к северу. Ты же помнишь, Фаддей, что когда мы в первый раз прорывались на юг, то встретили большие ледяные поля задолго до полярного круга. Сейчас же ты будешь там, где был капитан Кук, но на месяц позже, когда площадь полярных льдов максимально сокращаются к югу.

— Дай-то Бог, Андрюша. Я был бы рад, если будет именно так.

— Так и будет, Фаддей, не волнуйся, — уверенно заверил друга Андрей Петрович.

* * *

На другой день, имея благоприятный ветер для плавания к востоку и не встречая льдов, Беллинсгаузен, как и намечал, повернул на юго-восток. Шли со скоростью восемь узлов при свежем ветре.

В полночь у горизонта на юго-западе появился слабый свет, похожий на зарю. По мере же продвижения шлюпа на юго-восток яркость его увеличивалась. Подобного явления до сих пор не наблюдалось, и поэтому предположили, что это является следствием нахождения там большой льдины. Однако же, когда стало рассветать, свет стал бледнеть, и с восходом солнца в том месте оказались густые белые облака, а никакого льда не было видно.

Капитан вопросительно посмотрел на Андрея Петровича.

— Вполне возможно, что эти облака отражали отсвет далеких и обширных ледяных полей подобно тому, как луна отражает лучи невидимого солнца. А может быть, они подсвечиваются и самим солнцем, находящимся совсем недалеко за горизонтом. Ведь мы уже на подходе к Южному полярному кругу, а потому ночи довольно светлые, — предположил тот, делая пометки в своей записной книжке.

— Вполне логично, — удовлетворился ответом ученого Фаддей Фаддеевич, ревниво поглядывая на его записи.

* * *

Вызванный капитаном на мостик, Андрей Петрович, только еще выйдя на верхнюю палубу, сразу же понял, в чем дело. Над шлюпом кружили, пронзительно крича, птицы величиной с голубя с вилообразно раздвоенным хвостом. Их стремительный полет с частыми взмахами длинными, загнутыми под тупым углом крыльями сразу же отличал их от других морских птиц, которые держат крылья вытянутыми почти в прямую линию, делая ими еле заметные плавные взмахи. Летали высоко, по большей части вертясь над вымпелом.

Крачки!!!

И Андрей Петрович прямо-таки взлетел на мостик.

— Поздравляю, Фаддей Фаддеевич! — радостно приветствовал он капитана. — Наконец-то дождались!

— Почему же наконец-то, Андрей Петрович? — удивился мичман Демидов. — Я их видел и неделю назад во время нашей предыдущей попытки пробиться через льды на юг.

— Почему же умолчали об этом?! — вскипел капитан.

Мичман непонимающе смотрел на него.

— А вы предупреждали офицеров об этом, Фаддей Фаддеевич? — попытался спасти вахтенного офицера от начальственного гнева Андрей Петрович.

Теперь уже капитан тупо смотрел на него, что-то соображая.

— Извините, Дмитрий Николаевич, за резкость, — более спокойно произнес он, обращаясь к мичману и, видимо, кляня себя за проявленную несдержанность к подчиненному.

— Да их-то, этих самых птиц, и было-то всего несколько штук, Фаддей Фаддеевич, не то, что сейчас, — пытался оправдаться вахтенный офицер, уяснив важность для капитана этого факта.

— Это крачки, Дмитрий Николаевич, или, по-другому, морские ласточки. И являются они вестниками близкого берега, — пояснил Андрей Петрович, поняв, что гроза для мичмана миновала. — Вот почему так важен для мореплавателей факт их появления.

Между тем капитан приказал послать на салинг матроса с ружьем, чтобы подстрелить одну из этих птиц. Тот стрелял несколько раз, но так и вернулся ни с чем.

— У меня что пушкари, что стрелки — одно расстройство! — воскликнул раздосадованный капитан. — Не команда военного судна, а сброд каких-то недотёп! — разбушевался он. — А еще смеют гордиться славным Андреевским флагом, под которым пересекаем уже второй океан! Позор, да и только!

И нервно заходил по мостику, не обращая внимания ни на вытянувшегося в струнку вахтенного офицера, ни на рулевого, застывшего у штурвала, ни на взгрустнувшего Андрея Петровича. Он знал, что сегодня же вся команда узнает о его словах, и был рад возможности встряхнуть матросов, погрязших в однообразности нелегких матросских будней.

«Надо будет, не откладывая в долгий ящик, найти какой-нибудь предлог побаловать их хорошим обедом и стаканом пунша, чтобы отвратить уныние и скуку, которые могут родиться в столь продолжительное время единообразия и опасности, когда льды, непрерывный снег, туманы и слякоть неизменно сопровождают нас. Ведь известно, что веселое расположение духа подкрепляет здоровье. И напротив, скука и унылость рождают леность и неопрятность, а от сего и происходит цинготная болезнь», — рассуждал он.

В это время раздался ружейный выстрел с «Мирного», шедшего в кильватере «Востока», и тот стал поворачивать к ветру. С него по телеграфу сообщили, что капитан подстрелил крачку, и сейчас они ложатся в дрейф, чтобы подобрать трофей.

— Вот это стрелок! — восхищенно воскликнул Фаддей Фаддеевич, сразу же забывший о своей досаде. — Ай да Михаил Петрович! Попасть в такую небольшую и верткую птицу с первого выстрела! Да не с салинга, а с мостика! Это тебе не плавно парящий огромный альбатрос! — никак не мог успокоиться он, радуясь удачному выстрелу Лазарева.

— А почему бы не попробовать самому, Фаддей Фаддеевич? — предложил Андрей Петрович.

— Э нет, увольте. Вот из пистолета я хоть сейчас готов стреляться на дуэли. А с ружьем я как-то не в дружбе.

— Тогда разрешите стрельнуть разок-другой мне, Фаддей Фаддеевич? — попросил мичман Демидов. — Может, и искуплю свою вину.

Капитан заколебался, боясь еще раз оконфузиться перед капитаном «Мирного», но видя мольбу в глазах молодого человека, махнул рукой.

— Семь бед — один ответ! Пробуйте, Дмитрий Николаевич, пока вокруг не видно льдов.

Мичман тщательно зарядил принесенное ружье и изготовился к стрельбе. Когда же прямо над шлюпом показалась очередная крачка, он вскинул ружье и выстрелил, почти не целясь. Та же, словно споткнувшись в полете, скользнула с паруса на парус и замертво упала на палубу.

— Изрядно! — только и вымолвил пораженный капитан. А затем обнял удачливого стрелка. — Не все же Лазареву трофеи добывать. Да еще с доставкой на дом. Мы и сами с усами. Ведь так, Дмитрий Николаевич?!

— Так, Фаддей Фаддеевич! — просиял счастливый вахтенный офицер.

— Этим выстрелом, Дмитрий Николаевич, вы подтвердили, что достойны лейтенантского чина, с которым я вас и поздравляю! — вдруг сообщил начальник экспедиции.

— Служу Отечеству! — вытянулся в струнку новоиспеченный лейтенант. — Но все же как-то, право, неожиданно Фаддей Фаддеевич… — растерянно промолвил он.

— Примите поздравления с производством и от меня, Дмитрий Николаевич! — от всей души поздравил Андрей Петрович вахтенного офицера, все еще до конца не пришедшего в себя. — Банкет за вами, господин лейтенант.

— Непременно, Андрей Петрович! — никак не мог поверить тот в произошедшее.

* * *

— Близится берег, Андрей Петрович. Ведь до ближайших к нам островов не менее 1200 миль к северу. По такому расстоянию невозможно предполагать, что птицы прилетели с их берегов, — рассуждал Фаддей Фаддеевич.

Тот соглашался, радуясь, что его прогнозы подтверждаются.

— Подходим к точке пересечения курса кораблей капитана Кука, — предупредил штурман Парядин.

— Похоже, Андрей Петрович, вы опять правы, — удовлетворенно констатировал капитан. — Льдов-то на самом деле не видно. А вот Кук из-за них в этих местах продвинуться дальше на юг уже не смог.

— Подождите радоваться, Фаддей Фаддеевич, — еще не вечер…

И как бы в подтверждение его слов, через некоторое время раздался с салинга голос впередсмотрящего:

— Вижу большие льды на зюйде!

Капитан озадаченно посмотрел на Андрея Петровича.

— Что же получается? Сейчас довольно неплохая видимость, и с салинга горизонт просматривается миль на пятьдесят, максимум на шестьдесят. Это соответствует примерно одному градусу широты. Однако в предыдущие попытки мы встречали большие льды на три градуса южнее той точки, где мы сейчас находимся, то есть не мене, чем на сто пятьдесят миль южнее.

— Получается, что здесь мы встретили льды значительно севернее, чем раньше, — подтвердил Андрей Петрович. — Это, с моей точки зрения, можно объяснить двумя причинами.

Во-первых, тем, что мы сейчас подходим к большому ледяному полю, оторвавшемуся от припая и дрейфующему к северу. Однако это маловероятно по причинам, которые мы уже обсуждали ранее.

Во-вторых, можно предположить, что берег южного материка, который мы открыли, но конфигурации которого, естественно, не знаем, после нашей предыдущей попытки подвернул несколько к северу. Это, как мне кажется, наиболее приемлемое объяснение происходящему.

Но, как бы то ни было, берег где-то рядом, и свидетельством тому являются морские ласточки, по-прежнему летающие над шлюпом.

Капитан напряженно думал, осмысливая доводы ученого.

— Во всяком случае, мне ясно одно — нужна еще одна попытка прорыва на юг. Тогда и должно все стать на свои места.

Андрей Петрович согласно кивнул головой:

— Другого выхода у нас просто нет.

* * *

На рассвете увидели на юге около десяти ледяных островов и много плавающих небольших льдин.

Перед полуднем, проходя мимо одной из таких льдин, Беллинсгаузен приказал лечь в дрейф и послал к ней две шлюпки за льдом. Большая зыбь с востока мешала колоть лед, но когда привезли его первую партию, капитан снова направил шлюпки, сменив команды, к льдине. Когда же они уже подошли к ней, то ветер стал дуть шквалами, покрывая горизонт туманом. И по сигналу, поданному с шлюпа, они тотчас вернулись к нему.

В это же время и с «Мирного» направили две шлюпки к другой льдине, которые тоже набрали льду. Но так как он оказался дряблым и потому пропитанным морской водой, то Лазарев приказал выбросить его за борт.

Ветер все более и более усиливался с туманом и мокрым снегом. Было два градуса мороза. Мачты, паруса, снасти, да и сами шлюпы обледенели, и матросы едва успевали счищать снег с палубы. В этих условиях было очень опасно оставаться среди льдов, дожидаясь хорошей погоды, и Беллинсгаузен, скрепя сердце, повернул шлюпы на север.

* * *

Когда ветер приутих и шлюпы перестало швырять из стороны в сторону, Беллинсгаузен пригласил к себе на шлюп лейтенанта Лазарева, чтобы обсудить дальнейшие планы экспедиции. Уже по сложившейся традиции собрались в каюте Андрея Петровича.

— Предлагаю, Михаил Петрович, перед тем, как направиться к Аукландским островам, как нам предписано, сделать еще одну попытку прорыва к берегам открытого нами Южного материка, который Андрей Петрович предложил назвать Антарктидой, где-то в районе шестидесятой долготы. Этого же мнения придерживается и Андрей Петрович.

— Я тоже обеими руками за это предложение, но есть одно маленькое «но». Дело в том, что на «Мирном» заканчивается запас дров, и если мы примем это предложение, то неизбежно придется для отапливания жилых помещений шлюпа разбивать на топливо водяные и винные бочки. А это, с моей точки зрения, не лучшее решение вопроса.

Фаддей Фаддеевич задумчиво постучал пальцами по столу.

— У меня на «Востоке» дела с дровами обстоят несколько лучше, и я уверен, что оставшегося их запаса хватит для одного покушения на юг, но излишков, которые можно было бы передать на «Мирный», к сожалению, нет. Каково ваше мнение, Андрей Петрович, в этой ситуации?

Тот понял, что сейчас все зависит от его решения, и внутренне напрягся.

— Я как ученый безусловно заинтересован еще раз удостовериться в правильности сделанных нами выводов. То есть еще раз убедиться в том, что нами открыт действительно обширный Южный материк. И мне, честно говоря, не по себе от того, что результаты такой дорогостоящей и чрезвычайно важной для Отечества экспедиции зависят от поленницы каких-то несчастных дров. Бред какой-то! — он встал и заходил по каюте широкими шагами под ожидающими взглядами капитанов. — В то же время я не могу не согласиться с мнением Михаила Петровича, — устало выдавил он из себя признание того, что четвертой попытки не будет. — И повинны в этом лица, готовившие суда к экспедиции в полярные районы с отрицательными температурами, — заодно кинул Андрей Петрович камень в огород Лазарева. — Хотя, может быть, я и не прав, — добавил он, видя, как окаменело лицо капитана «Мирного».

— Определять степень виновности или невиновности тех или иных лиц, принимавших участие в подготовке экспедиции, не наша с вами задача, хотя я и понимаю озабоченность нашего ученого, — дипломатично заключил Фаддей Фаддеевич. — Однако на мне как начальнике экспедиции лежит ответственность за принятие окончательного решения, — он обвел долгим взглядом своих заместителей. — А оно будет таково — очередная попытка прорыва на юг отменяется.

До Аукландских островов отсюда по кратчайшему пути около пяти тысяч миль. Учитывая то, что наше плавание от Рио-де-Жанейро уже продолжается тринадцатую неделю, мы, чтобы выиграть время, сейчас уходим в средние широты и, поймав там попутный западный ветер, идем на восток до девяностого градуса восточной долготы. Далее разделяемся. «Восток» пойдет вдоль шестьдесят первой широты, а «Мирный» — несколько севернее, чтобы расширить зону для обнаружения неизвестных островов, которые могут оказаться по курсу нашего продвижения на восток. Эти места не посещал еще ни один мореплаватель. Рандеву шлюпов — Аукландские острова.

Все, господа, совещание окончено!

Чувствовалось некоторое напряжение, а Лазарев выглядел вообще подавленным. Выглянув в окно, Фаддей Фаддеевич неожиданно предложил:

— Господа, впереди по левому борту показался очень даже симпатичный айсберг. Не попытаться ли нам пушечным огнем разрушить его, чтобы пополнить запасы льда?

— Было бы неплохо, — сразу оживился капитан «Мирного».

Друзья, переглянувшись, сразу же поняли друг друга.

* * *

Беллинсгаузен направил шлюп, на борту которого царило оживление, к айсбергу. Вокруг плавало много китов, а у айсберга их было еще больше.

— Может быть, Фаддей Фаддеевич, попытаемся еще раз подстрелить кита, — со скрытой хитрецой предложил окончательно оживший Лазарев, от подавленности которого не осталось и следа.

— Нет уж, хватит позориться, Михаил Петрович. Я почему-то убежден, что вот в айсберг мои канониры точно не промахнутся! — рассмеялся он, пребывая в превосходном настроении.

Подойдя к ледяной громадине на пушечный выстрел, легли в дрейф.

— Целиться в середину айсберга! — приказал капитан. — Попробую проверить его на прочность, — пояснил он, обращаясь к своим заместителям.

«Психолог! — не в первый раз удивился Андрей Петрович прозорливости Фаддея Фаддеевича. — Знает, чем можно зацепить душу “морского волка”».

Оглушительно бабахнула носовая карронада, и корабельная кошка, тершаяся о матросские ноги, стремительно метнулась к ближайшему трапу, спасаясь от ужасающего грохота.

— Ишь, шельма, как будто не на военном судне служит! — перебил смех матросов боцманский рык. — Казенные харчи трескает, аж за ушами трещит, а при первом же выстреле драпает, обгоняя самую себя, шалава! — и добавил, обращаясь к матросам: — Ежели, не дай бог, увижу где ее пакость, то матрос, отвечающий за это место, будет у меня драить палубу до скончания века! Поняли меня, хохотуны?!

— Так точно, господин боцман! — дружно гаркнули матросы.

Ядро ударило в центр айсберга, и в разные стороны полетели ледяные осколки. Ледяная громада качнулась, но и только. Рявкнула кормовая пушка, окутав мостик пороховым дымом. Тот же результат. Раз за разом вгрызались чугунные ядра почти в одно и то же место в центре айсберга, но тот, вздрагивая при каждом попадании, оставался неприступен.

— Отбой! — скомандовал капитан после десятого выстрела и, обняв заместителей за плечи, прошептал так, чтобы не слышали посторонние: — Может быть, Андрей Петрович, передадим освободившиеся бочонки из-под пороха на «Мирный», дабы, не приведи господи, не померзли его доблестные мореплаватели вместе со своим капитаном. Ведь не зря же я так старался, паля ядрами по ледяной горе!

Лазарев разразился задорным смехом — кризис миновал.

— За предложенную помощь спасибо, Фаддей Фаддеевич, — придя в себя, с полупоклоном ответил Михаил Петрович. А затем уже серьезно добавил: — А канониры-то ваши молодцы, палили очень кучно.

— Еще бы не палить абы как — цель-то неподвижная, — небрежно бросил польщенный капитан «Востока».

— Да к тому же и не малая, — уточнил, улыбаясь, Андрей Петрович.

Однако, обогнув айсберг, с другой его стороны, к своему удивлению, обнаружили несколько довольно приличных кусков отколовшегося свежего льда, которые и подняли на шлюпы.

— Так порой и в жизни, — задумчиво произнес Фаддей Фаддеевич, — бьешь в лоб, не ведая, что отскочит сзади…

Пока занимались льдом, капитан-лейтенанту Завадовскому удалось подстрелить пингвина, который нырял возле шлюпа. Он был среднего размера, из тех, что селились во множестве на острове Завадовского и которых уже давно не встречали с тех пор, как вошли в высокие широты. Это озадачило, потому как пингвины являются стадными птицами, однако других вокруг не было видно. И капитан за объяснением этого феномена, как к палочке-выручалочке, обратился к Андрею Петровичу.

— Случай действительно интересный и необычный, который, с моей точки зрения, можно объяснить двумя причинами. Или близостью берега, или тем, что этот пингвин по каким-то причинам отбился от стаи, а льдины, на которую та могла бы взобраться, а он, отставший, мог бы найти ее, поблизости не оказалось.

— Меня как начальника экспедиции больше заинтересовала, естественно, первая версия. Но в этом районе Южного Ледовитого океана довольно долго «топтался» и капитан Кук, так ничего и не обнаружив. Что же касается второй версии, — улыбнулся Фаддей Фаддеевич, — то мы должны быть благодарны Ивану Ивановичу за то, что он избавил несчастного пингвина от мучительной смерти от тоски в гордом одиночестве.

Присутствовавшие на мостике улыбками оценили юмор своего капитана.

* * *

Шлюпы шли на север. По ночам в южной части горизонта виделось отсвечивание от льдов, подобное заре, хотя до ледяных полей было уже довольно далеко.

— Может быть, Андрюша, это еще один признак наличия земли больших размеров? — заинтересованно поделился своими наблюдениями Фаддей Фаддеевич. Уж очень хотелось капитану внести и свою лепту в научные изыскания друга.

— Да нет, Фаддей. Это только признак наличия больших льдов, но не более того. В высоких широтах Северного Ледовитого океана, наверное, наблюдается такое же явление, хотя никакой земли там нет.

— Жаль, конечно, но ты прав, — согласился тот.

— И тем не менее это очень важное наблюдение. Дело в том, что если свечение будет наблюдаться и тогда, когда мы будем идти на восток вдоль шестьдесят первой параллели, то это будет свидетельством продолжения к востоку берега открытого нами материка. Другими словами, не спускаясь на юг, мы смогли бы контролировать протяженность его береговой линии. Ты представляешь себе, Фаддей, какой бы это было удачей?! — все более воодушевлялся Андрей Петрович.

— Представляю, даже очень хорошо представляю, Андрюша. Только навряд ли нам это удастся. Ведь от нашего маршрута до кромки полярных льдов будет не менее трехсот миль, — засомневался опытный капитан.

— А вдруг удастся? — никак не мог расстаться со столь заманчивой надеждой ученый.

— Давай доживем, а там посмотрим, — улыбнулся Фаддей Фаддеевич, обнимая друга.

* * *

Четвертые сутки шли курсом на север, и как ни пытался Беллинсгаузен уйти восточнее, чтобы отдалиться от пути капитана Кука, но не мог сделать этого по причине сильного противного восточного ветра. А затем началась буря с густым снегом, и шлюпы, убрав паруса, остались только под штормовыми стакселями. Развело великое волнение, ветер нес снег и водяные брызги, которые, попадая на паруса и снасти, тотчас замерзали, покрывая их льдом белее дюйма толщиной.

«Мирный» потерялся из вида, и Лазарев выпалил из четырех пушек, обозначив свое место. Беллинсгаузен ответил тем же. Ведь, потеряв из вида флагмана, капитан «Мирного» по инструкции должен был бы искать его в течение трех суток в районе потери визуального контакта, теряя драгоценное время.

Едва успели привести «Восток» к ветру, поджидая Лазарева, как с бака раздался отчаянный крик впередсмотрящего:

— Перед носом, несколько под ветром, ледяной остров!

Беллинсгаузен тут же приказал положить руль на борт, но медленное действие руля при столь малом ходе шлюпа увеличивало ужас. Погода при густом снеге была такой бурной и пасмурной, что если бы и в самом деле встретили айсберг, то увидели бы его на расстоянии не более кабельтова. Капитан и офицеры, прибежав на бак, тщательно осмотрели все вокруг, но ничего не увидели. Все пришли к выводу, что впередсмотрящий при плохой видимости принял пенящуюся вершину разрушающейся огромной волны за ледяной остров. А у страха, как известно, глаза велики. Убедившись, что в видимости льдов нет, капитан приказал снова привести шлюп к ветру.

Этот случай показал мореплавателям всю меру опасности, которой они подвергались: неведение о льдах, буря, море с жуткими провалами между вздымающимися ввысь волнами, густой снег, скрывающий все от их глаз, и в это же время наступавшая ночь. И хотя показывать страх было стыдно, но и самый твердый человек повторял про себя: «Боже, спаси и сохрани!»

К ночи выставили дополнительных впередсмотрящих и приказали о малейшем призраке докладывать вахтенному офицеру.

В 3 часа ночи, хотя и продолжало жестоко штормить, Беллинсгаузен, полагая, что «Мирный», как обычно, отстал, повернул через фордевинд на юг, чтобы к рассвету соединиться с ним.

Андрей Петрович, все это трудное время находившийся рядом с капитаном, радовался за друга. Он прекрасно понимал, что тот, как и все нормальные люди, испытывал если и не чувство страха, то глубокую тревогу за судьбу судна и его команды. Однако приказы отдавал спокойно и уверенно и всем своим видом благотворно влиял на офицеров и матросов в эти часы тяжелых для всех испытаний. Вот и сейчас, совершая поворот, рисковал оказаться бортом к огромной волне, которая запросто могла положить шлюп на борт. Но в интересах дела надо было делать поворот, и он его делал. «Не только неустрашим в силу своего характера, но и искусен в морском деле, что доказал уже не раз и не два», — с чувством глубокого удовлетворения отметил он.

К общей радости, вскоре впередсмотрящие с салинга доложили, что видят «Мирный», и, сблизившись с ним, похожим на новогоднюю игрушку, от ватерлинии до верхушек мачт осыпанную сверкающими искорками льда, снова пошли к северу.

* * *

Буря неистовствовала еще более суток. И хотя ветер стих, но великая зыбь продолжала вздымать шлюпы ввысь и опускать их в провалы между водяными валами. Но это уже было не так опасно, и напряжение, в котором мореплаватели находились в течение многих часов, спало.

В это время впередсмотрящие доложили, что недалеко на ветре видят две плавающие дощечки. Когда же матросы боцманской команды извлекли их из моря длинными сачками, то они были похожи на обшивку шлюпки. Так как они были довольно новы, не успев обрасти мхом и ракушками, то старший офицер предположил, что на «Мирном», наверное, волнами разбило шлюпку.

— А почему бы не у нас, Иван Иванович? — подозрительно спросил капитан. — Ведь «Мирный» идет за нами, а не мы за ним.

— Потому что у нас и баркас, и все остальные шлюпки в полном порядке, Фаддей Фаддеевич, — доложил Завадовский, радуясь оперативности боцмана и его команды. — А эти самые дощечки могли быть занесены сюда с «Мирного» порывом сильного попутного ветра.

— Маловероятно… — с сомнением сказал капитан, оглянувшись на «Мирный», шедший сзади на довольно значительном расстоянии.

Офицеры переминались с ноги на ногу, отводя глаза в сторону.

— Это в конце концов может быть и результатом кораблекрушения какого-нибудь европейского судна в этих широтах, — нарушив затянувшуюся паузу, предположил Андрей Петрович. — Ведь если бы эти дощечки были занесены сюда издалека морскими течениями, то они бы непременно за столь длительное пребывание в морской воде обросли бы мхом, ракушками и разными морскими слизями, чего, как мы видим, не наблюдается.

Лицо капитана вытянулось.

— Только этого нам и не хватало, — почти шепотом произнес он, быстро прикидывая в голове возможные в связи с этим варианты своих дальнейших действий.

С «Мирного» же на его запрос доложили, что никаких повреждений на его гребных судах не обнаружено. Капитан, заложив руки за спину, мерил шагами мостик, не замечая исчезновения с него старшего офицера. «Что делать? — мучительно думал он. — Начинать поиски потерпевших кораблекрушение? Но это все равно, что искать иголку в стоге сена! Ведь мы не знаем даже предположительного времени произошедшей трагедии, и эти злосчастные дощечки могло отнести течением черт знает куда. Да и нет других материальных доказательств этого. Сигнальщики своими острыми глазами уже и так ощупали все видимое пространство. В то же время, если не сделать этого, то во всем мире поднимется вой, что-де русские моряки бросили на произвол судьбы терпящих бедствие мореплавателей, — и он нервно передернул плечами. — Такова уж участь капитана, для того-то и наделен он чрезвычайными правами и полномочиями…»

Его мысли прервал громкий стук каблуков по ступенькам трапа, ведущего на мостик, и перед ним предстал сияющий старший офицер.

— Все разъяснилось, Фаддей Фаддеевич! — запыхавшись от бега, доложил он. — Доски сии оторваны от нашего шлюпа внизу у подветренного борта! Никаких кораблекрушений, Фаддей Фаддеевич!

Капитану так и захотелось от радости задушить его в своих объятиях. Но нельзя — флотский этикет!

— Чудеса какие-то, господа! — воскликнул он. — Палим из пушек по айсбергу — куски льда отлетают с его противоположной стороны, огромные волны бьют в наветренный борт — доски отлетают с подветренного, — и благодарно пожал руку капитан-лейтенанту.

Все облегченно вздохнули, радуясь за капитана.

— А обломки сии, Иван Иванович, сохраните. Я их лично вручу морскому министру, чтобы тот при случае разобрался с головотяпством мастеров корабельных.

Глава 6. В средних широтах

Ночь на 21 февраля была лунная, звезды блистали по всему небосводу, и мореплаватели с неописуемым удовольствием могли любоваться созвездиями Южного полушария, среди которых своей удивительной красотой выделялись созвездия Ориона и Южного креста, несколько месяцев скрываемые туманами, пасмурностью и снежными облаками. Ветер постепенно затихал и отходил к юго-западу. Друзья, как всегда, были вместе на мостике, любуясь звездным небом.

— Все еще надеешься увидеть отблески от полярных льдов? — участливо спросил Фаддей Фаддеевич, обратив внимание на то, что Андрей Петрович время от времени с надеждой оглядывался назад, всматриваясь в южную часть горизонта.

— Двое суток назад еще видел свечение, правда, довольно слабое, — расстроенно вздохнул Андрей Петрович.

— Да, за это время мы уже довольно далеко убежали на север, даже несмотря на бурю, — отметил капитан. — С рассветом поверну на восток и укажу вахтенным офицерам делать записи в шканечном журнале при появлении этого свечения.

— Спасибо, Фаддей, за заботу.

— Не за что, Андрюша.

* * *

И когда рассвело, Беллинсгаузен повернул шлюпы прямо на восток, намереваясь идти этим курсом до тех пор, пока не встретится каких-либо непреодолимых препятствий.

От долговременной и непрерывно сырой и холодной погоды, снега, слякоти, пасмурности и бурь сырость распространилась по всему шлюпу. Чтобы предупредить возможные от таких обстоятельств отрицательные последствия, Беллинсгаузен приказал вывесить на верхней палубе для просушки и проветривания матросское платье, постельные принадлежности, запасные паруса и развести в печках огонь, не жалея дров, для просушки в палубах, где жили нижние чины. Офицерские же каюты просушивали калеными ядрами.

«Не зря, стало быть, Фаддей читал отчеты о плаваниях капитана Кука, — улыбнулся Андрей Петрович. — Тот именно так просушивал каюты во время нахождения его кораблей в высоких южных широтах. Молодец, не боится перенимать чужой опыт, не кичится своими собственными познаниями в морском деле».

И когда поздним вечером, с сожалением отложив в сторону гусиное перо и раздевшись, лег в постель, то был приятно удивлен запахом свежести, исходившим от постельного белья. «Заботливый все-таки у нас капитан», — благодарно подумал он, засыпая.

* * *

В ночь на 29 февраля продолжали идти на восток, неся довольно много парусов как по причине тихого ветра, так и потому, что не встретили ни одного ледяного острова. В полночь оба шлюпа показали сожжением фальшфейеров свои места. «Мирный», к удовольствию Беллинсгаузена, находился на небольшом расстоянии в кильватере.

Во время ночной темноты наконец-то увидели светящуюся поверхность моря, чего в высоких широтах не наблюдали. Стало быть, вода потеплела, так как светящиеся морские животные имеют температурный предел своего распространения.

— Сегодня, господа офицеры, 29 февраля, исполняется ровно сто дней нашего плавания, считая от выхода из Рио-де-Жанейро, — сообщил капитан, — а посему объявляю сей день праздничным.

Офицеров по этому случаю потчевали варенным на молоке шоколадом, припасенным впрок, матросы же с удовольствием ели щи из кислой капусты со свежей свининой, а добрый стакан горячего пунша окончательно поднял их праздничное настроение.

Беллинсгаузен таким образом сдержал данное самому себе обещание во время бури.

* * *

В ночь на 3 марта сразу же после смены вахтенных офицеров заметили временами появляющееся в южной части горизонта мерцание света, причины возникновения которого никто объяснить не мог. Наконец, на исходе второго часа ночи, когда облака стали реже, взору мореплавателей открылось прекрасное и величественное явление природы.

На юге вначале показались два столба бело-синеватого цвета, подобные фосфорическому огню, со скоростью ракет из-за облаков на горизонте исходящие. Каждый из этих столбов был шириной в три диаметра солнца. Затем это изумительное явление распространилось почти вдоль всего пространства южного горизонта, переходя по высоте зенит. И, наконец, как бы в довершение всего этого фантастического зрелища, все небо стало объятым огненными мерцающими лучами.

Свет был так ярок и обширен, что от непрозрачных предметов образовалась тень подобно той, которая бывает днем, когда солнце закрыто облаками. И можно было без особого труда читать напечатанное самым мелким шрифтом.

— А ведь знаешь, Фаддей, — прошептал Андрей Петрович, очарованный первозданной красотой этого сказочного зрелища, — просто невозможно подобрать слов, чтобы передать всю полноту воздействия на человека этого нерукотворного явления природы. Это нужно видеть только собственными глазами…

В знак согласия Фаддей Фаддеевич лишь кивнул головой, словно боясь звуком собственного голоса разрушить эту феерическую, неповторимую красоту удивительного зрелища.

Явление мало-помалу исчезло, освещая лишь всю ночь горизонт. И теперь стало ясным, почему за несколько дней перед этим в самую облачную ночь становилось по временам светло.

Однако представление этим не закончилось. В южной части горизонта показался небольшой бело-синеватый шар, из которого мгновенно распространялись по небесному своду полосы того же цвета, некоторые из которых простирались до противоположного горизонта, а иные, достигая зенита, лишь переходили его. Иногда на небесном своде появлялось подобие пера, а иногда все небо и даже горизонт на севере покрывались этим светом.

При утренней заре прекрасное южное сияние постепенно исчезло.

* * *

В продолжение следующей ночи дул довольно свежий с порывами ветер при очень сильном снеге. Но как только он перестал идти, открылось южное сияние во всем величии и блеске, однако совершенно отличное от того, которое видели накануне.

Весь небесный свод был покрыт светящимися полосами, со скоростью молнии извилисто пробегающими с юга на север и переливающимися всеми цветами радуги. Это явление, превосходящее всякое описание, привело всех в величайшее изумление.

— Горит небо и уже недалече! — вскричали некоторые матросы при внезапном появлении огненных сполохов.

— Чего орешь, дура, как салажонок, только что вступивший на палубу военного судна! — загремел боцманский бас. — Сие есть не пожар, а сиречь южное полярное сияние! Пора бы знать надобно, ведь не сосунки, только что от титьки мамкиной оторванные! Глянь-ка лучше на господ офицеров, которые любуются сим зрелищем, а не орут, как оглашенные.

На мостике возникло оживление.

— Вот, господа, пример тому, как столь грандиозное явления давит на психику. Думаю, что такое внезапное зрелище изумило бы и самого профессора, преподающего лекции по сей части, ежели ему не случалось прежде видеть подобных явлений, — заключил капитан.

Это внезапно возникшее сияние спасло, может быть, и от беды. Когда после снежной тучи море осветило сиянием, оказалось, что шлюп идет прямо на самый край уже близкого огромного айсберга, и вахтенный офицер успел вовремя отвернуть влево. Все облегченно вздохнули, когда убедились, что не задели ледяного острова.

* * *

С рассветом увидели вблизи двенадцать больших айсбергов, количество которых все время увеличивалось по мере продвижения шлюпов.

Когда проходили очередной айсберг, который имел вид древних башен, капитан-лейтенант Завадовский с помощью секстана определил его высоту, равную 357 английских футам (108 метров) от уровня моря, а художник Михайлов зарисовал его необычный вид. Остальные же айсберги, видимые в это время, были не меньшей высоты.

— Чем же можно объяснить столь большое количество айсбергов, по высоте превосходящих те, которые мы видели ранее, и даже те, о которых упоминал капитан Кук? — озадаченно спросил Фаддей Фаддеевич, обращаясь к Андрею Петровичу. — Ведь мы же сейчас находимся лишь у шестидесятой параллели!

— Первую возможную причину я уже объяснял. Побережье открытого нами материка, похоже, действительно постепенно отходит к северу. Это как раз и подтверждается тем, что такое большое количество айсбергов мы встречаем миль на двести севернее, чем при первой нашей попытке проникновения на юг. А рекордные высоты айсбергов можно объяснить только тем, что ледяной панцирь материка, сползающий в воды океана, имеет толщину более трех тысяч футов (более одного километра), — Андрей Петрович улыбнулся, увидев недоверчивые лица офицеров. — Это трудно себе представить, но это именно так. Я бы сам с превеликим удовольствием хотя бы одним глазом глянул на этот гигантский ледяной барьер, а если бы, не дай бог, удалось увидеть обрушение его края, рождающее очередной айсберг, то, наверное, не было бы ученого человека, счастливее меня. Но, — и он бессильно развел руками, — все в руках Божьих… — и, помолчав, добавил: — Надеюсь, что наши потомки когда-нибудь все-таки увидят и это чудо природы.

И уже позже, во время очередной встречи, Лазарев рассказал, что когда шлюп «Восток» проходил вблизи одного из этих айсбергов и был в расстоянии от «Мирного» около пяти миль, то оказалось, что его мачты равны одной трети высоты ледяной громады. Из этого факта лейтенант заключил, что айсберг возвышался над уровнем моря на 408 футов (124 метра). Это был самый высокий айсберг, виденный мореплавателями, за все время плавания в высоких южных широтах как Беллинсгаузена и Лазарева, так и капитана Кука.

Плавание при таком количестве айсбергов становилось опасным, и Беллинсгаузен изменил курс на норд-ост, приказав по телеграфу и «Мирному» изменить курс влево на четыре румба. Но тот, находясь далеко от «Востока», не сразу исполнил приказание, и сигнал был повторен при двух пушечных выстрелах с ядрами, значительно увеличивающих силу их звука.

* * *

Старший офицер доложил, что заканчиваются запасы льда. И хотя вокруг было множество айсбергов с девственно чистым льдом, но подойти к ним на шлюпках было невозможно из-за сильных бурунов от разбивающихся о них волн зыби. Однако вскоре сигнальщики доложили, что возле одного огромного ледяного острова плавает несколько больших отбитых от него волнением кусков льда. Подойдя к нему, легли в дрейф, спустили шлюпки и набрали льда до десяти бочек.

В это время на «Восток» прибыл капитан «Мирного», и трое руководителей экспедиции опять перешли в адмиральскую каюту. Беллинсгаузен был сосредоточен, а Лазарев весь так и светился, радуясь, видимо, скорому расставанию шлюпов и возможности идти дальше в одиночку, не приноравливаясь к скорости более быстроходного флагмана, и без постоянной боязни потерять его из вида. Андрей Петрович только улыбался, наблюдая за капитанами.

Фаддей Фаддеевич перебрал листки с записями, принесенные с собой, и долгим взглядом оглядел своих соратников, сосредотачиваясь.

— Я принял окончательное решение оставить большие широты. Причины: множество встречаемых айсбергов, наступившие темные ночи, беспрестанные снега и, наконец, приближающееся равноденствие, самое бурное время года в антарктических водах.

Кроме того, я решил, что вместо Аукландских островов, к которым назначено мне дойти, пойду в Порт-Жаксон[20] в Новой Голландии[21], где можно запастись всеми свежими съестными припасами, коих нет на Аукландских островах, да и дров в Порт-Жаксоне больше, — при этих словах Лазарев удовлетворенно кивнул головой.

— Шлюпы должны разлучиться близ пересечения пути капитана Кука, о чем вам, Михаил Петрович, будет своевременно дано знать через телеграф. «Мирному» идти по параллели на два с половиной или три градуса южнее пути капитана Фюрно[22]. Приближаясь к 135-й восточной долготе, войти в южную широту 49 градусов 30 минут и, обозрев пространство до южной оконечности Вандименовой земли[23], идти в Порт-Жаксон. Шлюпу «Восток» назначаю плавание севернее пути капитана Кука так же на два с половиной или три градуса, дабы оба шлюпа обозрели пространство моря, которое еще не посещал никто из известных мореплавателей. Место рандеву — Порт-Жаксон.

Андрей Петрович видел, как капитан «Мирного» быстро просчитывает про себя возможные варианты.

— Этот план дальнейшего плавания более практичен во всех отношениях по сравнению с предыдущим, хотя Фаддею Фаддеевичу и пришлось отступить от данных ему рекомендаций морским департаментом. С моей точки зрения, совершенно правильное решение. Особо хотелось бы поблагодарить вас, Фаддей Фаддеевич, за заботу о дровах. Мне показалось, что начальник экспедиции и назначил «Мирному» более северный вариант движения на восток только потому, что там теплее, — невинно улыбнулся Лазарев.

— Михаил Петрович остается верен себе, ожидая во всем ущемления его интересов, — недовольно обронил Беллинсгаузен.

— Ни в коем случае, Фаддей Фаддеевич! — воскликнул, задетый за живое, капитан «Мирного». — Вы не справедливы по отношению ко мне — ведь оба маршрута совершенно идентичны!

— В том-то и дело, Михаил Петрович, — примирительно заключил Беллинсгаузен.

— И что же все-таки подвигло вас, Фаддей Фаддеевич, к изменению предыдущего плана? — Андрей Петрович почувствовал, что надо сменить тему разговора.

— Надо почаще читать отчеты капитана Кука, воистину великого мореплавателя, — не принял тот поддержки друга, бросив очередной камень в огород Лазарева.

Соперники так и оставались соперниками…

* * *

— Ну-ка, Матвей, похвались своим хозяйством. Давненько я здесь не был, — приговаривал Андрей Петрович, осматривая композицию.

Чучелами было заставлено почти все пространство, и даже несколько из них были сложены в углу в виде запасника. «А сколько их еще будет, — размышлял он, — ведь плаванию и конца не видно. Одни только острова в юго-восточной части Тихого океана, куда мы уйдем на зиму, могут дать не меньшую коллекцию. Спасти может только то, что там будут преобладать птицы, значительно уступающие по размерам и пингвинам, и альбатросам, и многим прочим, здесь представленным, не говоря уж о морских слонах. Надо что-то предпринимать», — решил ученый.

— Тесновато у тебя стало.

— И не говорите, Андрей Петрович! — вздохнул Матвей. — Беда прямо, ставить-то чучела уже почти и некуда.

— Давай сделаем вот что. У тебя у левой переборки стоят чучела в ряд. А если сделать стеллаж?

— Ваша правда, Андрей Петрович, — сразу загорелся вестовой, — а я, недотепа, как-то и не догадался!

— Но стеллаж сделать в виде скалы с уступами. Верхняя ее часть должна быть как бы покрыта снегом, а нижняя — каменная, темная. У тебя здесь множество чучел малых буревестников всех цветов и оттенков, — Матвей утвердительно мотнул головой. — Сгруппируй их так, чтобы вверху, на фоне снега, были темные, а внизу — чучела белого, розового, дымчатого и прочих светлых цветов. Тогда получится единая композиция, а передний ее план разгрузится и станет более привлекательным. Так, Матвей?

— Конечно так, Андрей Петрович! Будет очень даже здорово! — его творческая натура ликовала. — Только у нас, к сожалению, нет больше парусины, и кончаются краски. Может и не хватить…

— С парусиной проблем не будет. Я распоряжусь. А вот краски… Конечно, можно было бы попросить их у художника, но… — Матвей понимающе улыбнулся. — Поэтому сделаем так. Вы с Захаром осмотрите все запасы красок, которые есть на шлюпе, и свои предложения доложишь мне. Захар, по твоим словам, вроде бы мастак по смешиванию красок и получению нужного колера. Тогда я договорюсь по этому вопросу со старшим офицером. Вопросы есть?

— Никак нет, Андрей Петрович! — расплылся в улыбке вестовой.

— Тогда за дело!

«Надо будет переговорить с Фаддеем, — размышлял он, направляясь в свою каюту, — насчет красок, а главное — выбить дополнительное помещение хотя бы в качестве запасника. Ведь он и только он полновластный хозяин на шлюпе, а не Завадовский».

* * *

— Ну, ты и озадачил меня, Андрюша, — улыбаясь, пожурил Фаддей Фаддеевич, поудобнее усаживаясь в свое кресло. — Иван Иванович, бедняга, чуть не лишился чувств, когда я приказал ему выделить еще одно помещение для твоих мастеровых.

— И как? — насторожился Андрей Петрович.

— А так — поставил он «на уши» своих бездельников, и завтра же помещение будет готово на той же палубе, где и музей, как ты и просил. Куда же он денется! — хмыкнул довольный капитан.

— Большое спасибо за помощь, Фаддей!

— Это тебе спасибо, Андрюша! Большое дело делаешь. Представь себе, на шлюп прибывают высокие гости, а мы им после всяких обязательных по протоколу приветствий показываем наш музей… Красота! Лазарев точно лопнет от зависти! А может быть, по нашему прибытию в Кронштадт и сам государь соизволит прибыть на «Восток», как при проводах нас в дальнее плавание, — мечтательно произнес он. — Тогда непременно готовь дырочку еще для одного ордена!

— Ты что-то заговариваешься, Фаддей. Ведь у меня же нет орденов.

— Нет? — вроде бы не зная, удивленно спросил тот. — Будут! Еще не вечер…

— Опять тебя понесло… Но, быть может, ты и прав. Тогда надо решить и еще один вопрос.

— Какой еще такой вопрос? — насторожился капитан, только-только отошедший после благополучного разрешения первого.

— Надо бы Матвея провести приказом по экспедиции в качестве моего ассистента, а его артельщиков наградить за их труды из экстраординарной суммы, которой ты располагаешь. Ведь даже Михаил Петрович раскошелился на пиастр, оценив их работу, — убежденно сказал Андрей Петрович, будучи уверенным, что этот последний его аргумент сработает безотказно — уж очень хорошо знал он своего друга.

Фаддей Фаддеевич нахмурился.

— Лазарев выложил пиастр, чтобы, во-первых, показать свою щедрость перед офицерами обоих шлюпов, а, во-вторых, заодно насолить и мне, жмоту и скупердяю, — буркнул он. — Неужели не ясно?!

Помолчал, думая о чем-то.

— А вот зачем, скажи мне на милость, столько денег твоему вестовому, бывшему крепостному графа Шереметева? — подозрительно спросил капитан.

— По окончании плавания думаю взять его к себе в помощники, в ассистенты, выкупив у морского ведомства или оставив при себе, оплачивая его содержание. Надо же будет ему как-то на первых порах устроиться, приодеться наконец.

Фаддей Фаддеевич смотрел на него, словно лишившись дара речи.

— Но ведь тебе это обойдется в копеечку и в том, и в другом случае? — придя в себя от неожиданности, участливо предположил он.

— Разумеется, но нельзя же в самом деле вот так взять, да и закопать его таланты? Да и мне как ученому он будет нужен в качестве помощника или, быть может, личного секретаря.

— Здесь могут возникнуть трудности и немалые, — предупредил друга Фаддей Фаддеевич.

— А вот в этом, Фаддей, ты мне как раз и поможешь. Ведь первооткрывателю Южного материка трудно будет отказать в столь незначительной, хотя и несколько необычной просьбе.

— То-то ты так упорно и пытаешься убедить меня в том, что за припаем непременно находится именно Южный материк! — рассмеялся обрадованный внезапно пришедшей мысли Фаддей Фаддеевич.

— Слава Богу, что до тебя наконец-то дошел истинный смысл моих побуждений! — скептически усмехнулся Андрей Петрович.

Помолчали.

— И все-таки твоего горячо любимого вестового отдавать приказом не буду. Не хочу быть посмешищем в среде офицеров флота российского. Ты пойми, что нижний чин, не имеющий даже унтер-офицерского звания, не может официально быть помощником заместителя начальника кругосветной экспедиции, — твердо сказал Фаддей Фаддеевич. — Здесь ты, Андрюша, несмотря на весь твой ум, явно погорячился, выдавая желаемое за действительное. А вот вознаградить Матвея с его помощниками я имею полное право и возможности, что непременно и сделаю.

* * *

В три часа ночи совершенно неожиданно вошли во множество льдов, плававших большими глыбами.

— Только этого и не хватало, — расстроился Фаддей Фаддеевич. — Этот суп с клецками будет похуже айсбергов — ни черта во тьме не видно! — в сердцах выругался он. — Прав все-таки капитан Кук, что малые льдины опаснее больших, ибо последние и в самую темную ночь по истекающему от них свету можно усмотреть за полмили. А вот малые лишь по той причине, что с великими теми громадами никакого сравнения не имеют, бывают однако же такой величины, что могут проломить обшивку в подводной части шлюпа, и тогда беда неминуема, — и он суеверно перекрестился. — Они же обыкновенно от поверхности моря весьма низки, так что и днем, ежели ветер силен и волнение изрядно, то усмотреть их можно только на самом близком расстоянии. Вот так-то, Андрюша.

К счастью, в это время южное полярное сияние осветило море, и в его свете можно было выбрать безопасный путь, обходя глыбы льда. А когда через час вышли на чистую воду, на мостике все облегченно вздохнули.

В продолжение дня ледяные острова стали попадаться все реже, но временами находили снежные тучи. И Беллинсгаузен вызвал на мостик старшего офицера.

— Иван Иванович, — обратился он к нему, — наступает весеннее равноденствие, и я не уверен, что во время этого бурного времени мы сможем пополнить запасы льда. Поэтому распорядитесь организовать сбор снега с верхней палубы, чтобы можно было хоть в течение некоторого времени поить растопленной из него водой свиней и баранов, экономя для команды чистейшую воду из льда айсбергов.

И матросы, радуясь возможности размяться на свежем воздухе, после прохождения очередной тучи дружно сгребали выпавший снег, набивая им освободившиеся водяные бочки.

* * *

— Ну что, Андрей Петрович, подходит время расставания с «Мирным», — наконец-то объявил капитан, не скрывая радости. — Подходим к месту пересечения пути капитана Кука, — и еще раз уточнив у штурмана место нахождения шлюпа, приказал вахтенному офицеру:

— Свистать всех наверх!

Окружающие, не совсем понимая его действия, вопросительно смотрели на него.

— Событие-то немаловажное — пусть вся команда простится с сотоварищами, — пояснил он.

Тут же заверещали боцманские дудки, и верхняя палуба заполнилась возбужденными матросами. Еще бы! Уж сколько времени не объявлялся большой сбор!

— Господ офицеров прошу подняться на мостик! — громким голосом отдал команду капитан.

Это уже было вообще из ряда вон выходящим! Матросы растерянно смотрели на офицеров, торопливо поднимавшихся со шканцев на мостик, теснясь там у его перил. Что-то будет еще?

— Иван Иванович, — негромко обратился капитан к старшему офицеру, — распорядитесь о салютовании семью орудиями.

— Будет исполнено, Фаддей Фаддеевич! — наконец-то сообразил, в чем дело, капитан-лейтенант.

И когда на рее мачты взвились сигнальные флаги, предписывающие «Мирному» следовать самостоятельно, последовательно оглушительно грохнули семь пушечных выстрелов, а над палубой «Востока» пронеслось прощальное «ура!» его команды.

Через некоторое время и «Мирный» окутался пороховым дымом, ответив флагману уже двадцатью пушечными выстрелами.

— Уважает Лазарев нашего капитана!

— А как же! Все-таки начальник экспедиции! — шептались между собой польщенные офицеры.

«Видимо, Михаил Петрович радуется разлуке больше тебя, Фаддей, аж в три раза!» — нагнувшись к его уху, прошептал Андрей Петрович, озорно блеснув глазами. «Видимо, так, Андрюша», — без обиды воспринял шутку друга Фаддей Фаддеевич.

И было видно, как «Мирный» отвернул с курса «Востока» влево, ложась на указанный ему путь, а на его мачте взвились сигнальные флаги. Лазарев желал успеха команде «Востока».

В семь часов вечера 5 марта ночная темнота скрыла друг от друга спутников, и они разлучились на долгое время.

Когда же сполохи полярного сияния осветили бескрайние морские просторы, обеспечивая тем самым безопасность плавания, капитан нагнулся к Андрею Петровичу.

— Может быть, распорядишься, Андрюша, накрыть стол в своей каюте по малой программе. Надо же все-таки как-то отметить столь важное событие. Ты не против?

Андрей Петрович был почему-то не против.

* * *

Беллинсгаузен уже давно хотел запастись льдом, но все как-то не получалось. То был крепкий ветер, то благоприятный попутный, который не хотелось упустить для продвижения на восток, то большая зыбь не позволяла гребным судам пристать и держаться возле ледяного острова. Поэтому через двое суток после расставания с «Мирным» он с утра подвел шлюп к вовремя появившемуся айсбергу, и канониры пятью пушечными выстрелами отбили от него достаточное количество льда.

Понимая, что это уже последняя возможность запастись льдом до прихода в Порт-Жаксон, Фаддей Фаддеевич дал указание старшему офицеру заготовить его столько, сколько можно будет разместить на шлюпе. И тот, используя свои организаторские способности, объявил аврал, подняв на ноги всю команду. К полудню Иван Иванович удовлетворенно доложил, что все емкости шлюпа наполнены колотым льдом полностью. Мало того, за это же время успели еще заменить измочалившийся штуртрос новым.

И довольный капитан под всеми парусами повел шлюп на северо-восток со скоростью девять узлов. Еще более он был доволен тем, что до темноты они видели, и то только вдали, всего два ледяных острова. А это означало, что, во-первых, больше действительно не будет возможности запастись льдом, и, во-вторых, что опасность столкновения с айсбергами в ночной темноте значительно уменьшилась.

* * *

Через сутки ветер с утра стал крепчать, а в полночь уже был так силен, что на шлюпе из множества парусов оставили только штормовые стаксели. Однако в пять часов утра шквальными порывами ветра порвало их шкоты, и остался только один штормовой стаксель на фок-мачте. Но капитан приказал поскорее спустить и его, чтобы иметь в запасе хотя бы один парус на всякий случай. Сложившееся отчаянное положение могут представить себе только те мореплаватели, которые испытали это, — шлюп остался без хода, а как следствие этого, и без управления.

Ветер ревел, волны поднимались до необыкновенной высоты, море с воздухом как будто смешалось, а треск корпуса шлюпа заглушал все остальные звуки. Шлюп остался совершенно без парусов и был брошен на произвол свирепствующей бури. И тогда Беллинсгаузен приказал растянуть на бизань-вантах несколько матросских коек, чтобы иметь хоть какую-то возможность, удерживая шлюп ближе к ветру, не допустить его постановки бортом к гигантским волнам, которые, играючи, могли бы положить судно на борт со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Утешались только тем, что пока не встречали ни плавающих льдов, ни айсбергов в эту ужасную бурю.

Но утром с бака закричали:

— Впереди льдины!

При этом известии всех охватил ужас, так как шлюп несло прямо на одну из них. Капитан тотчас приказал поднять уцелевший штормовой стаксель и положить руль на борт, чтобы привести шлюп к ветру. Но это не привело к желаемому результату, а так как льдина была уже совсем близко, то оставалось только с ужасом наблюдать наступления трагической развязки.

Однако льдину, к счастью, пронесло под кормой, а вот другая оказалась прямо против середины борта шлюпа, и все с напряжением ожидали рокового удара, а вахтенный офицер лейтенант Лесков, не выдержав, закрыл лицо руками. Но чудо! В самый последний момент огромная волна, вышедшая из-под шлюпа, оказалась между его бортом и льдиной и своей чудовищной силой отодвинула ту на несколько саженей и пронесла у самого борта.

Все находящиеся на мостике истово крестились и, еще окончательно не веря в спасение, шептали про себя молитву. Андрей Петрович глянул на окаменевшее лицо Фаддея Фаддеевича и положил свою руку на его, сжимавшую до боли в суставах планширь ограждения мостика. Тот вздрогнул и невидящим взглядом посмотрел на друга. Затем суровое выражение его лица смягчилось и, наконец, озарилось благодарной улыбкой.

— Спасибо, Андрюша! — сквозь завывания ветра и скрипы корпуса шлюпа проговорил Фаддей Фаддеевич. — Я только сейчас понял глубокий смысл твоих слов, произнесенных в присутствии Григория Ивановича на рейде Рио-де-Жанейро, «… если только не сгинем где-нибудь в полярных льдах». Слава Богу, что они оказались не до конца пророческими…

* * *

Буря свирепствовала по-прежнему, и вершиной одной из огромных волн ударило в конец бушприта так, что повредило его крепления. И старший офицер по приказу капитана метнулся на бак, чтобы закрепить его, цепко хватаясь руками за штормовые леера, когда водяные валы, пенясь, с шипением перекатывались через верхнюю палубу.

— Если сорвет бушприт, то фок-мачта потеряет продольное крепление и рухнет вперед, а за нею, как костяшки домино, завалятся и остальные мачты, — озабоченно пояснил Фаддей Фаддеевич.

— И тогда шлюпу вместе с командой придет конец… — заключил Андрей Петрович.

— Ты прав, Андрюша, — подтвердил капитан, — в такую бурю мы даже не сможем спустить шлюпки. Да это и бесполезно, — безнадежно махнул он рукой.

На мостике напряженно следили за матросами боцманской команды, которые, обвязав себя страховочными тросами, пытались на самом носу шлюпа, то вздымающегося вверх, к небесам, то падающего в водоворот бушующих волн, стянуть крепления бушприта талями. А те мертвой хваткой обхватывали руками скользкое дерево рангоута, прижимаясь к нему всем телом, когда пенные волны накрывали их с головой. Теперь только от них зависели жизни всех членов команды шлюпа.

И они смогли, они сделали это!

Старший офицер, тяжело ступая по скользким ступенькам трапа, поднялся на мостик.

— Крепления бушприта обтянуты, Фаддей Фаддеевич! — доложил он, устало смахнув с лица водяные брызги.

— Спасибо за работу, Иван Иванович! — и капитан крепко пожал мокрую руку своего помощника.

А Андрей Петрович обнял капитан-лейтенанта: «Это за Фаддея Фаддеевича», — шепнул он ему на ухо. И тот благодарно и понимающе улыбнулся.

* * *

В продолжение бури не было видно ни одной птицы? кроме дымчатого альбатроса, который прятался от ураганного ветра в бороздах между огромными волнами и, удерживаясь в них с распростертыми крыльями, перебирал лапами воду.

Приближающаяся ночь увеличивала опасность, ибо мореплаватели уже успели испытать на себе, к чему может привести плавание между ледяными островами во время шторма, тем более когда темнота не дает возможности увидеть льды заранее, и они, как призраки, неожиданно вырастают прямо перед носом корабля. Ведь при сильном ветре иногда нет возможности управлять судном по своему желанию, и может случиться так, что в нужный момент не сможешь ни повернуть на ветер, ни спуститься, и тогда гибель неизбежна.

В полночь ветер, сопровождаемый дождем и снегом, все еще свирепствовал. Каждый набегающий огромный вал подымал судно на свою вершину и затем низвергал в пропасть. Шлюп находился то в прямом положении, то резко кренился на правый или левый борт. Особенно неприятно было видеть движение частей шлюпа и слышать, как они трещали.

С рассветом Андрей Петрович отвел Фаддея Фаддеевича по уходящему из-под ног мостику к его боковому ограждению.

— Мы здесь, на капитанском мостике, все видим и знаем, и то нам тяжело и морально, и физически. А в кубрике матросы только болтаются из стороны в сторону да слышат треск корпуса шлюпа. Каково им?! Ты же, Фаддей, для них сейчас и Бог, и капитан в одном лице. Сходи, пока не видно айсбергов, в жилую палубу и приободри людей. Они потом тебе за это отплатят сторицей.

Тот понимающе кивнул головой.

— Спасибо за дельный совет, Андрюша, я так, пожалуй, и сделаю.

* * *

— Встать! Смирно! — Старший унтер-офицер, стараясь печатать шаг при сильной качке, пытался по прямой приблизиться для доклада к неожиданно появившемуся в дверях кубрика капитану. — Господин капитан второго ранга!..

— Отставить! — повелительно махнул тот рукой.

— Вольно!

Фаддей Фаддеевич видел устремленные на него десятки пар глаз, полные надежды, а то и мольбы о спасении. И сердце его сжалось. «Прав был Андрюша, сто раз прав! — промелькнуло у него в голове, — они не то, что хотели, они жаждали увидеть его, услышать его ободряющий голос. Все помыслы мои сейчас устремлены на управление шлюпом, дабы уберечь его от гибели. А про матросов забыл. Ведь сейчас, в эти часы великих испытаний, выпавших и на их долю, они подобны детям, брошенными их родителем», — укорял он себя.

— Что приуныли, православные? Впервой, что ли, быть в море в такую бурю? — палуба резко накренилась от удара волны в борт шлюпа, и он только успел схватится за пиллерс, чтобы не упасть. — Буянит Нептун, владыка морской. Ишь как разошелся! — ободряюще усмехнулся капитан. — Ну, ничего, пусть себе тешится. Неужто нам, русским морякам, посланным самим государем в эти бурные воды, впервой убояться его выходок?

Лица матросов просветлели.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, не впервой!

Капитан быстро поискал глазами говорившего. «Не все, стало быть, дрейфят», — удовлетворенно отметил он. Тот же сделал несколько неуверенных шагов по ходуном ходящей палубе и вышел вперед.

— Унтер-офицер Иван Рябов, ваше высокоблагородие!

— Рябов, Рябов… — приговаривал капитан, напряженно вглядываясь в его вроде бы знакомое лицо. И вдруг его осенило: — Уж не матрос ли ты с фрегата «Минерва»?

— Так точно, ваше высокоблагородие! Он самый! — унтер-офицер расплылся в счастливой улыбке, обернувшись к матросам: мол, узнал все-таки капитан! Вспомнил!

Матросы же, забыв про свои былые страхи, были поражены не менее его, многозначительно переглядываясь между собой. Их души согрело внимание к ним аж самого капитана, которого они и видели только что на мостике во время своих вахт. А это ох как многого стоило!

— И где же тебе, удалец, пришлось побывать в такой переделке?

— На Черном море, ваше высокоблагородие, когда шли под вашей командой к турецким берегам. Вы тогда, ваше высокоблагородие, были еще в чине капитан-лейтенанта. А я был матросом первой статьи в вахтенной смене, когда огромная волна накрыла наш фрегат и положила его на борт, — неподдельный вздох ужаса прокатился по кубрику. — Гляжу — мачты с немногими парусами полощутся в бурлящей воде — страх Божий! Все, конец! И не успел я Отче наш прошептать, прощаясь с белым светом, как вы, ваше высокоблагородие, поставили фрегат на ровный киль. Во как! — и он оглядел притихших матросов восторженным взглядом. — Так что после тех страхов мне теперича и эта буря нипочем, ваше высокоблагородие!

В это время палуба опять круто накренилась и раздался раздирающий душу треск корабельного корпуса. Все инстинктивно притихли, прислушиваясь к нему.

— Сдается мне, что у баталера нашего после этой бури не хватит запаса мыла, чтобы отстирать ваши подштанники, — от всей души рассмеялся капитан, видя их испуганные лица.

Взрыв хохота молодых парней, освобождающихся от давящего душу страха, потряс кубрик. Глаза матросов засветились удалью. Сколько раз они брали рифы у парусов на самых верхушках корабельных мачт, раскачиваясь вместе с ними над бушующей бездной вспененных волн! Не счесть! А тут на тебе, испугались какого-то скрипа корпуса судна. Да ему и положено скрипеть в жестокий шторм. Кто этого не знает? И присутствие среди них капитана, первого после Бога человека на судне, было для них лучшим лекарством от подтачивающего душу страха.

И после ухода капитана на мостик все были твердо уверены, что уже ничего гибельного не могло случиться с ними в это лихое время.

— Не боись, братцы! С нашим капитаном не пропадем! — заверил всех унтер-офицер Иван Рябов, как бы подводя итог столь ободрившего их его посещения.

* * *

Когда Фаддей Фаддеевич вернулся на мостик, рассмотрели впереди судна айсберг, все пространство возле которого было покрыто островками пены, срывающейся порывами ветра с верхушек огромных волн. Но, проходя мимо него, к своему ужасу обнаружили, что это не пена, а плавающие глыбы льда, отделившиеся от ледового острова. Все сжались, ожидая удара. К счастью, прошли мимо них, не задев ни одну из льдин.

— Все, ухожу как можно дальше от этих проклятых льдов! — воскликнул капитан. — Нервов и так ни черта не осталось! — выругался он, выражая тем самым настроение всех находящихся на мостике, и приказал повернуть шлюп на северо-восток.

Видели еще несколько огромных айсбергов, но на довольно значительном расстоянии. А к вечеру ветер начал стихать, и потому прибавили парусов. В полночь же установилось полное безветрие, шел дождь со снегом. Однако чрезмерная зыбь как следствие прошедшей бури несла шлюп по своему хотению, по своему велению, и это было не менее опасно, чем шторм, так как из-за отсутствия ветра управлять судном было просто невозможно.

В полдень перестал идти снег, небо очистилось и к радости мореплавателей наконец-то выглянуло долгожданное солнце. Штурман, поколдовав с секстаном, определил широту, и оказалось, что за шесть суток непрерывной бури шлюп снесло на юг на шестьдесят две мили.

— Так вот почему я никак не мог вырваться из этих проклятых льдов! Ведь это же, как ты понимаешь, Андрюша, целая минута широты! — констатировал обрадованный Фаддей Фаддеевич. — С ума можно сойти! Теперь же все предельно ясно — скоро будем наконец-то на чистой воде! — и он порывисто обнял не менее счастливого друга.

Сегодня же, 13 марта 1820 года, прошли мимо нескольких айсбергов, один из которых был высотой 250 футов (около 80 метров), а на его краю стоял ледяной столб наподобие обелиска. В 8 часов вечера в широте 57 градусов 33 минуты прошли айсберг в форме сопки, который был последним на их пути в Порт-Жаксон.

Глава 7. Новая Голландия

При крепком ветре с порывами, дождем и большим волнением моря шлюп продолжал идти курсом на норд-ост. В 1 час пополуночи 24 марта увидели блистание молнии, чего за все время пребывания в высоких южных широтах не видали.

— Смотри, смотри, Андрюша, молнии сверкают! — горячо шептал Фаддей Фаддеевич, обняв плечо друга. — Все! Кончились кошмары ледового царства! Будем жить, дружище! Много ли человеку надо?! Сейчас бы только выспаться до одурения… — мечтательно закончил он свою тираду.

— Вот только обогнем Вандименову землю и завалимся отсыпаться аж до самого Порт-Жаксона, — с готовностью поддержал друга Андрей Петрович.

— А отметить появление земли? — отшатнувшись, недоуменно посмотрел на него капитан.

— Это само собой! — рассмеялся тот.

* * *

В полдень уже вся команда была на верхней палубе. И только моряк, долгие месяцы оторванный от земли, может понять нетерпение людей вновь ступить на нее, и если даже не ступить, то хотя бы увидеть, пусть и издалека. Это так. Но на палубе шлюпа были не просто люди, надолго оторванные от земли, а те, кто тяжким своим трудом преодолевали, казалось, бесконечные льды в стужу, леденящую руки, в снег, слепящий глаза, во мраке полярных ночей, иногда освещаемых огненными сполохами южного полярного сияния, в бури, грозящие гибелью… Нет, это были моряки уже другой, особой закалки, это были мореплаватели с большой буквы.

И Беллинсгаузен, их капитан, с высоты мостика смотрел на них, помня не только тревогу в их глазах во время бури в кубрике, но и их отвагу на верхушках мачт, когда они брали рифы на обледенелых парусах в жестокие штормы, раскачиваясь над гибельной бушующей бездной. Он гордился ими.

Потому и не удивлялся, когда они все чаще и чаще поглядывали вверх, на салинг, где впередсмотрящий вглядывался в горизонт по курсу судна, всем своим существом желая, как и они, поскорее увидеть землю.

Наконец в начале третьего часа пополудни с салинга раздался долгожданный крик:

— Виден берег!

«Виден берег», — повторял вахтенный лейтенант; «виден берег», — повторяли все, и лицо каждого светилось радостью. Скоро, очень скоро они наконец-то вдохнут неповторимый запах земли, напоенный ароматом лесов и растений.

Это была южная оконечность Вандименовой земли, большого острова, отделенного от южного побережья Новой Голландии широким проливом. И только на третий день утром увидели к западу берег Новой Голландии.

* * *

Наступило маловетрие при относительно теплой погоде. Шлюп шел в виду высоких гор Нового Южного Уэльса.

«Эти горы представлялись всем чудесным зрелищем после столь продолжительного видения однообразного горизонта, на котором были разбросаны лишь льды и айсберги, омываемые свирепыми волнами, и где только малые буревестники, рассекая воздух, ищут себе пропитание».

«В той мрачной суровой стране кажется, что сердце человеческое охладевает, и люди становятся хмурыми, задумчивыми и некоторым образом даже суровыми, ко всему равнодушными, и, наоборот, под чистым небом и благотворным влиянием все оживляющего дневного светила, взирая на разнообразные красоты природы, наслаждаются ее дарами и в полной мере оценивают их значение для человека», — записывал свои впечатления Андрей Петрович, боясь, что время сотрет из памяти их свежесть.

Матросы занимались уборкой палуб и помещений, готовясь встретить праздник Пасхи. Приятная погода оживила всех, лица светились радостью, и трудно было представить, что только несколько дней тому назад никто не выходил наверх без надобности: тогда термометр в самый полдень показывал не более восьми градусов тепла. После столь долговременной мокроты от снега, дождей, изморози, туманов и всего прочего матросы с особым удовольствием занимались хозяйственными делами, которые в былые времена особого восторга у них не вызывали.

В первый день праздника Пасхи все оделись в чистое праздничное платье и по обыкновению соотечественников отслужили заутреню и все молитвы. Матросы разговлялись куличами.

— Назавтра будем в Порт-Жаксоне, Андрюша! — с радостью предупредил Фаддей Фаддеевич.

— Дай-то бог! — заулыбался тот.

Но Бог не дал. Ветер стих, а потом задул от севера противный.

* * *

Только на третьи сутки подошли к Порт-Жаксону, где на шлюпке по вызову с «Востока» их поджидал лоцман.

— Шлюп «Мирный» уже на рейде? — сразу же спросил Беллинсгаузен, как только тот поднялся на мостик.

— Нет, сэр, он еще не приходил, но два других русских шлюпа — «Открытие» и «Благонамеренный», которыми начальствовал капитан Васильев, уже недели с три тому назад отправились на Камчатку.

Беллинсгаузен недоумевал.

— Странно. Ведь «Мирному» путь предстоял большею частью вне льдов и с меньшими опасностями, нежели наш. Стало быть, надлежало бы ему прибыть сюда прежде нас, — несколько расстроенно посмотрел он на Андрея Петровича.

— Может, задержался ненадолго у какого-нибудь открытого им острова? — предположил тот, а про себя подумал: «Потому-то ты так и расстроился, дорогой Фаддей».

Фаддей Фаддеевич еще раз быстро глянул на него и задумался. А затем как-то неопределенно усмехнулся.

— Навряд ли. Сдается мне, Андрюша, что Михаил Петрович в ночное время при бурных погодах приводил шлюп чаще к ветру из предосторожности, дабы не пройти какой-либо еще неизвестный берег. Это как-то больше похоже на него. Не правда ли?

— Кто о чем, Фаддей, а ты все о том же… — улыбнулся Андрей Петрович.

— Да ну тебя. Тоже мне, друг называется! — не на шутку обиделся Фаддей Фаддеевич. — Я, что ли, виноват, что твой ненаглядный Лазарев дороже тебе, чем я.

— Ну не дуйся, Фаддей, прошу тебя, — обнял Андрей Петрович друга. — Ты же прекрасно знаешь, что теперь дороже тебя у меня никого нет на всем белом свете, не считая, конечно, матушки.

— Почему вдруг «теперь»? — насторожился тот.

— Потому «теперь», что больше нет батюшки, Фаддей, — тихо сказал Андрей Петрович.

— Извини, Андрюша, не подумал, — Фаддей Фаддеевич сжал в своих руках ладони друга. — Еще раз извини, дорогой ты мой…

* * *

На полпути от входа в залив с моря до Порт-Жаксона «Восток» любезно встретил капитан порта Пайпер и предложил стать на якорь на рейде напротив самого города. Что было и исполнено, пробыв 131 день под парусами со времени выхода из Рио-де-Жанейро. Это якорное место было тем более приятно, что все иностранные суда должны становиться на якоря в так называемой Нейтральной бухте, где уже стояли два судна французского флота, посланные их правительством для проведения различных исследований и, возможно, открытий неизвестных доселе земель.

На рейде Порт-Жаксона стоял сорокапушечный английский транспорт «Коромандель» под командой штурмана королевской службы Доуни, который привез очередную партию ссыльных из Англии для заселения Новой Голландии. На обратном пути в Европу он должен был взять в Новой Зеландии лес, пригодный на стеньги строящихся 74-пушечных линейных кораблей. Другой такой же транспорт незадолго до прихода «Востока» уже отправился туда же. Здесь же был военный тендер «Мермейд» под начальством лейтенанта Кинга, который описывал берега северной части Новой Голландии, и в скором времени должен был отправиться туда же для завершения описи. Кроме этих судов в гавани находилось еще двенадцать купеческих, большей частью прибывших из Индии и Китая, по причине чего лавки в Порт-Жаксоне наполнились экзотическими товарами этих стран.

* * *

Беллинсгаузен сразу же, как только стали на якорь, решил поехать с лейтенантом Демидовым на берег с визитом к губернатору генерал-майору Маквария.

— Надо бы, Фаддей, решить с губернатором один важный вопрос, — обратился к нему Андрей Петрович. — Дело в том, что до сих пор никто, кроме французского астронома де-Лакаля на мысе Доброй Надежды не проводил ночных наблюдений прохождения через меридиан звезд южного полушария. И наш астроном Симонов смог бы внести тем самым очень ценный вклад в мировую науку. Поэтому прошу тебя испросить разрешения у губернатора оборудовать нам временную обсерваторию вон на том мысе к северу от нашей якорной стоянки. Это очень важно, Фаддей, — еще раз повторил он.

— Спасибо, Андрюша, за ценную идею. Ведь нам кроме обсерватории можно будет организовать там же что-то вроде береговой базы. Иван Иванович докладывал, что у нас от небольших ударов о льдины отогнуты углы у нескольких медных листов обшивки днища шлюпа и вырвано довольно много медных гвоздей ниже ватерлинии. А чтобы исправить поврежденные листы и заменить гвозди новыми, нужно максимально облегчить судно, свезя все, что можно, на берег. Да неплохо было бы оборудовать там же и баньку. Как думаешь, Андрюша? — улыбнулся Фаддей Фаддеевич.

— Это было бы просто здорово! — мечтательно ответил тот.

Из поездки к губернатору Беллинсгаузен вернулся очень довольным. Тот любезно разрешил устроить обсерваторию на северной стороне залива напротив якорной стоянки «Востока», как и просил Андрей Петрович, и дал указание местному Адмиралтейству исполнять все требования капитана по ремонту судна. Но так как на шлюпе не было никаких серьезных повреждений, которые не могли бы быть устранены силами своей команды, то Беллинсгаузен, поблагодарив губернатора за заботу, испросил только разрешения рубить нужный для ремонта лес на северной стороне Порт-Жаксонского залива.

* * *

На другой же день на мыс перевезли палатки и астрономом Симоновым выбрано место для установки пассажного инструмента[24]. В Рио-де-Жанейро он по неопытности был плохо установлен и так и остался без употребления. Теперь же в качестве тумбы избрали небольшую чугунную печку без трубы, установили на камне, наполнили песком, а отверстие, в которую вставляют трубу, залили свинцом толщиной в два с половиной дюйма. В помощники себе астроном выбрал двух подштурманов и артиллерийского унтер-офицера, которым поручил снимать показания времени по хронометрам.

— На этот раз не подведу, Андрей Петрович, не волнуйтесь, — заверил сияющий Симонов. — И большое спасибо за заботу — место для обсерватории просто замечательное!

— Желаю успехов, Иван Михайлович! — дружески напутствовал астронома Андрей Петрович.

Для охраны и заготовки веников для шлюпа были отряжены два матроса, у которых были обнаружены признаки цинготной болезни еще за несколько дней до прибытия в Порт-Жаксон. Один был из татар уже в возрасте, а другой русский, молодой, превосходный марсовый матрос, но, к сожалению, слабых сил. Штаб-лекарь Берх поил их отваром из сосновых шишек. Считая это недостаточным, Беллинсгаузен приказал натирать их ноги с синими пятнами лимонным соком и давать по полрюмки того же сока, как советовал ему перед отплытием из Кронштадта вице-адмирал Грейг.

— Ты же знаешь, Андрюша, что я употреблял все возможные средства против этой злой заразы, но длительное 130-дневное плавание в холодном, сыром и бурном климате превозмогают все мои усилия, — сетовал Фаддей Фаддеевич. — Но я почитаю себя счастливым, что на пути нашем не лишился ни одного человека.

От мокроты и холода свиньи и бараны тоже заразились цинготной болезнью, а несколько из них издохло во время плавания. У оставшихся посинели и распухли ноги и десны, так что бараны по прибытии в Порт-Жаксон не могли хорошо есть свежую траву от боли и слабости в распухших деснах.

Поблизости от палатки, где проводили астрономические наблюдения, поставили еще две палатки: одну для караульных, которые в ночное время с заряженными ружьями охраняли базу от возможного нападения туземцев или попыток ссыльных что-либо украсть, а другую для бани. Сюда же свезли кузнеца с походной кузницей и скотину, которую привязывали веревками к кольям, чтобы бараны и свиньи не разбежались по округе.

В палатке, установленной для бани, из чугунных плит балласта соорудили печь с дымоходом. Когда топили баню, открывали палатку и большим количеством дров печь накаливали, воду же грели как в печи, так и в другом месте калеными ядрами. Затем закрывали палатку и из брандспойтов непрерывно обливали ее водой, чтобы пар, образующийся от обрызгивания раскаленных плит балласта, не выходил сквозь парусину.

Все моряки с наслаждением парились в ней после длительного пребывания в сырости и холоде высоких южных широт. И хотя по приказу Беллинсгаузена, как огня, боявшегося цинготной болезни среди матросов, они раз в две недели грели воду и мылись в палубах, но разве могло это сравниться с этой, с такой любовью оборудованной баней?! Ответ однозначен и не требует каких-либо комментариев.

Кстати, многие офицеры и матросы предпочитали эту баню настоящим, приводя в доказательство то обстоятельство, что в парусной бане воздух легче, чем в деревянной или каменной.

* * *

— Хорошо-то как, Андрюша, — блаженствовал Фаддей Фаддеевич, уютно устроившись в кресле и расслабленно вытянув ноги, — после баньки посидеть в хорошей компании. Вообще-то надо было бы пригласить и Ивана Ивановича, но, к сожалению, у него в отличие от нас много дел с разгрузкой шлюпа для его облегчения.

— Согласен, Фаддей. Никогда не забуду, как он в бурю на баке, то и дело заливаемом беснующимися волнами, руководил укреплением бушприта, спасая наш шлюп от гибели, — задумчиво сказал Андрей Петрович, разливая мадеру по фужерам.

Тот согласно кивнул.

— Но дело не только в этом. Когда я покидал мостик для кратковременного отдыха, а вернее, вместе с тобой, моим верным спутником, то был всегда уверен, что Иван Иванович достойно заменит меня в любой непредвиденной ситуации. А самое главное, без его помощи я не смог бы один выдержать все тяжести столь трудного похода и вынужден был бы подавать сигналы Лазареву идти форзейлем, чего благодаря Ивану Ивановичу так ни разу и не сделал. Ведь «Мирный» не смог бы нести много парусов, и мы бы медленнее продвигались вперед. Когда же он шел в кильватере «Востока» на надлежащем расстоянии, то действовал по моим сигналам с желаемым успехом.

— И ни разу не разлучился с флагманом.

— Да, это так, — подтвердил Фаддей Фаддеевич. — Михаил Петрович отличный моряк. Я представляю себе, сколько он, бедняга, натерпелся, постоянно и в шторм, и в плохую видимость поспешая на своем тихоходном шлюпе за «Востоком». За это ему честь и хвала!

— То-то он так радовался, когда вы пошли порознь, — напомнил Андрей Петрович.

— Да мы оба радовались, чего уж там греха таить.

Андрей Петрович в знак благодарности приподнял свой фужер, Фаддей Фаддеевич ответил тем же, и друзья пригубили мадеру. «Честный все-таки человек Фаддей, надо отдать ему должное, — удовлетворенно подумал он. — А я все время к нему придираюсь из-за его отношения к Лазареву. Нехорошо как-то получается».

— А ведь все могло бы быть и иначе, — в раздумье произнес Фаддей Фаддеевич. — Когда стали готовить нашу экспедицию, то капитаном «Мирного» сразу же назначили лейтенанта Лазарева, а вот пока подбирали начальника экспедиции, а по совместительству и капитана «Востока», присматривать за его переоборудованием по предложению главного командира Кронштадтского порта вице-адмирала Миллера поставили лейтенанта Игнатьева. При этом мыслилось, что когда наконец-то утвердят капитана «Востока», то Игнатьев автоматически станет его помощником, то есть старшим офицером шлюпа. И тут во всей свой красе объявляюсь я, имея за плечами своего старшего офицера, с которым плавал в течение семи лет на фрегатах «Минерва» и «Флора» на Черном море. Конфликт.

Капитан на просвет рассмотрел свой фужер и отпил из него.

— Однако мою кандидатуру поддержал морской министр де-Траверсе, знавший и меня, и Завадовского, будучи в то время главным командиром черноморских портов, что и решило исход дела. Таким образом капитан-лейтенант Завадовский и стал старшим офицером шлюпа «Восток».

— А ты отблагодарил за это маркиза, назвав его именем открытую экспедицией группу островов, — не преминул уколоть друга Андрей Петрович.

— Ты, как всегда, прав, Андрюша, — не обижаясь, подтвердил Фаддей Фаддеевич. — А тут еще нужно было протолкнуть тебя на должность моего заместителя по ученой части. В общем, одна головная боль.

Друзья помолчали, закусывая мадеру шоколадом и фруктами.

— А ты, случайно, не замечал какой-нибудь натянутости в отношениях между Завадовским и Игнатьевым? — осторожно спросил Фаддей Фаддеевич.

— Да, вроде бы нет, Фаддей, — подумав, ответил тот.

— Тогда надо отдать должное уму и тактичности лейтенанта Игнатьева, — удовлетворенно откинувшись на спинку кресла, заключил капитан. — Вообще-то он, как мне показалось, признал превосходство Ивана Ивановича в искусстве управления судном, а посему и посчитал мой выбор правильным.

Было видно, что вопрос взаимоотношений между подчиненными ему офицерами волновал его.

— А если уж быть до конца честным, то надо признать, что без точности исполнения своих обязанностей всеми офицерами шлюпа мы не смогли бы достигнуть столь успешного окончания трудной и долговременной нашей кампании в полярных льдах. Большое спасибо им за их труд и самоотверженность в столь трудных условиях плавания.

— Мог бы и сказать им об этом при случае.

— Э нет, Андрюша, не все можно говорить подчиненным из того, о чем я говорю тебе. Они ведь исполняют свой долг перед Отечеством в соответствии с данной ими присягой, и именно в этом должны видеть свое предназначение. Похвала, конечно, стимулирует деятельность человека, но, как правило, тогда, когда она относится к нему лично, так сказать, индивидуально. Коллективное же одобрение как бы размывается и дает меньший воспитательный эффект. Вот так-то, господин ученый. Пора бы и вам знать основы психологии.

— Вернее, основы индивидуального воспитания, — поправил Андрей Петрович.

— Тебе виднее, на то ты у нас и ученый, — по-доброму усмехнулся Фаддей Фаддеевич. — А вот их личные заслуги перед Отечеством отмечу представлениями к награждению орденами. По заслугам каждого, разумеется. И сделаю это уже здесь, в Порт-Жаксоне.

«Теперь ясно, почему Фаддей был так притворно удивлен, что я, мол, не имею орденов. Вот шельма, все уже, оказывается, заранее продумал!» — с благодарностью к другу усмехнулся про себя Андрей Петрович.

— Но об этом они узнают только по возвращении в Кронштадт?

— К сожалению, да. Мне же предоставлено только право повышения офицеров в чине до штаб-офицерских званий, которым я и воспользовался в отношении мичмана Демидова.

Друзья прямо-таки наслаждались общением между собой, имея возможность доверить друг другу все самое сокровенное и как бы еще раз подтверждая народную мудрость, что влюбленные минут не наблюдают. Капитан взглянул на извлеченные из кармашка мундира часы.

— Пора бы, Андрюша, нам и поспать, ведь мы с тобой, чай, не на мостике в бурю. А завтра, в крайнем случае послезавтра, если только мои расчеты верны, должен прибыть в Порт-Жаксон и «Мирный».

* * *

Утром Беллинсгаузен был предупрежден, что «Восток» желает посетить губернатор, и Иван Иванович сбился с ног, чтобы встретить и проводить его со всеми почестями, положенными по Морскому уставу.

В 1 час пополудни губернатор в сопровождении вице-губернатора, подполковника, начальствующего полком, прибыли на шлюп. Перед парадным трапом был выстроен во фронт почетный караул во главе с офицером, и когда капитан 2-го ранга Беллинсгаузен в парадной форме представился губернатору, отдавая воинскую честь, барабанщик пробил дробь. Губернатор прошел вдоль строя почетного караула в сопровождении его начальника, лейтенанта Игнатьева, с саблей наголо.

Осматривая шлюп, высокий гость задавал капитану интересующие его вопросы, из которых следовало, что генерал-майор весьма сведущ в морском деле. И тут Беллинсгаузен, улучив подходящий момент, предложил ему ознакомиться с музеем чучел морских животных и птиц.

Губернатор и его спутник были настолько поражены открывшейся перед ними панорамой экспозиции, что некоторое время лишь рассматривали ее, не произнося ни слова. Они ожидали увидеть все, что угодно, но только не это великолепие. Наконец губернатор обрел дар речи.

— Это собрание чучел из музеев вашей столицы Санкт-Петербурга? — задал он неожиданный вопрос.

Фаддей Фаддеевич и Андрей Петрович переглянулись. Откуда в музеях Петербурга могли быть чучела представителей фауны Антарктики, если русские мореплаватели никогда там не бывали?

— Никак нет, ваше превосходительство, эти звери и птицы добыты во время пребывания нашей экспедиции в высоких южных широтах, а их чучела изготовлены умельцами из команды шлюпа. Ими же подготовлена и эта экспозиция под руководством моего заместителя по ученой части господина Шувалова, — с ноткой гордости в голосе пояснил Беллинсгаузен.

При этих словах капитана Андрей Петрович сделал шаг вперед.

— Просто поразительно! — искренне восхитился губернатор, обращаясь к нему. — И кто же эти умельцы, разрешите полюбопытствовать?

— За главного был мой вестовой, ваше превосходительство, а также вестовой господина Беллинсгаузена, канонир в качестве живописца и корабельный плотник, — пояснил Андрей Петрович.

Губернатор непонимающим взглядом посмотрел на него.

— Как это? Простой матрос? — недоверчиво уточнил генерал, окончательно сбитый с толку ответом господина, у которого в глазах бегали задорные чертики.

— Не совсем простой, ваше превосходительство. Это мой внештатный ассистент, грамотный, интеллектуально развитый человек, обладающий природными талантами, — Андрей Петрович свободно давал превосходную оценку своему вестовому, зная, что тот на всякий случай стоит за дверью, но ничего не понимает по-английски.

— Почему же человек с такими талантами находится при вас в лакеях? — торжествующе спросил губернатор, предполагая, что наконец-то вывел коварных русских на чистую воду.

— Это пока, ваше превосходительство. Но после окончания нашего плавания он станет моим полноправным ассистентом.

«Россия огромная, но варварская страна, какой была и ранее, — раздумывал губернатор. — В какой еще цивилизованной стране человек, сумевший за такой короткий срок создать столь впечатляющее произведение искусства, мог бы прислуживать в лакеях пусть и у такого достойного господина?! Просто непостижимо…» И он, понимая всю бестактность своего поведения, все-таки спросил у Беллинсгаузена:

— Я прошу вас, господин капитан, сделать скидку на мою очевидную бестактность, но очень хотелось бы узнать о положении вашего заместителя в научном мире?

На скулах Фаддея Фаддеевича заходили желваки.

— Господин Шувалов является почетным членом Петербургской академии наук, обследовал остров Нукагива в Океании, всю Северо-Западную Америку, Верхнюю Калифорнию и Южный остров Новой Зеландии и сейчас принимает участие во втором кругосветном плавании, — сухо, но твердо ответил он, глядя прямо в глаза губернатора, умышленно опустив при этом титулование «ваше превосходительство».

При упоминании о Новой Зеландии губернатор сразу же напрягся: «Вот где, оказывается, кроется истинная цель экспедиции русских! Новая Зеландия! Поиски же Южного материка лишь предлог. Они же отсюда, из Порт-Жаксона, намереваются идти на восток вроде бы как для обследования юго-восточной части Тихого океана. Как бы не так. Их, несомненно, интересует только Новая Зеландия! Именно поэтому они и включили в состав экспедиции этого так называемого ученого, который года три тому назад уже обследовал Кентерберийскую долину на судне “Екатерина”, о чем я и доносил в свое время его королевскому величеству. Русский разведчик с большим стажем! Капитан, спровоцированный мной, проговорился об истинных целях его экспедиции. Это несомненно. Тем более, что куда-то подевался их второй шлюп, а Беллинсгаузен не проявляет по этому поводу никакого беспокойства. Неужели?!.. — он почувствовал, что кровь отхлынула от его лица. — Какое коварство! Эти азиаты будут, пожалуй, пострашнее европейских доброхотов…»

Друзья заметили перемену в выражении лица губернатора и многозначительно переглянулись. «Надо будет обязательно подыграть ему и окончательно утвердить его в своих подозрениях. Это нам на руку», — решил Андрей Петрович. «Надо будет отметить в своем донесении в Петербург его реакцию по поводу упоминания о Новой Зеландии, — почти потирал руки от удовольствия Фаддей Фаддеевич. — Подожди, старый хрыч, мы еще попортим тебе крови с Андрюшей! — торжествовал он. — Тоже мне, еще один любопытствующий джентльмен нашелся».

Губернатор сделал полупоклон в сторону Андрея Петровича.

— Еще раз извините меня, господин Шувалов, за мою бестактность. Но я никак не мог предполагать, что вас как ученого могла заинтересовать столь отдаленная от России земля, как Новая Зеландия.

— Почему же вы, ваше превосходительство, считаете, что эта земля, удаленная от Англии еще дальше, чем Россия, должна интересовать только англичан? — невинно спросил Андрей Петрович.

Это уже был удар ниже пояса, и Фаддей Фаддеевич в душе бурно аплодировал Андрюше.

— Вы, господин Шувалов, почему-то считаете, что Новая Зеландия ближе к России, чем к Англии, но, как известно, от Англии до России почти две тысячи миль? — снисходительно заметил губернатор.

«Что же такое творится?! — удивился Андрей Петрович. — Почему же это я должен одни и те же прописные истины объяснять губернатору Новой Голландии, генерал-майору, представителю британской аристократии, наравне с английским матросом, оторванным от цивилизации на добрый десяток лет?»

— Это смотря как считать, ваше превосходительство. Лично я во главе экспедиции посетил Южный остров Новой Зеландии на судне, вышедшем из гавани Новоархангельска, административного центра Русской Америки, кстати, построенного на верфи там же. И я, чтобы достичь Новой Зеландии всего-навсего пересек Тихий океан с севера на юг, а не два океана, как это приходится делать вашим соотечественникам. Мне кажется, что это далеко не одно и то же, ваше превосходительство.

— Но ведь ваше судно было под российским торговым флагом, а не под флагом Российско-Американской компании?

«Прав был Григорий Иванович — британская разведка не дремлет! Ей известны даже такие вроде бы мелочи».

— Неужели английское правительство и вправду считает, что территория Русской Америки не является частью Российской империи, ваше превосходительство? Для меня, честно говоря, это новость.

— Почему же, господин Шувалов? Ведь в официальных документах вашего правительства такие понятия, как «русские колонии в Америке» или «русские колонисты» общеприняты и не являются исключениями.

— Вполне возможно. Но, к примеру, понятие «американские колонисты» вовсе не исключает того факта, что западные территории, осваиваемые ими в борьбе с местными индейцами, не входят в состав Северо-Американских штатов. Это очень спорное утверждение относится к сфере деятельности политиков и дипломатов. Но если даже оставить в стороне Русскую Америку, то в северной части Тихого океана имеются такие порты, как Петропавловск на Камчатке и Охотск, располагающий своими верфями. И уж их-то никак нельзя отнести к портам иноземным. Не так ли, ваше превосходительство?

Видя, что губернатор окончательно приперт к стенке неопровержимыми аргументами Андрея Петровича, Фаддей Фаддеевич, чтобы дать англичанину возможность сохранить лицо, пригласил гостей в кают-компанию. Еще раз с восхищением глянув на огромного белого альбатроса, парящего с распростертыми крыльями, тот, вздохнув, принял предложение капитана.

* * *

При убытии губернатора был вновь выстроен почетный караул, и когда катер с ним отвалил от борта, матросы разбежались во фронт по реям, откуда по команде трижды протяжно прокричали «ура!». И тут же последовательно громыхнули семь пушечных выстрелов.

— Ну и как оцениваешь визит губернатора, Фаддей? — спросил Андрей Петрович, когда они пришли в адмиральскую каюту.

— Сугубо положительно, — ответил тот, усаживаясь в принесенное вестовыми капитанское кресло. — Во-первых, мы воочию убедились, как британцы болезненно реагируют на все, связанное с Новой Зеландией. Об этом меня просил прощупать их граф Нессельроде, наш министр иностранных дел, на аудиенции у него перед самым нашим отплытием из Кронштадта.

Во-вторых, мы так запудрили ему мозги своим мнимым интересом к Новой Зеландии, что он чуть ли не запрыгал от радости, когда я как бы между прочим сказал, что со дня на день ожидаю прибытия «Мирного» в Порт-Жаксон. Ведь он в самом деле был уверен, что пока мы здесь якобы для отвода глаз прохлаждаемся, Лазарев уже во всю обследует Новую Зеландию, определяя возможность ее колонизации. Да и экспедиция Васильева, бывшая здесь за месяц до нас несомненно вызывала у него серьезные опасения. С чего бы это русские прислали вдруг целую эскадру военных кораблей в его владения?

И наконец, в-третьих, ты в пух и прах разбил его убежденность в том, что Россия, мол, так далека от Новой Зеландии, что у нее даже в дурном сне не может возникнуть и сама мысль о ее колонизации. Теперь же он будет трясущимися руками писать донесение своему горячо любимому королю о грозящей Британии опасности со стороны русских. А главное, опасности там, где они меньше всего ее ожидали. Хотя ты, Андрюша, своей экспедицией на Южный остров уже успел внести сумятицу в их амбициозные имперские планы.

И друзья удовлетворенно рассмеялись.

* * *

— А теперь, в свете пренебрежительных высказываний его превосходительства о нижних чинах создателей композиции, так поразившей его воображение, поясни мне, Фаддей, можешь ли ты произвести наших вестовых в чин квартирмейстера?

Тот настороженно посмотрел на Андрея Петровича.

— В принципе могу, но это как-то не принято на флоте.

Андрей Петрович понимающе улыбнулся.

— Но учитывая их особые заслуги? К тому же они вестовые не просто при офицерах, а при руководителях экспедиции, — настаивал он, зная, что капитану для принятия решения нужны достаточно веские аргументы.

Фаддей Фаддеевич задумался. «Вообще-то Андрюша прав, и визит губернатора тому убедительное подтверждение. Он мог бы, конечно, просить только за Матвея, но тем не менее не забывает и о моем Макаре. Это справедливо. Тем более, что у маркиза де-Траверсе на Черном море вестовой был даже в чине унтер-офицера. Таким образом, прецедент уже есть».

— Добро, Андрюша, я подготовлю приказ по этому поводу. Но не радуйся так откровенно! — строго сказал он, сам еле сдерживая разбиравший его смех при виде счастливого лица друга. — Твоя, заметь, только инициатива, а решение как-никак все-таки мое. Прошу не забывать об этом! — и, не выдержав, тоже рассмеялся.

— Однако, если уж быть до конца честными, то было бы справедливо и Захара Красницына, живописца нашего, произвести в бомбардиры. Или я не прав, Фаддей?

Капитан пристально посмотрел на него.

— Тебе бы, Андрюша, надо было бы быть дипломатом, а не ученым. Вначале в пух и прах расчихвостил его превосходительство, а теперь и меня загоняешь в угол?

— Одно другому не помеха, и Григорий Иванович блестяще доказал это.

— Я прав — опять выкрутился, — усмехнулся Фаддей Фаддеевич, — но, пожалуй, прав и ты. Сказав «а», надобно говорить и «б». Я сдаюсь — пусть будет так. Но вот обещанное мною вознаграждение за их труды выдам им только в конце плавания, а то просадят его в кабаках где-нибудь в Рио-де-Жанейро или в европейских портах, куда будем заходить, вместе с прелестными обольстительницами.

— Вот это правильно, Фаддей, вот это по-нашенски. Пусть лучше обогащают наших, кронштадтских девиц, а не каких-то там заморских, — и друзья прямо-таки покатились со смеху.

* * *

На вторые сутки после визита губернатора «Мирный» положил якорь возле «Востока». Почти сразу же все офицеры во главе с капитаном прибыли на «Восток». Встреча офицеров обоих шлюпов оставила неизгладимое впечатление. Все обнимались, поздравляя друг друга с благополучным прибытием в Порт-Жаксон. А впечатлений, которыми можно было поделиться, было хоть отбавляй.

— Что-то заждались мы вас, Михаил Петрович, — мягко упрекнул капитана «Мирного» Беллинсгаузен, когда все втроем разместились за уже накрытым столом в адмиральской каюте, — хотя и сами попали в такой переплет, что еле унесли ноги.

— Приключилось что-то серьезное? — заволновался Лазарев, ища подтверждения слов капитана у Андрея Петровича.

— Попали в жестокий шторм в суп с клецками, — пояснил тот, вспомнив образное выражение Фаддея Фаддеевича. — Одним словом, четверо суток болтались, как цветок в проруби, считай, без парусов среди льдин и айсбергов, едва не проломив борт и чуть не потеряв бушприт. Спасибо Фаддею Фаддеевичу, а то могли бы сейчас и не сидеть за одним столом.

— Спасибо Господу Богу и старшему офицеру, — уточнил Беллинсгаузен.

— Не скромничайте, Фаддей Фаддеевич! Ни к чему! — упрекнул его Андрей Петрович. — Быть или не быть зависело от вас, и только от вас. Это же прописная истина.

— Слава Богу, что пронесло, — только сейчас несколько успокоился капитан «Мирного», истово перекрестившись. — Нас, к счастью, сия чаша миновала.

И все трое пригубили мадеру.

— Штормы, конечно, тоже были, но не такие, в который попали вы, да и льдов было поменьше, так как наш маршрут пролегал гораздо севернее. Поэтому причина задержки была не в этом. При подходе к тому месту, где должен был находиться остров Компанейский, якобы открытый испанцами, я круглосуточно имел на салинге наблюдателя и назначил вознаграждение тому, кто первым увидит берег. И признаки недалекой земли были. Мы видели большое количество носимой по волнам травы каменного перелома[25] и двух нырков, совершенно похожих на тех, какие показывались в виду острова Южная Георгия. А пара увиденных поморников окончательно убедила меня в том, что земля где-то рядом с нами по соседству, ибо птицы сии далеко от берега не улетают.

При этих словах Лазарева друзья многозначительно переглянулись.

— Однако дальнейшие события показали, что открытие земли в этих местах предоставлено было не нам, а может быть, другим мореплавателям, более нас удачливым. И все мои усилия оказались напрасными. Не помогли и попытки замедлить ход шлюпа в ночное время подворачиванием к ветру, чтобы не пропустить долгожданную землю.

Вообще-то ведь не зря многие мореплаватели заключают, что испанцы при открытиях своих нарочно вымышляли ложные широты и долготы, дабы не допустить другие морские державы воспользоваться сими обретениями. Но я полагаю, что таковая неверность была следствием недостатка нужных инструментов, а может быть, и самих познаний капитанов, ибо какие выгоды могли побудить испанцев скрывать положения некоторых голых островов, или, лучше сказать, камней, которые могут быть полезны разве что птицам.

— Полностью согласен с вами, Михаил Петрович, — подтвердил Фаддей Фаддеевич. — В этом мы уже имели возможность убедиться при отыскании так называемого острова Гранде, который якобы открыл испанский мореплаватель Ла-Рош в Атлантическом океане. Не следует забывать и о бесплодной попытке Беринга отыскать мифическую землю Гаммы уже в Тихом океане. Именно поэтому я не стал тратить драгоценное время на отыскание Компанейского острова или островов, которые могли бы быть где-то рядом с ним, а сразу же повел шлюп к Вандименовой земле.

— Видимо, вы, Фаддей Фаддеевич, мудрее меня, — смущенно сказал Лазарев. — Но, честно говоря, уж очень хотелось отыскать, пользуясь случаем, что-нибудь, до сих пор неведомое.

— Вполне естественное желание, Михаил Петрович, — все мы, мореплаватели, грешны этим, — лукаво улыбнулся Беллинсгаузен.

* * *

Капитана «Мирного» больше всего волновал вопрос с починкой форштевня, поврежденного во льдах. Для чего он тотчас отправил своих мастеровых осматривать лес, чтобы приискать подходящее для этого дерево. Но это оказалось делом не простым. Поблизости от города лес крупный, но вследствие того, что он растет на каменном грунте, сердцевина почти у всех деревьев выгнила, к тому же они были слишком крепки и тяжелы для приделывания к сосновым деталям корпуса шлюпа. Наконец свой выбор остановили на кедре, который оказался наиболее удобным для кораблестроения.

С позволения губернатора, который был так рад появлению «Мирного», что готов был выполнить любую просьбу его капитана, Лазарев ввел шлюп в небольшой залив к западу от временной базы «Востока» и поставил его при большой воде носом на мель, а когда при отливе вода убыла, то увидели, что нижняя часть форштевня на четыре с половиной фута измочалена в щепу.

Для скорейшего окончания работ по ремонту форштевня «Мирного» Беллинсгаузен дал в помощь своего тиммермана и плотника. В течение трех дней ремонт форштевня закончили, шлюп с помощью верпа оттянули с мели, и Лазарев вывел его на рейд для приготовления к вступлению под паруса.

* * *

Офицеры ежедневно ездили на берег, большей частью на северную сторону залива, для охоты в лесу, откуда всегда возвращались с охотничьими сумками, полными разными настрелянными птицами. Это по большей части были особенно красивые попугаи, разные зимородки и так называемые прекрасные певцы. Матвей с Макаром сортировали их по видам, выбирая лучшие образцы, и изготовляли их чучела.

— Андрей Петрович распорядились в дополнительно выделенном помещении оборудовать экспозицию из чучел разных экзотических птиц как здешних, так и заморских, коих добудем в Тихом океане, куда будем держать путь наш, — поведал Матвей Макару. — Так что надобно заготовить побольше веток разных, а то и небольших деревьев для пущего антуража, как выражался режиссер нашего театра, — озаботился он.

— Все сделаем в лучшем виде, не сумлевайся, Матвей, не подведем твоего барина. А как можно?! Когда мой был в хорошем настроении, я эдак подкатился к нему, мол, спасибо, ваше высокоблагородие, за новый чин воинский, за заботу. А он как зыркнет на меня: «Благодари не меня, а Андрея Петровича, заступника вашего!» Во как оно выходит-то.

— Повезло мне с барином, Макар, — просветлел Матвей. — Большой учености человек! И справедливый. Но любит порядок в делах. Так что нам с тобой надо еще проволоки в лавках прикупить и о красках озаботиться. Это уже с Захаром надо будет переговорить. А то Андрей Петрович по большей части за письменным столом сидит, и все пишет, и пишет. Я уж и так чуть ли ни на цыпочках по каюте хожу при крайней надобности. А он с пером в руке вроде бы и смотрит на меня, а я вижу, что и не видит вовсе. Мыслит, стало быть.

И вестовые стали разбирать новую партию птиц, принесенную господами офицерами после охоты.

* * *

— Полюбуйся на так называемого короля туземцев! — с усмешкой обратился Фаддей Фаддеевич к Андрею Петровичу, вызванному им по этому поводу на верхнюю палубу. — Приехал на шлюп, понимаешь ли, обменять привезенную рыбу на бутылку рома.

Тот с интересом глянул на полуголого худощавого аборигена, цвет тела которого был чуть светлее, чем у арапов. На его голой груди на довольно толстой цепочке, перекинутой через шею, висел массивный медный знак в виде подковы с надписью: Chief of Brocken Bay, что означало «Начальник залива Брокен», пожалованный ему губернатором. Однако увидев рану на его курчавой голове, спросил:

— Кто это тебе проломил голову?

— Мой народ, быв пьян, — на ломаном английском языке равнодушно ответил туземец.

«Так вот, оказывается, какую власть имеет “король” над так называемым своим народом, — усмехнулся про себя Андрей Петрович. — Разве можно себе представить, чтобы такое могло случиться у любого из туземных народов, с которыми я успел познакомиться за время своих путешествий?!»

Он уже знал, что аборигены Новой Голландии питаются ракушками, раками, змеями, птицами и прочими всякого рода животными, которых промышляют по лесам. Употребляют в пищу и рыбу, которую жарят на кострах и жадно пожирают вместе с внутренностями. Единственным их оружием были деревянные копья и щиты, сплетенные из волокон растений, а также трезубцы, которыми они бьют рыбу.

— Ну и каковы твои впечатления, Андрюша, от посещения его «величества»? — широко улыбаясь, полюбопытствовал Фаддей Фаддеевич. — Не зря я оторвал тебя от твоих литературных занятий?

— Ужасающие. И большое спасибо тебе, Фаддей, за возможность еще раз утвердиться в своих оценках. По моему мнению, этот «визит» лишний раз доказал, что туземцы Новой Голландии на несколько веков отстали в своем развитии от прочих островитян южных морей.

* * *

Беллинсгаузен находился в состоянии возбуждения. Еще бы! Оба шлюпа были их командами приведены в полную готовность к дальнейшему плаванию, устранив все повреждения и заменив пришедшие в негодность снасти и паруса. Признаки цинготной болезни у матросов больше не наблюдались, а бараны и свиньи поправились еще раньше. Опухоли и багрово-синий цвет на их ногах исчезли, и теперь их содержали в загонах вместе с прежними и ныне заготовленными. Таким образом, график плавания, установленный морским департаментом, не нарушался.

Поэтому он приказал перевезти с базы обсерваторию и все инструменты мастеровых, а так же весь скот и птицу.

И 8 мая 1820 года шлюпы экспедиции при семи пушечных выстрелах с «Востока» вступили под паруса.

«До свидания, Новая Голландия, до свидания, Порт-Жаксон! Мы сюда еще вернемся из Тихого океана», — прощались с гостеприимной землей мореплаватели.

Глава 8. Пролив Кука

Сразу же после выхода из залива в открытое море мореплавателей встретил свежий норд-ост, который в гавани Порт-Жаксона совершенно не чувствовался. Сильное волнение кидало шлюпы с борта на борт.

— Отвыкли за полтора месяца от шуток Нептуна, — усмехнулся Беллинсгаузен. — Так что, господа офицеры, придется привыкать, — и приказал убавить парусов.

Шли все время левым галсом, и насколько медленно продвигались на восток, на столько же шлюпы сносило к югу.

— Так мы, пожалуй, и не сможем обогнуть Новую Зеландию с севера, как нам предписано, — пожаловался Фаддей Фаддеевич через несколько суток Андрею Петровичу. — А чему, собственно говоря, удивляться — «ревущие сороковые», и этим все сказано! Не зря же мореплаватели всех морских держав шарахаются от них, как черт от ладана.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, — улыбнулся тот. — Не огорчайся, Фаддей, я уже испытал их буйный нрав на своей собственной шкуре. Зато пройдем в Тихий океан проливом Кука, отделяющего Северный остров Новой Зеландии от Южного. А это все-таки поближе к тем местам, где я был года три тому назад на «Екатерине».

— Радуешься, негодяй, моему горю, — дружески пожурил его капитан, — но с Нептуном особо не поспоришь, уж это точно. Придется, наверное, и впрямь рулить к проливу Кука. Ты опять, как всегда прав, Андрюша, но исключительно в своих корыстных интересах.

— А я и не отрицаю, ведь я и на самом деле известный всем эгоист, — и друзья весело рассмеялись.

* * *

На восьмой день плавания, когда ветер слегка приутих и выдался ясный погожий день, «Восток» посетил Лазарев со своими офицерами. Неугомонная молодежь собралась в кают-компании, а руководители, как всегда, чинно направились в адмиральскую каюту.

— Давайте, Михаил Петрович, для начала покончим с плохими вопросами, — предложил Беллинсгаузен, и Лазарев кивнул в знак согласия. — Как у вас обстоят дела с заболевшими венерическими болезнями, подхваченными матросами в Порт-Жаксоне?

— Я, честно говоря, доволен медико-хирургом Галкиным. Он ходит за больными, как за детьми малыми. Все они успешно выздоравливают, тем более, что в этих широтах нет опасности заболевания цинготной болезнью.

— И что с этими жеребцами делать, ума не приложу?! Стоит только зайти в какой порт, как на тебе — очередной подарочек! — возмутился Фаддей Фаддеевич. — У меня на шлюпе тоже один такой же любвеобильный донжуан нашелся.

— А чему, собственно говоря, вы так удивляетесь? Вполне нормальный и закономерный физиологический процесс, — вмешался в разговор Андрей Петрович. — Молодые мужчины, оторванные от родных мест на годы, да к тому же в основной своей массе холостяки…

— Так что же, прикажете мне возить с собой бордель?! — вскипел капитан «Востока».

— Интересная мысль, Фаддей Фаддеевич! — лукаво воскликнул капитан «Мирного». — Только уверяю вас, что с подобным заведением на борту мы вряд ли доплыли бы даже до Новой Голландии.

Громкий смех огласил адмиральскую каюту. А вестовые, переглянувшись, радостно заулыбались — давненько они не слыхали такого задорного смеха своих господ.

— Смех смехом, господа, а у нас на «Востоке» случилось пренеприятнейшее происшествие, — печально сообщил Беллинсгаузен, и Лазарев вскинул на него тревожно-вопросительный взгляд. — На днях умер слесарь Гумин, добрый человек и искусный мастеровой. Еще в Порт-Жаксоне он по нечаянности упал с грот-мачты, где медью обвивал ее, чтобы стропами не терло.

При отправлении из Порт-Жаксона я хотел оставить его в городском госпитале, но штаб-лекарь Берх уверил меня, что опасность миновала и излечение его идет весьма успешно. Однако уже на третий день после нашего выхода в открытое море он скончался. К сожалению, не всегда надежды наши исполняются, но когда речь идет о спасении жизни человека, не должно быть излишней самонадеянности, — сурово заключил Беллинсгаузен.

Они встали и молча осушили фужеры за упокой души преставившегося раба Божьего, русского моряка.

— А теперь о наших дальнейших планах, господа, — Беллинсгаузен обвел взглядом присутствующих. — Перед выходом из Порт-Жаксона я огласил вам свое решение, основанное на рекомендациях морского департамента. В соответствии с ними мы должны были выйти в Тихий океан, огибая острова Новой Зеландии с севера. Однако господствующие сейчас ветры препятствуют нам осуществить этот замысел. Конечно, мы могли бы, лавируя короткими галсами, против встречного ветра все-таки пройти намеченным маршрутом, но потеряв при этом не менее полумесяца драгоценного времени, — Лазарев при этом утвердительно кивнул. — Ввиду этих обстоятельств я принимаю решение идти к проливу Кука, к которому нас постепенно и сносят северо-восточные ветры. В случае разлучения шлюпов по каким-либо обстоятельствам назначаю рандеву в заливе Королевы Шарлотты[26].

— Правильное решение, хотя при этом мы оставляем необследованным довольно значительный район Тихого океана к северо-востоку от Новой Зеландии, который еще не посещали мореплаватели других стран, — озабоченно заметил Лазарев.

— Ничего страшного, этот район мы обследуем на обратном пути из юго-восточной части Тихого океана при возвращении в Порт-Жаксон, — пояснил начальник экспедиции.

— У меня больше нет вопросов, Фаддей Фаддеевич.

— Ну и слава Богу, Михаил Петрович!

Официальная часть была закончена, и по команде хозяина каюты вестовые споро накрыли уже обеденный стол.

— А ваши-то вестовые суетятся уже со знаками различия квартирмейстеров, — отметил наблюдательный капитан «Мирного».

— А вы, Михаил Петрович вроде бы как и не читаете приказы по экспедиции? — недоуменно спросил ее начальник.

— Как можно, Фаддей Фаддеевич?! — чуть ли не обиделся Лазарев. — Тут дело в другом. Видите ли, одно дело читать приказы и совсем другое — видеть результаты их исполнения.

— Подобные приказы, Михаил Петрович, исполняются мгновенно и, главное, не требуют контроля за их исполнением.

И все опять дружно рассмеялись.

— Сии чины пожалованы им по заслугам, — отметил капитан «Мирного». — Я до сих пор, честно признаюсь, нахожусь под впечатлением увиденной композиции. Ведь само по себе собрание чучел уже имеет огромное познавательное значение даже для нас, неоднократно видевших этих зверей и птиц, так сказать, в натуре. А каково это видеть людям, даже понятия не имеющим об антарктической фауне?! Но композиция этого собрания на фоне сурового ледового пейзажа великолепна уже как произведение, не боюсь быть неправильно понятым, настоящего искусства.

— За это время наши умельцы под руководством Андрея Петровича несколько переоборудовали и дополнили композицию. Во всяком случае, губернатор был от нее в восторге. А в соседнем помещении они сейчас оборудуют совершенно новую композицию субтропической и тропической фауны.

Глаза Лазарева загорелись.

— А можно будет, Фаддей Фаддеевич, еще раз взглянуть на это чудо?

— Какие могут быть вопросы, Михаил Петрович! — с готовностью воскликнул Беллинсгаузен. — Умельцы они и есть умельцы. Мало того, что я произвел наших вестовых в квартирмейстеры, разумеется, с подачи нашего глубокоуважаемого ученого, так теперь Андрей Петрович уже настаивает на официальном зачислении своего Матвея на должность своего ассистента по совместительству! — закинул он на всякий случай пробный камень.

— Не вижу в этом ничего удивительного. Вполне дельное предложение. Если вам, Фаддей Фаддеевич, нужна моя рекомендация по этому вопросу, то считайте, что вы ее уже получили, а затем оформлю ее в письменном виде, — вполне искренне заверил Лазарев, понимая, что начальнику экспедиции нужна поддержка для принятия столь неординарного решения. — Тем более, что он теперь не просто матрос, а имеет чин младшего унтер-офицера.

— Спасибо, Михаил Петрович, я подумаю об этом, — поблагодарил тот, отлично зная, что решение им уже принято.

«Ай да Фаддей, ай да молодец, дружище! — облегченно вздохнул Андрей Петрович. — Теперь у Матвея при возвращении из плавания будут не только официальные рекомендации и заключение о его научной работе в составе кругосветной научной экспедиции, но и определенная, и к тому же немалая сумма денег на первое время». Он знал, что денежное жалование в экспедиции Беллинсгаузена для поощрения ее участников в столь трудном предприятии было определено около восьми раз более против производимого в обыкновенные кампании.

Сытный и вкусный обед под ставшую уже традиционной мадеру приподнял их настроение, и они по предложению любознательного Лазарева отправились осматривать обновленные экспозиции чучел зверей и птиц, благо, что согласие Беллинсгаузена было уже получено.

* * *

По расчетам Андрея Петровича, которые подтвердил и Фаддей Фаддеевич, подходило время приближения шлюпа к берегам Новой Зеландии, и он обратился за его уточнением к штурману Парядину. Яков Семенович подтвердил, что ее берег должен был бы открыться на следующий день, но бушующий сейчас шторм может задержать их еще на сутки.

Сам по себе шторм был не столько опасен, сколько неприятен, так как мореплаватели за время плавания испытали и не такие, но внезапно наступивший к вечеру штиль сопровождался ужаснейшей бортовой качкой от крупной зыби, шедшей с северо-востока. И хотя «Восток» был высок, однако черпанул подветренным бортом так много воды, что в жилую палубу ее налилось около фута. Старшему офицеру Завадовскому, спешившему в это время на мостик по вызову капитана, в парадном люке пришлось пробираться через каскад хлынувшей в него воды, и он так сильно ушиб плечо, что оно посинело, и опухоль оставалась в течение нескольких дней. А лейтенант Лесков, находившийся на шкафуте, спасся от гибели, успев лишь ухватиться за штормовой леер. Ядра, выпавшие из кранцев, стремительно катались по верхней палубе от борта к борту, затрудняя передвижение по ней. Слава Богу, все люди оказались налицо, и никого из них не смыло за борт.

В продолжение всей ночи как на «Востоке», так и на «Мирном» жгли фальшфейеры и производили выстрелы из пушек с ядрами, но этих сигналов ни на одном шлюпе не видели и не слышали. Когда же рассвело, к общей радости с марса доложили, что видят вдали «Мирный» по правому борту, идущий под всеми парусами.

— Ну и ночка, не приведи Господи! Всем матросам выдать по стакану грога! — приказал капитан. — Пусть придут в себя. А мы с вами, Андрей Петрович, пойдем отсыпаться.

И лишь когда спустились с мостика, шепнул ему, чтобы Матвей принес в его каюту бутылочку мадеры. «Исключительно в медицинских целях!» — строго предупредил Фаддей Фаддеевич со смеющимися глазами.

* * *

На вторые сутки к полуночи ветер стал дуть несколько потише, и при ясной ночи небо было усеяно звездами, но к востоку на горизонте были густые облака, и изредка там блистали молнии. Стало ясным, что облака держатся над берегом.

И действительно, еще до рассвета увидели разведенные огни — берег оказался ближе, чем рассчитывали, а потому придержались несколько к югу и пошли в параллель берега.

В 7 часов утра, когда рассвело, увидели Новую Зеландию, над берегом которой величественно возвышался покрытый вечным снегом пик горы Эгмонт, удивительно напоминающий Тенерифский пик на Канарских островах. Однако по высоте он уступал не менее величественному конусу Корякского вулкана на Камчатке. Отлогий берег, окружающий этого южного исполина, порос лесом и кустарником. Утренняя роса искрилась по долинам, а местами стлался по ветру дым, который был единственным признаком небольшого народонаселения.

Смело лавируя против встречного ветра, полагаясь на карту залива Королевы Шарлотты, сделанную в первое путешествие капитана Кука, Беллинсгаузен отыскал удобное якорное место у южного берега пролива, закрытое от ветров со всех сторон, и отдал якорь.

— Узнаете места, Андрей Петрович? Ведь мы находимся у северных берегов Южного острова, который вы посетили три года тому назад, — обратился к нему Фаддей Фаддеевич, и все бывшие на мостике с интересом посмотрели на него.

— Нет, не очень. Я ведь обследовал только восточный берег острова, который тоже горист, особенно в северной его части, но не настолько. А Кентерберийская долина всего лишь холмиста, и горы с моря видны почти у самого горизонта на западе.

Якорная же стоянка «Востока» была окружена действительно высокими и крутыми горами, по большей части покрытыми лесом. К северу за проливом синел так же довольно высокий южный берег Северного острова. На западной же стороне, чуть поодаль, на вершине холма виднелось огороженное место.

— И-пу, крепость новозеландцев, — пояснил Андрей Петрович. — Каждое их селение со стороны моря огорожено высоким частоколом с небольшой калиткой для прохода.

* * *

Вскоре оттуда к шлюпу направились две лодки, выкрашенные в темно-красный цвет, полные новозеландцев. На всех была одежда из белой ткани, начиная из-под грудей почти до колена, перевязанная узким поясом, а поверх всего этого платья накинут на плечи кусок белой или красной ткани с темным вокруг узором и застегнутый на груди шпилькой из зеленого базальта[27] или кости, скорее всего, человеческой или собачьей, ибо, кроме собак, других зверей никто из путешествующих здесь не встречал. Весь наряд сделан весьма искусно из новозеландского льна, которого здесь по берегам растет множество. Лица островитян испещрены татуировкой в виде правильных фигур черно-синего цвета, но, по-видимому, это украшение является принадлежностью только более знатных.

Лодки остановились в нескольких саженях, и вставший более большой из них человек с перьями на голове громко заговорил, размахивая руками, но никто, естественно, ничего не понял.

— Это вождь племени, — пояснил Андрей Петрович капитану.

Тогда Фаддей Фаддеевич воспользовался общим у всех народов знаком мира и дружбы: распустил белый платок и поманил им к себе. Новозеландцы, посоветовавшись, пристали к судну, и на борт поднялся вождь, говоривший ранее речь. Он дрожал от робости и был сам не свой. Когда же капитан обласкал его, подарив некоторые безделицы: бисер, зеркальце, выбойки[28] и нож, он очень обрадовался и успокоился. Затем Фаддей Фаддеевич объявил ему, что хотел бы получить рыбу, пытаясь пояснить это руками, но тот непонимающе смотрел на него.

— Гийка, — подсказал Андрей Петрович.

Вождь сразу же понял и громко засмеялся, а затем сообщил об этом своим соплеменникам, сидевшим в лодках, произнося слово «гийка». Все новозеландцы обрадовались, повторяя то же слово и выражая свою готовность услужить пришельцам. Вождь спустился в лодку, и они поспешили к берегу.

— Спасибо тебе, полиглот ты наш, выручил, — обратился Фаддей Фаддеевич к Андрею Петровичу. — То, что ты знаешь английский, французский и немецкий, это само собой, ибо этими языками владеют почти все флотские офицеры. По-испански ты общался на Канарских островах еще в первом нашем кругосветном плавании и был нашим переводчиком к великой радости натуралиста Григория Ивановича. Теперь же я, наконец-то, поверил, что ты и в самом деле побывал в Новой Зеландии, — рассмеялся он.

— Во время пребывания здесь я кое-чему научился у Робсона, английского матроса, который остался жить среди новозеландцев, и нанял его в свою экспедицию в качестве переводчика. Вот он-то за пару месяцев и обучил меня кое-как объясняться на их языке.

— И ты, что, смог бы объяснить вождю мою просьбу? — подозрительно спросил Фаддей Фаддеевич.

— Кое-как, но смог бы.

— Почему же тогда не сделал этого?!

— А почему я должен был подрывать авторитет капитана, да еще при первой встрече с туземцами? — искренне удивился тот.

Фаддей Фаддеевич озадаченно смотрел на Андрея Петровича.

— Ну и ну… — только и смог он выдавить из себя.

* * *

Шлюп «Мирный», более тихоходный, не успел до наступления темноты войти в залив и теперь лавировал при свежем противном ветре под всеми парусами. Когда совсем стемнело, Беллинсгаузен приказал поднять на «Востоке» один над другим два фонаря и по временам жечь фальшфейеры, чтобы Лазарев не принял за «Восток», по которому он рассчитывал свои галсы, берег, где туземцы местами разжигали костры.

Маневрировать «Мирному» препятствовало течение, идущее из залива, и когда оно переменило свое направление, он сделал несколько поворотов и в 11 часов вечера положил якорь вблизи «Востока».

Беллинсгаузен приказал, чтобы стоявшие на вахте на обоих шлюпах имели ружья заряженными и были всегда готовы к их применению. Эта предосторожность объяснялась известными коварными поступками новозеландцев.

Так, например, в 1772 году флотский офицер Марион и 17 человек, находившиеся под его командой, стали жертвой островитян. Посланные на помощь им на вооруженной шлюпке известили, что они увидели их останки, изрубленные для еды и уже изжаренные куски своих сослуживцев. А в следующем, 1773 году, английский флотский офицер Рове и 10 человек с судна «Адвентюра» по причине излишней вспыльчивости против одного туземца, укравшего камзол у матроса, были также жертвой мщения новозеландцев. Посланные на помощь моряки нашли на берегу платья и изрубленные части их тел, а также отрубленные головы своих товарищей. Поэтому русским морякам была понятна опасливость вождя новозеландцев, поднявшегося на борт «Востока».

И вообще новозеландцы, которые были в беспрестанных войнах друг с другом, имели обычай съедать тела убитых неприятелей.

* * *

С утра к «Востоку» пристали две лодки новозеландцев, на которых те привезли на продажу рыбу. Беллинсгаузен встретил вождя со всей вежливостью, принятой на южных островах. Они обнялись и прикосновением носов как бы утвердили взаимную дружбу, которую с обеих сторон сохраняли в продолжение всего времени пребывания шлюпов в заливе Королевы Шарлотты.

«Сразу видно, начитался Фаддей записей капитана Кука, — усмехнулся про себя Андрей Петрович. — Я как-то, слава Богу, обходился без этих малоприятных ритуалов».

Затем капитан пригласил вождя в свою каюту отобедать, посадив его на почетное место между собой и Андреем Петровичем. Тот с удивлением перебирал и рассматривал столовые приборы, но есть начал только после того, как пример показали другие. Осторожно и притом неловко — а как могло быть иначе! — он подносил кушанье ко рту. Вино же пил неохотно.

Андрей Петрович попытался заговорить с вождем на языке маори, и к удивлению Фаддея Фаддеевича тот понимал его, удивленный не менее капитана. И хотя приходилось то и дело переспрашивать и уточнять отдельные слова, а то и целые выражения, но общение было, безусловно, возможным. И тогда он решил воспользоваться этим, чтобы попытаться выяснить волновавший его вопрос.

— Вы знаете вождя племени по имени Рандога? — осторожно спросил Андрей Петрович, зная, что вожди соседних племен маори находятся в постоянной вражде между собой, а по его расчетам племя этого вождя должно вроде бы соседствовать с племенем Рандоги.

Тот быстро и пристально посмотрел на него.

— Знаю. Его племя живет вон там, за этими горами, на юге, — махнул он рукой в ту сторону. — А откуда вы его знаете? — подозрительно и в то же время с интересом спросил вождь.

— Года три тому назад я был у него в гостях.

Лицо гостя просветлело.

— Так это, оказывается, вы приплывали к нему на корабле и подарили ему и мужу его дочери, чужеземцу, железную палку, изрыгающую огонь.

— Ружье, — уточнил Андрей Петрович.

— Ружье, ружье, — обрадованно повторил вождь и закивал головой.

Услышав это слово, забеспокоился уже Фаддей Фаддеевич, и Андрей Петрович вкратце объяснил ему ситуацию.

— Так что же, получается, что и я должен подарить ему ружье? — озадаченно то ли спросил, то ли констатировал капитан и укоризненно посмотрел на друга.

— Я, конечно, понимаю, что Российско-Американская компания гораздо богаче флота российского, — невинно потупил глаза Андрей Петрович, в которых, однако, прыгали чертики, — но, по-моему, это прекрасный повод подтвердить дружбу с местными туземцами на долгие времена. Но решать это придется тебе, Фаддей, — тихо добавил он.

По просьбе Фаддея Фаддеевича он уверил вождя, который проявлял тревогу во время их негромкого разговора, понимая, что речь идет о нем, во взаимной дружбе. А когда капитан, желая подтвердить это, преподнес ему в подарок принесенное ружье, то тот от радости не смог усидеть за столом и бросился на верхнюю палубу, куда его проводили Фаддей Фаддеевич и Андрей Петрович, к своим соплеменникам и, обняв капитана и потрясая подарком, с большой радостью повторял: «Ружье! Ружье!»

В это время прочих новозеландцев угощали на шканцах сухарями, маслом, кашицей и ромом. Они охотно все ели, но рому было достаточно на всех лишь одной чарки. Такая трезвость их служила доказательством редкого посещения их просвещенными европейцами, которые, как только где поселятся, приучают аборигенов пить крепкие напитки, курить и класть за губу табак. А потом, когда непросвещенные люди пристрастятся к этим «достижениям» цивилизации, испытывая бедственные последствия употребления горячительных напитков, принимаются доказывать им, как, оказывается, гнусно вдаваться в пьянство и в прочие вредные склонности.

Окончив обед, новозеландцы сели в два ряда друг против друга и весьма согласно начали петь довольно певучие напевы. Один из них запевал, а потом все одновременно подхватывали и оканчивали громко и отрывисто. Было впечатление, что их напев некоторым образом похож на русский, народный, и пение новозеландцев состоит из небольших куплетов.

Пробыв на шлюпе немалое время, новозеландцы отправились обратно на берег и были очень довольны удачной торговлей. За бусы, бисер, зеркальца, гвозди и другие безделицы было выменяно до семи пудов рыбы, чего оказалось вполне достаточным для ужина команд обоих шлюпов. По настоянию Андрея Петровича были приобретены и разные предметы их изготовления. При отъезде они приглашали приехать к ним на берег и чтобы более возбудить к тому желание, показывали жестами, что моряки будут угощаемы прелестным полом.

* * *

После визита новозеландцев Беллинсгаузен приказал выпалить с «Востока» из нескольких пушек, а когда смерклось, пустить несколько ракет, чтобы уведомить тем самым о своем прибытии жителей внутри обширного острова, полагая, что те на другой день соберутся на шлюп из разных мест в большом количестве.

— Спасибо тебе, Андрюша, за возможность поддержать дружбу с местным племенем. Но что я буду делать, когда прибудут в гости вожди других племен — ведь стольких ружей просто не напасешься, — озадачился Фаддей Фаддеевич.

— Зря волнуешься, Фаддей, — успокоил друга Андрей Петрович. — Во-первых, больше никаких вождей не будет, так как эта территория принадлежит местному племени, а все племена новозеландцев, как известно, враждуют между собой. Во-вторых, если и прибудет какой вождь, состоящий в дружбе с местным, что само по себе маловероятно, то ты вовсе не обязан одаривать его ружьем, так как это будет ошибкой, потому как столь дорогим подарком одаривается только местный вождь, и тем самым ты нанесешь ему смертельную обиду, сам того не ведая. А другому вождю или, быть может, вождям, можно совершенно спокойно подарить, например, по топору, и они, уверяю тебя, будет ему несказанно рады.

— Что же ты мне раньше об этом не сказал? — обиделся капитан.

— А ты меня об этом спрашивал? — вопросом на вопрос ответил Андрей Петрович.

И друзья рассмеялись, радуясь самой возможности общения друг с другом.

* * *

Утром Беллинсгаузен пригласил Андрея Петровича, художника Михайлова, астронома Симонова и некоторых офицеров шлюпа «Восток», а также лейтенанта Лазарева и офицеров шлюпа «Мирный» посетить островитян на двух катерах. На каждый из них по его приказу установили по фальконету, все были при ружьях и сверх того у некоторых офицеров было по паре пистолетов. С таким вооружением мореплаватели уже нисколько не опасались возможного вероломства новозеландцев.

Вождь встретил гостей на берегу, обнялся с Беллинсгаузеном, коснувшись с ним носами, и было видно, что он был очень рад их приезду. На берегу вождя сопровождали только воины. Оставив караул у гребных судов, все поднялись на холм и через узкую калитку в частоколе прошли в селение. Здесь к ним присоединились женщины, смешавшись в толпе.

Видимо, у старого вождя еще были свежи воспоминания о полученных от капитана дорогих подарках во время его приезда на шлюп в первые два дня, поэтому он решил своеобразным способом отблагодарить его. Избрав не старую, но довольно отвратительного лица женщину, он предложил ее ему во временное супружество. Бедный Фаддей Фаддеевич, как предполагал Андрей Петрович, внутренне содрогнувшись, вежливо отказался, потрепав вождя по плечу.

Вероятно, европейцы, ранее посетившие это место, дали новозеландцам повод предлагать такие услуги, приносящие им много драгоценных для них вещей. Так, к примеру, ученый Форстер, бывший натуралистом в экспедиции капитана Кука, писал: «Одна из женщин имела порядочные черты лица, при некоторой нежности и приятности в глазах. Родственники всякий день предлагали ее в замужество за одного из наших квартирмейстеров, которого все зеландцы особенно любили по причине ласковых его поступков. Тангари, так называлась сия девка, крайне была верна своему нареченному, с сердцем отвергала все просьбы других служителей, говоря, что она замужем за Тира-Танне… Он виделся с ней только на берегу, и то днем, угощал ее гнилыми, брошенными сухарями, которые она очень любила».

Последующий ритуал приема новозеландцами гостей был тот же, что и в селениях Рандоги и Умангу во время посещения Андреем Петровичем Новой Зеландии, так что ничего нового он не увидел. Однако после угощения гостей жаренными на раскаленных камнях свининой и рыбой на зеленой лужайке за хижинами туземцы забавляли их пляской, состоящей из разных кривляний при громком пении, топании ногами и движении руками. Лица пляшущие искривляли так, что порой неприятно было смотреть, а глаза иногда подводили под лоб. Эта пляска казалась воинственной, изъявляла презрение к неприятелю и победу над ним. Тем не менее, сравнивая пляску новозеландцев с воинственными плясками индейцев в Русской Америке, Андрей Петрович безусловно отдавал предпочтение последним.

При прощании вождь удержал Беллинсгаузена. По его приказу вынесли жезл длиной в восемь футов (около двух с половиной метров), верх которого наподобие алебарды[29] был резной со вставленными раковинными глазами, а низ похож на узкую лопатку. Капитан, полагая, что тот дарит ему, принял жезл, но когда хотел передать его на катер, вождь обеими руками ухватился за него. Стало ясно, что он не дарит, а променивает. Фаддей Фаддеевич, улыбнувшись, дал вождю два аршина красного сукна, и тот, крайне обрадованный удачной мене, во весь голос рассказывал об этом своим соплеменникам.

Возвращаясь на шлюпы, шли вдоль берега и видели на мысах на довольно большой высоте обработанную землю. Пристали в одном месте и увидели длинный ряд корзин с картофелем, только что вырытым из земли. Взяв с собой несколько клубней и сварив их, убедились, что картофель весьма вкусен и не уступает английскому. Следовательно, несколько кустов картофеля, посаженных в 1773 году Фанненом, штурманом одного из кораблей экспедиции капитана Кука, и показанных жителям залива королевы Шарлотты, стали родоначальниками целых плантаций этого овоща, пришедшегося по вкусу новозеландцам. Однако после 47 лет разведения получить картофель у них пока было невозможно, ибо они сажают его только для своих потребностей.

— Надо бы набрать семян новозеландского льна, — обратился Фаддей Фаддеевич к Андрею Петровичу, — который по сходству климата и почвы можно было бы развести на южном берегу Крыма, и доставить тем немалую пользу как жителям этого края, так и отечеству.

Для этого пристали к одному из островов, но отыскать желаемых семян так и не смогли. Зато набрали по берегу столько дикорастущей капусты и сельдерея, что хватило для команд обоих шлюпов на одну варку свежих щей. Свежих, а не из опостылевшей квашеной! Это может понять только моряк, надолго оторванный от земли…

— Действительно, не знаешь, где найдешь, а где потеряешь, — философствовал Фаддей Фаддеевич, чрезвычайно довольный столь удачной находкой, и уже не раскаивался, что зря посетил остров. — Надо будет, Михаил Петрович, — обратился он к капитану «Мирного», — дать команду нашим старшим офицерам, чтобы они организовали заготовку сих диких овощей, пока будем находиться в заливе королевы Шарлотты.

— Обязательно, Фаддей Фаддеевич, — с готовностью откликнулся практичный Лазарев.

* * *

С утра Фаддей Фаддеевич в сопровождении Андрея Петровича и нескольких офицеров выехал на баркасе в Корабельную бухту, чтобы осмотреть ее и выбрать удобное место для налива бочек питьевой водой.

При входе в бухту поразило прекрасное пение множества береговых птиц, обвораживающих слух, привыкший лишь к завыванию ветра в корабельных снастях, к громким хлопкам изорванных в клочья парусов да к грохоту громадных волн, обрушивающихся на палубу судна, а потому давно чуждый подобных божественных звуков. Все притихли, очарованные столь чудным пением под аккомпанемент плеска волн у форштевня баркаса. Это были звуки давно забытого реального мира, на которые ранее если и обращали внимание, то как-то не задумывались об их столь сильном эмоциональном воздействии на человеческую душу. Правильно говорят, что все познается в сравнении и что начинаешь ценить что-либо, лишь потеряв его…

Когда пристали к берегу в дальнем конце бухты и вышли на прибрежные камни, то буквально в нескольких саженях увидели небольшую речушку со свежей прекрасной водой, текущую с высоких гор и пробирающуюся сквозь густой непроходимый лес из деревьев и кустарников, густо переплетенных вьющимися лианами толщиной, равной лозам дикого винограда.

— Чудесное место! — обрадовался Фаддей Фаддеевич. — И вода превосходная, и наливать бочки сподручно чуть ли ни с берега. Да и туземцев вроде бы как не видать, — продолжал восхищаться капитан, внимательно осматривая берега бухты.

— Вполне согласен с вами, Фаддей Фаддеевич, — подтвердил Андрей Петрович, вглядываясь в видимое пространство вдоль речушки. — Надо будет в этом месте организовать поход в глубь острова вдоль ее русла. Может быть, и найдем что-нибудь интересное, — загорелся возникшей идеей ученый, вспоминая залив Чичагова на Нукагиве.

— Куда же это вас влечет неведомая сила, Андрей Петрович? Ведь там ни пройти, ни проехать, одна мгла какая-то, — поделился своими сомнениями Фаддей Фаддеевич, вглядываясь в переплетения лиан и в валуны, покрытые лишайниками и еле видимые в сумраке непроходимых дебрей. — Бррр… — передернул он плечами.

— Это только цветочки, а вот на Нукагиве были действительно, казалось бы, непроходимые джунгли. Влажный, мрачный и удушливый тропический лес с лианами, не в пример этим, толщиной чуть ли не в руку. И ничего, пробились через него с Григорием Ивановичем на вершину потухшего вулкана в самом центре острова.

Андрей Петрович был уверен, что авторитет их друга-натуралиста сработает безотказно.

— Поступайте, как хотите, — сдался капитан, — но меня в эту авантюру прошу не вмешивать.

— Возьмите меня с собой, Андрей Петрович? — решился после трагических слов капитана великодушно пожертвовать собой ради науки неунывающий лейтенант Демидов.

— И меня, Андрей Петрович. Если можно… — уже просительным тоном произнес гардемарин Адамс.

— Друзья, прекрасен наш союз! — воскликнул ученый, цитируя юного Пушкина. — Возьмем с собой наших квартирмейстеров да еще пару матросов с мачете — чем ни научная экспедиция, господа путешественники.

— Спелись, любители острых ощущений, — хмыкнул, улыбаясь, Фаддей Фаддеевич. — Не зря же говорят, что рыбак рыбака видит издалека.

* * *

Прибыв на шлюп, Беллинсгаузен связался по семафору с Лазаревым, и с обоих шлюпов были тотчас отправлены в Корабельную бухту за водой вооруженные баркасы. Как и предполагал Фаддей Фаддеевич, новозеландцы находились от того места, где наливались водой, за непроходимой горой, и работа была окончена без каких-либо препятствий.

В это же время матросы в бухте закидывали несколько раз невод, но, к сожалению, рыбы было поймано весьма мало. Офицеры же подстрелили нескольких бакланов с удивительно голубыми глазами и других птиц.

— Фаддей Фаддеевич, — обратился к капитану старший офицер, когда баркасы были отправлены за водой, — во время вашего отсутствия на шлюп явился новозеландец и предлагал на обмен некое орудие из зеленого базальта, подобное маленькой лопатке. Но когда я заинтересовался им, продавец потребовал за него мою капитан-лейтенантскую шинель, и сделка, естественно, не состоялась. Я не выдержал и просто-напросто приказал выпроводить непрошеного вымогателя с судна.

— И правильно сделали, Иван Иванович, у этого туземца губа, видать, не дура. Потребовать в обмен за свое изделие, пусть и неплохо сработанное, флотскую шинель с штаб-офицерскими эполетами! До этого надо было еще суметь додуматься! — возмутился жадности аборигена Фаддей Фаддеевич. — Спасибо за столь ценную информацию, я ее учту при дальнейшем общении с новозеландцами.

— А изделие сие было бы неплохо и заполучить, к примеру, для музейной экспозиции, — благоразумно заметил Андрей Петрович.

— Вот вы, уважаемый господин ученый, и займитесь этим, — распорядился капитан, — только убедительно прошу вас вернуться с приобретенной вами вещью после обмена с новозеландцем хотя бы в подштанниках, — от всей души рассмеялся он, в то время как капитан-лейтенант только тактично прыснул в кулак.

Когда же катер и баркас под командой лейтенанта Лескова возвращались из Корабельной бухты с водой, то, выйдя на плес между матерым берегом и островом, были встречены сильными порывами ветра, дующими из пролива, и груженый баркас стало заливать водой. Чтобы облегчить его и спасти от затопления, лейтенант приказал выбросить за борт до пятнадцати пятиведерных анкерков с водой и все кряжи[30], вырубленные для поднятия комингсов люков на верхней палубе, которые были слишком низкие.

Рано утром следующего дня капитан послал катер под командой гардемарина Адамса собрать анкерки, выброшенные с баркаса. Однако удалось найти только девять, некоторые были уже разломаны, и новозеландцы с энтузиазмом снимали с них обручи.

— Вот, нечисти, господин гардемарин! — возмутился унтер-офицер. — Прямо как саранча! С самого что ни на есть ранья уже тут как тут, охотнички до чужого добра!

Однако по требованию Адамса новозеландцы беспрекословно возвратили все, что успели захватить.

Когда гардемарин доложил капитану о результатах поиска анкерков, старший офицер только вздохнул:

— Плакали наши анкерки, Фаддей Фаддеевич! Ищи свищи их теперь по белу свету…

— Успокойтесь, Иван Иванович. Не начинать же нам в самом деле, из-за них войну с местными жителями?!

— То-то и оно, Фаддей Фаддеевич. Прав все-таки лейтенант Лесков — баркас-то подороже будет этих самых анкерков, будь они неладны, — рассудил хозяйственный старший офицер.

* * *

Андрей Петрович был в приподнятом настроении. Еще бы! Подготовка к путешествию в глубь острова шла полным ходом.

Начав свою скитальческую жизнь с мореплавания, когда, освоив основы управления парусным судном на шлюпе «Надежда» под руководством мичмана Беллинсгаузена во время плавания в Атлантическом и Тихом океанах и закрепив полученные навыки при переходе на «Екатерине» из Новоархангельска в Новую Зеландию и обратно, он затем прирос душой к путешествиям по дальним странам. Восхождения на Тенерифский пик и потухший вулкан на острове Нукагива, скитания в течение нескольких лет по Аляске и Верхней Калифорнии привили навыки опытного путешественника. Потому-то душа его и пела в предвкушении новых острых ощущений и пищи для его острого и пытливого ума ученого.

Фаддей Фаддеевич только посмеивался, глядя на энтузиазм, охвативший его друга. «А ведь прекрасный и опытный организатор. Вон как сумел “завести” своих спутников. Ишь, как суетятся, с полуслова выполняя его указания. И ведь не за страх, а за совесть! Единомышленники, одним словом», — с некоторой долей зависти отмечал он, наблюдая приготовления группы к походу.

Сразу же после завтрака все члены команды шлюпа, свободные от вахты, собрались на палубе для проводов путешественников. Среди как провожающих, так и членов группы Андрея Петровича царило оживление.

— С Богом! — напутствовал капитан, обнимая Андрея Петровича. — Ни пуха ни пера!

— К черту! — суеверно ответил тот, улыбаясь.

— Удачи вам, Андрей Петрович! — пожелал и старший офицер, пожимая руку.

— Спасибо, Иван Иванович!

Лейтенанта Демидова и гардемарина Адамса напутствовали офицеры. А квартирмейстеры Матвей и Макар вместе с двумя матросами гоголями выхаживали среди остальных матросов.

— По местам! — скомандовал Андрей Петрович.

И члены его группы быстро спустились в катер, уже стоящий у трапа с вещами и оружием убывающих.

* * *

Группа растянулась вдоль берега речушки. Впереди с мачете в руках шли матросы, прокладывая дорогу в дебрях субтропического леса, за ними следовали Андрей Петрович, лейтенант Демидов и гардемарин Адамс, а Матвей и Макар замыкали шествие. На берегу у катера остались трое вооруженных матросов во главе с унтер-офицером для его охраны. Кроме того, они должны были заниматься и ловлей рыбы.

Прав был проницательный Фаддей Фаддеевич — лес, заросший и переплетенный лианами, оказался таким же труднопроходимым, как и джунгли Нукагивы. Едва ли когда человеческая нога ступала по этим местам, так как все заросло различными растениями так, что на каждом шагу приходилось прочищать проход ударами мачете.

Попадавшиеся птицы были настолько непугливы, что одну из них матрос поймал голыми руками. Лейтенант Демидов, лучший стрелок шлюпа, подстрелил черную птицу величиной с дрозда с проседью у шеи и двумя белыми курчавыми перышками на груди. Она очень хорошо свистела подобно нашему соловью. Матвей аккуратно уложил драгоценную добычу в специально взятую для этих целей охотничью сумку — теперь ее чучелом будут любоваться жители далекого Петербурга.

Андрей Петрович был очень доволен отношениями товарищества, сложившимися в группе путешественников. Еще на берегу при разгрузке катера, когда один из матросов обратился к Матвею «господин квартирмейстер», тот прямо-таки вздыбился:

— Какой я тебе господин?! Это ты на шлюпе величай меня, как тебе положено, а здесь я просто Матвей, он — Макар, ты — Степан, а твой товарищ — Федор. Ты разве не слышал, что мы с Макаром даже к господину ученому, их высокоблагородию, обращаемся по имени и отчеству, как и господа офицеры?

— Так вы же вестовые, — испуганно оправдывался матрос, — всегда при господах.

— Вестовые — это по-флотски, дура, а по-простому — слуги, — назидательно закончил Матвей экскурс во взаимоотношения в группе.

* * *

Как ни рвалась душа Андрея Петровича вверх, к вершинам гор, но через версту все-таки пришлось сделать привал — люди, не привыкшие к подобным походам, да еще по местности, пусть пока не так круто, но поднимавшейся в гору, выбивались из сил.

— Ну и как, Дмитрий Николаевич? — обратился он к лейтенанту Демидову, когда расселись для отдыха на небольшой полянке.

— Изрядно, Андрей Петрович, — улыбнулся лейтенант, вытирая носовым платком вспотевшие лоб и шею.

Андрей Петрович вопросительно глянул на гардемарина.

— Вполне терпимо, — бодрился тот.

— Намахались? — участливо спросил он матроса Степана.

— Так точно, ваше высокоблагородие, есть немного! — вскочив с валуна, ответил тот и покосился на Матвея, разводившего костерок.

«Пусть так и будет, — решил Андрей Петрович. — Все-таки, как ни крути, вестовые они и есть вестовые».

Выпив по кружке кофе, приготовленного расторопным Матвеем, путешественники несколько взбодрились.

— Через некоторое время заросли станут редеть, — предупредил Андрей Петрович и, видя повеселевшие лица спутников, усмехнулся. — Но угол подъема будет постепенно увеличиваться.

— Час от часу не легче! — рассмеялся лейтенант.

— Ничего. Перед самой вершиной будет еще тяжелее, — «успокоил» ученый, зная, однако, что к тому времени спутники уже более или менее втянутся в режим восхождения.

И цепочка путешественников опять вытянулась вдоль берега речушки, которая постепенно становилась больше похожей на ручей.

— Что-то не видно никаких признаков вулканической деятельности, — озабоченно сказал Андрей Петрович, обращаясь к лейтенанту Демидову. — А ведь я, Дмитрий Николаевич, честно говоря, рассчитывал обнаружить здесь залежи или хотя бы россыпи зеленого базальта. Где-то же берут его новозеландцы для своих изделий?

— Может быть, у подножья горы Эгмонт, ведь это точно потухший вулкан? Хотя она находится довольно далеко, на юго-западе Северного острова, миль за сто отсюда, и туземцы на своих утлых лодках вряд ли отважатся плыть туда, тем более всего-навсего лишь за зеленым базальтом. Хотя кто его знает? Ведь у них, как мы успели убедиться, своя, особая психология.

— Согласен с вами. Думаю, они его добывают действительно где-то здесь, в заливе Королевы Шарлотты. Во всяком случае, надо будет попытаться осторожненько выведать у аборигенов о его местонахождении, — решил он. — Хотя туземцы, надо отдать им должное, умеют хранить свои тайны, — обронил он, вспомнив, как ему так и не удалось узнать у индейцев Верхней Калифорнии секрет приготовления яда, которым они натирали наконечники своих смертоносных стрел.

При всей трудности подъема Андрей Петрович, однако, отмечал отсутствие духоты, характерной для тропических джунглей, и дышать здесь было гораздо легче. Ручей между тем превратился в ручеек и, наконец, окончательно иссяк у последнего ключа, бившего из горной расщелины. Здесь и сделали очередной привал, тем более, что подошло время обеда.

— На ночевку остановимся в седловине между вершинами двух гор, куда и вел нас иссякший ручей, — наставлял спутников Андрей Петрович после сытного обеда из щей из дикой капусты с сельдереем и свежей свинины (спасибо Фаддею Фаддеевичу, приказавшему по этому случаю зарезать одну из свиней, которыми очень дорожили) и сладкого чая с сухарями и коровьим маслом. — Поэтому всем наполнить фляги водой и экономить ее, ибо, по всей вероятности, других ее источников мы больше не встретим. Порядок движения группы тот же самый.

* * *

Пока вестовые готовили завтрак, Андрей Петрович с лейтенантом и гардемарином рассматривали в подзорную трубу подходы к вершине левой горы, на которую предстояло восхождение. Лианы, слава Богу, исчезли, да и лес значительно поредел. Зато крутизна склона вызывала уважение.

— Предлагаю лагерь здесь, в седловине, не сворачивать, чтобы оставить в нем все, что можно, и подниматься на вершину налегке. Предупреждаю, восхождение будет тяжелым.

— Могли бы и не предупреждать, Андрей Петрович, — улыбнулся лейтенант Демидов, — и так шапка с головы упала бы, глядя вверх на вершину, если бы она, то есть шапка, конечно, была.

— Образно изъясняетесь, Дмитрий Николаевич! — невольно улыбнулся и Андрей Петрович. — Для охраны лагеря, я думаю, надо оставить квартирмейстеров. Они к тому же приготовят и обед ко времени нашего возвращения с вершины. Однако, ружья, хотя бы у матросов, все-таки необходимо будет оставить. Береженого, как говорится, и бог бережет…

— Ружье могу нести и я, Андрей Петрович! — с задором воскликнул юный гардемарин.

— Дело ваше, Роман, но о своем геройстве не забудьте вспомнить после восхождения на вершину, — усмехнулся многоопытный ученый.

— Обязательно вспомню, Андрей Петрович, и еще будете благодарить меня за это, — ничуть не обиделся тот.

— Эх, Ромочка, и чтобы мы без тебя делали?! — потрепал по голове гардемарина лейтенант.

— Да ну вас, Дмитрий Николаевич! — не на шутку обиделся тот, высвобождая из-под его руки голову. — Самих-то только что произвели в лейтенанты, а уже представляете из себя чуть ли ни капитана шлюпа!

— Вот молодежь пошла, Андрей Петрович, никакого почтения к старшим! — рассмеялся тот. — Вот когда, Роман, дослужишься до моего чина, то обязательно вспомни об этом нашем разговоре — может быть, тогда тебя и посетят запоздалые угрызения совести, — назидательно произнес лейтенант со смеющимися глазами.

«Вот она, молодость… — с грустью думал Андрей Петрович, благосклонно наблюдая их пикировку. — Все ей нипочем, все у нее еще впереди…»

* * *

То, что последние десятки метров до вершины самые трудные, Андрей Петрович, конечно, знал. Теперь он шел впереди, возглавляя группу. Он приостановился и оглянулся на своих спутников, чтобы дать им возможность собраться с силами перед последним броском.

Усталые лица, покрытые потом, потухшие глаза, мокрые спины… Как все знакомо! Он знал, что непослушные, как будто сделанные из ваты, ноги у них гудят, и им кажется, что больше нет сил, чтобы сделать очередной шаг. Но он знал и другое — они дойдут, обязательно дойдут до намеченной цели. Так уж устроен человек.

— Ступать на полную ступню, как бы вбивая ее в землю при каждом шаге, а не красться на цыпочках. Пожалейте свои икры, им уже и так досталось. Вот она, вершина, рукой подать! Вперед! — приказал он, делая очередной шаг, один из последних.

Вот и вершина. Обессиленные, плюхнулись на камни, нагретые солнцем, не в силах обозреть открывшиеся перед ними чудесные просторы. Матросы и Адамс с облегчением скинули с плеч ружья, ставшие вдруг необыкновенно тяжелыми. Андрей Петрович раздал каждому по куску рафинада, и те, смачивая его водой из фляжек и посасывая, постепенно оживали. «Спасибо Григорию Ивановичу за науку!» — уже в который раз в жизни повторил он про себя.

Наконец, сгорая от нетерпения, поднялся во весь рост. Боже, какой чудный мир открылся перед ним! С высоты пяти тысяч футов (около полутора километров) были видны, казалось, бесконечные дали. Он инстинктивно стал с высоты орлиного полета в первую очередь рассматривать те места, которые посетил три года тому назад.

Вершины параллельно идущего горного хребта хоть и были пониже, но все-таки, к великому сожалению, скрывали запавшую в его душу бухту Водопадную. Но вдающийся в океан мыс, за которым они скрывались от наблюдения новозеландцев с холма селения вождя Умангу, и вся Кентерберийская долина, начинающаяся за ним, были видны как на ладони. У горизонта к югу величественно возвышался белоснежный конус горы Аоранги.

— Это, Андрей Петрович, что за гора вон там, у горизонта? — спросил подошедший лейтенант Демидов и смотревший в ту же сторону.

— В переводе с языка маори Большое Белое Облако. Очень поэтическое название. Это самая высокая горная вершина Новой Зеландии.

— Да, Андрей Петрович, стоило ради того, чтобы увидеть эту красоту, терпеть все лишения! — воскликнул гардемарин Адамс, присоединившийся к ним.

— Без труда, Роман, не вытащишь и рыбку из пруда, — назидательным тоном изрек лейтенант, не преминувший воспользоваться случаем подковырнуть юного гардемарина.

— Вас, Дмитрий Николаевич, хлебом не корми, только дай подтрунить над младшим по чину, который не может вам ответить тем же, — огрызнулся тот. — Обещаю, что как только буду произведен в офицеры, непременно сразу же вызову вас на дуэль, требуя сатисфакции. Вот тогда-то и похихикаете, ваше благородие!

— Вы глубоко ошибаетесь, господин гардемарин, и тешите себя напрасной надеждой. В этом случае, Ромочка, вам сразу же с вызовом меня на дуэль придется заказывать для себя и все ритуальные услуги. Я же, как вы знаете, промахнуться просто не смогу. Не забывайте, что меня ведь капитан наш, Фаддей Фаддеевич, он же и начальник экспедиции, и в лейтенанты-то произвел после моего удачного выстрела в крачку.

— Вот этого я, к сожалению, не учел, Дмитрий Николаевич, — рассмеялся гардемарин и прильнул к старшему товарищу.

* * *

По приказу Андрея Петровича матросы во главе с гардемарином нарубили у вершины охапку веток и, чертыхаясь по поводу их сырости, пытались развести из них костер, который, однако, не столько горел, сколько дымил, выжимая слезы.

— Не огорчайтесь, братцы, дым-то как раз нам и нужен.

Все, не понимая, с удивлением посмотрели на Андрея Петровича.

Но тут от борта «Востока», казавшегося с высоты горы игрушечным корабликом, стоявшим на якоре где-то там, далеко внизу, отделился клуб дыма, и через некоторое время донесся глухой звук пушечного выстрела. Потом второго, а затем и третьего. Это зоркие сигнальщики, следившие за вершиной горы, увидели дым костра и доложили об этом капитану, а тот по договоренности с Андреем Петровичем приказал троекратно отсалютовать покорителям этой вершины.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул гардемарин, и у всех увлажнились глаза.

Андрей Петрович с лейтенантом Демидовым взяли ружья у матросов, и они вместе с гардемарином Адамсом, подняв их вверх в сторону «Востока», залпом ответили на его приветствие. Роман после этого уже откровенно разрыдался, и Дмитрий Николаевич заботливо прижал его к себе, в то время как матросы, смахивая набежавшую слезу, тактично отошли в сторонку, дабы не смущать своим присутствием юного дворянина.

Кое-как придя в себя, гардемарин, смущенно улыбаясь, преданно посмотрел на начальника группы:

— Не зря же, Андрей Петрович, выходит, что я все-таки взял с собой ружье?

— Не зря, Роман, конечно, не зря. Оружие-то ведь никогда лишним не бывает! — по-отечески заверил его Андрей Петрович.

На востоке переливался солнечными бликами лучезарный и бескрайний Тихий океан, на горизонте сливающийся с таким же по цвету небом. Моряки пристально всматривались в его дали, словно пытаясь познать, какие же радости и невзгоды, эти вечные спутники скитальцев по морям и океанам, долю которых они избрали на своем жизненном пути, ожидают их впереди в дальних неведомых краях.

Удачи вам, отважные мореплаватели, в открытии неведомых доселе островов и земель во славу русского флота и Отечества…

Глава 9. Острова россиян

Третьего июля шлюпы вступили под паруса, и хотя это время соответствовало началу декабря в Северном полушарии, не было никаких признаков наступившей осени, так как все деревья сохраняли совершенно зеленые листья, а температура воздуха даже в полночь не опускалась ниже семи градусов тепла. Однако уже при выходе из залива Королевы Шарлотты мореплавателей ожидали непредвиденные неприятности.

Вначале посвежел ветер, что тем не менее не помешало, обойдя подводный камень, не указанный на карте, лечь курсом на выход из пролива Кука, и все радовались успешному началу плавания. И вдруг к вечеру ветер переменился на противный с пасмурной и дождливой погодой и окреп до того, что принудил капитанов лавировать в узком месте под одними марселями, взяв на них все рифы.

К полуночи ветер еще более усилился и дул сильными порывами с дождем, снегом и градом, а молнии, сопровождаемые громовыми раскатами, многократно отражаемые окружающими горами, освещали близкие берега, как бы предупреждая мореплавателей о грозившей им опасности.

— Создается впечатление, Андрюша, что Нептун решил бросить против нас все свои зловредности, чтобы не пустить в Тихий океан, — с долей озорства чуть ли не прокричал Фаддей Фаддеевич, перекрывая завывания ветра и гулкие раскаты грома. — Только смерчей и не хватает…

— Бывало, Фаддей, пожалуй, и похуже, если бы только не близость берегов.

— То-то и оно, дружище!

К рассвету ветер еще усилился и свирепствовал весь день, изорвав в клочья верхние малые паруса. Из-за дождя с градом, а то и снега моряки средь дня вокруг себя ничего не видели. А ведь где-то совсем рядом были берега этого дикого и опасного пролива…

К ночи же ветер превратился в бурю. Его порывы вдоль пролива, стесненного высокими горами, были так сильны, что шумом своим иногда были подобны громовым ударам. В полдень штурман кое-как определил местоположение шлюпа, и оказалось, что штормом его отнесло в глубь пролива на целых шестьдесят пять миль!

— Как мы в такую свирепствующую бурю не остались вообще без парусов, а то вместе с ними и без мачт?! — удивился Беллинсгаузен и приказал спуститься под штормовыми стакселями еще дальше в глубь пролива, а за ближайшим мысом привел шлюп в крутой бейдевинд.

Лейтенант Лазарев последовал за ним.

И тут старший офицер, наблюдавший за его маневром, тревожно воскликнул, перекрывая рев бури:

— Фаддей Фаддеевич! «Мирный» несет прямо на береговые камни!

— Господи, пронеси! — взмолился капитан «Востока», бледнея, и тут же, быстро оценив критическое положение «Мирного», умоляюще прокричал: — Крепи крюйсель и грот-марсель!

И Лазарев, словно услышав отчаянный призыв флагмана, поставил паруса именно таким образом, и успел-таки отвернуть в сторону от берега переваливающийся с борта на борт шлюп, окутанный облаком пены и брызг.

— Ай да молодец, Михаил Петрович! — радостно воскликнул Фаддей Фаддеевич, вытирая платком вспотевшие лоб и шею. — «Мирный»-то и в нормальную погоду плохо слушается руля, а в такой свирепый шторм шлюп, почитай, практически остался без управления, — пояснил он. — Четко сработал капитан парусами, погасив инерцию судна. Настоящий «морской волк»! Да и матросы у него, видать, не из робкого десятка — знатно поработали со шкотами на палубе, уходящей из-под ног.

И бывшие на мостике вместе с капитаном старший офицер Завадовский, Андрей Петрович и вахтенный лейтенант Торсон широко и истово перекрестились. Пронесло!

* * *

Около трех часов следующего утра наступил штиль, а через три часа при легком западном ветре Беллинсгаузен снова направил шлюпы к выходу из пролива. Хотелось как можно быстрее миновать пролив Кука в самом узком его месте, пока опять не задул встречный юго-восточный ветер, доставивший мореплавателям столько невзгод, так как на горизонте появилось множество густых черных туч. Однако во второй половине дня все-таки пришлось убавить парусов, чтобы не уйти от «Мирного», который остался далеко позади.

При выходе из самого узкого места пролива по левому борту открылся большой залив, северные берега которого были явно пригодны для пашен и заселения их европейцами[31]. На среднем мысу горел большой огонь: местные жители, вероятно, хотели, чтобы их посетили проходившие мимо на больших кораблях мореплаватели.

В полночь мыс Пализер, юго-восточная оконечность Северного острова, находился уже в восемнадцати с половиной милях от «Востока».

— Все, господа! Мы в открытом океане! — поздравил присутствовавших на мостике Фаддей Фаддеевич. — Семь суток, преодолевая штормы и свирепые шквалистые ветры в узости пролива, мы стремились пробиться сюда, на океанские просторы. И теперь впереди нас ждут благодатные теплые страны! — с чувством произнес он. — Лечь на курс норд-ост!

— Есть лечь на курс норд-ост! — радостно повторил приказ капитана вахтенный лейтенант Демидов.

— А мы, Иван Иванович, пойдем, пожалуй, с Андреем Петровичем отсыпаться, — “прозрачно” намекнул старшему офицеру Фаддей Фаддеевич на необходимость тому остаться на мостике.

— А как же мадера, Фаддей? — шепнул Андрей Петрович, спустившись с ним по трапу.

— Это само собой, Андрюша! — расслабленно рассмеялся тот с сознанием человека, честно выполнившего свою нелегкую работу и имеющего теперь полное право отдохнуть в обществе своего верного друга.

* * *

Шлюпы по-прежнему шли на северо-восток в малоисследованные районы Тихого океана. При этом Беллинсгаузен выбирал их курс таким образом, чтобы не повторить пути, которыми проходили известные мореплаватели. На салингах всех трех мачт находились наблюдатели, денно и нощно тщательно осматривающие горизонт во всех направлениях в ожидании появления неведомых доселе берегов. Их не надо было подгонять. Ведь они прекрасно знали, что тому, кто первым из них увидит долгожданную землю, обещано солидное вознаграждение. Однако день шел за днем, но никаких земель и даже признаков их нахождения не наблюдалось.

— Прошли уже более тысячи миль и не обнаружили ни одного даже самого захудалого островка, — жаловался Фаддей Фаддеевич во время одной из бесед с Андреем Петровичем в адмиральской каюте.

— Чудак ты, Фаддей, ей-богу, чудак! — улыбался тот, понимая нетерпение друга. — Вспомни-ка, сколько островов мы встретили за время плавания с Крузенштерном от мыса Горн до Нукагивы? Ни одного! А ведь прошли тогда не менее восьми тысяч миль…

— Так мы же тогда шли уже проторенным путем, а сейчас-то идем нехоженым, — укоризненно возразил Фаддей Фаддеевич.

— Следуя твоей логике, если бы тот путь был не известен, то острова, как грибы в урожайный сезон, должны были бы появляться чуть ли не через каждые сто миль, — скептически усмехнулся Андрей Петрович.

— Тоже мне логик! Как всегда, наплюешь в душу и радуешься…

— Терпение, мой друг, терпение. Ведь общеизвестно, что острова в Тихом океане, за редким исключением, группируются в архипелагах. Вот нащупаем такой архипелаг, а затем и будем щелкать острова, как те грибы.

— Твоими устами да мед бы пить, вещун! — буркнул раздосадованный капитан.

— Будем пить мед, обязательно будем, Фаддей! Поверь мне, — обнял друга Андрей Петрович. — Всему свое время. Потому-то этот океан и зовется Великим.

— Дай-то Бог, Андрюша, дай бог. Я как-то и не против, — рассмеялся оттаявший от мрачных дум Фаддей Фаддеевич.

* * *

И только почти через три недели после выхода из пролива Кука Беллинсгаузен повернул шлюпы на широту острова Опаро[32], открытого английским мореплавателем Ванкувером в 1791 году и названного им так, потому что островитяне часто произносили это слово.

Когда рано утром в шестнадцати милях показался остров, ветер стал заходить к востоку и не позволял приблизиться к нему. Беллинсгаузен все-таки пытался, лавируя, подойти к нему поближе, когда сигнальщики доложили, что от берега в сторону шлюпа плывут лодки с островитянами. Лодки с балансирами, как отметил Андрей Петрович, были похожи на те, которыми пользовались аборигены острова Нукагива.

Довольно быстро приблизившись, они остановились, и туземцы громко и с жаром говорили что-то, обращаясь к морякам. Беллинсгаузен показал им некоторые вещицы, маня к себе, и те тотчас решились подняться на шлюп. Фаддей Фаддеевич с важнейшими из них здоровался прикосновением носа и сделал им разные подарки.

Островитяне были в основном среднего роста, а некоторые и довольно высокие, по большей части стройны, с крепким телосложением и кудрявыми волосами. В движениях ловки и проворны. Цвет лица и тела темно-красный, черты лица приятные и не обезображены татуировкой, как это принято у многих аборигенов островов Тихого океана. Особенно обращали на себя внимание их быстро сверкающие черные глаза.

Среди них выделялся стройный юноша лет семнадцати от роду со светло-русыми волосами и голубыми глазами и цветом лица и тела, подобного жителям северной части Европы. У моряков не было никакого сомнения, что родился он от туземки и путешествующего европейца. По просьбе Андрея Петровича художник Михайлов нарисовал весьма похожий портрет этого островитянина и некоторых других.

Спустя некоторое время приехал на такой же лодке островитянин высокого роста, стройный, но плотного телосложения. Наружность его и уважение к нему прочих туземцев указывали на то, что это их вождь. Капитан пригласил его в каюту, на что тот вначале не соглашался, но затем с робостью вошел и всему удивлялся. А получив в подарок топор, зеркальце и несколько аршин выбойки, остался очень довольным.

Однако жители острова Опаро обнаружили великую склонность к воровству и старались украсть все, что им попадалось под руку. Поэтому старший офицер выставил часовых с заряженными ружьями для присмотра за ними. И не зря. Один из островитян, бывших в кают-компании, схватил спинку от стула и бросился с ней с борта прямо в воду. Когда же часовой, увидев это, прицелился в него из ружья, тот испугался и тотчас возвратил украденное.

— А ведь им хорошо знакомо огнестрельное оружие, — с удовлетворением заключил Фаддей Фаддеевич. — Видать, уже успели испытать на себе его действие за свои воровские замашки.

— То-то их вождь так боялся спуститься в каюту, — подтвердил его догадку Андрей Петрович.

— У Ивана Ивановича особый нюх на воров! — хохотнул капитан, по-дружески похлопывая старшего офицера по плечу. — Оттого-то и понаставил вокруг вооруженную охрану.

— Такая уж у меня должность, Фаддей Фаддеевич, — пояснил тот, польщенный вниманием капитана к его мерам предосторожности. — Как говорится, береженого и Бог бережет!

И как бы в подтверждение их слов островитяне дружно попрыгали за борт, когда с подходившего «Мирного» выпалили из пушки, чтобы привлечь внимание к поднятому на нем сигналу телеграфа.

* * *

Ветер стих, и к утру смогли подойти к острову уже на четыре с половиной мили. Когда же шлюпы оказались против залива, островитяне опять наведались в гости примерно на двадцати лодках. И хотя накануне Беллинсгаузен просил их привезти рыбы, свиней и кур, показывая им на этих животных, бывших на шлюпе, туземцы не исполнили его просьбы и привезли только небольшое количество раков и таро[33].

— Вот скупердяи! — возмутился капитан. — Хотят все получить за так, а то и просто своровать.

Тем не менее одарил их разными безделицами: сережками, зеркальцами, огнивами, ножами и прочим. Получив подарки, гости не сходили со шлюпа по ступенькам трапа, а бросались прямо в воду и потом уже влезали на свои лодки. А так как шлюпы находились близко друг от друга, то они переезжали с одного на другой, протягивая руки то Беллинсгаузену, то Лазареву и знаками объясняли им, что еще ничего, мол, не получили.

— Вот шельмы! — смеялись офицеры, наблюдая за плутовством островитян. — Хоть помечай их ладони химическим карандашом, чтобы ненароком не стерли.

— Не волнуйтесь, господа, — успокоил их капитан, — нас в Кронштадте этим «добром» завалили чуть ли не полтрюма.

— Зря благодушествуете, Фаддей Фаддеевич, — заметил Андрей Петрович, — океан-то Великий, и, кто его знает, сколько мы еще встретим островов на своем пути.

Офицеры многозначительно переглянулись, услышав его пророчество, а Беллинсгаузен быстро глянул не него: «Уж не подтрунивает ли часом друг любезный при всем честном народе? — но тот был, как никогда, серьезен. — А ведь, пожалуй, Андрюша и прав», — решил он и стал «заворачивать» тех туземцев, которых уже успел приметить. Офицеры поняли это как сигнал к действию, и порядок с выдачей подарков был быстро восстановлен к великому сожалению островитян.

Пробыв более часа на шлюпе, туземцы вдруг второпях один за другим бросились в воду, озадачив своими действиями мореплавателей. Только один просил разрешения капитана остаться на шлюпе. Тот не возражал.

Туземец стоял на шкафуте и смотрел на своих соплеменников, убеждавших его возвратиться к ним. Он долго не соглашался, стоял как вкопанный, и на его лице была видна сильная борьба внутренних чувств. С одной стороны, видимо, какая-то обида на земляков, ожесточившая его против них, с другой — врожденная любовь каждого человека к своей родине, противоборствовали в его душе. И когда, наконец, возобладало второе чувство, он простился с капитаном и бросился в воду, соединившись со своими соплеменниками.

* * *

Причину столь внезапного и быстрого бегства островитян со шлюпов уже позже объяснил Лазарев.

Один из туземцев, выбрав удобный момент, когда матросы «Мирного» были заняты уборкой парусов, выдернул железный сектор с фалрепом и бросился с ним в воду. Видимо, он заранее предупредил о своем намерении товарищей, находившихся на шлюпе, так как они все мгновенно один за другим попрыгали в воду оттуда, где находились, кроме одного старика, которому преклонность лет препятствовала быстро последовать за ними, и он несколько замешкался. Лазарев приказал его задержать на виду у всех островитян. Ему показали лодку, на которой был украденный сектор, и объяснили, что если эта вещь будет возвращена, то его отпустят.

Островитяне повиновались старику, из чего следовало, что он принадлежал к числу вождей. По его приказу показанная ему лодка подошла ближе, и старик уверял, что в ней нет ничего из украденного. Когда же островитяне убедились, что капитан намерен непременно получить сектор обратно и без этого не станет освобождать старика, то один из бывших в лодке выдернул фалреп из сектора и показывал его, как будто в недоумении спрашивая: не эту ли вещь от них требуют?

Коль скоро он показал фалреп, то Лазарев окончательно убедился, что именно этот туземец и украл сектор, а потому настоятельно потребовал его возвращения. Виновный в похищении шарил руками внутри лодки и вытаскивал то изломанную корзинку, то куски камыша, а затем поднял пустые руки, объяснив, что в лодке больше ничего нет. Наконец, видя, что все его обманы не действуют, вытащил сектор и, держа его в руке, возвратился вплавь на шлюп.

Тут же все островитяне громко закричали, вроде бы браня его. Особенно же усердствовал старик, который с радостным лицом бросился к Лазареву и несколько раз коснулся с ним нос к носу. Комедия, одним словом, да и только! Ведь было очевидным, что старик сам являлся главным виновником похищения или по крайней мере, оно было сделано с его согласия, и если бы не успели его вовремя задержать, когда он был уже готов броситься за борт, то он спокойно уплыл бы на одну из лодок.

Однако Лазарев не стал показывать никакого подозрения по его поводу и подарил ему гвоздь, которым тот был крайне доволен, а затем бросился в воду и уплыл на лодке вместе с островитянами.

* * *

Не дожидаясь ветра, который позволил бы зайти в залив острова, где, по-видимому, было удобное место для якорной стоянки, Беллинсгаузен продолжил движение на восток. В продолжение всего дня погода была прекраснейшая, небо безоблачно, горизонт чист, и если бы к востоку или в другие стороны были бы другие острова равной высоты с островом Опаро, их можно было бы увидеть на расстоянии сорока миль (семидесяти четырех километров), но впередсмотрящие с салингов ничего так и не увидели. Поэтому на следующий день капитан повернул шлюпы на север, склоняясь несколько к востоку.

Уже 2 июля пересекли Южный тропик, а через сутки увидели первую летучую рыбу. Благодатные места! Теплынь, ветер постоянный и ровный, никаких галсов, и вахты превращались в отдых на свежем воздухе. Это тебе не высокие южные широты с холодом, снегом, штормовыми ветрами и плавающими льдами, но зато с чарующими сполохами южного сияния.

* * *

На рассвете 5 июля с салинга увидели на северо-востоке берег, и Беллинсгаузен направил шлюпы прямо к нему, прибавив парусов.

— С почином, Фаддей Фаддеевич! — приветствовал друга Андрей Петрович, как всегда, находясь рядом с ним на мостике.

— Не спишите с поздравлениями, — озабоченно ответил капитан, — где-то здесь должны находиться острова, открытые капитаном Валлисом в 1766 году. В общем, тут надо еще разбираться…

Подойдя к острову, который оказался атоллом с лагуной и узким проливом в нее, Беллинсгаузен направил к нему катер с Андреем Петровичем, астрономом Симоновым, художником Михайловым, штаб-лекарем Берхом и лейтенантами Торсоном и Демидовым. С подошедшего «Мирного» Лазарев послал ялик с штурманом.

Берег атолла был шириной в 300 саженей, а местами и много уже, состоял из кораллов разных цветов и кое-где был покрыт невысоким лесом из кривых деревьев. Астроном Симонов определил координаты острова и его размеры: не более трех с половиной миль длины и менее двух миль ширины.

Самой интересной находкой были довольно крупные морские ежи лилового цвета с иглами длиной около шести дюймов (примерно пятнадцать сантиметров), подобными карандашным грифелям. Лейтенант Демидов тем временем подстрелил нескольких фрегатов и бакланов.

Как только катер по выстрелу из пушки вернулся на шлюп, Фаддей Фаддеевич сразу же потащил Андрея Петровича в каюту подальше от ненужных в данный момент посторонних ушей.

— Ну и как остров, похож на открытый тобой атолл? — нетерпеливо спросил он.

— Не очень. Твой хоть и побольше, но мой покрыт высокими великолепными пальмами, а не какими-то низкорослыми уродцами.

— Давно известно, что каждый кулик…

— А ты тогда и не спрашивай! — перебил его обидевшийся Андрей Петрович.

— А с чего это ты взял, что это «мой» остров?

— ???

— Видишь ли, Андрюша, — стал пояснять Фаддей Фаддеевич, разворачивая на столе принесенную с собой карту, — вот остров Принца Генриха, открытый капитаном Валлисом, а вот еще остров Кумберленда, открытый им же. Координаты же обнаруженного нами острова не совпадают ни с одним из них.

— Так в чем же тогда дело, Фаддей? — не понял друга Андрей Петрович.

— Да в том, что Валлис упоминает еще об одном острове, но в дурную погоду, очевидно, он неправильно определил его координаты и принял его за уже открытый им остров Принца Генриха, которые действительно похожи друг на друга. Так что, по моему мнению, мы не можем претендовать на права его первооткрывателей.

— Уж очень ты щепетилен, Фаддей, ей-богу!

— А как иначе? Если я вдруг ошибусь, то наши заморские «друзья» поднимут такой вой, что хоть уши затыкай, а заодно непременно поставят под сомнение и все наши другие открытия.

— Это они могут, — согласился Андрей Петрович.

— Вот именно! А так, я напишу в своем отчете об этом острове с его точными координатами, и пусть теперь с этими делами разбираются географы, которые, собственно говоря, как раз для этого и предназначены.

— И волки сыты и овцы целы, — добродушно рассмеялся Андрей Петрович. — Только, по-моему, Фаддей, с этим делом без бутылки мадеры не разберешься.

— Ты, как всегда, прав, Андрюша, — улыбнулся капитан, — но только попозже, когда отойдем от острова.

* * *

Фаддей Фаддеевич, явно довольный и разговором, и предложением друга, не спеша складывал карту и вдруг воскликнул, показывая на окно, выходящее в сторону кормы:

— Смотри, смотри, что вытворяют, оголтелые!

Птицы-фрегаты бесстрашно бросались с высоты перпендикулярно в воду и хватали в струе за кормой шлюпа отходы, выброшенные из камбуза.

— Ведь довольно крупные птицы, и как только не разбиваются о воду, бедолаги? — удивлялся капитан.

— Ничего удивительного в этом нет, — авторитетно изрек Андрей Петрович. — Все дело в том, что у фрегатов в отличие от других морских птиц, грудная кость и вилка составляют одно целое, отчего они и могут так смело с высоты бросаться грудью в воду.

— А ты, Андрюша, честно зарабатываешь свой хлеб! Настоящий натуралист! Григорий Иванович был бы доволен своим учеником.

— Спасибо на добром слове, Фаддей! Каждый зарабатывает, как ты говоришь, свой хлеб тем, что может делать лучше всего остального. Вот ты, к примеру, успешно водишь шлюп. Я тоже могу, но хуже тебя. Поэтому я и занимаюсь ученой работой, которую ты делал бы хуже меня. А вместе мы очень даже неплохо делаем общее дело, предписанное нам государем императором. Разделение труда, дорогой мой.

— И тебе спасибо, Андрюша, за прочитанную мне лекцию о пользе разделения труда! — рассмеялся тот, покидая каюту. — В соответствии с твоей теорией ты сейчас можешь заниматься чем хочешь, как и положено человеку свободной профессии, а вот мне, хочешь не хочешь, а надо принимать решение о маршруте нашего дальнейшего плавания. И сие от меня не зависит. Этим-то я и зарабатываю свой хлеб насущный…

— Успеха тебе, и не забудь вечерком заглянуть ко мне в каюту.

— Непременно! Вот этого я как раз никак и не забуду.

* * *

Однако уже через пару часов Беллинсгаузен опять появился с картой в каюте Андрея Петровича.

— Надо бы посоветоваться с тобой, — озабоченно сказал он, — ведь больше, как сам понимаешь, не с кем.

Андрей Петрович убрал бумаги, с которыми работал, освобождая стол, и Фаддей Фаддеевич снова развернул на нем уже знакомую карту. Но, не начиная разговора, стал пристально вглядываться в нее.

— Смотри, Андрюша, какая получается петрушка, — наконец начал излагать свои мысли сомневающийся Фаддей Фаддеевич. — Вот здесь, севернее пятнадцатой широты южной, находится Сердитое море[34], а южнее, между восемнадцатой и девятнадцатой широтами — Опасный архипелаг[35]. И хотя к острову Таити, воспетому Куком, и другим островам этого района Тихого океана проходило много судов разных стран, но пространство между ними примерно по шестнадцатой параллели так до сих пор и осталось не обследованным. И, как мне кажется, капитаны, суеверные как и все моряки, от греха подальше просто-напросто обходили его стороной, пугаясь устрашающих названий, данных голландским и французским мореплавателями.

— Вполне возможно, Фаддей, — подтвердил Андрей Петрович, внимательно рассматривая карту. — Во всяком случае, атолл Екатерины я открыл вот здесь, — и он поставил карандашную точку у западной оконечности Опасного архипелага.

— Что же ты не покрутился вокруг? — искренне удивился Фаддей Фаддеевич. — Ведь там можно было найти еще и другие неизвестные острова!

— Во-первых, — улыбнулся тот, — у меня не было такой прекрасной карты, как у тебя, а, во-вторых, мне было как-то не до этого. Я должен был как можно быстрее достичь Южного острова Новой Зеландии и желательно остаться при этом незамеченным. Ведь и остров-то я открыл совершенно случайно только потому, что сознательно шел несколько восточнее от проторенного пути, не желая встретить кого-либо по пути.

— Так каково же твое мнение по поводу моего плана, мореход?

— Ты совершенно прав, Фаддей. Надо сейчас идти на север, несколько отклоняясь к востоку, а затем, достигнув шестнадцатой параллели, идти вдоль нее на запад, собирая в лукошко грибы. Всего-то и дел, мореплаватель…

— Все у тебя, как всегда, просто, грибник! — улыбнулся капитан, довольный поддержкой друга. — Ты утвердил меня в правильности моего выбора, за что тебе огромное спасибо. Нам действительно некогда плутать по океанским просторам, отыскивая иголку в стоге сена. Ведь впереди у нас главная цель — летняя Антарктика. И ты прав — пришло время собирать грибы в лукошко Отечества.

* * *

Прогнозы и расчеты друзей оказались удивительно удачными. Шестнадцатая параллель прямо-таки кишела островами, как, по образному выражению Андрея Петровича, роща в грибной сезон. Не успевали подойти к одному острову, как с салинга был виден другой, а то и третий.

— Ты истинный провидец, Андрюша, настоящий вещун! — никак не мог успокоиться от столь долгожданной удачи Фаддей Фаддеевич.

— Да мы же ведь вместе с тобой определяли маршрут поисков, Фаддей, забыл, что ли?

— Э нет, не путай Божий дар с яичницей! Ты предрекал мне большие открытия еще на рейде Копенгагена, в самом начале нашего плавания. И если ты забыл об этом, то я прекрасно помню и буду помнить до конца дней своих. Такие вещи, Андрюша, не забываются!

Это были многочисленные низменные коралловые острова с лагунами внутри них, атоллы, окруженные опасными для мореплавания подводными рифами. В этом коралловом архипелаге острова со стороны моря выглядели так: у воды в основном кораллы красного цвета, несколько выше более бледные, а потом куски кораллов и пустые раковины, превращенные солнечным зноем в известь, совершенно белые. Далее зеленеющая трава, кустарники и необыкновенно живописные деревья тропического климата.

Более десятку открытых русскими мореплавателями островов давали имена, как правило, героев Отечественной войны 1812 года, еще свежей в памяти народа: князя Волконского, фельдмаршала князя Барклая-де-Толли, генерала Ермолова, фельдмаршала князя Кутузова, генерала Раевского и ряда других военных и государственных деятелей.

Большинство из них были необитаемыми, но на тех, где росли высокие кокосовые пальмы, селились и туземцы. Это подтверждало мнение мореплавателей, ранее посещавших подобные острова, о большом значении этих экзотических деревьев в жизни их аборигенов.

Однако встречи с местными жителями складывались по-разному, и далеко не всегда так, как хотелось бы.

* * *

Подойдя к одному из островов, Беллинсгаузен на ялике, взяв с собой Андрея Петровича, художника Михайлова и лейтенанта Демидова, направился к его берегу. Все офицеры и гребцы были вооружены на случай неприязненных поступков островитян.

Когда подошли к берегу, на который накатывались волны океанского прибоя, поднимая тучи брызг и затрудняя выход на него не без опасения повредить гребные суда о подводные коралловые рифы, то к этому месту сбежалось до 60 мужчин с набедренными повязками, число которых непрерывно увеличивалось. Все были вооружены длинными копьями, как и женщины, стоявшие поодаль у леса, от пупка до колен обернутые тонкой рогожей.

Как только шлюпка приблизилась, чтобы пристать к берегу, туземцы с ужасным криком и угрозами замахали копьями, препятствуя этому. Капитан стремился склонить их к миру, бросая на берег подарки. Те охотно брали брошенные им вещи, но допустить их к берегу не соглашались.

— Вот наглецы! И что прикажете с ними делать?! — возмутился Фаддей Фаддеевич, теряя терпение.

— Да я сейчас бабахну из ружья поверх их голов, и все дела! — успокоил его Андрей Петрович.

При выстреле все испугались: женщины и некоторые из молодых людей отступили подальше в лес, а прочие присели. Видя же, что никакого вреда им не причинено, они приободрились, но после при каждом выстреле приседали и плескали на себя воду, а потом дразнили моряков и смеялись над ними, что те, мол, никакого вреда сделать им не могут.

— Сразу видно, что о смертоносном действии огнестрельного оружия им не ведомо, — усмехнулся Фаддей Фаддеевич. Да и откуда, собственно говоря, о нем им знать, ежели их остров до нас не посещал еще ни один европеец.

— А видя огонь, исходящий из ружей, заключили, что мы хотим обжечь их, а потому и мочат свои тела водой, которую черпают руками из моря, — предположил Андрей Петрович.

— Да что мы чикаемся с ними, Фаддей Фаддеевич! — возмутился горячий по молодости лет лейтенант Демидов. — Давайте положим на месте одного-другого туземца, и все сразу же станет на свои места!

— По-моему, Дмитрий Николаевич, нет смысла употреблять действие пороха во вред островитянам. Пусть этим, со временем, познакомят их другие европейцы, — заключил капитан и посмотрел на Андрея Петровича, ожидая его поддержки.

Но тот только неопределенно пожал плечами: «Решай, мол, сам, Фаддей, по своему усмотрению».

Когда же подошел «Мирный», то по сигналу Беллинсгаузена, переданному по флажному семафору, тот выпустил из пушки ядро в лес выше островитян. Те, перепугавшись страшного грохота, присели, поливая тело водой, а женщины и молодые мужчины убежали в лес и с разных сторон подожгли его, произведя длинную непрерывную линию ужасного огня, прикрывая им свое отступление в глубь острова.

Делать здесь было больше нечего, и ялик направился к шлюпу. Когда же он несколько удалился от берега, то на взморье выбежали женщины и, приподняв одежды, показывали морякам задние части своего тела, хлопая по ним руками, другие же плясали, чем, вероятно, хотели дать понять, что они знают слабость их сил и празднуют свою победу.

— Вот я и всыплю дроби в их мерзкие задницы! — в сердцах воскликнул Андрей Петрович, вскакивая и поднимая ствол ружья.

— Не смейте этого делать! — неожиданно вскричал Фаддей Фаддеевич.

Андрей Петрович так и застыл с поднятым ружьем. «Фаддей капитан, и я, конечно, не могу просто вот так взять и наплевать на его приказ при подчиненных, — пронеслось в его голове, — но и дать ему плевать в мою душу я тоже не могу позволить. Что же делать?!» И тут боковым зрением он увидел двух бакланов, летящих справа вдоль берега, вспугнутых, видимо, бушующим там лесным пожаром. Он повел стволом, выбирая упреждение.

— Далековато, Андрей Петрович! — буквально простонал лейтенант Демидов, разгадав его намерение.

Грянул выстрел, — и, о чудо! Летевший чуть ближе к ним баклан распустил безвольно болтавшееся правое крыло, и, судорожно взмахивая одним левым, стал со снижением заворачивать в сторону берега, но, не долетев до него, плюхнулся в воду.

— Ура!!! — восторженно закричал, вскакивая с банки, лейтенант, рискуя перевернуть ялик. Ведь он, как никто другой, знал истинную цену столь удачному выстрелу.

— Ура! — подхватили матросы, сидящие на веслах.

Женщины присели, не понимая, как это с такого большого расстояния пришельцы своим «бум!» смогли поразить летящую птицу. Ведь они же даже с близкого расстояния не могли нанести какого-либо вреда их воинам?

— Спасибо, Андрей Петрович! — растроганно пожимал руку ученого лейтенант Демидов. — Спасли от позора честь россиян!

— А знаете, Дмитрий Николаевич, вот именно так мы и назовем открытый нами архипелаг! — вдруг воскликнул капитан, озаренный внезапно пришедшей на ум мысли. — Каково звучит — «Острова Россиян»! Теперь это название будет красоваться на всех картах мира!

— Замечательно звучит, Фаддей Фаддеевич! — просиял лейтенант, уже готовый простить капитана за его окрик к глубокоуважаемому им Андрею Петровичу.

Когда же Фаддей Фаддеевич глянул на друга, тот молча отвел глаза в сторону. «Предстоит тяжелый разговор…» — понял он, и у него засосало под ложечкой.

Поднявшемуся на шлюп капитану старший офицер, внимательно наблюдавший за всем, что происходило у берега острова, доложил, что, когда ялик ушел далеко от берега, там появилась лодка из двух корпусов, соединенных между собой, с островитянами, которые, похоже, что-то искали в воде, а затем довольно быстро вернулись обратно.

— Сейчас они находятся в большом недоумении, не обнаружив следов ожогов на теле баклана, которого подстрелил с большого расстояния Андрей Петрович и которого они то ли искали, то ли ловили у берега. И еще долго будут ломать головы над тем, чем же это бледнолицые пришельцы смогли поразить птицу на столь большом расстоянии, — усмехнулся Фаддей Фаддеевич и стал рассказывать ему и подошедшим офицерам о событиях, произошедших у берега, с грустью наблюдая, как его друг сразу же, не задерживаясь на палубе, ушел в свою каюту.

* * *

— Разреши, Андрюша, нарушить твое одиночество? — промолвил Фаддей Фаддеевич, входя в каюту.

— Что же это такое вдруг с тобой приключилось? — подозрительно спросил тот, аккуратно откладывая в сторону гусиное перо и протирая его специально предназначенной для этого тряпочкой от остатков чернил на его косо срезанном конце. — Раньше ты просто вваливался в каюту, пренебрегая какими-либо знаками уважения к ее хозяину. Никак совесть проснулась в исполнительном чиновнике?

— Причем тут чиновник?! — обиделся Фаддей Фаддеевич. — Ты же не хуже меня знаешь содержание инструкций как морского министра, так и государя императора по обращению с местным населением открываемых нами земель.

— Знаю, конечно. Но любая инструкция — не догма, а руководство к действию. Общий подход, так сказать, пожелание и не более того. Ты же прекрасно понимаешь, что окончательное решение принимается на месте в зависимости от сложившейся обстановки. И уже сам, кстати, дважды действовал вопреки рекомендациям, меняя курс вначале на Порт-Жаксон в Новой Голландии вместо Аукландских островов, а затем на пролив Кука вместо обхода Новой Зеландии с севера, — глянул он на потупившегося друга и жестко продолжил:

— Конечно, надо стараться мирным путем разрешать возникающие с туземцами конфликты. И тут нет вопросов. Но когда дело доходит до прямых оскорблений представителей народа, который мы здесь представляем, когда им откровенно плюют в душу, то необходимо любыми мерами пресекать их проявление, вплоть до крайних. Это же аксиома. И любой руководитель, не принимающий этих мер, является или слюнтяем, или тупоголовым исполнителем, но в любом случае не достоин уважения, — жестко обосновывал Андрей Петрович свою позицию.

Фаддей Фаддеевич молча слушал друга, опустив голову и не глядя ему в глаза. Он понимал, что тот прав, обвиняя его не только в бездействии, но и в пресечении каких-либо попыток его подчиненных наказать обнаглевших туземцев. Однако не знал, как ему выйти из создавшегося щекотливого положения, в которое попал по своей же вине. Оставалось надеяться только на светлый ум друга и его опытность в этих делах.

— Вскоре нам снова предстоит идти в высокие южные широты, требующие самоотдачи от каждого члена команды, — продолжал Андрей Петрович. — Но они остались без авторитетного командира, которым ты был для них до сих пор. Конечно, и матросы, и офицеры будут беспрекословно выполнять твои приказы, как это сделал и я на ялике, но духа товарищества, объединяющего людей, делающих одно общее дело, уже не будет. И это, к сожалению, станет большим препятствием в успешном выполнении нашей миссии.

— Давай, добивай, бей лежачего!.. — потухшим голосом произнес Фаддей Фаддеевич. — Но что же все-таки делать, Андрюша?!

Андрей Петрович с сожалением смотрел на друга, которого всегда, за редкими исключениями, привык видеть уверенным в себе, знающим, что и как надо делать. Он понимал, что надо выручать Фаддея, попавшего в дурацкое положение по свой собственной глупости, но в ушах все еще звучал его грубый окрик, унижающий его человеческое достоинство в присутствии людей, уважающих его, Андрея Петровича, и как человека, и как авторитетного ученого.

— Честно говоря, не знаю, Фаддей. Знаю только одно — сейчас и в кают-компании, и в кубрике горячо обсуждают инцидент, возникший у берега острова, и, как мне кажется, большинство осуждают твое бездействие. Это факт, от которого не уйти. Ты, таким образом, потерял свою роль морального лидера.

Фаддей Фаддеевич встал и подошел к окну, словно ища в нем ответа на свой вопрос, так и оставшийся без ответа.

— Я вижу только одну возможность восстановить твой непререкаемый авторитет, — в раздумье произнес Андрей Петрович, глядя невидящим взглядом в пространство перед собой.

— Какую? — резко повернулся к нему капитан.

— Признать свою ошибку. Но для этого требуется мужество. Я знаю, что это очень трудно для тебя, почти невозможно. Но это необходимо сделать. И не перед всей командой, что совершенно ни к чему, а перед офицерами в кают-компании. Этого будет вполне достаточно, так как матросский «телеграф» моментально разнесет эту сногсшибательную весть по шлюпу.

Андрей Петрович почти физически чувствовал, как Фаддей Фаддеевич мучительно взвешивал и предложенный вариант, и свои внутренние возможности по его выполнению.

— И публично извиниться перед тобой, — наконец добавил он сдавленным голосом, — ибо сейчас ты стал их моральным лидером.

И с набежавшими на глаза слезами быстро вышел из каюты.

* * *

Перед ужином после прихода старшего офицера в кают-компанию, когда всем опоздавшим по неписаным флотским законам категорически возбранялся вход в нее, и все уже по-хозяйски расселись по своим местам, неожиданно открылась входная дверь. Капитан-лейтенант недовольно обернулся и прямо-таки обомлел, увидев входящего капитана.

— Господа офицеры! — подал он команду, по которой все вскочили, приняв положение «смирно».

«К чему бы это? — тревожно соображал старший офицер. — Да к тому же еще и один, без Андрея Петровича, как было всегда».

Капитан 2-го ранга обвел долгим взглядом присутствующих, как бы оценивая по выражению глаз, устремленных на него, их настроение.

— Господа офицеры! — теперь подал команду уже он, разрешающую всем садиться. — Иван Иванович, вы не будете возражать, если я займу ваше место во главе стола?

В кают-компании чувствовалось всеобщее напряжение. Все так же, как и старший офицер, ломали головы над причиной визита капитана, которые всегда были связаны только с особыми обстоятельствами.

— Я, господа, пришел сюда, чтобы выслушать ваше мнение по поводу инцидента, произошедшего сегодня у острова, — как бы призывая к откровенности, произнес тот.

Старший офицер сразу же плотно прикрыл дверь, ведущую в буфет — нечего, мол, вестовым кают-компании слышать столь непростой разговор господ офицеров.

Воцарилась мертвая тишина. Томительная пауза явно затягивалась, но никто не решался проявлять инициативу. Уж больно серьезным был вопрос, поставленный капитаном прямо вот так, в лоб. А ведь он, этот самый вопрос, и это понимали все, касался как раз именно его, капитана. И когда встал лейтенант Торсон, все облегченно вздохнули.

— Разрешите мне, Фаддей Фаддеевич, высказать не только свое мнение, но и мнение большинства офицеров?

— Прошу вас, Константин Петрович.

— Сегодня мы («тактично выгораживает своего капитана, не говоря «вы», — отметил Фаддей Фаддеевич) дали повод туземцам усомниться в нашей силе. Это еще полбеды. Но дикая выходка туземок показала, что островитяне откровенно презирают нас, русских моряков, и открыто надсмехаются над нами, а в нашем лице и над всеми россиянами. Поэтому попытка глубоко уважаемого нами Андрея Петровича поставить их на свое место была не только оправданной, но, с нашей точки зрения, и крайне необходимой.

Все напряженно следили за реакцией капитана на столь нелицеприятные для него доводы их представителя.

— Не смущайтесь, господа! Я уже успел вдоволь наслушаться о своей ошибке от уважаемого Андрея Петровича, и, как вы догадываетесь, высказанные в гораздо менее деликатной форме, — откровенно рассмеялся Фаддей Фаддеевич. — Не помогли мне и ссылки на рекомендации морского министра и самого государя императора!

И как будто разом рухнула незримая стена, разделявшая их. Офицеры улыбались, радуясь восстановлению духовного единства между ними и их капитаном, которого уважали и любили и приказы которого выполняли не за страх, а за совесть. Это же чувство облегчения испытывал и счастливый Фаддей Фаддеевич, благодаря за эти незабываемые минуты своего верного друга.

— Разрешите, Фаддей Фаддеевич, добавить еще несколько слов, но теперь уже лично от себя? — попросил Торсон.

— Продолжайте, Константин Петрович, — разрешил Фаддей Фаддеевич, заинтересованный тем, что же еще может сказать лейтенант, когда вроде бы и так все сказано.

— В среде русских флотских офицеров после выхода России в Мировой океан прочно укоренилось мнение, что английские моряки жестоко обращаются с аборигенами открытых ими земель. Однако после случившегося инцидента я готов пересмотреть свое отношение к этому мнению. На самом деле русские мореплаватели, и мы в том числе, по причинам, всем нам понятным, общались с местными жителями, уже знакомыми с огнестрельным оружием европейцев и знавшими, что хамить с ними не то, что не безопасно, а смертельно опасно. Они уже успели благодаря в том числе и тем же англичанам познать на своей шкуре силу мести белых пришельцев за своих оскорбленных, убитых, а то и съеденных ими товарищей. Вспомним, господа, хотя бы трагическую участь, постигшую великого капитана Кука на Гавайских островах.

Именно поэтому мы и оказались морально не готовыми к должному пресечению их попыток навязать нам свою волю путем оскорбительных действий, да еще в самой непристойной и отвратительной форме.

«Опять пытаешься, умница, оправдать мою неготовность к активному отпору дерзости туземцев. Спасибо тебе, лейтенант, за товарищескую поддержку. Тем-то ты и схож с обиженным мною другом».

— Интересные мысли, Константин Петрович, — задумчиво произнес капитан, постукивая пальцами по столешнице, — и стоят того, чтобы обратить на них наше внимание.

А затем повернулся к старшему офицеру, мгновенно вставшему со своего места.

— Распорядитесь, Иван Иванович, пригласить сюда Андрея Петровича — надо извиниться перед ним за свой грубый и бестактный окрик, когда он хотел восстановить справедливость.

И по приказу старшего офицера вестовой стремглав метнулся из кают-компании. Офицеры же многозначительно и благодарно переглянулись, в полной мере оценив благородный поступок своего капитана.

«Да, сто раз был прав Андрюша!» — с благодарностью подумал о друге Фаддей Фаддеевич, убедившись, что наступил долгожданный перелом в настроении офицеров.

Дух товарищества, царивший на шлюпе до инцидента, был полностью восстановлен.

* * *

Все были обрадованы, когда через две недели после открытия первого атолла Островов Россиян увидели перед собой небольшой остров, который был выше прочих коралловых островов. Очевидно, это была вершина подводного горного хребта, несколько вышедшей из моря, так как состояла из слоистого камня, покрытого кораллами.

— Ну что, Андрей Петрович, похоже, выходим из архипелага. Это, наверное, последний из его островов, — с видимым облегчением произнес капитан.

— А что это вы так радуетесь, Фаддей Фаддеевич? — с наигранным удивлением спросил тот, прекрасно понимая причины воодушевления капитана. — Ведь вы же, как мне казалось, так стремились открывать все новые и новые острова и земли?

Вахтенный лейтенант Игнатьев при этих словах Андрея Петровича тактично улыбнулся одними глазами.

— Устал, — честно признался Фаддей Фаддеевич, как бы не замечая подтрунивая со стороны друга. — Трудно все-таки плавать среди островов архипелага, окруженных подводными коралловыми рифами. Сколько раз приходилось в самый последний момент сворачивать с курса, обходя их, и успев только предупредить Лазарева об опасности. А по ночам приводить шлюпы к ветру, чтобы короткими галсами под малыми парусами удерживать их на одном месте. Одним словом, намаялись все: и я, и Иван Иванович, и вахтенные офицеры. Достаточно. И так открыли более дюжины островов, хоть и небольших.

— А вам хотелось бы обязательно больших, ну, хотя бы таких, как Таити или, скажем, Нукагива?

— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил рассмеявшийся капитан.

Рассмеялись и Андрей Петрович с лейтенантом Игнатьевым.

— И назовем этот остров именем вице-адмирала Грейга, под начальством которого служил на благодатном Черном море, — с ностальгическими нотками в голосе задумчиво произнес Фаддей Фаддеевич.

«Прав, Фаддей, что устал, — заключил Андрей Петрович, глядя на осунувшегося друга. — А впереди ведь еще столько же миль пути, сколько и пройдено, включая плавание и в неприветливых высоких южных широтах», — и он уже без всяких скидок на какую-либо игривость, как о панацее, подумал о спасительной мадере.

Друзья уютно расположились в адмиральской каюте за столом, накрытым вестовыми по малой программе со всеми полагающимися атрибутами. Мадера постепенно снимала накопившуюся усталость и остатки напряжения в их отношениях. Щедрое тропическое солнце освещало каюту, а в окне, выходящем на корму, был виден «Мирный», идущий за флагманом под всеми парусами, чуть накренившись на правый борт.

— Из всех островов, лежащих к западу от Островов Россиян, предпочтение для кратковременной остановки отдаю Таити. И в первую очередь потому, что астрономы, входившие в состав экспедиции капитана Кука, с большой точностью определили долготу мыса Венеры этого острова, что дает возможность поверить наши хронометры для точного определения долгот коралловых островов, открытых нами.

— Это очень важно, — подтвердил Андрей Петрович. — Астроном Симонов уже обращался ко мне по этому поводу.

— Кроме того, надо пополнить запас свежей воды и фруктов, — и Фаддей Фаддеевич кивнул на шоколад, которым они закусывали любимую ими мадеру уже без свежих фруктов, которые, к сожалению, закончились. — Ведь ты, если мне не изменяет память, делал то же самое именно на Таити во время своей одиссеи в Новую Зеландию?

— Именно там. На Таити очень приветливые островитяне не в пример дикарям, с которыми мы встретились на Островах Россиян.

— Ну не все же из них такие уж и дикари! Ты же помнишь, к примеру, островитянина, который преподнес нам небольшие жемчужины уже после случившегося инцидента, — при упоминании о котором капитан сморщился, как от зубной боли.

Андрей Петрович, конечно, помнил. Два островитянина на лодке подошли к шлюпу, подошедшему к одному из островов, и по первому же приглашению взошли на него, но вели себя несколько робко. Когда же капитан повесил им на шеи серебряные памятные медали и дал каждому пояс из выбойки, нож и другие вещи, они ободрились и стали так свободны в обращении, как будто были давно знакомы с моряками. Один из них вынул из-за пояса небольшой сверток, перевязанный волокнами кокосового ореха, которые содрал зубами, и передал капитану несколько мелких жемчужин. Затем, указывая рукой на берег, повторял: «Нюй! Нюй!» — то есть много, много! Как выяснилось, они не жили на этом необитаемом острове, а периодически приплывали сюда по хозяйственным нуждам.

Фаддей Фаддеевич блаженно улыбался, предаваясь приятным воспоминаниям, и с любовью, особых слов для выражения которой и не требовалось, смотрел на задумавшегося друга. «Какое счастье, что он рядом со мной! Это же просто дар провидения!»

* * *

Андрей Петрович стал раскладывать на столе бумаги со своими записями, но затем передумал и позвонил в колокольчик.

— Ну, ассистент, похвались своими успехами, а то все как-то недосуг, — обратился он к Матвею, как тень, появившемуся в дверях.

— Все готово, Андрей Петрович! — с готовностью доложил вестовой, а затем, несколько стушевавшись, добавил: — Почти…

— Что значит «почти»? — насторожился ученый.

— Дело в том, что вы, Андрей Петрович, наказывали мне подготовить таблички под всеми экспонатами с указанием названий животных, — тот утвердительно кивнул. — Но вся беда в том, что и в Британской энциклопедии, и в других книгах из вашей библиотеки названия животных и их видов указаны, как правило, на латинском языке. Поэтому я расставил таблички, написанные как на русском языке, когда знал эти названия, так и на латинском, как написано в книгах.

— Молодец, Матвей, это дело поправимое, — облегченно улыбнулся Андрей Петрович, — только больше так не пугай меня.

— Как можно, Андрей Петрович?! — испуганно воскликнул вестовой.

— Да ладно, это я так, для профилактики… А теперь пойдем, посмотрим экспозиции.

— Давайте, Андрей Петрович, — с готовностью ответил Матвей, смахнув со лба пот, нежданно выступивший от переживаний, — я сначала сбегаю туда с Макаром, пока их высокоблагородие господин капитан на мостике, и мы подготовим освещение, а уж потом я прибегу за вами?

— Добро! Только запомни, Матвей, что ассистент ученого должен при надобности пользоваться носовым платком, а не рукавом рубахи.

— Есть пользоваться носовым платком! — вытянулся в струнку вестовой, густо краснея.

— Возьми пока один из моих, за неимением другого.

— Как можно, Андрей Петрович?! — опешил Матвей. — Ведь они же у вас батистовые!

— Бери, бери, не смущайся! Я же презентую его ни кому-нибудь, а своему помощнику! Понимать надо!

Прибежал запыхавшийся Матвей. «Видно, не только готовили освещение, но по-быстрому и прибирались», — прикинул прозорливый Андрей Петрович, вспомнив свои неоднократные наставления вестовым: — «Товар надо показывать лицом!»

И, прикинув что-то в уме, сразу же послал его на мостик, приказав передать капитану его просьбу спуститься в адмиральскую каюту, если тот, конечно, сможет. «Надо будет заодно показать обновленную экспозицию и Фаддею — пусть тоже порадуется вместе со мной».

* * *

Переступив комингс помещения с табличкой над дверью «Антарктическая фауна», Андрей Петрович с Фаддеем Фаддеевичем замерли. Вроде бы та же центральная композиция с морскими слонами и прилегшей рядом с ними пятнистой нерпой, императорскими и королевскими пингвинами, стоящими как часовые на фоне заснеженного острова, и реющим над ними белым альбатросом. Но что-то неуловимое делало ее еще более привлекательной и эффектной. Да и появившиеся таблички с названиями животных делали ее более доступной для понимания.

И тут наступило прозрение. Слева, чего не было ранее, на уступах полузаснеженной скалы разместились чучела малых буревестников разных цветов и оттенков, поморников, дымчатого и серого альбатросов, крачек… Вот только таблички под ними были в большинстве своем написаны по-латыни, а некоторые были вообще без надписей, лишь с тремя жирными точками.

Фаддей Фаддеевич вопросительно посмотрел на Андрея Петровича.

— Нет пока названий некоторых видов животных не только на русском языке, но и на латинском, — пояснил тот. — Попробуем разобраться с ними уже в Петербурге.

— Вот куда забрались, Андрей Петрович! — торжествовал капитан. — Науке даже не известны некоторые животные, там обитающие! Спасибо вам за большое дело! Ведь это же материальные доказательства нашего приоритета в открытии южных земель! И от этих доказательств уже просто так никак не отмахнешься даже при всем желании сделать это!

И Фаддей Фаддеевич в порыве благодарности крепко обнял друга, не обращая внимания на стоявших в сторонке вестовых с повлажневшими от нахлынувших чувств глазами.

— Это не только моя заслуга, — напомнил Андрей Петрович.

Капитан повернулся к вестовым, сразу же принявшими стойку «смирно».

— Хотел я отложить ваше поощрение до возвращения в Кронштадт, ограничившись лишь производством вас в младшие унтер-офицеры, но ваш научный руководитель подталкивает меня сделать это сейчас, — и неторопливо стал доставать из кармашка мундира монеты.

«Ох, и хитер Фаддей! — улыбнулся про себя Андрей Петрович. — Ведь вижу, что уже заранее решил поощрить их именно сейчас, но сделал вид, что вынужден сделать это лишь под моим нажимом, а заодно показать своим подчиненным, что его карманы как будто всегда набиты золотыми монетами. Вот шельма!»

Подозвав Матвея, протянул ему два золотых голландских червонца. Тот же, увидев их, инстинктивно сделал полушаг назад.

— Что вы, ваше высокоблагородие! — испуганно промолвил он. — Это же целое состояние!..

— Дают — бери, бьют — беги. Неужто не знаешь народную мудрость?! — улыбнулся капитан. — Один возьми себе — заслужил, стало быть. А второй подели по справедливости между своими подельщиками. Это действительно немалые деньги, так не пропейте же их по кабакам с портовыми девками, а употребите на что-либо потребное, соответствующее вашему труду и талантам. Родители небось есть? — глянул он на обалдевших вестовых.

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Вот и поделитесь с ними. Пусть порадуются за своих, взращенных ими, сынов, за их таланты на зависть односельчанам, — задорно рассмеялся он. — То-то в ваших деревнях будет переполох!

Дружно рассмеялись и вестовые, живо представив картины пересудов в их родных селениях по этому поводу.

* * *

— Новая композиция «Тропическая фауна», конечно, очень красочно оформлена: лианы, экзотические растения на фоне гористого острова. Чего только стоят одни разноцветные кораллы на переднем плане, которых твои мастеровые наломали от души! — делился впечатлениями Фаддей Фаддеевич при переходе в каюту. — Но маловато фактуры — это сразу же бросается в глаза. Попугайчики размером с воробья, разные пташки… Спасают только чучела фрегатов, фаэтонов, бакланов и прочих морских птиц.

— А что, собственно говоря, ты ожидал увидеть на коралловых островах? Чудищ, подобных по размерам морским слонам, или же чего-то в этом роде?! — удивился Андрей Петрович. — Упор в композиции будет сделан на остров Таити, где я в свое время видел очень даже неплохие экземпляры представителей местной фауны. Правда, мне тогда было как-то не до этого. Даже фон, если ты обратил внимание, подобран именно под этот легендарный остров, а не под экзотические атоллы. Кроме того, добавим представителей фауны Новой Голландии и Новой Зеландии, которых у нас накопилось довольно много, выделив их в подраздел субтропиков. Нужно только время, которого до прихода в Кронштадт будет предостаточно. Не все сразу, Фаддей, не все сразу.

— А ты, Андрюша, упомянув Кронштадт, и в самом деле вроде бы подумываешь о дырочке для ордена, о котором как-то всуе упомянул я? — ехидненько поинтересовался тот.

— А как же, Фаддей! Только и делаю, что определяю на мундире место для этой самой дырочки. Вот хотел как-то и с тобой посоветоваться по этому поводу. А то вдруг не там, где надо, проколю. То-то будет позору!

— Ну не обижайся, Андрюша! — с раскаянием в голосе взмолился Фаддей Фаддеевич, чувствуя, что явно переборщил с подковыркой. — Ну, признаюсь — черт меня попутал. Ведь хотел-то по-дружески, без задней мысли. Ну, плюнь мне в рожу, наконец! Знаю — заслужил этого. Только прости меня, бестолкового, ради бога! И без того на душе тошно…

— Надо же, и о Боге, и о душе вспомнил, — усмехнулся Андрей Петрович. — И это я слышу от человека, готового ради красного словца и друга унизить, и на дружбу наплевать. Уйди с глаз моих, видеть тебя не хочу!

— Ты же прекрасно знаешь, что никуда я не уйду с камнем в груди. Да и тебе по моей глупости не легче. А у нас же с тобой впереди еще столько дел!

— Он еще, оказывается, и о деле помнит?! — улыбнулся Андрей Петрович, отходя от обиды. — Прямо-таки Юлий Цезарь! И экспозицию обсудит, и походя друга оскорбит. Так, на всякий случай… — и оценивающе посмотрел в умоляющие глаза друга. — Успокойся, бестолковый, по твоему же собственному выражению. Будет тебе экспозиция, достойная показу и государю императору. Только не перекладывай свои проблемы с больной головы на здоровую. У меня и своих вполне достаточно.

— Дай-то бог, Андрюша, дай-то бог, — возликовал в душе Фаддей Фаддеевич, почувствовав, что кризис в их отношениях миновал. — Только я не о том. Просто очень хотелось бы увидеть две примерно равные по содержанию композиции.

— Чего проще, Фаддей! Давай еще с полгодика покрутимся в тропиках, и все дела…

— Ох и язва же ты, Андрюша, ох и язва! Ведь прекрасно же знаешь, что такого времени у нас просто нет. И не будет.

— Я просто к тому, что из ничего чего-нибудь не бывает. А хотеть никто никому не запрещает.

— Не обижайся, Андрюша, прошу тебя. Я же переживаю за наше общее с тобой дело.

— Мое дело — показать фауну и отдельные элементы флоры тех районов, где была наша экспедиция, и ничего более.

— Ты, как всегда, прав, Андрюша, — примирительно сказал Фаддей Фаддеевич, обнимая друга. А затем, как бы невзначай, обронил: — Ты как-то сказал мне, что открытый тобой остров находится где-то западнее Опасного архипелага?

— Да, это так.

— А ты, случаем, не помнишь его координаты?

Андрей Петрович с недоумением глянул не Фаддея Фаддеевича как на человека, у которого явно не в порядке с головой.

— Да я назову их, если разбудишь меня хоть среди ночи… Но в чем дело, Фаддей?

— Да так… — неопределенно обронил капитан, позвонив в колокольчик.

— Передай Макару, чтобы принес сюда карту, лежащую на столе в моей каюте, — приказал он Матвею. — Да пусть захватит и штурманские инструменты, — крикнул вдогонку заспешившему выполнять приказание вестовому.

Когда Макар аккуратно расстелил карту на столе, Фаддей Фаддеевич привычными, отработанными движениями определил названные Андреем Петровичем координаты и поставил карандашом жирную точку.

— Стареет карта прямо на глазах, — притворно-удрученно заметил он, проведя обратной стороной карандаша вдоль длинной цепочки Островов Россиян до только что отмеченной точки. — Вот теперь она выглядит гораздо точнее, — удовлетворенно произнес он. — Правда, за некоторым исключением, — спохватился он и опять взялся за колокольчик.

— Штурмана Парядина ко мне! — приказал он.

Когда тот прибыл в каюту, капитан подозвал его к столу.

— Яков Семенович, вот эта точка, — показал он карандашом на карте, — местоположение атолла Екатерины, открытого три года назад экспедицией под руководством Андрея Петровича. — Штурман уважительно глянул на ученого. — Но на нашей карте он еще не обозначен. Поэтому прошу вас вашим каллиграфическим почерком надписать его название, чтобы оно ничем не отличалось от названий Островов Россиян.

Андрей Петрович завороженно следил за кончиком остро отточенного карандаша штурмана, оставляющего на карте строгую надпись: «Ат. Екатерины».

— Вот теперь все правильно! — удовлетворенно потирая руки, воскликнул капитан.

— Спасибо за подарок, Фаддей Фаддеевич! — растроганно произнес Андрей Петрович.

— Пустяки… Думаю, Яков Семенович часами делал бы подобные надписи, не уставая. Я правильно говорю, штурман?

— Безусловно, Фаддей Фаддеевич! — широко улыбнулся тот и лукаво добавил: — Если только подштурмана будут успевать затачивать карандаши.

— Будут, Яков Семенович, — улыбнулся капитан, — будут! Да так, что вам по возвращении в Порт-Жаксон нужно будет закупать их коробками…

* * *

Беллинсгаузен под всеми парусами взял курс на запад, чтобы по пути на Таити проверить географическое положение острова Макатеа, и уже в полдень следующего дня стал приближаться к его открывшемуся восточному берегу.

Находясь в миле от северо-восточного угла острова, увидели на берегу четырех человек. Трое отчаянно махали ветвями, а один куском рогожи, привязанной к шесту.

— Просят нас пристать к берегу, и очень даже настойчиво, — озабоченно произнес старший офицер, рассматривая их в подзорную трубу. — Как быть, Фаддей Фаддеевич?

— А почему бы и нет, Иван Иванович? Погода благоприятная, волнения и бурунов у берега практически нет.

И капитан, подойдя поближе к острову, лег в дрейф.

На спущенном на воду ялике к берегу отправились лейтенант Игнатьев, художник Михайлов и гардемарин Адамс. Лазарев также направил туда свой ялик. Посланные на берег вернулись на шлюпы с неожиданным приобретением: привезли по два мальчика на «Восток» и «Мирный».

Одному из привезенных на «Восток» было около 17, а другому около 9 лет. Лейтенант Игнатьев доложил, что, кроме этих четырех мальчиков, других туземцев на острове не видел. Плоды хлебного дерева[36] и кокосовые орехи, бывшие у мальчиков, доказывали, что на острове вполне достаточно пропитания для небольшого числа людей. Имущество их состояло из уды и нескольких чашек из кокосовых орехов, которые им служили вместо посуды.

С большим трудом с помощью некоторых познаний Андрея Петровича в языке новозеландцев удалось выяснить у старшего мальчика, что они вместе с другими соплеменниками сильным ветром занесены сюда с острова Анны. В это же время на этом острове спаслись жители и другого острова. Островитяне с разных островов были в беспрерывных сражениях между собой, и те, к которым принадлежали мальчики, были побеждены и съедены своими неприятелями, а мальчики спрятались в глубине острова и поэтому остались целыми и невредимыми. Когда же неприятели покинули остров, то они остались здесь одни.

— Надо же! — воскликнул пораженный лейтенант Торсон. — Похожий в некотором отношении случай произошел с шотландцем Александром Зелкирком, похождения которого послужили поводом к написанию английским писателем Даниелем Дефо приключенческого романа «Робинзон Крузо».

— Но не это главное, Константин Петрович, во всей этой истории, — подчеркнул Андрей Петрович. — Мы, господа, имеем уникальную возможность не теоретически, то есть умозрительно, а на практике наблюдать процесс заселения островов Океании. Ведь если бы провидение чудесным образом спасло вместе с мальчиками и нескольких девочек, то история народонаселения острова Макатеа началась бы именно с сего времени. Вполне вероятно, что многолюдное население других островов Великого океана имело подобное начало.

— Браво, Андрей Петрович! Браво! — восторженно воскликнул Фаддей Фаддеевич. — Учитесь, господа, как из частного случая приключенческого характера можно сделать обобщающие научные выводы. Вот это и есть наука, перед которой я готов снять шляпу! А заодно и обнять ее представителя.

И капитан обхватил своими ручищами ученого, а офицеры с глубоким почтением пожимали ему руки.

Мальчиков остригли и вымыли, надели на них фуфайки и брюки, сшитые из полосатого тика[37], которые им понравились, но башмаки они всегда сбрасывали с ног и предпочитали ходить босиком.

Фаддей Фаддеевич неоднократно спрашивал с помощью Андрея Петровича у старшего мальчика, в которой стороне находится остров Анны, с которого их унесло ветром. Тот же, прежде чем ответить, просил показать ему направление на Таити и после этого уверенно показывал рукой на юго-восток, откуда дул пассат. Когда же капитан убеждал его, что этот остров находится отсюда на севере, тот не соглашался с ним, отстаивая свое мнение, и каждый раз показывал направление, близкое с направлением на остров Цепи, открытый и названный так капитаном Куком в первом его кругосветном плавании.

— Видимо, мальчик прав, — вмешался в их спор Андрей Петрович, — так как указанное им направление совпадает с направлением пассата, который и мог при усилении силы ветра занести их сюда. И упоминаемый им остров Анны может быть расположен где-то в районе острова Цепи, а не в западной части Опасного архипелага, как предполагаешь ты. Причем он, этот остров, вероятно, там не один, так как островитяне, перебившие соплеменников мальчиков, были, по их утверждению, с другого острова.

— Возможно, ты и прав. Эх, было бы время, можно было бы и проверить эту заманчивую версию, — мечтательно произнес Фаддей Фаддеевич. — Кто его знает, может быть, Андрюша, и в самом деле что-нибудь там и накопали бы. Но, к сожалению, времени нет, и не будет.

Затем задумался, видимо, прикидывая что-то в уме, и вдруг широко улыбнулся:

— А вот атолл Екатерины мы посетим непременно, — и, видя озадаченно-недоверчивое выражение на лице Андрея Петровича, добавил: — Это будет моим личным подарком тебе, дорогой Андрюша…

* * *

Задолго до подхода к атоллу Екатерины Андрей Петрович то стоял на мостике рядом с капитаном, то широкими шагами мерил шканцы.

«Волнуется…» — сочувственно наблюдал за ним Фаддей Фаддеевич, стараясь не беспокоить друга, отлично понимая, что творится в его душе. И когда с салинга раздалось долгожданное «Вижу берег!», крепко сжал его руку.

* * *

«Восток» с убранными парусами стоял правым бортом к берегу атолла. На шканцах находились все офицеры шлюпа, а также Лазарев со своими офицерами, приглашенные Беллинсгаузеном. Матросы же были построены вдоль борта на шкафуте.

— Господа офицеры и матросы! — торжественным голосом обратился капитан к команде. — Перед нами остров, открытый три года назад экспедицией под руководством нашего глубокоуважаемого ученого и офицера гвардии Шувалова Андрея Петровича и названного им в честь российской императрицы, бабушки нашего государя, воспитавшей его, атоллом Екатерины. Русским мореходам, пересекшим на утлом суденышке Великий океан от гавани Новоархангельска до этих мест, первооткрывателям атолла Екатерины, ура!

Громовое «ура!» перекатами пронеслось над палубой шлюпа, перебитое лишь оглушительными выстрелами корабельных пушек. Русский боевой клич вдохновенно прокричали матросы, с не меньшим энтузиазмом поддержанные и офицерами. Когда же стихли звуки артиллерийского салюта, раздалась команда старшего офицера:

— Вольно! Разойдись!

Офицеры обоих шлюпов обступили Андрея Петровича, горячо поздравляя с успехом. А тот, пожимая протянутые к нему руки, еле сдерживал слезы радости и счастья.

Фаддей Фаддеевич, видя состояние друга, положил руку на его плечо:

— Нет ли желания посетить свой остров, Андрей Петрович?

— Да, пожалуй, нет, Фаддей Фаддеевич, — неуверенно ответил тот, приходя в себя. — Натуралист Георг Вильгельм тщательно описал его, и мне как ученому там делать больше нечего.

— Э нет, Андрей Петрович, так не пойдет! Во-первых, наука наукой, но мы все-таки с вами мореплаватели, скитальцы морей, так сказать. Во-вторых, почему вы пытаетесь лишить нас с Михаилом Петровичем возможности насладиться сенью великолепных пальм этого замечательного острова и почувствовать под ногами твердь земную. Тем временем как команда удальцов добудет кокосовых орехов, которые совершенно справедливо будем считать нашими, сугубо российскими…

Офицеры с одобрением и энтузиазмом восприняли неожиданный поворот мысли начальника их экспедиции.

Глава 10. Благодатный остров

В 9 часов 21 июля с салинга увидели синеющие над горизонтом две вершины острова Таити, а к 7 часам вечера находились уже в четырех милях от мыса Венеры. Разведенные на берегу костры показывали места жилищ островитян, о которых столь похвально отзывался капитан Кук и его спутники.

С утра шли вдоль берега близ мыса Венеры. Вся команда была на верхней палубе, любуясь прекрасным видом. Высокие горы покрыты тропическими лесами, глубокие ущелья, крутые скалы, широкая и ровная низменность у подошвы гор, покрытая кокосовыми, банановыми и хлебными деревьями, спускающиеся с гор ручьи и речушки… Прелестный край.

С острова прибыл европейский ялик, и высокий островитянин в коленкоровой[38] рубашке передал капитану письмо, сказав при этом на исковерканном английском языке несколько слов, которых тот так и не понял. Фаддей Фаддеевич вскрыл письмо, написанное по-английски:

Государь мой!

Я послал лоцмана провести вас на Матавайский рейд и буду рад вас видеть в безопасности на якоре.

Ваш и проч.

Помари.

— Король Таити Помари прислал лоцмана, — пояснил капитан окружающим.

Пройдя в Матавайский залив, Беллинсгаузен положил якорь на том самом месте, где английский капитан Уоллис, открывший острова Общества в 1767 году, тогда как Таити, главный и самый большой остров этого архипелага, был открыт еще в 1606 году испанцем Квиросом, имел кровопролитное сражение с местными жителями. В то же время прибывший сюда всего два года спустя, в 1769 году, капитан Кук был очень дружелюбно встречен тем же самым народом.

* * *

Не успели убрать паруса, как таитяне на одиночных и двойных лодках окружили шлюп со всех сторон. Стараясь опередить друг друга, они наперебой предлагали на обмен апельсины, лимоны, кокосовые орехи, бананы, ананасы, клубни таро и ямса[39], плоды хлебного дерева, кур и яйца.

— Обмен лучше проводить с баркаса, чтобы островитяне не заполонили всю верхнюю палубу, — посоветовал Андрей Петрович. — Я уже это проходил в свое время.

— Спасибо за дельный совет. Так и сделаем.

И чтобы сохранить взаимные приязненные отношения с таитянами, навести порядок при обмене и удержать умеренную цену на предлагаемые теми товары, капитан поручил надзор за меной лейтенанту Торсону, назначив ему в помощники клерка офицерского чина Резанова, который был на «Востоке» в секретарской должности и имел достаточно времени заниматься этим делом.

Благодаря распорядительности лейтенанта и чиновника торги пошли весьма успешно к удовлетворению обеих сторон. Обмен же производился с баркаса, оттянутого за корму шлюпа. Свои товары таитяне променивали на стеклярус, бисер, маленькие зеркальца, иголки, рыболовные крючки, ножи, ножницы и прочие безделицы. Все обменянные экзотические фрукты складывались в одном месте и по указанию капитана их могли употреблять все члены команды по потребности.

С таитянами приехали и два матроса, поселившиеся на этом острове. Один из них, американец Виллиам, рассказал Беллинсгаузену в присутствии офицеров, что сбежал с американского судна в Русской Америке и служил некоторое время в Российско-Американской компании, изучив там русский язык. Он знал всех чиновников Компании и узнал и господина Шувалова, присутствовавшего здесь же, о котором все русские колонисты, по его словам, отзывались с большим уважением.

— Вот как?! — воскликнул чрезвычайно польщенный его отзывом Фаддей Фаддеевич, радуясь за друга. — Вы, Андрей Петрович, оказывается, известны не только на Нукагиве, в Русской Америке, в Верхней Калифорнии и на Южном острове Новой Зеландии, но и здесь, на Таити! Теперь я понимаю причины настороженности, проявленной лично к вам губернатором Новой Голландии в Порт-Жаксоне!

— Почему бы и нет, Фаддей Фаддеевич? Мои похождения на перечисленных вами землях вполне укладываются в образ профессионального русского разведчика, — улыбнулся тот под дружный смех окружающих. — Именно так и рождаются легенды.

— Не скромничайте, Андрей Петрович! На вас уже, безусловно, британской разведкой давно заведено досье, которое будет пополнено и донесением местного резидента. Кстати, Виллиам, не вы ли или ваш товарищ, — капитан указал на другого матроса, — им и являетесь?

Однако неожиданный вопрос капитана, заданный в открытую, в лоб, ничуть не обескуражил американца.

— Пока нет, сэр. Но по этому вопросу вас может просветить английский миссионер Нот.

— Спасибо за информацию, Виллиам. Но как же вы все-таки оказались здесь, на Таити? — решил сменить щекотливую тему разговора Фаддей Фаддеевич.

Американец рассказал, что на английском судне он покинул Русскую Америку и отправился на остров Нукагиву, где в заливе Анны-Марии женился на прелестной островитянке. Прожив там некоторое время, он с женой при первом же удобном случае на американском судне переехал на Таити, о котором слышал много хорошего. Нынешний правитель Помари дружелюбно принял его и отвел ему вполне приличное место в 75 саженях от берега Матавайской гавани для построения собственного дома.

И Беллинсгаузен, переглянувшись с Андреем Петровичем, который утвердительно кивнул на его немой вопрос, взял его переводчиком на время пребывания на Таити на шлюп «Восток». Другой же матрос, англичанин, был принят Лазаревым переводчиком на шлюп «Мирный».

Когда вопрос о переводчиках был решен, Виллиам непринужденно, как старый знакомый, подошел к Андрею Петровичу.

— Спасибо, сэр!

— За что же? — удивился тот.

— За протекцию.

«Ну и деловые же все-таки люди, эти американцы!» — отметил про себя Андрей Петрович.

* * *

В час пополудни шлюп посетил английский миссионер Нот, прибывший на острова Общества с капитаном Вильсоном еще в 1797 году. С того времени Генри Нот безотлучно просвещает жителей островов христианской верой. Он предупредил, что на шлюп едет король.

Двойная лодка, на которой находился король, медленно приближалась. На выдвинутом вперед помосте восседал Помари. Поверх белой коленкоровой рубашки на нем был надет кусок белой ткани с прорезью для головы, концы которого свисали сзади и спереди. Нижняя часть тела от поясницы до пят обернута белым коленкором. Волосы спереди острижены, а задние от темени до затылка свиты в косицу. Смуглое лицо, впалые черные глаза с нахмуренными густыми черными бровями, толстые губы с черными усами и огромный рост придавали ему истинно королевский вид.

На задней части лодки под крышей, подобной верху российских кибиток, сидела королева, десятилетняя ее дочь, сестра и несколько прихожих женщин. Королева от грудей до ступней была обернута белой тонкой тканью, поверх которой наброшен подобно шали кусок белой же ткани. Голова острижена и покрыта навесом из свежих кокосовых листьев, сплетенных наподобие употребляемого в России зонтика для защиты глаз от яркого света. Приятное смуглое лицо украшали зоркие маленькие глаза и небольшой рот. Она была среднего роста, стройна, двадцати пяти лет от роду.

Король первым взошел на палубу шлюпа, пожал руку капитану и подождал, пока на нее поднялось все его семейство. Беллинсгаузен пригласил всех в каюту, где они сели на диваны. Король повторил несколько раз «рушен, рушен» (русские, русские), а потом произнес имя Александра и, наконец, сказав: «Наполеон», — засмеялся. Этим он, конечно, хотел показать, что дела Европы ему тоже известны. В это время женщины с интересом осматривали все, между тем как их пальцы также были заняты: они ощупывали материю на диване, стульях и даже носовые платки моряков.

Миссионер Нот, в совершенстве зная язык таитян, предложил свои услуги в качестве переводчика в разговоре с королем. Фаддей Фаддеевич, предупрежденный американским матросом об истинной роли миссионера, был явно не в восторге от этого предложения, но делать было нечего.

Неожиданно Помари спросил, посмотрев в сторону Андрея Петровича:

— Господин Шувалов уже посещал наш остров?

— Да, Ваше Величество, — ответил тот, явно удивленный вопросом, — три года назад я останавливался на Таити, чтобы запастись свежей водой и фруктами. Но откуда вы знаете об этом, ведь лично с вами я не встречался?

— От нашего миссионера, — кивнул король в сторону добровольного переводчика.

Капитан и Андрей Петрович многозначительно переглянулись. Перехватив их взгляды, Помари усмехнулся:

— Наш миссионер много чего еще знает…

Миссионер перевел, смиренно опустив глаза, но, судя по разности в длительности слов короля и перевода, было ясно, что он что-то явно опустил, видимо, считая, что как раз это «что-то» и не должны знать русские. Это несомненно понял и проницательный Помари, еще раз усмехнувшись, но не сказав более ни слова на эту тему.

«Э, да в ваших отношениях, видать, все не так-то и просто! — прикинул Андрей Петрович. — Неужто король хотел, пусть и косвенно, предупредить нас о чем-то, но так и не смог сделать этого? Надо будет попозже расшевелить американца, используя вроде бы как товарищеские отношения с ним, на которые тот прозрачно намекал. Тот непременно должен знать что-то еще, нас касающееся».

Беллинсгаузен пригласил короля отобедать, извиняясь при этом, что будет мало чего свежего, а лишь все соленое. Тот охотно согласился и, улыбаясь, сказал:

— Я знаю, что рыбу всегда ловят у берегов, а не на глубине моря.

За стол сели по приличию: первое место занял король, по правую его сторону королева, потом Нот и Андрей Петрович, по левую сторону его дочь и Беллинсгаузен. Сестра королевы не села за стол, а устроилась на диване у борта, нянча маленького наследника. Король и все его семейство ели охотно, исправно запивая вином. Так как вода была еще из залива Шарлотты и, следовательно, несвежая, то король приказал одному островитянину подать кокосовый сок. Тот, принеся кокосовых орехов, искусно отбил специальным топориком их верхушки, и король пил вино, смешивая его с соком, обтирая пот, обильно катившийся с его лица. Когда же пил несмешанное вино, то каждый раз по обычаю англичан упоминал чье-либо здоровье и, наклоняя голову, чокался рюмкой с упомянутым лицом.

Отобедав, заметил, что художник Михайлов украдкой срисовывает его. Чтобы тот не волновался, капитан показал ему свой портрет, написанный Михайловым. Тогда король изъявил желание, чтобы его нарисовали с этим портретом в руке. Фаддей Фаддеевич предложил нечто более приличествующее его положению и вручил ему большую серебряную медаль с изображением императора Александра I, чем тот остался весьма доволен.

В это же время, когда Михайлов писал портрет Помари, королева взяла у сестры своего сына и стала кормить его грудью при всех без малейшей застенчивости.

Беллинсгаузен повел короля на батарейную палубу показать пушки и тут же приказал в его честь салютовать пятнадцатью выстрелами. Тот был крайне доволен этой почестью, но при каждом выстреле, сопровождаемом страшным грохотом, держа капитана за руку, прятался за него.

Наконец Фаддей Фаддеевич, перекинувшись вполголоса несколькими словами с Андреем Петровичем, повел Помари показывать экспозицию. Только войдя в ее помещение, тот застыл как вкопанный, пораженный увиденным. Но Андрей Петрович по только что заключенной договоренности с капитаном наблюдал за реакцией не короля, а миссионера. У того же буквально бегали глаза, которыми он пытался запечатлеть все детали экспозиции, чтобы отразить их в своем донесении в Лондон. Он прекрасно понимал, что это материальные доказательства приоритета русских в обследовании высоких южных широт, которых не было у Кука. Нет, он не выглядел подавленным, он весь был в работе, возложенной на него.

Андрей Петрович, усмехнувшись про себя, наклонился к уху миссионера: «Не нервничайте, сэр, губернатор Новой Голландии уже видел эту экспозицию». Тот быстро посмотрел на него и по выражению его глаз понял, что для русских его истинная миссия не является тайной.

— Это снег? — спросил король, показывая рукой на заснеженные склоны горы.

Беллинсгаузен подтвердил это.

— А это лед, или замерзшая вода, — уже утвердительно сказал он, показав свои познания в области географии и физики.

— Совершенно верно, Ваше Величество! Вас трудно чем-либо удивить.

— Вы не правы, господин капитан! — воскликнул Помари. — Ваши звери и птицы, живущие в южных морях, поразили меня. Я знал, что животный мир разнообразен, но не предполагал, что настолько… Это птицы? — указал он на пингвинов.

— Да, Ваше Величество, но не летающие. Их крылья превратились в ласты, благодаря чему они великолепно плавают и добывают себе пропитание в морских водах.

Король озадаченно покачал головой, а затем, посмотрев вверх, радостно улыбнулся, как будто встретил старого знакомого.

— А вот эта птица, — обрадованно воскликнул он, показывая на парящего альбатроса, — залетает и к нам! Я видел ее, плавая от острова к острову. Действительно, большая и величественная птица.

Помари задумчиво рассматривал экспозицию, не задавая вопросов и думая о чем-то. Затем повернулся к Беллинсгаузену.

— Скажите, господин капитан, а как трудно изготовить этих зверей и птиц?

— На этот вопрос более обстоятельно ответит господин Шувалов, мой заместитель по ученой части, а по совместительству и натуралист.

Андрей Петрович, отметив, как при этих словах капитана вздрогнул миссионер, сделал шаг вперед.

— Для изготовления чучел этих животных требуются, конечно, специальные знания и навыки, а также необходимые инструменты и приспособления. Прекрасные специалисты и все необходимое для этого имеются в мастерской Британского зоологического музея в Лондоне, — покосившись на расплывшегося в улыбке миссионера, ответил он.

— А кто же изготовлял их здесь, на вашем корабле? Вы?

— Нет, Ваше Величество, этим занимался мой ассистент. Матвей! — позвал он.

Король с видимым интересом посмотрел на вытянувшегося перед ним молодого человека, а у миссионера вытянулось лицо. «Как же так?! Такой специалист, и всего-навсего в чине квартирмейстера?» — легко читался безмолвный вопрос на его лице. Помари опустил руку в карман своего белоснежного одеяния и, вынув из него жемчужину, протянул Матвею.

— С большим удовольствием взял бы вас к себе на службу, выдав замуж за вас прекраснейшую девушку, но с сожалением думаю, что ваш капитан будет против этого.

Фаддей Фаддеевич только улыбнулся, отклоняя тем самым столь заманчивое для Матвея предложение короля.

* * *

К шлюпу подъехала другая королевская лодка, на которой привезли подарки от Помари. Это были четыре больших свиньи, множество кокосовых орехов и их толченых ядер, завернутых в листья, плодов хлебного дерева сырых и печеных, клубней таро и ямса, бананов обыкновенных и горных, таитянские яблоки и немного сахарного тростника.

Не имея почти ничего свежего, кроме только неприятных с вида куриц, оставшихся после плавания, которые друг у друга выщипали перья и хвосты, моряки вдруг чрезвычайно разбогатели, так как ко множеству выменянных съестных припасов прибавились еще и полученные от короля. Такое изобилие во всем и приязненное отношение таитян весьма нравились матросам. Они с островитянами непрестанно брали друг друга за руки, повторяя: «юрана, юрана!», что означает «здравствуйте».

Вечером король отправил королеву и всех бывших с ним таитян, а заодно и миссионера, к которому не испытывал особенно приязненных чувств, на берег, а сам еще остался. Он немного говорил по-английски, чего было вполне достаточно для общения с русскими. Когда же совсем стемнело и Помари пожелал возвратиться на остров, капитан приказал изготовить свой катер с двумя фальшфейерами на его носу для освещения и назначил лейтенанта Демидова на руль.

При прощании король попросил Фаддея Фаддеевича положить в катер бутылку рома, сказав при этом, что у него на острове делали ром, да и сейчас могут делать его много, но как таитяне, употребляя крепкий напиток, становятся беспокойны, он вовсе запретил его изготовление, невзирая на то, что сам принадлежал к числу одного из первых охотников до этого напитка. При отбытии катера от шлюпа зажгли оба фальшфейера и для увеселения короля пустили 22 ракеты.

Лейтенант Демидов по возвращении рассказал, что он на катере пристал за мысом Венеры прямо против дома короля, чем тот был очень доволен и попросил его несколько подождать. А вскоре явился с подарками: отмерил лейтенанту восемь, а каждому гребцу по четыре сажени таитянской материи, сделанной из коры хлебного дерева.

* * *

Солнечные лучи еще не успели осветить мачт шлюпов, а островитяне на лодках, нагруженных плодами, уже окружили баркас, оттянутый, как и ранее, за корму шлюпа, где клерк Резанов производил обмен. Теперь он получил указание выменивать преимущественно кур и лимоны, так как последние намеревались посолить впрок и употреблять в качестве противоцинготного средства в высоких южных широтах.

Понаблюдав за ходом торгов, успешно проводимых Резановым, Беллинсгаузен вместе с Лазаревым и Андреем Петровичем поехал на берег с ответным визитом к королю.

Встретивший их на берегу миссионер Нот любезно предложил возложить на него труд проводить гостей к королю, что вызвало внутреннюю улыбку друзей, и все пошли по песчаному взморью к мысу Венеры. Там неожиданно встретили художника Михайлова и астронома Симонова, окруженных множеством островитян обоего пола и различного возраста. Как оказалось, художник занимался рисованием вида Матавайской гавани, а Симонов — поверкой хронометров на том самом месте, где астрономы капитана Кука за 51 год перед этим наблюдали прохождение Венеры через меридиан и с такой точностью определили долготу этого мыса. Фаддей Фаддеевич пригласил Михайлова идти с ними, надеясь, что тот увидит предметы, достойные его кисти.

Отсюда им надлежало перебраться через речку, текущую с гор, которая, извиваясь по Матавайской равнине, впадала в море. Старуха, стоявшая на противоположном берегу, по просьбе Нота вошла в воду по колено и пригнала лодку, в которой и перетащила их на другой берег. В награду за труд получила две нитки бисера, чему весьма обрадовалась.

Выйдя на берег, сразу же попали в кокосовую рощу. Несмотря на то что солнце было уже высоко, лучи его редко проникали до земли из-за густоты листьев пальмовых деревьев, образуя лишь косые солнечные струи света. В тени пальм подошли к королевскому дому, обнесенному вокруг невысоким дощатым забором. Как впоследствии поняли, он был необходим, чтобы оградить дом вовсе не от людей, как принято на Руси, а от свиней, которые бродят на воле, питаясь упавшими с деревьев плодами и кокосовыми орехами.

Вся королевская семья восседала на расстеленных на земле матах за домом, поджав ноги. Они завтракали свиным мясом, окуная его в морскую воду, налитую в выделанные скорлупы кокосовых орехов. Завтракающие передавали кушанье друг другу и ели с большой охотой, облизывая пальцы, а кости бросали собаке, крутившейся рядом в ожидании лакомства. Вместо воды запивали еду кокосовым соком.

Король, пожимая руки гостям, произносил «юрана». По его приказу для гостей принесли низенькие скамейки и каждому подали по стеклянному бокалу, наполненному свежим кокосовым соком. Этот прохладительный напиток при усталости в знойный день кажется лучшим из всех существующих и известных напитков.

Разговор состоял из незначительных фраз о здоровье присутствующих, как гостям нравится Таити и о прочем.

Между тем художник Михайлов, отойдя в сторонку, срисовывал завтракающее королевское семейство. Прочие островитяне окружили художника, с удивлением пересмеиваясь между собой, и о каждой вновь изображаемой фигуре рассказывали королю.

После завтрака Помари куда-то ушел, а вернувшись, молча взял Беллинсгаузена за руку, как это делал на шлюпе, и хотел повести его в рядом стоящий небольшой домик. Когда же капитан приостановился, глянув на Андрея Петровича, король взял за руку и того, уже давно уяснив, что эти два человека полностью доверяют друг другу и у них нет между собой никаких тайн.

Та половина домика, куда они вошли, по всей видимости, служила кабинетом. У одной стены стояла кровать европейского вида, на другой на полках стояли книги на английском языке и свернутая карта земного шара. Было видно, что присутствие миссионера Нота не нравилось королю, и он, войдя с гостями в домик, поспешил запереть за ними дверь. Показал свои часы, карту, тетрадь начальных правил геометрии, которой он учился по английской книге, и пройденное записывал в тетрадь уже на таитянском языке.

Фаддей Фаддеевич любезно предложил королю рассказать, что можно, о себе и о его королевстве, которое включало в себя все острова Общества. Тот вначале удивился этой просьбе, а затем откровенно засмущался. Когда же Андрей Петрович подтвердил просьбу капитана, тот согласился.

* * *

Помари был сыном Оту, бывшим королем еще во времена капитана Кука. Он начал учиться читать и писать в 1807 году. В 1809 году разгоревшаяся междоусобная война принудила миссионеров удалиться с острова Таити на другие острова архипелага. Помари также переехал на остров Эимео, и два года остров Таити был от него независим. Когда же Помари в 1811 году принял христианскую веру, то получил подкрепление с других островов Общества от их жителей, также принявших христианство, и напал на неприятелей, желая возвратить остров Таити. Но был отражен и с потерями вернулся на Эимео. И лишь в 1815 году, когда число христиан на островах умножилось, под начальством Помари на остров Таити, в пяти милях западнее Матавайского залива, высадилось 1500 вооруженных островитян. У некоторых были ружья, а остальные имели копья и булавы[40], а также пращи[41] и луки со стрелами.

Отсюда Помари двинулся навстречу неприятелю, а его лодки следовали вдоль берега параллельно войску. Приближаясь к идущему на них неприятелю, островитяне, сделав несколько шагов вперед, преклоняли колена и просили Всевышнего о даровании победы, и это моление продолжалось до тех пор, пока окончательно не сблизились с неприятелем.

Король руководил с лодки, окруженной множеством других лодок. При первом столкновении королевское войско было опрокинуто, но вскоре ободрилось, и неприятели были обращены в бегство. Тогда Помари, вопреки прежним обычаям таитян, приказал щадить побежденных, что весьма изумило бежавших, и, по словам миссионеров, было немалым поводом к убеждению их принять христианскую веру. Так что теперь все жители островов Общества — христиане, которых насчитывается до 15 000 человек.

По велению короля весь народ был собран в королевскую церковь, и Помари после молитвы в краткой речи, обращенной к народу, объяснил о пользе законов для каждого и по обеспечению их собственности и предложил следующие постановления: учредить из двенадцати знатных островитян Совет, в котором должен председательствовать сам король; принять для начала несколько законов: за смертоубийство наказывать смертью; за воровство виновным вымащивать камнями место перед церковью и обкладывать ими берег, чтобы не размывало водой; уличенных в прелюбодеянии приговаривать к работам на знатных островитян и ряд других. Поднятием вверх рук народ изъявил королю свое согласие.

— Да ведь это же Новгородская республика с ее народным вече, а не монархия! — воскликнул по-русски пораженный Фаддей Фаддеевич.

Король непонимающе, но с тревогой глянул на него. И когда капитан, извинившись за бестактность, объяснил ему суть своего удивления, тот, улыбнувшись, пояснил:

— У меня просто не было другого выхода, чтобы объединить весь народ после смуты и смятения.

Друзья понимающе закивали головами.

Тем временем до короля дошли слухи, что жители острова Райвовае, лежащего поблизости, но не входящего в архипелаг Общества, узнав о его могуществе, пожелали быть его подданными. И Помари в ноябре 1818 года отправился на американском судне к этому острову. Слухи оказались верными, и островитяне отдались в его подданство.

Однако пока он расширял свои владения, на Таити возникла новая смута. Один островитянин решил воспользоваться отсутствием короля и занять его место. Смутьян объявил войну приверженцам короля и по обычаю островитян поджег свой дом со стороны противника, чем объявлял свою решимость вести войну до победного конца, но еще до возвращения короля был взят под стражу. Прибыв на Таити, Помаре хотел объявить войну всему округу, поддержавшему самозванца, но по совету миссионеров решил повесить только двух зачинщиков, что и было тут же исполнено.

Закончив свое повествование, Помари вынул из шкатулки красного дерева, подаренной английским Библейским обществом, чернильницу с пером и листок бумаги и передал капитану с просьбой написать по-русски, чтобы подателю этой записки была отпущена бутылка рома. Фаддей Фаддеевич, улыбнувшись про себя, написал, чтобы посланному дали три бутылки рома и шесть бутылок тенерифского вина. «Гонорар за интервью», — улыбнулся про себя Андрей Петрович.

В это время раздался негромкий, но настойчивый стук в дверь. Король смутился, поспешно спрятал записку, чернила с пером и геометрическую тетрадь, поставив шкатулку на место, и только после этого открыл дверь. На пороге показались Лазарев, встревоженный довольно долгим отсутствием начальника экспедиции, и явно раздосадованный миссионер Нот: «О чем же так долго король говорил с амбициозным капитаном 2-го ранга, официально представляющим российское правительство, и с изворотливым и проницательным русским разведчиком, работающим под именем известного ученого? Угрожает ли это английским интересам? Похоже, что русский лейтенант не в курсе их тайных дел, иначе не стал бы так настойчиво стараться проникнуть в кабинет, мешая их встрече. Ведь король не сразу открыл дверь, видимо, что-то убирая или пряча».

Помари же, как ни в чем не бывало, сменил тему разговора.

* * *

Беллинсгаузен представил королю двух мальчиков, подобранных на острове Макатеа. Тот их расспрашивал, смеялся и передразнивал, когда те с ужасом вспоминали, рассказывая, как их преследовали людоеды. При этом показывали те кривляния, которые по обыкновению делают островитяне на своих празднествах, когда съедают взятого пленника.

Через переводчика Виллиама моряки более подробно узнали о причине несчастных приключений четырех мальчиков. Десять островитян с острова Анны были сильным ветром занесены на остров Макатеа. Однако вскоре после этого туда же пристали лодки с острова Тай, жители которого по причине вражды между ними перебили ранее прибывших и съели их кроме четырех мальчиков, спрятавшихся в кустах в глубине острова. После чего, не обнаружив более неприятелей, покинули остров.

Увидев приближающиеся европейские корабли, мальчики обрадовались, ибо слышали от своих родственников, что европейцы местных жителей не обижают и уж тем более их не едят. Поэтому они и побежали к мысу, подавая знаки, чтобы их увидели с этих кораблей.

Беллинсгаузен предложил им по своему усмотрению остаться на шлюпе или на острове Таити. Но так как они уже успели встретить на острове своих земляков с острова Анны, чему весьма обрадовались, то единодушно решили остаться здесь, на Таити.

* * *

В это время лейтенант Демидов весь день оставался на берегу, занимаясь пополнением запасов пресной воды. С этой целью он пристал на баркасе прямо к песчаному берегу на полмили южнее мыса Венеры, где буквально в нескольких десятках саженей от этого места вдоль берега протекала речка. Сюда сразу же сбежались таитянские подростки и мальчишки, которые охотно входили в речку и, наполнив анкерки водой, на поднятых руках доставляли их к берегу. Матросам оставалось лишь носить бочонки к гребным судам, и они едва поспевали за бойкими помощниками.

Островитяне изъявляли им свое дружеское отношение и гостеприимство, приглашая в ближние дома и угощая их апельсинами, кокосовыми орехами, и прочими плодами. Больше всего матросов удивило то, что островитяне вовсе не запирают своих домов, совершенно не опасаясь того, что их могут ограбить. Кто из европейцев может решиться на это?!

* * *

Капитан-лейтенант Завадовский, как впрочем, и все офицеры, бывшие на берегу, не мог нахвалиться честностью и дружелюбием островитян. Каждый из них старался услужить и быть проводником.

Ему показали большой сарай, стоявший несколько на отшибе, где строилась большая двойная лодка. Он обратил внимание на множество колод, сделанных из обрубков толстого бамбука, находившихся тут же. Оказалось, что в них хранится кокосовое масло, пожертвованное жителями в пользу распространения христианской веры в качестве издержек на печатание Библии и прочего. Миссионер Нот ожидает судно из Порт-Жаксона с бочками, которые наполнят этим маслом, и доставят отсюда прямо в Лондон. Кроме того, они приносят в дар также немалое количество аррорута[42].

Возвращаясь на катере на шлюп, старший офицер Завадовский, ревностный блюститель чистоты и порядка, был неприятно удивлен великим множеством плавающих апельсиновых и банановых корок, выброшенных за борт с обоих шлюпов, и утешался лишь тем, что их команды пользуются таким изобилием тропических плодов.

* * *

Обмен с островитянами шел установленным порядком, но клерк Резанов жаловался на то, что куриц те привозили меньше, а просили за них дороже обычного. Свиней же, которых на острове было много, не смогли купить вообще ни одной. Как оказалось, король наложил табу (запрет) на свиней.

Это оказалось следствием того, что миссионеры построили небольшой бриг и по окончании его строительства предложили королю купить его за 70 тонн свинины. И несмотря на то, что Помари и так рассчитывал на свою долю в этом судне, предоставляя лес для его постройки, он согласился, но запретил своим подданным есть свинину и продавать свиней.

Островитяне при обмене вдруг стали требовать сережки, на которые вначале променивать свои товары отказывались, считая их совершенно бесполезными вещами. Все объяснилось очень просто. Беллинсгаузен при каждом отправлении на берег брал по несколько пар сережек с собой, одаривая ими знатных женщин, которые те надевали в уши. Другие островитяне, увидев эти украшения и желая равняться со знатными, приезжали сами или присылали своих родственников, чтобы выменять непременно серьги для своих женщин. Так что торги стали очень выгодными, пока, к сожалению, серьги не кончились, хотя их было достаточно много.

* * *

Когда Помари узнал, что Беллинсгаузен собирается покинуть Таити, то со всеми своими приближенными прибыл на «Восток». После обеда подарил капитану три жемчужины несколько крупнее горошины и попросил его показать подарки, предназначенные для него.

Вещи эти он уже и ранее неоднократно видел, но попросил, чтобы их не отсылали до тех пор, пока он не пришлет своего поверенного, и отправить, когда смеркнется, чтобы никто из поданных их не видел. Видимо, он опасался, что приближенные, увидев подарки, будут завидовать его несметным европейским богатствам. Это, конечно, удивительно, так как все вещи принадлежали к числу отпущенных Адмиралтейством для подарков народам Великого океана.

Как оказалось, Помари более нуждался в белом коленкоре и миткале[43], так как его одежда состояла исключительно из этих тканей. За неимением таковых, Фаддей Фаддеевич предложил ему некоторые из своих простыней, которым тот обрадовался более, чем прочим вещам.

Затем король вручил Беллинсгаузену посылку для российского государя императора со словами:

— Хотя в России есть много лучших вещей, но сей большой мат работы моих поданных, и для того я оный посылаю.

Потом одаривал всех офицеров. Андрею Петровичу и капитан-лейтенанту Завадовскому положил в карманы по две крупные жемчужины и сверх того по большому отрезу белой ткани. Остальным офицерам дарил такую же ткань. Каждый из них со своей стороны старался отблагодарить короля разными подарками.

Беллинсгаузен одарил приближенных короля ситцами, стеклянной посудой, чугунными котлами, ножами, буравами и прочим. Сверх того дарил чиновникам серебряные медали, а остальным бронзовые, объясняя через миссионера Нота, что эти медали оставляют им на память, так как на одной стороне изображен русский император Александр, от которого они посланы, а на другой названия шлюпов «Восток» и «Мирный». И хотя островитяне обещали хранить медали, но уже прямо здесь, на палубе шлюпа, стали променивать их матросам за платки.

* * *

Помари сдержал слово, данное Беллинсгаузену, и доставил на «Восток» шесть свиней и четыре на «Мирный», а также множество плодов и клубней, годных для употребления во время плавания. Фаддей Фаддеевич явно угодил королю, надев на его верного слугу красный лейб-гусарский мундир и повесив ему через плечо свою старую морскую саблю. Тот был чрезвычайно доволен подарком, с интересом рассматривая свою новую одежду.

Переводчик Виллиам, несмотря на запрет, доставил на «Восток» четыре свиньи, за что, равно как и за труды по должности переводчика, был щедро одарен европейскими вещами и платьем, а также порохом и свинцом, потому что имел ружья.

Андрей Петрович, да и другие офицеры в разговорах между собой отмечали, что европейцам здесь делались серьезные послабления по сравнению с остальными островитянами.

Перед самым отплытием шлюпов король убедительно просил капитана остаться еще на несколько дней, но когда убедился, что тот тверд в своем решении, пожал ему руку и просил не забывать его. Весьма неохотно спустился в лодку, потупил голову и долго шептал про себя, видимо, читая молитву. Не зря же его приближенные говорили, что он очень набожен.

Некоторые островитяне просили Беллинсгаузена отправиться вместе с ним, но тот отказал им, исполняя желание короля, который убедительно просил не брать его поданных с собой.

* * *

Тишина, нарушаемая лишь плеском воды у форштевня. Солнце склоняется к горизонту, и в открытое окно каюты дует теплый ветерок, лениво шевеля раздвинутые шторы. Друзья в одних рубашках сидели в креслах, откинувшись на спинки, за столом, накрытым по малой программе.

— Слава Богу, Андрюша, наконец-то идем прямым курсом на Порт-Жаксон, — удовлетворенно заметил Фаддей Фаддеевич. — После Таити покрутились к западу от Островов Россиян, открыв еще несколько небольших островов, да южнее острова Фиджи прихватили еще парочку. Вполне достаточно. И хотя открытие неизвестных ранее островов лестно, как ты понимаешь, для каждого мореплавателя и, кроме того, обогащает географические знания, но я уже, честно говоря, боюсь встретить новые, которые задержат нас для их описания. Иван Иванович и так каждый день бегает на бак, осматривая крепление бушприта, с которым мы не сможем идти во льды. А чтобы надежно отремонтировать его, нужно время, которого становится все меньше и меньше.

Андрей Петрович внимательно слушал друга, не спеша передвигая по столу фужер с мадерой.

— А как ты, Фаддей, оцениваешь наше посещение Таити?

— Очень положительно. За краткое время пребывания там мы поверили с большой точностью хронометры, запаслись свежей водой и тропическими плодами выше головы, не считая свиней и кур. Одних только апельсинов и лимонов насолили по десять бочек на каждый шлюп, так что теперь цинга в высоких южных широтах нам не страшна. Кстати, штаб-лекарь Берх доложил, что со всеми проявлениями цинготной болезни у всех членов команды окончательно покончено.

— Я каждый раз все больше убеждаюсь в добросовестности и компетентности капитана Кука. Это, в частности, касается и Таити. Его жители действительно доброжелательны и гостеприимны, — Андрей Петрович помолчал. — Я ведь там на «Екатерине» только и успел, что налиться свежей водой да прикупить фруктов, и тут же снялся с якоря, чтобы лишний раз не «светиться». И то миссионер Нот дотошно зафиксировал и имя капитана, приняв за него меня, и название судна и флаг, под которым мы прибыли туда. Ох уж эти миссионеры…

А как тебе, Фаддей, нравятся поборы англичан в виде кокосового масла и аррорута?

— Нормально. Ведь наши землепроходцы, присоединяя к России огромные территории Сибири и Дальнего Востока, тоже облагали местных жителей ясаком, или пушным налогом.

— Но ведь острова Общества формально являются независимыми?

— Какое это имеет значение?! Просто англичане заменили официальную дань добровольными пожертвованиями населения в пользу христианской веры, только и всего.

— Пожалуй, ты прав, — задумчиво сказал Андрей Петрович.

Пригубили мадеру, закусывая ароматными ломтиками ананаса.

— А ты, Фаддей, похоже, стал учиться на собственных ошибках, не наступая дважды на одни и те же грабли.

— Ты что имеешь в виду? — насторожился тот.

— Быстро же ты успел забыть про последний инцидент с туземцами.

— Кто про что…

А дело было так. Когда рано утром приблизились к неизвестному острову, то шлюп был окружен примерно тридцатью лодками с островитянами, вооруженными копьями. Подняться на борт шлюпа они отказывались, и тогда с кормы спустили несколько веревок, за которые можно было им держаться, так как ход судна был довольно большой. Ухватившись за веревки, они, ко всеобщему удивлению, старались перепилить их пилами, сделанными из челюстей больших рыб с зубами.

Приблизившись к берегу, была подана команда к повороту оверштаг, и матросы разбежались по местам. Воспользовавшись удобным случаем, туземцы стали бросать на ют и шканцы крупные обломки кораллов, которыми можно было не то что ранить, но и убить человека, попав ему в голову. Холостой выстрел из ружья более ободрил, чем устрашил вероломных островитян. И тогда Беллинсгаузен приказал лейтенанту Демидову выстрелить зачинщику этой злостной выходки в мягкое место, что и было исполнено. Раненый закричал, и все лодки тотчас разбрелись в разные стороны. Раненого повезли на берег, а остальные лодки отгребли далее в сторону от шлюпа и остановились, как будто вероломство их и не касалось.

— Не мог же я поступить иначе, послав подобно Рогевейну или Шутену сильный вооруженный отряд, и показать туземцам ужасное действие европейского огнестрельного оружия. Ведь первое изустное мне приказание государя было, чтобы везде щадить людей и стараться в местах, нами посещаемых, как у просвещенных, так равно и у диких народов, обходиться с ними ласково и тем приобрести их любовь и оставить хорошую о себе память и доброе имя.

— В этом случае, Фаддей, ты поступил правильно, но очень осторожно, ограничившись полумерами, а вот в другом проявил совершенно не оправданную решительность.

— Ты, очевидно, имеешь в виду подводный коралловый риф? — взгрустнул Фаддей Фаддеевич.

— Вот именно.

А взгрустнуть было от чего. Закончив описание открытых южнее Фиджи двух островов, названных именами художника Михайлова и астронома Симонова, Беллинсгаузен поспешил к третьему, увиденному с салинга, который показался больше прежних, так как были видны только его гористые места. Перед наступлением темноты «Мирный» не был виден, поэтому в 8 часов вечера зажгли фальшфейер, на который тот ответствовал, находясь в семи милях к северо-западу от «Востока».

Капитан смело шел в темноте под всеми парусами, потому как с салинга ничего не было видно, кроме берега, к которому приближались. В начале 10 часа перед носом шлюпа показалось белое зарево, которое то потухало, то снова светило. Пройдя еще некоторое расстояние, услышали ужасный рев буруна, разбивающегося о коралловый риф. Беллинсгаузен тотчас приказал повернуть через фордевинд на другой галс. При повороте шлюп был так близко от рифа, что, несмотря на темноту, с мостика ясно различали каждую разбивающуюся о него волну.

Еще бы несколько минут промедления, и их гибель была бы неизбежна. Первый удар о коралловый риф проломил бы корпус шлюпа, и при последующих ударах надо было бы искать спасения на гребных судах, спустить которые на воду при таких ужасных волнах было бы невозможно. А если бы некоторые и удалось спустить, то они неизбежно были бы разбиты в щепы.

При воспоминании об этом оба содрогнулись. Помолчали, заново переживая выпавшее на их долю испытание.

— Поэтому ты с перепугу и дал этому зловредному острову имя великого князя Александра Николаевича, племянника государя? — усмехнулся Андрей Петрович. — Ранее открытым островам давал имена участников экспедиции или людей, прославивших Отечество на поле брани, а тут вдруг вспомнил о монаршем семействе…

— А ты, наверное, размечтался, что я назову его островом Шувалова? — язвительно спросил тот, мстя за не совсем справедливую, с его точки зрения, критику друга.

— Как ты был, Фаддей, извини за выражение, дураком, так и остался, — укоризненно покачал головой Андрей Петрович. — Я наделся, что в память о столь трагическом происшествии ты дашь этому острову и соответствующее название, к примеру, остров Провидения.

— Что же раньше-то молчал, умник?! — в сердцах воскликнул Фаддей Фаддеевич, злясь уже на себя. — Знаю, что ответишь: «А ты меня спрашивал об этом?» Только прошу тебя, не читай мне нравоучительных лекций ни про свой горький опыт, ни про еще более печальный опыт Лисянского. Я и так чуть ни поседел в ту ночь…

Андрей Петрович согласно кивнул головой, подливая в фужер друга мадеру. Все было и так понятно безо всяких слов. Это было частью их участи, их доли, которую они добровольно выбрали. На то они и были не просто мореплавателями, а морскими первопроходцами.

Внезапно они, как молнией, были поражены отчаянным криком, раздавшимся с бака:

— Человек за бортом!!!

Как были в рубашках, без головных уборов, так и выскочили на мостик. Вахтенный лейтенант Игнатьев уже привел шлюп к ветру, погасив его скорость, чтобы лечь в дрейф. Скрипели блоки шлюпбалок, спуская на воду ялик.

Оказалось, что матрос вахтенной смены Филипп Блоков, один из самых проворных матросов, закрепив кливер, уже возвращался по бушприту назад, на бак шлюпа, но сорвался с него. Матросы на ялике под командой лейтенанта Лескова долго искали упавшего за борт, зажигая фальшфейеры и прислушиваясь, в надежде услышать его крики о помощи. Но в наступившей темноте ночи усилия их оказались тщетны.

— Упав с большой высоты, он ушел глубоко под воду, где его, вероятно, и ударил форштевень быстро идущего шлюпа. От неожиданности тот и хлебнул добрый глоток воды… — предположил старший офицер. — Ведь в такой теплой воде матрос должен был бы продержаться не менее получаса, тем более зная, что ему непременно придут на помощь.

— Похоже, что так, Иван Иванович, — согласился капитан, — но как бы то ни было, мы потеряли одного из лучших наших матросов… — А затем, тряхнув головой, приказал: — Священника и команду — на верхнюю палубу! Приспустить флаг!..

И под переливы боцманских дудок стал одевать давно принесенный Макаром мундир, с трудом попадая в его рукава.

* * *

В начале сентября поймали большую прожору, плывшую за кормой шлюпа. Ее, как обычно, сопровождали так называемые лоцманы размером от восьми дюймов (около 20 см) и менее с поперечными полосами синеватого цвета, подобно окуню, а также несколько прилипал.

Акулы, как правило, быстро хватают наживку, попадаясь на уду. Но, опасаясь, что крючок может разогнуться, ее вначале держали в полводы, пока не набросили петлю под ласты, а затем подняли на палубу, потратив много сил, чтобы убить ее. Вместе с ней оказались и две прилипалы, которые присосались под ее плавниками. Когда снимали с прожоры, длиной в девять футов и два дюйма (примерно 2,8 м), шкуру для чучела, то она все еще имела судорожные движения, а вынутое сердце долго шевелилось.

Конечно, ничего необычного в поимке прожоры не было, так как акул ловили и в Атлантическом, и в Индийском, и в Тихом океанах, но когда вскрыли ее брюшную полость, то были чрезвычайно удивлены. У каждого ее бока нашли по пузырю, в каждом из которых было по двадцать четыре живых красивых акульих детеныша длиной в четырнадцать дюймов (около 35 см) от начала головы до кончика хвоста. Они уже могли плавать, и когда их опустили в море, то одни поплыли по поверхности, а другие ушли в глубину, изгибаясь подобно вьюнам.

— Живородящая акула! — торжествовал Андрей Петрович. — Довольно редкий экземпляр, — пояснил он офицерам, делая пометки в своем знаменитом блокноте.

А Матвей уже был тут как тут, опуская нескольких акульих детенышей в банки с раствором формалина.

— Для Академии наук, — авторитетно пояснял он матросам, толпившимся вокруг, которые уважительно слушали его. — Редкая находка для науки! — уточнил он, искоса поглядывая на ученого, своего кумира.

А вот лоцманов, которые продолжали плыть за шлюпом, видимо, в ожидании появления пропавшей акулы, их хозяйки, поймать так и не смогли — никак не ловились на уду — к великому сожалению натуралиста.

— Жаль, что нет греческого намета[44], — вздыхал Андрей Петрович, — тогда бы непременно их изловили.

* * *

Впереди по курсу показалось идущее навстречу английское торговое судно, и Беллинсгаузен послал к нему на ялике лейтенанта Демидова узнать, нет ли каких новостей из Европы. По возвращении тот доложил, что судно, называемое «Фаворит», принадлежит купцу из Калькутты и уже седьмой день как вышло из Порт-Жаксона, возвращаясь в Индию.

Главная новость — английский король Георг III скончался, и на британский престол взошел принц-регент под именем Георга IV.

— Спасибо, Дмитрий Николаевич, за важную новость перед прибытием во владения английской короны, — поблагодарил лейтенанта капитан. — Не зря, стало быть, господа, мы столь торжественно приветствовали в Портсмуте принца-регента. «Король умер — да здравствует король!»

Через трое суток шлюпы вошли в гавань Порт-Жаксона и стали на якоря в том же месте, где стояли и ранее.

Глава 11. Отважность ведет к успехам

Только 31 октября 1820 года, задержавшись в Порт-Жаксоне почти на два месяца, шлюпы снова вышли в открытое море, направляясь в Антарктику, где уже наступила весна.

Задержка же произошла, как и предполагал Фаддей Фаддеевич, из-за ремонта степса бушприта. Как оказалось, тиммерман с корабельными плотниками не могли сделать эту сложную работу, и капитан был вынужден, не желая того из-за лишних расходов, обратиться за помощью к губернатору. Тот дал соответствующее указание местному Адмиралтейству, и портовый корабельный мастер, осмотрев неисправность, предложил заменить не только степс, но и сам бушприт ввиду того, что его основание было сильно измочалено в неисправном степсе. Но в порту не нашлось подходящего дерева, а из леса его привезли только к концу октября.

Неожиданно образовавшийся запас времени был очень кстати, и тиммерман с плотниками были посланы в лес, чтобы приискать дерево для запасного рангоута, а также для постройки на верхней палубе хлевов для свиней. Дело в том, что за время длительного плавания в высоких южных широтах убедились, что этим полезным животным необходим не просто открытый загон из жердей, а закрытое место от сырости и холода, где они могли бы спокойно находиться в ненастье.

Пятнадцать же матросов во главе с унтер-офицером были отправлены туда же для заготовки дров из местных эвкалиптов, имеющих красную древесину. При этом было приказано рубить только уже упавшие и высохшие деревья или сухостой, чтобы с привозом сырых дров не завести сырость на шлюпах.

* * *

Когда же была полностью восстановлена береговая база на том самом месте, где была и ранее, Андрей Петрович обратился с просьбой к начальнику экспедиции:

— Надо бы, Фаддей, пока есть время, организовать небольшой отряд для похода в глубь Новой Голландии, к примеру, к Синим горам. Ведь там, ко всему прочему, натуралистом Штейном из экспедиции капитан-лейтенанта Васильева, которая была перед нами в Порт-Жаксоне весной этого года, была найдена золотая руда. Об этом, как ты помнишь, сказано в донесении Васильева, которое он оставил лично для тебя.

— Тебе уже мало найденного на Аляске угля, — подковырнул друга Фаддей Фаддеевич, — теперь же ты согласен только на золото.

— Можешь не ехидничать — по уверению главного правителя Русской Америки Баранова тот уголь был дороже золота.

— Теперь представляю, сколько он тебе отвалил на радостях за найденное угольное месторождение!

— Не завидуй, за открытие Южного материка получишь не меньше…

— Ну и язва же ты, Андрюша! — рассмеялся тот. — Ведь не зря же говорят, что «дерьмо» лучше не трогать…

— Слава Богу, наконец-то начинаешь потихоньку умнеть, — парировал Андрей Петрович.

Фаддей Фаддеевич примирительно обнял друга.

— Ершист, но с головой! Этого не отнимешь.

— А ты мне зубы не заговаривай. Как мыслишь насчет моего предложения?

Капитан задумался.

— Я, надеюсь, что ты стремишься к этим самым Синим горам не ради поисков золотой руды?

— Хорошего ты мнения о своем друге! — искренне удивился Андрей Петрович. — Ты же прекрасно знаешь, что раздел экспозиции «Тропическая фауна» значительно уступает разделу «Антарктическая фауна». Мы, конечно, пополнили его неплохими экземплярами с Таити, но этого явно не достаточно. В то время как здесь и кенгуру, и утконосы, и ехидны, и прочие редчайшие экзотические животные.

— Разумно, конечно. Хотя их чучелами и забиты зоологические музеи Англии, но зачем покупать их по баснословным ценам, если можно изготовить самим практически за так, — и замолчал, прикидывая что-то в уме. — Кого же ты собираешься включить в состав своей группы?

— Да тех же, с кем путешествовал по Южному острову Новой Зеландии.

— Молодец! Опять хочешь оставить меня без вестового?

— Только об этом и думаю.

Фаддей Фаддеевич улыбнулся, глядя на друга.

— Добро! Собирай свою гоп-компанию, и с Богом. У меня уже есть проверенный дублер Макара.

* * *

Примерно от десяти до двенадцати верст от моря земля по большей части была песчаной или каменистой, но в том и другом случае неплодородной, на которой произрастали только редкие кустарники и искривленные деревья, а у более высоких сердцевина была как бы выгнившей. Во всяком случае, глазу зацепиться здесь было абсолютно не за что.

— А почему, Андрей Петрович, вон те далекие горы, к которым мы идем, называются Синими? — полюбопытствовал гардемарин Адамс.

— Наверное, потому, что они и в самом деле синеют на горизонте. Просто первооткрыватели не стали мудрствовать лукаво и назвали их так, какими их и увидели.

Еще перед выходом группы в поход Андрей Петрович, получивший от местных жителей сведения о смертельной опасности укуса ядовитых змей, которые здесь водились во множестве, предупредил об этом всех и поручил Макару отлавливать их для чучел. И теперь тот ходил с неизменной рогулиной, выискивая очередную жертву, проявив при этом незаурядные качества удачливого змеелова.

Лейтенант Демидов и гардемарин Адамс, имевшие ружья, добывали для коллекции различных птиц и зверей, что они с превеликим удовольствием и исполняли, соревнуясь друг с другом в ценности подстреленных представителей местной фауны. А двое матросов, Федор и Степан, были обязаны собирать листья растений для гербария. В этом кропотливом деле особо преуспел Федор, постоянно консультировавшийся у Андрея Петровича о достоинствах тех или иных образцов, которые бережно укладывал между листами специальной толстой тетради.

Матвей же осторожно снимал шкуры с добытых животных, тщательно очищал их от остатков жира и мяса, а затем просушивал во время остановок на рогатинах, которые постоянно носил с собой.

Когда же вышли на лучшие земли, на которых росли прекраснейшие высокие смолистые деревья, появились забавные кенгуру, весьма быстро прыгающие на задних ногах. Они оказались не пугливы и подпускали к себе путешественников на самое близкое расстояние.

— Ох и вкуснятина! — блаженствовал Степан, уплетая еще дымящееся мясо кенгуру из бурлящего котла. — Когда еще побалуешься свеженинкой? Это тебе, брат, не солонина.

— А главное, в таком количестве, — поддержал товарища Федор. — И хотя их высокоблагородие господин капитан иногда и балуют нас свежей свининой, но только в щах, да и то малыми кусочками.

Остальные путники тоже не отставали от матросов. Англичане в Порт-Жаксоне не обманули — мясо кенгуру на самом деле оказалось вкусным. Таким образом, вопрос с пропитанием на время всего похода был решен, что очень обрадовало не только Андрея Петровича как руководителя группы, но и всех ее членов.

Далее открылось бесконечное разнообразие отлогих гор и долин, стали попадаться селения и обработанные поля, засеянные преимущественно пшеницей. Деревья стали не так высоки и росли реже, а кустарников стало так мало, что путешественники наблюдали, как жители селений на лошадях свободно преследуют кенгуру, которых здесь было уже множество.

Как-то незаметно подошли к Синим горам. Это, конечно, не горные цепи Камчатки или Аляски с остроконечными пиками, невольно вызывавшими уважение своей дикой первозданной красотой. Средняя высота хребта не превышала 3000 футов (около одного километра), но это был естественный водораздел, отделявший прибрежные районы Новой Голландии от ее бескрайних просторов на западе.

Путешественники вышли к реке, текущей параллельно горному хребту на север, которую Андрей Петрович и определил как конечный пункт их продвижения на запад. Горы его уже не интересовали. Поэтому на ее берегу и организовали стоянку.

Матвей наконец-то смог основательно просушить шкуры добытых зверей и птиц. А их, к удовлетворению Андрея Петровича, набралось немало. Это и кенгуру, и дикие собаки (помесь собаки и лисицы), и черные лебеди, и новоголландские фазаны, и несколько видов попугаев и зимородков, и птица дымчатого цвета, называемая аббат, и перепелки, и вороны… Отдельно сушились, как длинные ленты, шкуры многочисленных змей, гордости Макара.

Особо Матвей заботился о единственной шкуре эму, подстреленного, к великой досаде лейтенанта удачным выстрелом гардемарина с довольно большого расстояния, когда тот стрелял вторым номером после его промаха. Ведь теперь не его имя будет красоваться под столь эффектным экспонатом в экспозиции «Тропическая фауна». А гардемарин прямо-таки светился гордостью, показывая драгоценный охотничий трофей Андрею Петровичу.

— Было бы в моей власти, я непременно, не откладывая в долгий ящик, произвел бы вас, Роман, в чин мичмана! — только и смог произнести ученый, восхищенный прекрасным экземпляром столь редкой крупной бегающей птицы, подобной африканскому страусу.

— Я бы не возражал, Андрей Петрович! — воскликнул польщенный столь высокой оценкой ученого юный гардемарин.

— Всему свое время, юноша, — философски заметил лейтенант Демидов, переживавший удачу своего младшего товарища.

— А почему бы и нет! — искренне возмутился замечанию лейтенанта Роман. — Ведь Юрий Федорович Лисянский, капитан шлюпа «Нева» в кругосветной экспедиции Крузенштерна, в моем возрасте был уже мичманом.

— Каждому свое! Разве я не прав, Андрей Петрович?

— Каждый прав по-своему, — примирительно ответил тот. — Давайте-ка лучше заниматься своими делами. У нас, к сожалению, до сих пор нет ни одного экземпляра реликтового утконоса, о происхождении которого до сих пор спорят зоологи всего мира.

* * *

После завтрака охотники пошли искать свою удачу вдоль берега реки, Федор с сачком и Степан бродили по округе, собирая листья и жучков-паучков, Макар со своей неизменной рогулиной отыскивал притаившихся в укромных местах ползучих гадов, а Матвей колдовал со шкурами, перенося их в затененные места, чтобы, не дай бог, не пересохли на солнце и не стали ломкими.

Андрей Петрович сидел на пне специально срубленного для этой цели дерева заботливым Матвеем, и здесь, в походе, не забывающим о своих обязанностях вестового. Он перебирал и сортировал экземпляры, собранные Федором и Степаном, корректируя их длинный список.

Неожиданно раздался треск ломаемых сучьев, и на поляну, преодолев заросли прибрежного кустарника, выбежали Демидов и Адамс. Еще издали лейтенант торжествующе закричал:

— Утконос, Андрей Петрович! Утконос!!

На этот крик с такой же прытью бежали к стоянке и Федор со Степаном.

Подбежавший Демидов с горящими от удачи глазами протянул тушку добытого зверя длиной около локтя. Андрей Петрович с благоговением взял в руки долгожданный трофей, с интересом рассматривая его.

Густой мягкий мех, бурый сверху и сероватый снизу, морда вытянута в клюв, покрытый мягкой кожей, хвост уплощенный, как у бобра, но покрытый шерстью, на всех лапах плавательные перепонки, а на передних, кроме того, сильные когти.

— Чтобы рыть норы, — пояснил ученый. — Они у утконосов длиной до пяти саженей.

Матвей ощупывал мех животного.

— А шкурку-то подпортили, ваше благородие, — отметил он, обращаясь к лейтенанту, — вон сколько дырочек осталось.

— Ты что, ошалел?! — взорвался тот. — Тебе что, мастеровой, подавай целехонького на блюдечке с голубой каемочкой?!

— Дмитрий Николаевич произвел прекрасный выстрел, Андрей Петрович, — засвидетельствовал гардемарин, — зацепив зверя только краем пучка дроби. И это при том, что тот неожиданно бухнулся с берега в реку при нашем приближении, пытаясь, видимо, под водой скрыться в своей норе. Иначе от этого замечательного зверя остались бы только ножки да рожки.

— Не возмущайтесь так, Дмитрий Николаевич, — примирительно сказал ученый, — просто мой ассистент очень переживает за порученное ему дело.

— А мы с гардемарином, стало быть, просто так, от нечего делать бродим по лесам, постреливая живность?!

— Конечно, нет. Разрешите мне от имени руководства экспедиции поздравить вас обоих с успешно выполненной работой в составе группы. А вам, Дмитрий Николаевич, особое спасибо от меня лично за прекрасный экземпляр добытого вами утконоса.

— Покорнейше прошу вас, ваше благородие, простить меня за сорвавшееся с моего поганого языка слово, — умоляюще смотрел Матвей на лейтенанта. — Лучше бы мне провалиться сквозь землю на этом самом месте…

— Запомни на будущее, Матвей, — назидательным тоном произнес тот, — каждый сверчок должен знать свой шесток! И никак иначе. Другого не дано.

Андрей Петрович вздохнул с облегчением — инцидент, слава Богу, был исчерпан. «А ведь прав был Фаддей, что нельзя давать поблажку нижним чинам, даже если они и выделяются своими талантами из общей массы».

— А мы, Андрей Петрович, пойдем, пожалуй, с Романом да поищем кенгуру к обеду.

— Добро, Дмитрий Николаевич, только возьмите с собой Федора и Степана. Рядом кенгуру что-то не видать, а тащить его издалека как раз и будет сподручнее матросам.

Этим Андрей Петрович как бы подчеркнул неизмеримую дистанцию между нижними чинами и их благородиями.

* * *

Угрюмый, подавленный произошедшим Матвей молча снимал шкуру с утконоса. «И надо же было такому случиться, — переживал он. — Был уважаемым человеком на шлюпе, ведь сам капитан не раз хвалил, да мало того, отвалил такую уйму деньжищ, которая и не снилась. И понесло дурака. Возгордился… Дошел до того, что стал упрекать при всем честном народе господина лейтенанта, которому и в подметки-то не гожусь. А теперь… Даже Андрей Петрович, мой учитель и покровитель, на которого я, как на Бога, молюсь, после этого происшествия как бы между прочим обронил: “Я думал, ты поумнее, Матвей”», — и слезы раскаяния застлали глаза, мешая работе.

«Переживает вестовой, — отметил Андрей Петрович, сидевший на пне, занимаясь своими делами и изредка поглядывая на Матвея. — Ничего, это полезно. Это урок на всю его оставшуюся жизнь».

— Андрей Петрович! Андрей Петрович!! — неожиданно позвал озадаченный Матвей, сразу позабывший про все свои невзгоды. — Гляньте-ка на это чудо!

Сняв шкуру, он, как всегда, начал вскрывать тушку и вдруг обнаружил в ее брюшной полости два яйца. Это-то и поразило его.

— Сейчас сентябрь, то есть время размножения утконосов, — разъяснил ученый. — Это самка. Вскоре она отложила бы эти яйца в норе, из которых бы и вылупились детеныши. Ведь утконосы являются яйцекладущими животными, как, например, и ехидны, которых у нас пока нет, так как они ведут ночной образ жизни.

— Ну и ну, — удивился Матвей, преданно глядя на Андрея Петровича.

Через некоторое время вернулись охотники, притащив добытого кенгуру. Матросы споро налаживали костер с таганком, в то время как Матвей свежевал тушу.

А тут явился и Макар, неся на рогульке полдюжины убитых змей. Оставив в сторонке свои трофеи, он положил перед Андреем Петровичем довольно увесистую холщовую сумку.

— Я тут здорового ежика прихватил с собой на всякий случай, — небрежно сказал он, опуская руку в сумку.

— Стой! — неожиданно крикнул Андрей Петрович.

Макар удивленно вздрогнул, но руку из сумки все-таки выдернул.

— Это, Макар, не ежик, а ядовитая ехидна! — пояснил ученый, вытирая пот со лба. — Вываливай свою находку на землю.

Это действительно было животное, очень похожее на ежа. Подошли остальные члены группы, привлеченные громким восклицанием Андрея Петровича.

— Отличия от ежа, — стал объяснять ученый, — более длинные острые иглы и, как правильно отметил Макар, гораздо большие размеры. Но главное не в этом, — Андрей Петрович прижал ехидну коротким сапогом, которые носили все члены группы как средство против ядовитых змей, к земле. — Видите, на задних лапах шпоры, как у петуха? Так вот ими-то она и жалится подобно гадюке. Ты, Макар, как ее засунул в сумку?

— Да очень просто. Увидал в кустах местечко, где любят прятаться ползучие гады, пошарил его рогатинкой, а там на тебе — ежик! Колючий, зараза! Подставил к его морде раскрытую сумку и запихнул сапогом.

— Слава Богу, что не схватил его руками.

— Да мы завсегда так ловили ежиков в деревне.

— Ну что же, друзья, — подвел итог Андрей Петрович. — У нас с вами благодаря сегодняшним трофеям почти полный комплект новоголландских животных. Поэтому задержимся на стоянке несколько дней, пока Матвей окончательно подготовит все шкуры, и будем возвращаться на шлюп.

* * *

Уже подходили к прибрежной бесплодной зоне, когда после последней удачной охоты на кенгуру задорный гардемарин с озорным блеском в глазах предложил:

— Андрей Петрович, а не прихватить ли нам с собой на шлюп молодого кенгуренка?

— Это еще зачем?! — опешил ученый.

— Он забавный, вот пусть матросы и потешаются с ним.

Андрей Петрович озадаченно посмотрел на лейтенанта.

— А почему бы и нет. Роман, конечно, известный выдумщик, но эта идея лично мне тоже по душе, — поддержал тот гардемарина, загораясь охотничьим азартом.

* * *

К всеобщему удовольствию команды довольно большой кенгуренок быстро прижился на шлюпе, был как ручной и, к великой радости боцмана, чистоплотным. Ел все, что ему давали, не требовал особого присмотра и часто играл с матросами на верхней палубе. Унтер-офицер, служивший некоторое время на английском флоте, пытался боксировать с ним, и тот к восторгу публики, стоя на задних лапах и опираясь на мощный и длинный хвост, лихо отбивался передними.

— Я бы и сам с удовольствием побоксировал с ним, — мечтательно заметил лейтенант Торсон, наблюдая за «поединком» кенгуренка с унтер-офицером. — Ведь мы с Кюхельбекером иногда баловались этим делом.

— С каким это еще Кюхельбекером? — недоуменно спросил Беллинсгаузен.

— С лицейским другом Пушкина, автором поэмы «Руслан и Людмила», которую он переслал мне в Порт-Жаксоне вместе с корреспонденцией, присланной для экспедиции из Петербурга, в единственном экземпляре, и мы, офицеры, успели замусолить ее страницы, перечитывая. Горячий и увлекающийся новыми идеями молодой человек.

— Смотрите, молодые увлекающиеся люди, не добалуйтесь с новыми-то идеями, — буркнул капитан.

«Как накаркал!» — злился на себя несколько лет спустя Фаддей Фаддеевич, вспоминая об этом разговоре после разгрома восстания декабристов на Сенатской площади, среди которых были и Кюхельбекер с Торсоном. Ведь он всегда выделял этого прекрасно образованного лейтенанта среди офицеров шлюпа «Восток», как в свое время Крузенштерн выделял и его, мичмана Беллинсгаузена, среди офицеров шлюпа «Надежда».

* * *

При продвижении на юг усиливались западные ветры, и шлюп стало раскачивать все сильнее и сильнее.

— Только входим в «ревущие сороковые», — пожаловался как-то Фаддей Фаддеевич, — а нас уже болтает из стороны в сторону, как дерьмо в проруби. Что же будет дальше, Андрюша?!

— Вполне естественно, Фаддей. Ведь со времени выхода из Кронштадта командой съедены десятки бочек солонины, еще более бочек квашеной капусты, да мешков с сухарями чертову уйму. Расстреляли пушечных ядер и пороха немерено. А сколько бочонков рома и вина, купленного на Канарских островах, выпито? — И, заметив недовольный взгляд капитана, улыбнувшись, уточнил: — Исключительно для разбавления тухлой питьевой воды для команды… И все это из трюма, с самого низа судна. Да свиней и баранов в Порт-Жаксоне прикупили, но уже в загон на верхнюю палубу. Вот остойчивость шлюпа и уменьшилась.

Капитан задумался, а затем приказал вызвать старшего офицера.

— Значит, так, Иван Иванович! — обратился к нему капитан, когда тот поспешно поднялся на мостик. — Все пушки с батарейной палубы с ядрами спустить вниз. Оставить только кормовые карронады для подачи сигналов и откалывания льда от айсбергов. Туда же спустить с ростр рангоутное дерево, запасенное в Новой Голландии, какое будет возможно, и запасные паруса, за исключением самого необходимого.

— Чтобы увеличить остойчивость шлюпа, Фаддей Фаддеевич? — предположил капитан-лейтенант.

— Вы совершенно правы, Иван Иванович.

И деятельный старший офицер немедленно приступил к исполнению приказа капитана. Когда же доложил, что все работы выполнены, то не удержался, чтобы не отметить:

— А болтанка-то почти не чувствуется, Фаддей Фаддеевич! При сильном боковом ветре и крутой волне шлюп идет, чуть покачиваясь.

— Ну и слава Богу, Иван Иванович, — ответил капитан, польщенный скрытой похвалой своего помощника.

* * *

В полдень по приглашению Беллинсгаузена на «Восток» прибыл Лазарев с несколькими офицерами. Как всегда, руководители экспедиции уединились в адмиральской каюте.

— Господа, — обратился Фаддей Фаддеевич к присутствующим, — я должен сообщить вам свое решение в отношении дальнейших планов экспедиции. Мы не пойдем, как намечали ранее, к Аукландским островам, ибо в этом случае при господствующих сейчас западных ветрах уйдем слишком к востоку, приближаясь к пути капитана Кука, — Лазарев утвердительно кивнул, — что недопустимо, так как значительно снижает возможности открытия в этом неисследованном районе новых земель. Ввиду этого намерен идти к острову Маквария, то есть практически на юг.

В случае разлучения шлюпов будем, как и прежде, искать друг друга три дня на том месте, где последний раз виделись, а если не встретимся, то надлежит ожидать неделю у северо-восточной оконечности Южной Шетландии, которую будет необходимо осмотреть. Если же и там не дождемся друг друга, то будет необходимо идти в Рио-де-Жанейро и ждать там в течение месяца. А потом действовать в соответствии с инструкцией, копия которой есть у Михаила Петровича, ибо нам категорически запрещено идти в антарктические льды поодиночке.

— Что означает бесславный конец экспедиции, — уточнил Лазарев.

— Вот именно, — мрачно подтвердил Беллинсгаузен.

— Не дай-то бог, господа капитаны, дойти до этого! — истово перекрестился Андрей Петрович. — Однако уверен, что этого не произойдет, — добавил он, — так как теперь капитан флагмана не будет так резво убегать от «Мирного».

Лазарев быстро глянул на Беллинсгаузена, который, коротко усмехнувшись, молча позвонил в колокольчик, и вестовые споро накрыли стол по малой программе.

* * *

Через неделю после выхода из Порт-Жаксона на «Востоке» открылась течь в носовом отсеке у форштевня. Старший офицер буквально облазал каждый его дюйм, но так и не смог определить ее место за обшивкой, хотя было слышно журчание поступавшей в шлюп воды.

— Черт знает что! — в сердцах выругался капитан после доклада старшего офицера. — Ведь в Порт-Жаксоне за время вынужденной стоянки из предосторожности ободрали медные листы в носовой части, проконопатили весьма тщательно, а затем заново обили медью. Ведь так, Иван Иванович?

— Так точно, Фаддей Фаддеевич! Покрыли медными листами до самого бархоута, — чуть не вспотел от резкого голоса капитана старший офицер, — лично проверял!

— Ну и дела! Только что избавились от одной неприятности, как подоспела другая, да еще с возможными гибельными последствиями. Как я понимаю, у нас нет надлежащих мер для устранения течи, Иван Иванович?

— К сожалению, нет, Фаддей Фаддеевич, — упавшим голосом подтвердил капитан-лейтенант.

Положение становилось угрожающим. Но нужно было принимать какое-то решение. Все с надеждой смотрели на капитана. «Ох уж эта капитанская доля!» — вздохнул тот.

— Возвращаться для устранения течи в Порт-Жаксон мы не можем — сейчас наступает лучшее время для плавания в высоких южных широтах. Это будет равносильно отказу от выполнения главной цели экспедиции, в то время как государь предписал нам добиваться ее до последней возможности. Единственное, что я могу предпринять, так это убавить число парусов, чтобы ослабить напор воды и тем самым уменьшить течь в носовой части шлюпа, — и вдруг задорно улыбнулся, — к вящей радости Андрея Петровича.

Все облегченно вздохнули — решение принято, и перемена в настроении капитана передалась и подчиненным. Они тоже улыбались его дружеской шутке. Напряжение спало.

— Есть одно утешение, господа, — отважность иногда ведет к успехам!

Андрей Петрович с гордостью смотрел на друга — в чем, в чем, а уж в решительности Фаддею не откажешь!

* * *

Спустя чуть более полмесяца после выхода из Порт-Жаксона открылся берег острова Маквария, и Беллинсгаузен, подойдя к нему с подветренной стороны, лег в дрейф.

— Удивительно, Андрей Петрович. Ведь остров находится в тех же широтах южного полушария, что и остров Южная Георгия, который мы посетили год назад, однако в отличие от него не покрыт вечным льдом и снегом, а порос прекрасной зеленью, за исключением, конечно, каменных скал.

— Это, наверное, не единственная загадка Маквария, Фаддей Фаддеевич.

Присутствовавшие на мостике с интересом прислушивались к разговору капитана с ученым.

— Вот и отправляйтесь на него разгадывать тайны. Но главное — попытайтесь найти хоть какой-нибудь ручеек, чтобы наполнить свежей водой наши порожние бочки. Кого думаете взять с собой?

— Большое спасибо за предложение высадиться на остров. Ранее мне приходилось с трудом добиваться от вас разрешения на подобные вылазки, — улыбнулся ученый, боковым зрением улавливая сочувствующие взгляды офицеров. — Что же касается выбора спутников, то я, как всегда, консервативен. Так же, как и на остров Завадовского в группе островов маркиза де-Траверсе, со мной пойдут капитан-лейтенант Завадовский, художник Михайлов, астроном Симонов и, разумеется, лейтенант Демидов, который тогда, правда, был еще только мичманом.

— Все течет, все изменяется, Андрей Петрович, — философски заметил капитан, явно довольный ремаркой друга. — Тогда с Богом, путешественники. А вы, Иван Иванович, распорядитесь подготовить два ялика и гребцов.

* * *

Вскоре после отплытия на остров группы Андрея Петровича показалось гребное судно, идущее вдоль берега с юга, а затем и другое. Это были промышленники из Порт-Жаксона, занимавшиеся заготовкой жира морских слонов.

— Сэр, — обратился старший из них к Беллинсгаузену, — мы уже наполнили жиром все бочки, порожних больше нет, но никак не можем дождаться судна из Порт-Жаксона. Ведь одна из наших партий находится здесь уже шесть, а другая девять месяцев, и у нас заканчивается провизия.

— К сожалению, господа, судно «Мария-Елизавета», назначенное вам на смену, при нашем отправлении из Порт-Жаксона еще ремонтировалось на берегу и потому навряд ли сможет скоро прибыть сюда.

— Сто тысяч чертей! — удрученно выругался промышленник. — Однако спасибо за информацию, сэр, мы теперь хоть будем знать как растянуть по времени наши скудные припасы.

Беллинсгаузен велел угостить гостей сухарями с маслом и грогом, и те, уже несколько месяцев не употреблявшие столь драгоценного для них напитка, с наслаждением осушили по кружке, а когда им налили и по второй, то радости их не было предела.

— Теперь, сэр, вы можете рассчитывать на любые наши услуги.

Промышленники стали словоохотливее и подробно отвечали на вопросы капитана.

Пресной воды, и притом хорошего качества, на острове много, но не везде ею удобно наливаться из-за опасных бурунов. Однако они покажут им удобные для этого места.

Ныне на острове промышляют только одним жиром морских слонов, которым наполняют бочки. Часть их них расходится в Новой Голландии, а остальные отправляют в Англию и получают выгодную цену.

Изобилие морских котиков, обитавших здесь до открытия острова, стало причиной массового наплыва промышленников, так как цена на их шкурки в Англии поднялась до одной гинеи[45]. Однако алчность привела к тому, что в самое короткое время все котики были почти полностью истреблены и их остались считанные единицы.

Промышленники питаются морскими птицами, ластами молодых морских слонов, яйцами пингвинов и других птиц. Альбатросы, поморники и другие морские птицы прилетают на остров откладывать яйца и выводить потомство. В это время нет необходимости в ружьях, так как их просто бьют палками, почитая их мясо весьма вкусным кушаньем. Кроме того, на острове во множестве растет дикая капуста, спасительное средство от цинги.

Из четвероногих животных водятся только дикие собаки и кошки, которые скрываются в густой траве на возвышенностях. В свое время они были завезены на остров европейцами и одичали.

— Мимо шлюпа плывет большой окровавленный морской зверь! — раздался возбужденный голос сигнальщика.

— Добейте его, гардемарин! — приказал капитан, загораясь охотничьим азартом.

Адамс сделал один прицельный выстрел, а затем и второй, но зверь продолжал плыть, хотя кровяная струя на поверхности воды стала более густой и широкой.

— Никуда не денешься, голубчик! — воскликнул Фаддей Фаддеевич. — Ялик на воду! Лейтенанта Игнатьева — на руль!

Вахтенный офицер продублировал приказ капитана.

— Зря, сэр! — скептически сказал старший из промышленников. — В воде его невозможно убить, поверьте мне, в то время как на берегу их множество, и без труда можно выбрать любого.

— Отставить! — с сожалением дал отбой Беллинсгаузен, уже предвкушавший захватывающую погоню за раненым морским зверем, и только проводил взглядом кровяной след, который еще был виден на поверхности моря.

* * *

Вечером вернулась с острова группа Андрея Петровича. Друзья сразу же уединились в адмиральской каюте.

— Какие впечатления об острове? Какие удалось разгадать тайны? — спросил Фаддей Фаддеевич, поуютнее устраиваясь в любимом кресле.

— Да, собственно говоря, никаких. Удивляет, конечно, обилие высоких трав, которых и в помине не было на острове Южная Георгия. А сейчас здесь, Фаддей, между прочим, ведь еще только весна. Но остров явно не вулканического происхождения, хотя почва и довольно рыхлая. То есть возможность термального подогрева его поверхности за счет вулканической деятельности весьма сомнительна.

Очень обрадовало большое количество дикорастущей капусты. От прочей травы ее широкие горизонтально растущие листья отличаются более темной окраской. Большая часть корня толщиной в два дюйма лежит на земле, от которого в землю отходят тонкие отростки. Подожди, сейчас покажу.

Андрей Петрович вынул из сумки два капустных корня, оскоблил их, отрезал концы и один из них протянул Фаддею Фаддеевичу.

— На, Фаддей, попробуй.

Тот с хрустом откусил кусочек корня, осторожно пожевал, хрупая.

— Да это же настоящая капустная кочерыжка! — с восторгом воскликнул он. — Сколько мы их с братом таскали, несмотря на запрет матери, когда работники на мызе засаливали капусту вот в такие бочки. — И он руками показал их размеры.

— Надо же, ведь и у нас в костромском имении было то же самое! — удивился Андрей Петрович. — Только мне приходилось в одиночку втихую от матушки таскать эти самые кочерыжки со двора для своих сестренок. Они были помоложе меня.

И друзья взгрустнули, хрупая кочерыжки и вспоминая о невинных проказах беззаботного и такого далекого детства.

— У тебя, Андрюша, случайно, капустные корешки в твоей сумочке еще не завалялись?

— Есть, есть, Фаддей, я же знаю твои пристрастия.

— Надо будет дать команду Ивану Ивановичу заготовить капусту впрок, да поболее. А кочерыжки — в кают-компанию для господ офицеров, да и нам с тобой, грешным.

— Обязательно, Фаддей. Ведь это же наипервейшее противоцинготное средство.

Фаддей Фаддеевич недоуменно посмотрел на друга.

— А почему, собственно говоря, «нужно будет»? — и позвонил в колокольчик.

— Старшего офицера ко мне! И накрыть стол по полной программе!

— Есть накрыть стол по полной программе! — заулыбался Матвей.

— Опять радуешься?

— Так точно, ваше высокоблагородие, радуюсь!

— Ну, ну радуйся, шельма! — на сей раз благодушно изрек капитан. — Пользуйся моим хорошим настроением.

— Проходите, Иван Иванович, присаживайтесь к столу, — пригласил старшего офицера капитан.

— Большое спасибо, Фаддей Фаддеевич! — благодарно ответил капитан-лейтенант, которого постепенно покидало чувство настороженности, вызванное неожиданным вызовом капитана.

Ведь он только второй раз за все время плавания после памятного происшествия на входном фарватере в гавань Копенгагена был приглашен к столу в адмиральской каюте. И старый служака в полной мере оценил важность для себя этого неожиданного приглашения.

— Мы тут с Андреем Петровичем обсуждаем результаты вашей поездки на остров, и пока наши головы достаточно свежи, — Фаддей Фаддеевич, улыбнувшись, кивнул на прекрасно сервированный стол, — хотел бы дать вам важное указание.

— Я весь внимание, Фаддей Фаддеевич!

— Вам, Иван Иванович, я, надеюсь, знаком этот продукт? — и капитан взял из вазочки очищенную вестовыми кочерыжку.

— Конечно, Фаддей Фаддеевич! Мы на берегу с удовольствием полакомились им по совету Андрея Петровича, — поспешно ответил капитан-лейтенант, соображая, к чему бы это.

— Так вот. С завтрашнего дня организуйте массовую заготовку дикой капусты с одновременной засолкой ее в бочках впрок как важного противоцинготного средства. Я еще раз повторяю — в возможно большем количестве, используя все гребные суда, за исключением, разумеется, тех, которые будут заняты наполнением анкерков свежей водой. Времени у вас будет в обрез, ибо долго задерживаться у острова мы не можем.

— Будет исполнено, Фаддей Фаддеевич, в строгом соответствии с вашими указаниями! — став по стойке «смирно», четко доложил старший офицер.

— Ну и славненько, Иван Иванович, — отбросив уставные выражения, заключил капитан, подчеркивая тем самым, что официальная часть их встречи окончена.

Пригубили мадеру, закусывая, а старший офицер уже прикидывал в уме план по реализации ответственного задания капитана.

— А каковы ваши впечатления об острове, Иван Иванович? Мнение Андрея Петровича я уже выслушал, — спросил Фаддей Фаддеевич, прерывая его размышления.

— Остров интересный. Не успели пристать к берегу, выбрав удобное место между бурунами, как оказались среди стада морских слонов, лежащих прямо у кромки воды и спящих, казалось, беспробудным сном. И только один из них, что был поближе к нам, приподнялся на ластах, точно так же, как на экспозиции Андрея Петровича, разинул пасть и заревел. Я и выстрелил в него картечью. Однако зверь не свалился, а лишь попятился задом в море и уплыл.

Неожиданно рассмеялся Фаддей Фаддеевич.

— Так вот, оказывается, откуда появился у шлюпа плывущий раненый зверь!

И рассказал удивленным собеседникам о попытках гардемарина Адамса добить его двумя выстрелами из ружья, причем пулями, а не картечью, как Иван Иванович, о намерении преследовать раненого зверя на ялике и реакции на это промышленников. Удивились тому, что огромный раненый морской слон поплыл почему-то в открытое море мимо шлюпа, а не попытался укрыться где-нибудь подальше от людей на берегу острова.

— Меня, честно говоря, поразило сообщение промышленников о том, что на острове почти полностью истреблены морские котики, которых здесь было множество, — задумчиво сказал капитан. — Ведь со времени открытия острова Маквария в 1810 году прошло всего-навсего не более десятка лет.

— А чему вы, собственно говоря, удивляетесь, Фаддей Фаддеевич? — пожал плечами Андрей Петрович. — К примеру, морские, или стеллеровы, коровы на Командорских островах, открытых Берингом, были поголовно истреблены менее чем за четверть века и не из-за дорогого меха, которым не обладали, а просто ради вкусного мяса.

Поэтому мы должны быть благодарны главному правителю Русской Америки Баранову, который установил жесткий порядок промысла пушного зверя во владениях Российско-Американской компании с учетом возможности его воспроизводства. И хотя запасы морских котиков, морских бобров, соболя, куницы и прочих пушных зверей, конечно, убывают, но они были тем не менее спасены от хищнического истребления подобно тому, что произошло с морскими котиками на этом острове.

Мерно и непринужденно текла беседа людей, которые шли на второй прорыв к Южному материку, прерываемая иногда тостами во славу русского флота и Отечества.

* * *

Неожиданно раздались подряд два сильных удара, как будто шлюп коснулся мели. И все трое, как были без головных уборов, так и метнулись через парадный трап на шканцы — хмель как рукой сняло.

— Лотом на шестидесяти саженях дна не достали! — доложил взбежавшему на мостик капитану встревоженный вахтенный лейтенант Лесков.

Была видна его озабоченность в связи с создавшимся положением, но с поспешным прибытием на мостик капитана со старшим офицером он вздохнул с облегчением.

— Никакого кита, Аркадий Сергеевич, не заметили?

— Нет, Фаддей Фаддеевич. Я уже проверил эту версию.

— Проверьте трюм на наличие течи! — приказал старший офицер.

— Боцманская команда уже занимается этим, Иван Иванович!

«Лейтенант службу знает!» — отметил капитан и вопросительно посмотрел на Андрея Петровича.

— Никаких версий, кроме мели, Фаддей Фаддеевич. Думаю, надо ждать доклада боцмана.

Тот утвердительно кивнул.

— От шлюпа «Мирный», находящегося под ветром на траверзе левого борта, отвалил ялик! — доложил сигнальщик.

«Что там еще приключилось?! — с тревогой подумал капитан. — Час от часу не легче!»

Прибежал запыхавшийся боцман и доложил, что ни в трюме, ни в подпалубных помещениях течи не обнаружено.

— И то, слава Богу! — облегченно выдохнул старший офицер, перекрестившись.

В это время прибывший на «Восток» лейтенант Анненков сообщил, что лейтенант Лазарев прислал его доложить о том, что шлюп «Мирный» коснулся мели, и они чувствовали два сильных удара, но лотом на пятидесяти саженях дна не достали.

— Все ясно, Фаддей Фаддеевич! — воскликнул Андрей Петрович, осененный догадкой. — Все ясно, как Божий день! Это же землетрясение! Элементарное землетрясение!! На обоих шлюпах одновременно ощутили по два гидравлических удара в их днища. И если бы в этом районе находилось еще бы несколько судов, то их команды ощутили бы то же самое. Никаких мелей, никаких спящих китов! Все элементарно просто, господа!

— Дайте, я вас расцелую, дорогой вы наш ученый! — растроганно воскликнул Фаддей Фаддеевич, горячо обнимая друга.

— Вот вам, господа, еще один наглядный пример всесилия науки. Сто раз был прав Петр Великий, придававший такое большое значение ее всемерному развитию в нашем Отечестве. И теперь мы здесь, вдали от родных берегов, на пути к Южному материку, покрытому вечными полярными льдами, пожинаем плоды его усилий.

А посему ее представителю, почетному члену Петербургской академии наук Андрею Петровичу Шувалову — ура! — торжествующе воскликнул капитан.

Многоголосое «ура!» прогремело над шлюпом, подхваченное матросами, заполнившими его верхнюю палубу.

* * *

Капитан-лейтенант Завадовский развил бурную деятельность во исполнение приказа капитана. Катера и ялики один за другим подходили к борту шлюпа, доверху наполненные дикой капустой. На верхней палубе специальная команда рубила ее и засаливала в бочки, которые спускались в трюм. И хотя капусты заготовили много, все-таки потом жалели, что не заготовили еще больше, когда варили из нее вкусные русские щи.

Отдельной горкой, которая все увеличивалась в размерах, складывались капустные корни. Это уже для кают-компании.

— По-моему, Иван Иванович, господа офицеры при всем желании не смогут осилить такого количества кочерыжек, — засомневался капитан.

— Похоже на то, Фаддей Фаддеевич, — подтвердил и свои опасения старший офицер, — но что же все-таки делать со всем этим богатством?

— Можно из них приготовить отличные пикули[46] для кают-компании, — заметил вахтенный лейтенант Торсон.

— Вы уверены в этом, Константин Петрович? — с надеждой спросил капитан-лейтенант.

— Абсолютно, Иван Иванович. Наша экономка заготавливала их в большом количестве, и все домашние с превеликим удовольствием уплетали их с различными кушаньями. Особо отличал их мой родитель как наипервейшую закуску под водочку, — невинно улыбнулся лейтенант.

— Это самый убедительный аргумент, Константин Петрович, в пользу вашего предложения, — улыбнулся и Фаддей Фаддеевич, вспомнив о вчерашнем продолжении вечера при свечах после суматохи, вызванной толчками землетрясения.

— Большое спасибо, Константин Петрович, выручили! Побегу напрягать коков, — заспешил старший офицер.

* * *

Лейтенант Леков, как главный специалист на шлюпе по «водяной» части, наливался водой в месте, указанном промышленником, с удовольствием сопровождавшим его на баркасе.

— Фаддей Фаддеевич, промышленник подтвердил, что они чувствовали два подземных толчка вчера вечером. За все время их пребывания на острове это было в первый раз, — доложил лейтенант.

— Спасибо, Аркадий Сергеевич, за ценное сообщение. Андрей Петрович будет вам чрезвычайно благодарен.

К вечеру почти все бочки были наполнены свежей водой, и шлюпы на ночь для безопасности опять отошли от острова в море.

Беллинсгаузен же был озабочен, так как ожидал обещанную промышленниками цельную, то есть с головой и ластами, шкуру большого морского слона с тем, чтобы изготовить из нее чучело этого редкого и ценного животного уже в Петербурге, так как в экспозиции Андрея Петровича оно уже было, хотя и меньшего размера.

Однако промышленники что-то замешкались, и утром решили отправить на берег ялики под командой клерка Резанова. Однако тот предпочел вытопленный слоновый жир пресной воде, за которой был послан, и наполнил все анкерки жиром всего за одну бутылку рома!

Ко всеобщему сожалению, лейтенант Обернибесов с шлюпа «Мирный» остался без своего любимого пса, который сбежал от хозяина в глубину острова во время последней поездки за водой. Видимо, тот учуял течку одной из одичавших собак, запах которой кобели чуют за версту, а то и более. Во всяком случае, пес так и не вернулся к обескураженному лейтенанту до ухода шлюпов. И если его не приласкают промышленники, то он, вполне возможно, пополнит стаю одичавших собак острова.

Между тем ветер заметно засвежел, когда промышленники на китобойном судне доставили на шлюп «Мирный», который был ближе к берегу, шкуру огромного морского слона, которую просил добыть капитан Беллинсгаузен. Эти самоотверженные люди даже с опасностью для жизни исполнили данное ему обещание, так как неожиданно нашедшая пасмурность с мелким дождем стала непроглядной.

Лазарев по просьбе Фаддея Фаддеевича дал промышленникам компас и указал румб, по которому надлежало им возвратиться. Кроме того, наделил их провиантом и ромом, в которых они так нуждались.

Глава 12. И воздастся за содеянное

Неисповедимы пути Господни… Маленькими ручейками со всех концов планеты стекаются, а то и просачиваются каплями, образуя потоки конфиденциальной информации, оседающей в департаментах Министерства иностранных дел Российской империи. Просеиваясь сквозь фильтры из десятков опытных чиновников, она в концентрированном виде отражается в справках, предназначенных для докладов министра Его Императорскому Величеству.

После очередного доклада о состоянии русско-английских отношений министр иностранных дел граф Нессельроде положил перед государем копии документов британского министерства иностранных дел с сопроводительной запиской генерального консула в Рио-де-Жанейро Лангсдорфа и копию донесения королю губернатора Новой Голландии Маквария.

Александр I, пробежав взглядом документы и сделав несколько пометок в них, поднял глаза на министра.

— Поясните мне, уважаемый Карл Васильевич. В этих документах упоминается о неком якобы опытном разведчике… — он заглянул в один из них с его пометкой, — Шувалове. Во всех документах это одно и то же лицо?

— Совершенно верно, Ваше Императорское Величество.

— Он, случайно, проходит не по вашему ведомству?

— Нет, Ваше Императорское Величество. В записке господина Лангсдорфа упоминается о том, что господин Шувалов является поручиком лейб-гвардии Преображенского полка и в настоящее время находится в Антарктической экспедиции Беллинсгаузена в качестве его помощника по ученой части.

— Гвардия… — и по лицу императора пробежало выражение глубокого удовлетворения. — Стало быть, все-таки гвардия… — И после непродолжительной паузы неожиданно поинтересовался: — Получается, что господин Шувалов, ко всему прочему, имеет отношение и к ученым делам?

Нессельроде вздрогнул, как от удара хлыстом. «Недотепы канцелярские! — с гневом вскинулся он. — Чинодралы поганые! Не соизволили подготовить справку о лице, упоминаемом в документах, представляемых императору. Да и я, старый дурак, упустил это из вида… А вот государь в отличие от меня ничего не упускает!» — сокрушался он.

Пауза заметно затянулась, и император усмехнулся про себя: «Не готов к ответу, дорогой граф! Промашка вышла. А ведь это редко с тобой случается. Видать, и на старуху бывает проруха…»

— Как следует из донесения королю генерала Маквария, — наконец-то нашелся министр, — принадлежность к ученому миру является надежным прикрытием активной разведывательной деятельности Шувалова.

Александр I кивнул головой в знак согласия и позвонил в колокольчик. В дверном проеме выросла фигура дежурного генерала.

— Распорядитесь подготовить мне материалы о поручике Преображенского полка Шувалове. Все, какие есть.

Это была пощечина министру иностранных дел. За упущение по службе.

* * *

Государственный аппарат Российской империи, вопреки существовавшему в определенных кругах мнению, работал четко и оперативно. Во всяком случае, уже через день после памятного доклада Нессельроде императору были представлены аккуратно подобранные стопки материалов под общим названием «Дело поручика гвардии Шувалова А. П.»

Прочитав название, Александр I усмехнулся: «У нас любые сведения о лице, вызвавшем “высочайший” интерес, тут же облекаются в форму “дела”, независимо от того, кого они касаются: преступника или героя. Инстинкт чиновного самосохранения: кто его знает, что на уме самодержца, как бы чего худого не вышло… — И удрученно вздохнул: — Этого порядка уже не переделаешь, это уже на века…»

Он взял в руки тоненькую папку из департамента гвардии и с интересом ознакомился с личным делом поручика лейб-гвардии Преображенского полка Шувалова Андрея Петровича. Хорошо подготовлен… любознателен… исполнителен… обладает хорошими организаторскими способностями… честен… с офицерами полка поддерживает нормальные дружеские отношения… перспективный офицер. «Слава Богу, что не дебошир и не пьяница, — удовлетворенно заключил император. — А главное, не похож на авантюриста, любителя острых ощущений».

Однако, быстро пробежав глазами, как это он умел делать, следующий документ, Александр I был поражен не столько его содержанием, сколько резолюциями: «Не из нашего ведомства, а посему годен лишь для ознакомления» и ниже размашистое, с чернильными брызгами, наискось по тексту представления категорически самодовольное «Отказать». В чем? В повышении в чине поручика гвардии Шувалова за заслуги, перечисленные главным правителем Русской Америки. Когда тот же результат постиг и следующее представление, поступившее в департамент гвардии через три года, о награждении Шувалова орденом Анны III степени за успешное обследование Кентерберийской долины Южного острова Новой Зеландии, император в гневе встал из-за стола и стал широкими шагами мерить просторный кабинет.

Возникло острое желание тут же вызвать зарвавшихся руководителей гвардии «на ковер». Но он хорошо запомнил наставление своей горячо любимой бабушки, императрицы Екатерины Великой, что гнев не лучший советчик. Да к тому же он еще с детства не возлюбил своего отца, императора Павла I, подверженного вспышкам неправедного гнева. Поэтому он благоразумно решил, что это тема для отдельного «разговора» с гвардейцами.

Приняв решение, несколько успокоился и, сев в кресло, придвинул к себе стопку с материалами из Петербургской академии наук.

Первый же документ «Письмо камергера Резанова… президенту Петербургской академии наук» вызвал грусть. Ведь Резанов был одним из любимых его приближенных, на которого он возлагал столько надежд… Талантливый организатор, умница, уверенно шедший к креслу канцлера, которому можно было поручить решение самых трудных, запутанных дел, требующих нетривиальных подходов. И надо же было такому случиться, что тот скоропостижно скончался в самом расцвете сил в далеком Красноярске за тысячи верст от Петербурга. Какая несправедливость! И император откинулся на спинку кресла, заново переживая тяжелую утрату.

Несколько успокоившись, начал читать, все более и более вдохновляясь. Ай да молодцы! Утерли нос надменным испанцам, отыскав неизвестные письмена у вершины Тенерифского пика! Каково?! Испанцы триста лет владели Канарскими островами, а так и не удосужились по-настоящему обследовать их. А наши удальцы отыскали-таки таинственные надписи! Умел все-таки умница Резанов преподносить факты в столь необычных ракурсах.

Стоп, стоп! Лангсдорф… Не тот ли это? Император пододвинул стопку бумаг Министерства иностранных дел, которую отложил в сторону, ибо уже знал ее содержание по докладу Нессельроде, и, быстро найдя свои пометки, удовлетворенно воскликнул: «Он, точно он! Генеральный консул в Рио-де-Жанейро коллежский советник Лангсдорф Григорий Иванович. Это же надо — ученый и дипломат! Каких талантов человек!»

Он, конечно, знал, что в настоящее время Лангсдорф во главе научной экспедиции обследует неведомые районы в глубине Бразилии, и придавал этому большое значение. Ведь эта огромная португальская колония в Южной Америке должна вот-вот отделиться от метрополии и стать суверенной монархией. Поэтому любые контакты с ее элитой, в том числе и на научном уровне, очень важны и своевременны.

А вот и протокол заседания ученого совета академии… И император от удовольствия даже потер руки: теперь все ясно. Шувалов — почетный член Петербургской академии наук, признанный ученый мирового уровня. «Ай да Александр Павлович, ай да молодец! — похвалил он сам себя. — Сам докопался, утер-таки нос его сиятельству графу Нессельроде! Пусть знает наших! — радовался он. — И эта промашка графа может очень даже пригодиться в будущем», — в нем явственно заговорил внутренний голос человека, привыкшего к дворцовым интригам.

В дверь кабинета негромко постучали, и дежурный генерал доложил, что до начала заседания Государственного совета осталось полчаса. Государь с сожалением посмотрел на недочитанные бумаги и вздохнул — заседание Государственного совета являлось делом государственной важности…

* * *

Еще на заседании Государственного совета Александр I почувствовал, что с нетерпением ждет возвращения в свой кабинет, чтобы продолжить ознакомление с так неожиданно заинтересовавшими его документами. И вот он наконец-то пододвигает к себе солидную стопку бумаг из Главного управления Российско-Американской компании.

Характеристика, данная Шувалову председателем правления Компании камергером Резановым… Блестящая характеристика! Как будто предчувствовал его любимец свой скорый конец, оставив для руководства путеводную звезду молодому дарованию. Главное, что поразило императора, так это один из выводов камергера — обладает глубоким аналитическим умом. Зная проницательность Резанова, это было высшей степенью похвалы. Следовательно, правы англичане, считая Шувалова опаснейшим русским разведчиком, угрожающим интересам британской короны, сделал он важное для себя заключение, снова возгораясь гневом к недальновидности, а попросту ротозейству руководителей гвардии. И это опора трона, приведшая его на вершину власти в державе!

Он, конечно, понимал, что поручик был в течение долгих лет оторван от столицы, находясь вне поля зрения командования гвардией, вроде бы как в нетях. Но не мог же в конце концов дважды ошибиться с представлениями главный правитель Русской Америки, являясь непосредственным начальником Шувалова? Конечно, нет… Ладно, решил император, с этим вопросом вроде бы все ясно, тем более, что Резанов уведомил департамент гвардии о переводе поручика из торговой миссии, сопровождавшей его на переговоры в Японию, в распоряжение Баранова.

Объемный отчет экспедиции Шувалова по обследованию залива Аляска… В выводах указано, что при существующей интенсивности добычи пушного зверя его хватит еще на два-три десятка лет. Богатейший край! И это только по южному побережью полуострова Аляска, а что в его глубине? Вот на схеме указаны идущие на значительном удалении от побережья горы Аляскинского хребта… А взять, к примеру, хотя бы Уральские горы. Строгановы еще триста лет тому назад открыли там соляные копи, а Демидовы попозже — железоделательные и медеплавильные заводы. А уральские самоцветы и поделочные камни! И император любовно погладил темно-зеленую полированную поверхность малахитового чернильного прибора, украшенного символом России — золотым двуглавым орлом.

Да что там далеко ходить? Вот и первая находка — каменный уголь у склонов гор Св. Ильи. Он хорошо помнит, как радовались этому событию именитые пайщики Российско-Американской компании из его окружения. Еще бы! Свой уголь за тридевять земель! А нашел его месторождение все тот же Шувалов! Наш пострел везде поспел… Интересно было бы узнать, как оценили это открытие прижимистые купцы Компании? Но финансовых отчетов нет… Ан нет! Вот и аккуратно приколотая справка — Шувалову А. П. за открытие месторождения каменного угля выделено 50 000 рублей золотом. Раскошелились-таки купцы на довольно значительную сумму. Сразу видно, что считать ожидаемую прибыль умеют, скупердяи…

* * *

Александр I не спеша сложил просмотренные документы и задумался. Разведка Верхней Калифорнии… Скрытный переход группы колонистов на две с половиной тысячи миль из Новоархангельска в Верхнюю Калифорнию на гребных судах… Строительство крепости Росс… Учение по повышению ее обороны, проведенное по всем правилам военного искусства… Открытие атолла Екатерины… Обследование Кентерберийской долины в Новой Зеландии. Немалый перечень славных дел!

Так ведь мало того! Только-только вернувшись в Петербург, сразу же отправился с экспедицией Беллинсгаузена на поиски Южного материка. Что влекло его в это опасное плавание, в полярные льды? Деньги? Слава? Статский чин коллежского асессора? Навряд ли… Всего этого у него достаточно, даже с избытком. Так что же? А характеристика Резанова? Теперь все ясно — неуемная жажда познания нового, неизведанного. И не столько для себя, сколько во славу Отечества…

Взять хотя бы разработанные Шуваловым признаки нахождения земли значительных размеров в высоких южных широтах, которые высоко оценил член-корреспондент Петербургской академии наук Лангсдорф. А Беллинсгаузен и Лазарев в своих отчетах, присланных из Порт-Жаксона, единодушно подтвердили их большое практическое значение при отыскании Южного материка, который они назвали Антарктидой, кстати, по предложению того же Шувалова.

А созданная под его руководством экспозиция чучел морских животных и птиц «Полярная фауна», о которой с восхищением и явным сожалением писал в донесении королю губернатор Новой Голландии генерал-майор Маквария, джентльмен и аристократ, тонко разбирающийся в вопросах искусства? Так вот он отметил не только научное и познавательное значение экспозиции, но и как неоспоримое доказательство длительного присутствия русских в южных полярных широтах. И решил обязательно осмотреть ее по возвращении экспедиции в Кронштадт.

И опять с раздражением подумал о руководителях гвардии. Ведь те же купцы Российско-Американской компании, умеющие считать деньги, отваливают из своих доходов значительные суммы для вознаграждения человека, пекущегося о ее процветании, а эти самодовольные вельможи не считают нужным отметить заслуги офицера перед Отечеством даже за счет государственной казны! Вот уж я их!..

Еще до конца не остыв от охватившего его негодования, взял в руки последний документ — выпись из Реестра дворянского сословия Российской империи и, пробежав его глазами, удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Как-никак — а столбовой дворянин[47]. Хотя почему же только столбовой? Ведь Шувалов при его способностях — а не верить покойному камергеру Резанову просто нельзя! — вполне может со временем дотянуть и до графского достоинства. Надо будет только не выпускать его из вида…

* * *

За окнами Зимнего дворца сеял препротивный мелкий дождь, через пелену которого просматривались очертания Петропавловской крепости на противоположном берегу Невы.

Александр I сидел в кресле за письменным столом, на котором лежала тоненькая папка и несколько исписанных листов бумаги, а напротив навытяжку стояли командующий гвардией и командир Преображенского полка. Слева от стола в выжидательной позе стоял граф Нессельроде. Чувствовалось царившее в кабинете императора напряжение.

— Так что же получается, господа гвардейцы?! К вам поступает представление главного правителя Русской Америки, — император поднял со стола два листа бумаги, — с просьбой о повышении в чине поручика Преображенского полка Шувалова за заслуги… — он заглянул в документ, — по разведке территории Верхней Калифорнии, осуществлению скрытного перехода туда группы колонистов из Новоархангельска на гребных судах вдоль побережья Нового Альбиона, проведении фортификационных работ вокруг селения Росс, организованного Российско-Американской компанией, и усилению обороны крепости в связи с попытками испанцев вытеснить оттуда русских поселенцев. — И перевел тяжелый взгляд на стоявших перед ним командиров гвардии. — А вы преспокойно кладете его под сукно, считая оные заслуги офицера гвардии не столь существенными.

Мало того, через три года к вам же поступает очередное представление, — следует указующий жест на следующий документ, — к награждению Шувалова орденом Анны третьей степени за успешно выполненное задание по разведке Кентерберийской долины на Южном острове Новой Зеландии. Результат тот же. И это логично: сказав «а», надобно говорить «б».

— И все это при том, — император пролистнул содержимое папки, — что поручик гвардии Шувалов характеризуется исключительно положительно, — он поискал место с выводами последней характеристики, — как перспективный офицер с достаточными для дальнейшего продвижения по службе организаторскими способностями.

— Это что, — угрожающе повысил голос император, — недооценка заслуг офицера гвардии или преступная халатность?! А может быть, гордыня заела — мы, мол, гвардейцы, находимся под высоким крылом самого царя-батюшки и выполняем только его указания, а на всех остальных нам наплевать, они нам не указ и только мешают спокойно жить со своими бумажками?! — и он потряс перед ними представлениями Российско-Американской компании.

Оба руководителя гвардии были в явно предынфарктном состоянии. Во всяком случае, их напряженные лица стали пунцовыми, а на лбах густо выступила испарина.

Александр I перевел взгляд на Нессельроде.

— Негласное мнение наших «ясновидящих» придворных мы уже знаем, — усмехнулся он, кивнув в сторону руководителей гвардии. — Теперь же, Карл Васильевич, ознакомьте нас с мнением по этому поводу «бестолковых» британцев.

— По мнению британского Министерства иностранных дел, господин Шувалов Андрей Петрович является одним из опытных и дерзких русских разведчиков, а потому особо опасным для интересов королевства. Такого же мнения, очевидно, придерживается и британская разведка, но это уже по части не моего ведомства, Ваше Императорское Величество.

— Такого же, такого же, Карл Васильевич, — энергично подтвердил император. — В Интеллидженс сервис[48] уже завели на него досье, и, надо отметить, довольно пухлое, — усмехнулся он. — Там считают, что происки Шувалова в Калифорнии их мало тревожат, ибо они могут привести лишь к столкновению интересов России и Североамериканских Штатов. А вот его деятельность по разведке Южного острова Новой Зеландии является прямой угрозой британским интересам. Поэтому они в качестве превентивной меры по ограничению активности русских в южной части Тихого океана настоятельно предлагают своему правительству как можно быстрее организовать компанию по образу и подобию Ост-Индской[49] для быстрейшей колонизации благодатных островов Новой Зеландии.

Вот так, господа гвардейцы! Вы заваливаете меня представлениями на поощрение паркетных шаркунов, в то время как ваш офицер, я подчеркиваю — ваш, с риском для жизни выполняющий важнейшие поручения во славу Отечества у черта на куличках, остается вами обойденным.

Если бы в кабинете пролетела муха, то шум ее полета явно не остался бы незамеченным.

— Итак, господа, первое. Присвоить господину Шувалову чин штабс-капитана гвардии с выслугой с даты подписания представления главным правителем Русской Америки. Второе. Подготовить проект высочайшего Указа о награждении штабс-капитана гвардии Шувалова орденом Святой Анны второй степени, а не третьей, как указано в представлении, датированным временем поступления представления в ваше ведомство.

Третье. Делаю вам строгое предупреждение о недозволенности подобных самостоятельных действий. Впредь прошу подобные представления направлять лично мне для принятия соответствующих решений.

К вашему сведению, начальник Антарктической экспедиции капитан второго ранга Беллинсгаузен, в составе которой в настоящее время проходит службу господин Шувалов, представил его за заслуги в открытии Южного материка к награждению орденом Святого Равноапостольного Великого Князя Владимира первой степени. Вот так надо оценивать заслуги перед Отечеством своих подчиненных, господа гвардейцы!

Вы свободны!

Гвардейцы четко, как на вахтпараде[50] в былые годы своей юности, повернулись через левое плечо и, печатая шаг, пошли к выходу из кабинета.

Надо отдать им должное — держать удары судьбы они умели.

Глава 13. Упорство приносит удачу

Обстановка адмиральской каюты всегда располагала к откровенным беседам друзей. Так было и в этот раз.

— У меня, конечно, есть план дальнейших действий, но я бы, Андрюша, хотел узнать твое мнение по этому вопросу.

— Чтобы ответить на твой вопрос, Фаддей, надо вспомнить о тех документах, с которыми ты меня ознакомил в самом начале нашего плавания. Из этих инструкций следует, что главной целью нашей экспедиции является продвижение как можно ближе к Южному полюсу и открытие там новых земель в необследованных до сих пор районах. Так?

Фаддей Фаддеевич утвердительно кивнул.

— Поэтому, думаю, нам сейчас нужно идти на юг по следующему направлению: архипелаг Новая Зеландия — Аукландские острова — остров Маквария, которые, по моему мнению, являются элементами одной мощной подводной горной системы. Вследствие этого существует некоторая вероятность ее продолжения далее к югу. В то же время появление над поверхностью океана какой-либо его вершины южнее острова Маквария маловероятно. Дело в том, что эта горная система имеет тенденцию к понижению как раз в южном направлении от высокогорной Новой Зеландии до острова Маквария, высота которого не превышает 500 футов (около 17 метров). Хотя, чем черт ни шутит! Может быть, и откроется какой-нибудь завалящий островок…

— Приятно все-таки беседовать с ученым. Все разложено по порядку, по полочкам. Здесь я с тобой полностью согласен, а дальше?

— Дальше уж совсем просто. Спуститься к югу до сплошных ледяных полей и, продвигаясь на восток, пытаться при первой же возможности пробиваться как можно дальше на юг к матерой земле. Ведь как раз это мы и делали в самом начале этого года. Только стараться при этом, экономя время и избегая излишних опасностей, обходить районы, уже обследованные капитаном Куком. Вот и вся премудрость, Фаддей.

— Ни убавить, ни прибавить, Андрюша! Так и будем действовать.

* * *

Однако никакого острова или островков по намеченному маршруту продвижения к югу так и не обнаружили, хотя шлюпы шли строем поиска в пяти милях от бортов друг друга. Через неделю температура упала до полградуса тепла, что было верным признаком близких льдов.

В полдень 27 ноября пересекли шестидесятую широту, на которой в Северном полушарии находится Санкт-Петербург, и в обед, вспоминая близкую и дорогую сердцу каждого русского человека столицу, в кают-компании поднимали бокалы за здоровье соотечественников, впервые наблюдая выпадавший снег.

На другие сутки увидели первые плоские айсберги высотой до пятидесяти или шестидесяти футов, на одном из которых с южной стороны стояло подобие памятника.

— А ведь мы, Андрей Петрович, встретили льды на три градуса южнее прошлогодних, которые видели между островом Южная Георгия и Сандвичевой Землей. К чему бы это? — с тайной надеждой спросил Фаддей Фаддеевич.

— Это ни о чем не говорит, — как можно спокойнее ответил тот, уловив, конечно, скрытый смысл слов друга, — так как, вполне возможно, берег материка, конфигурацию которого мы не знаем, отошел в этом секторе Тихого океана далеко к югу, ближе к полюсу.

Фаддей Фаддеевич только тяжко вздохнул.

А уже к вечеру подошли к сплошному льду, преграждавшему путь на юг по всему направлению. Края ледяного поля были покрыты торосами[51], а далее к югу было видно множество айсбергов, вросших в лед, один из которых был не менее пяти миль длиной. Капитан-лейтенант Завадовский, рассматривая его в подзорную трубу сквозь дымку, заключил, что видит берег.

— Вашими устами, Иван Иванович, да мед бы пить, — иронически прокомментировал его сообщение капитан.

— При напряжении, в котором мы сейчас находимся, очень даже легко принять желаемое за действительное, — успокоил Андрей Петрович приунывшего было старшего офицера.

И Беллинсгаузен повернул шлюпы на восток, прокладывая курс между айсбергами на севере и краем ледяного поля на юге.

* * *

Спустя двое суток край поля сплошного льда повернул на северо-восток.

— Все повторяется, как и год назад, — отметил Фаддей Фаддеевич. — Делать нечего, придется опять искать проход между ледяными полями.

Видимость была ограниченной, и приходилось каждый раз заходить в разрывы ледяного берега в надежде найти какой-либо подходящий проход. И каждый раз приходилось возвращаться назад из небольших заливчиков.

Уже позже в уютной адмиральской каюте Фаддей Фаддеевич признался, что молил Бога, чтобы ветер, способствующий необыкновенно частым переменам курса, не переменился, ибо в противном случае при бурном ветре и ненастной погоде не смогли бы выбраться из какого-нибудь очередного ледяного залива и навсегда остаться между льдами.

— И зачем же так рисковать, Фаддей? — тихо спросил Андрей Петрович, чувствуя предательский холодок в груди.

— А как же иначе, Андрюша? Ведь другого способа выполнить волю государя нашего я просто не вижу.

И друзья молча чокнулись фужерами. Оба понимали — такова их доля, таков их долг перед Отечеством.

* * *

Наконец ледяное поле кончилось, и Беллинсгаузен с облегчением повернул шлюпы снова на восток, предупредив об этом Лазарева выстрелом из пушки с ядром, чтобы усилить его звук, ибо «Мирный» не был виден из-за плохой видимости. Тот ответил так же пушечным выстрелом, что сигнал принял.

Когда же и к востоку, и к югу льдов стало не видно, штурман доложил, что давление воздуха стремительно падает. Фаддей Фаддеевич тут же приказал прибавить парусов не по силе ветра, чтобы успеть выйти до шторма на свободное ото льдов место. По этой причине шлюп претерпевал жесткие удары волн в носовую часть, и нередко половина его борта находилась в воде. Матросы выбивались из сил, откачивая воду из носового отсека, где в связи с этим увеличилась течь. И все-таки успели. Как только вышли на чистую воду, разыгралась буря.

Шлюпы под зарифленными штормовыми парусами были приведены в бейдевинд, чтобы под углом встречать носом огромные накатывающиеся на них волны.

Порывы ветра были ужасны, волны подымались в горы, подветренные стороны которых были особенно круты. Море покрылось пеной, воздух наполнился водяными брызгами, срываемыми ветром с верхушек валов, которые, смешиваясь с несущимся снегом, слепили глаза, и ничего нельзя было видеть далее двадцати пяти сажень. И это перед самым наступлением ночи!

Шлюп дрейфовало наудачу, и все беспрестанно ожидали кораблекрушения. Капитан, не сходивший с мостика, принял все возможные меры предосторожности, держа марсели не по ветру, неся все штормовые стаксели и рифленый фок в готовности немедленно спуститься под ветер, когда встретится айсберг. Но, как потом вспоминал Фаддей Фаддеевич, если бы и увидели его, то почти вместе с нашей гибелью.

Буря свирепствовала до вечера следующего дня. Горизонтально несущиеся по воздуху водяные брызги и снег, попадая на паруса и рангоут, при трех градусах мороза превращались в лед, и при сильных колебаниях корпуса шлюпа от ударов волн на палубу сыпались куски льда.

А колебание шлюпа было так велико, что коки на камбузе не смогли сварить похлебку и с большим трудом лишь вскипятили воду для чая и пунша, чтобы теплым питьем хоть несколько подкрепить команду. Но никто не был голоден, так как ели тушенку в банках, заготовленную в Англии, масло, сухари и квашеную капусту.

— Невидимый лоцман благотворным образом водил наш шлюп, и, к счастью, буря настала тогда, когда мы уже вышли из льдов, — говорил в кают-компании Фаддей Фаддеевич на банкете, посвященном избавлению от гибели в бурю после ее окончания. — В противном случае ни человеческое благоразумие, ни искусство, ни опытность не спасли бы нас от погибели.

А уже в адмиральской каюте с глазу на глаз с Андреем Петровичем доверительно сказал, что если бы не спустили пушки вниз, то шлюп бы непременно погиб, перевернувшись вверх килем, от ударов огромных волн.

— Так давай, Андрюша, выпьем по маленькой за твою светлую голову и за мою расторопность!

* * *

К вечеру прошли мимо огромного айсберга длиной и шириной до десяти миль с отвесными краями и высотой над уровнем моря от 100 до 120 футов.

А за ужином Фаддей Фаддеевич удивил Андрея Петровича.

— Я тут произвел некоторые расчеты и был крайне удивлен их результатами. Вот смотри, Андрюша, — и он разложил на столе листки, испещренные колонками цифр. — Приняв айсберг, который мы недавно прошли, за правильный параллелепипед с высотой надводной части в 110 футов (35 метров), я рассчитал объем воды, который можно было бы получить, растопив его. Оказалось, что этой воды было бы достаточно для снабжения жителей четырех частей света численностью 845 миллионов человек в течение более 22 лет, полагая, что на каждого жителя придется по одному ведру воды в день!

Андрей Петрович задумчиво перебрал листки.

— А ты уверен в правильности расчетов?

— Я и сам не поверил этому и проверил их, но все оказалось именно так. Ведь из этого следует, что мореплаватели в странах холодных никогда не смогут жаловаться на недостаток в пресной воде.

Андрей Петрович достал из книжного шкафа отчет о втором плавании капитана Кука и открыл его в месте, отмеченном одной из закладок.

— Ты, Фаддей, конечно, читал об этом, но я напомню. Натуралист Форстер, спутник Кука, пишет: «Многие из нас почувствовали разные простудные болезни, жестокую головную боль, у иных распухли железы и сделался сильный кашель, что, конечно, происходило от употребления в пище растаянного льда». Так что не все так просто, как кажется.

— Ты прав, я знал об этом. Поэтому-то мы и минули сих напастей, ибо весьма редко пили воду из растопленного льда, а употребляли ее только на варение пищи, на приготовление пунша, чая, пива из спрюйсовой[52] эссенции и, таким образом, сколько возможно сберегали пресную воду, на берегах налитую, которую употребляли единственно в питье. При всем том, однако же, нередко некоторые матросы пили воду и из растопленного льда, так как за этим усмотреть трудно, но худых последствий они не чувствовали.

— Я очень рад за тебя, Фаддей, — ты действительно толковый и заботливый капитан.

* * *

При подходе к Южному полярному кругу оказались среди множества айсбергов, и приходилось непрестанно менять курс, проходя между ними. В полдень старший офицер по просьбе Андрея Петровича организовал их подсчет. В виду оказалось одновременно 148 айсбергов, однако в 6 часов вечера в виду осталось только пятьдесят восемь.

В половине восьмого часа вечера 13 декабря в четвертый раз за все время плавания пересекли Южный полярный круг. Все были в надежде вскоре увидеть долгожданный берег Южного материка.

На следующий день, пробираясь между грядами ледяных полей, которые располагались параллельно друг другу, Фаддей Фаддеевич полагал, что они должны кончиться, но вместо этого поля час от часу все более и более сжимались. Встречались только узкие проходы между ними, наполненные мелким плавающим льдом, через которые с большим трудом и осторожностью проходили.

Наконец, в 3 часа пополудни ледяные поля сомкнулись окончательно и преградили путь шлюпам во все стороны, кроме севера. Продвинуться далее к югу и востоку не было возможности более, чем на полмили. И Беллинсгаузен, скрепя сердце, повернул шлюпы на север. Еще одна попытка пробиться на юг окончилась неудачей.

* * *

Всю ночь 18 декабря шли в густом тумане, и все матросы и офицеры не спали, находясь на верхней палубе в немедленной готовности к действию. В четыре часа послышался сильный и близкий рев буруна, а так как ветер в это время почти стих, то судно, по инерции, судя по всему, приближалось к буруну. Поэтому капитан приказал взять паруса на гитовы и спустить гребные суда на воду для буксировки шлюпа.

— Прошу вас, Иван Иванович, руководить буксировкой с одной из шлюпок по вашему усмотрению, — обратился Фаддей Фаддеевич к старшему офицеру.

Вскоре показался айсберг, который то темнел, то вовсе скрывался из вида, и близость к нему можно было определить только на слух по реву буруна. Через полтора долгих часа на буксире гребных судов прошли айсберг, о пещеры в котором разбивалась зыбь, производя ужасный рев, но не избавились от опасности, так как шлюп прижало к другому, находившемуся поблизости. Капитан решил буксироваться и дальше, чтобы пройти и этот айсберг, продолжая каждые полчаса палить из карронады для уведомления о себе «Мирного», но тот не отвечал на сигналы флагмана.

Во время прохода у последнего айсберга при очередном выстреле услышали страшный грохот обрушающегося льда.

— Видимо, ледяная громада уже была готова к разрушению, — предположил Андрей Петрович, — и сотрясения, вызванного выстрелом пушки, было достаточно для ниспровержения огромной массы льда.

Капитан тут же послал рассыльного узнать у канониров, был ли выстрел с ядром или без оного. Прибежавший артиллерийский унтер-офицер доложил, что выстрел был без ядра, то есть более тихий.

— Вы совершенно правы, Андрей Петрович! Оказалось достаточно легкого сотрясения воздуха, чтобы айсберг разрушился, — заключил Фаддей Фаддеевич. — Я, между прочим, заметил, что во время туманов нам чаще случалось слышать падение в воду льдов с высот айсбергов.

— И потому можно сделать заключение, что туман способствует уменьшению плотности льда, точно так же, как он «съедает» снежные сугробы у нас на родине, — закончил мысль капитана ученый.

В это время с юга задул тихий ветер, и гребные суда были подняты на борт шлюпа. Капитан молча пожал руку старшему офицеру.

— Южный ветер разгонит туман, Фаддей Фаддеевич, — убежденно заверил Андрей Петрович.

— Дай-то Бог, да поскорее бы! — как заклинание произнес капитан, измученный треволнениями бессонной ночи.

* * *

Друзья, прикорнув некоторое время не раздеваясь, обедали в адмиральской каюте, как вдруг шлюп закачался. Выбежав наверх, увидели величественное и в то же время ужасное зрелище: перед ними был только один узкий и длинный проход между стесненными громадами двух айсбергов с отвесными стенками. Первый из них был так высок, что отнял ветер даже у самых верхних парусов. Матрос, бывший в это время на салинге грот-мачты, рассказывал, что айсберг был многим выше верхушки мачты.

— Прямо-таки Сцилла и Харибда![53] — воскликнул Фаддей Фаддеевич и, заметив вопросительно-тревожный взгляд Андрея Петровича, успокоил. — У нас сейчас ход более пяти узлов, и мы должны успеть за счет инерции проскочить между ними.

И действительно, пройдя около двухсот сажень, которые казались чуть ли не верстами, наполнились спасительным ветром вначале носовые треугольные паруса, а затем и прямые паруса фок-мачты.

Вскоре после этого прошли и второй айсберг и видели, как его огромные части с громким треском и шумом сваливались в море.

* * *

Сегодня, 25 декабря, праздновали Рождество Христово, и все кроме вахтенных, одевшись в парадные мундиры, собрались в жилой палубе. Во время благодарственной молитвы за избавление Отечества от нашествия врагов вдруг почувствовали сильный удар судна. Старший офицер тотчас выбежал, чтобы узнать причину, ибо перед этим не было никакой опасности и по курсу шлюпа виднелись только отдельные плавающие льдины.

Лейтенант Демидов, управлявший шлюпом, был на баке, где и положено быть вахтенному офицеру в ледовой обстановке. При большой зыби и малом ходе шлюп плохо слушался руля, и лейтенант, избегая столкновения с одной льдиной, коснулся правой скулой другой, которая казалась ему небольшой. Но льдина эта, напитавшись водой, от ее тяжести погрузилась и потому-то ее надводная часть была столь невысока.

Удар последовал весьма сильный, и если бы при качке не был ослаблен якорным штоком, который был поднят вверх вместе с якорем на фут, то проломил бы правую скулу судна. Край льдины, упершись в судно, оторвал медную обшивку под водой на три фута и вырвал из деревянной обшивки небольшую заплату, наложенную при строительстве шлюпа корабельным мастером на место вынутой гнилой части.

Когда об этом доложили капитану, тот приказал привести шлюп к ветру и в кругу офицеров заключил:

— Из этого следует, господа, что одному счастливому случаю обязаны мы избавлением от великой опасности, а, может быть, и от самой потери шлюпа. Удар последовал, когда судно опускалось носом вниз, отчего якорный шток и подъякорные доски несколько уменьшили его силу. Если бы это случилось, когда нос приподнимался, удар последовал бы прямо в подводную часть, защищенную только одной обшивкой, и проломил бы ее. А заделать пробоину не было бы никакой возможности. В таком гибельном положении для спасения людей осталось бы одно средство — перевести всех или кого успели бы на шлюп «Мирный».

Нам неоднократно случалось быть в весьма опасных обстоятельствах, во льдах самых частых при большом ходе, даже во время дурных погод, но мы всегда благополучно избегали подобного гибельного случая, — Фаддей Фаддеевич обвел взглядом внимательно слушавших офицеров. — И в то время, когда я почитал себя совершенно вне опасности, подверглись оной неожиданно.

А посему, господа вахтенные офицеры, надобно быть внимательными при любых обстоятельствах. Лейтенанта Демидова не виню — это просто стечение обстоятельств, от него не зависящих, — и, видя слезы в глазах вахтенного лейтенанта, добавил: — Продолжайте, Дмитрий Николаевич, спокойно нести вахту, и всего вам доброго.

Офицеры по очереди пожимали руку лейтенанта — ведь каждый из них мог оказаться на его месте. Последним подошел гардемарин и прижался всем телом к своему старшему товарищу. Плечи его вздрагивали. «Успокойся, Роман, — тихо сказал растроганный лейтенант, поглаживая его по спине, — у тебя, в скором времени флотского офицера, все еще впереди — и радости, и огорчения на мостиках твоих будущих кораблей…»

— С этого дня, Иван Иванович, — обратился капитан к старшему офицеру, — гардемарин Адамс допускается к совместным вахтам с лейтенантом Демидовым с правом производства маневров парусами!

И теперь офицеры поздравляли уже гардемарина, глаза которого сияли от нежданно свалившегося на него счастья. Еще бы! Теперь он сам, разумеется, под присмотром своего старшего товарища будет выполнять сложные маневры шлюпа. Это ли не голубая мечта каждого гардемарина? Это ли не счастье?!

Фаддей Фаддеевич встретился глазами со взглядом Андрея Петровича, и тот легким кивком поздравил друга с мудрым решением.

И оба взгрустнули, вспомнив о совместных вахтах на мостике «Надежды» в теперь уже такие далекие годы их беспокойной молодости.

* * *

Наконец-то ледяное поле отошло к юго-востоку, и Беллинсгаузен приказал привести шлюпы к ветру, вызвав на «Восток» Лазарева.

— И каковы же ваши впечатления, Михаил Петрович, от нашего плавания в Южном Ледовитом океане? — спросил Фаддей Фаддеевич, когда втроем расселись в уже ставшей привычной обстановке адмиральской каюты.

— Самые противоречивые, но отнюдь не отрадные.

— Отчего же так?

— Судите сами, Фаддей Фаддеевич. Мы за время осенней сессии, если так можно выразиться, в течение полутора месяцев прошли около трех тысяч миль вдоль предполагаемых берегов Южного материка, но так ни разу и не смогли увидеть их. Мало того, мы даже ни разу не усмотрели каких-либо признаков наличия земли значительных размеров в соответствии с терминологией, предложенной Андреем Петровичем.

Поэтому я вполне понимаю пессимистическое мнение капитана Кука о возможности достижения Южного материка, и если бы не было результатов нашей весенней сессии, которых, кстати, не было у Кука, то целиком и полностью подписался бы под его выводами.

— Я полностью согласен с вами, Михаил Петрович. Ведь только что наша вторая попытка пробиться к югу после пересечения Южного полярного круга опять окончились неудачей. Однако Андрей Петрович предполагает, что берега Южного материка в секторе Тихого океана отошли ближе к Южному полюсу, ввиду чего достичь их здесь действительно практически невозможно.

— Это подтверждается и тем, — пояснил ученый, — что айсберги здесь интенсивно разрушаются, — Лазарев утвердительно кивнул, — чего не наблюдалось, по определению Михаила Петровича, в весеннюю сессию. Следовательно, айсберги уже длительное время находятся в открытом море, отделившись от ледяного панциря далекого берега. Косвенно это мнение подтверждают и плавающие льдины годовалого льда, которые значительно осели под тяжестью напитавшей их воды и кажутся ниже, чем должно быть со свежим льдом. Я подчеркиваю, господа, годовалого льда, а не пакового, многолетнего, характерного для Северного Ледовитого океана. Поэтому-то, кстати, наколотый с них лед и оказался совершенно непригодным к употреблению.

— Хорошо живете, Фаддей Фаддеевич, имея рядом с собой столь ученого советника! — с долей зависти произнес капитан «Мирного».

— Не жалуюсь, Михаил Петрович. А посему, господа, есть повод для хорошего тоста во славу науке.

Пригубили мадеру за здоровье ученого, расслабляясь от бесчисленных забот плавания во льдах. Было видно, как капитаны шлюпов оттаивали прямо на глазах. «Нелегка их доля, — размышлял Андрей Петрович, — но попробуй, отними ее у них!» — улыбнулся он про себя. Выпили и за наступающий завтра новый, 1821 год.

— Думаю далее идти на юго-восток вдоль сплошного ледяного поля, не приближаясь, однако, близко к нему, чтобы иметь свободу маневра, пересечь путь капитана Кука и после девяносто восьмой долготы повернуть на юг, чтобы вновь пересечь Южный полярный круг, если, конечно, будет такая возможность. Ведь там находятся совершенно не обследованные места. И если даже не обретем каких новых земель, то тем самым облегчим будущим мореплавателям, которые окажутся более удачливее нас, в их поисках и открытиях.

— Полностью с вами согласен, Фаддей Фаддеевич.

— Тогда с Богом, господа мореплаватели!

И все трое истово перекрестились на образ Николая Угодника, покровителя путешественников и мореходов.

* * *

В полдень 6 января прорезали обратный путь капитана Кука из самых высоких достигнутых им широт, а вечером пересекли и Южный полярный круг.

— Вас не удивляет, Андрей Петрович, что мы, вступив в более высокую широту, чем прежде, прошли двадцать семь с половиной миль в шестьдесят восьмой широте, не встречая льда? — с затаенной надеждой в голосе спросил капитан вечером следующего дня.

— Нет, Фаддей Фаддеевич, — спокойно (чего только это стоило!) ответил ученый. — На мой взгляд, мы просто приближаемся к матерой земле, — глаза друга при этих словах засветились лихорадочным блеском. — К примеру, айсберг, мимо которого мы только что прошли, имел 360 футов высоты (чуть более 100 метров) над уровнем моря. А это означает, что это еще совсем «молодой», не успевший значительно разрушиться айсберг, который относительно недавно отделился от ледяного барьера.

Это дает надежду, что мы достигнем той широты, где капитан Кук встретил непреодолимую преграду.

— Дай-то Бог, Андрей Петрович, дай-то Бог! — суеверно, как заклинание, повторял капитан.

— Только по свету, видимому к югу, я сильно сомневаюсь в надежде подняться в более высокие широты, достигнутые капитаном Куком, — охладил его пыл Андрей Петрович.

В это время подошел встревоженный старший офицер.

— Фаддей Фаддеевич, при осматривании книц оказалось, что многие из них треснули от крепких ветров. Кроме того, приходится непрерывно откачивать воду в носовом отсеке, от течи входящую.

Капитан задумался.

— Кницы трескаются от значительного движения частей набора корпуса судна при сильной качке. И хотя за время плавания после выхода из Порт-Жаксона мы съели достаточно много свиней, находящихся в хлеву на верхней палубе, но и более того употребили квашеной капусты и солонины, расположенных в самом низу судна. Поэтому, Иван Иванович, спускайте вниз еще две карронады, по одной с каждого борта. Это первое.

Второе. Приступайте к замене треснувших книц. Мы, к сожалению, заготовили в Порт-Жаксоне только три запасные, поэтому заменяйте ими те, которые находятся в средней части шлюпа как важнейшие.

Третье. Увеличение поступления воды в носовой отсек зависит от скорости судна. Сейчас мы идем со скоростью около девяти узлов, но снижать ее я не могу, ибо надо дорожить свободным ото льдов пространством моря на юго-востоке. Так что откачивайте воду посменно. Другого выхода, как я понимаю, у нас просто нет.

К тому же лейтенант Лазарев, находясь вблизи «Востока», заметил, что когда при качке поврежденное льдиной место под якорем выходило наружу, тогда из него вытекало много воды. Однако исправить это повреждение, находясь в море, невозможно. А посему мы вынуждены остаться с этим повреждением как минимум до Рио-де-Жанейро.

— Насколько же все-таки предусмотрителен был Михаил Петрович, настояв на установке на «Мирном» дополнительной фальшивой обшивки, — задумчиво произнес Андрей Петрович и, заметив тень, пробежавшую по лицу друга, добавил: — А вот у вас, Фаддей Фаддеевич, по известным нам причинам, к сожалению, просто не было для этого достаточного времени.

— Вообще-то я не понимаю, — вдруг вскипел он, — как это Адмиралтейство, готовя два судна для плавания в одних и тех же условиях, могло на одном из них установить фальшивую обшивку, а на другом нет, несмотря на то, что Лазарев настаивал на ее установке на обоих судах! Это что, следствие халатности чиновников или мнимой экономии средств?! И теперь начальник экспедиции вынужден не столько думать о выполнении ее главной задачи, сколько о том, чтобы она вообще состоялась! Дикость какая-то!

— Успокойтесь, Андрей Петрович, теперь словами делу уже не поможешь, — примирительно сказал капитан, немало удивленный вспышкой гнева у всегда уравновешенного и рассудительного друга, — и будем исходить из того, чем располагаем.

— Тем не менее вы, Фаддей Фаддеевич, обязаны в отчете о результатах экспедиции непременно отметить это обстоятельство, — уже спокойнее сказал ученый, — ибо я уверен, что мы не последние, кто будет плавать во льдах не только здесь, но и в Северном Ледовитом океане.

Но, как часто бывает в дальнем плавании в отрыве от баз, случилось непредвиденное. На шлюпе оказался недостаток железных болтов толщиной в дюйм, необходимых для крепления книц, в то время как болтов в полтора дюйма и более было предостаточно. И Беллинсгаузен послал лейтенанта Лескова на «Мирный» осведомиться, нет ли у Лазарева дюймовых болтов, но, к сожалению, и у него их не оказалось.

Поэтому пришлось вытягивать полуторадюймовые болты в размер один дюйм.

В тот же день заменили одну кницу, и капитан был приятно обрадован тем, что мастеровые шлюпа, не привыкшие еще к такого рода работе, произвели ее столь быстро и успешно.

* * *

В продолжение ночи 10 января к югу чистое небо представлялось светлой аркой с ярким белым блеском.

— Верный признак матерого льда, — сдержанно отметил Андрей Петрович, находившийся на мостике, как всегда, рядом с капитаном.

— Неужто прорвемся к берегу? — вздохнул Фаддей Фаддеевич, уже уставший от крушения стольких надежд.

— Поживем — увидим, — философски изрек ученый.

К утру похолодало до трех градусов мороза, но вид появившейся пары поморников разгорячил сердца мореплавателей. Фаддей Фаддеевич только молча сжал руку друга, словно боясь спугнуть долгожданную удачу.

В 6 часов утра путь на юг был совершенно чист на две мили, но шлюп оказался в заливе между льдами, а ветер как раз дул прямо в него, и, чтобы не оказаться в ледовой ловушке, капитан был вынужден повернуть на северо-восток. В полдень ветер отошел к востоку, препятствуя идти в этом направлении, но давал возможность повернуть на север.

В это время появились крачки, и друзья уже не могли сдержать своих чувств — берег должен быть где-то совсем рядом.

— Одно смущает, — поделился своими сомнениями с другом Фаддей Фаддеевич, — что-то не видно ни морской травы в воде, ни пингвинов в воде и на льдинах.

— Мы все-таки как-никак находимся несколько южнее шестьдесят девятой широты, и вполне возможно, что водоросли в столь высоких широтах просто не произрастают из-за слишком низкой температуры воды. А отсутствие пингвинов, и в первую очередь императорских, можно объяснить отсутствием шельфовых ледников у матерого берега, — предположил Андрей Петрович. — Во всяком случае, как мне кажется, мы находимся где-то у берега острова, а не материка, как нам хотелось бы.

— Не до жиру, быть бы живу, — улыбнулся капитан.

* * *

В 3 часа пополудни со шканцев, где находился капитан в окружении офицеров, увидели у горизонта справа по ходу шлюпа чернеющее пятно.

— Берег, господа! — воскликнул капитан, вглядываясь в него через подзорную трубу.

Однако у офицеров были разные мнения.

— Не выдаете ли, Фаддей Фаддеевич, желаемое за действительное? — осторожно, как бы на всякий случай, засомневался и старший офицер.

— Осторожничаете, Иван Иванович? — улыбнувшись, упрекнул капитан своего помощника. — Передайте Лазареву, что Беллинсгаузен видит берег.

«Мирный» находился поблизости за кормой «Востока» и поднял флажной ответ, что видимый ими берег находится от них на норд-осте.

— То-то, Фома неверующий! — торжествовал Фаддей Фаддеевич, похлопывая капитан-лейтенанта по спине.

В это время солнечные лучи, выйдя из облаков, осветили это место, вызвав бурю восторга — все убедились, что видят берег, покрытый снегом, а чернели только каменные осыпи и скалы, на которых снег не мог удержаться.

Вся команда возликовала при возгласе: «Берег! Берег!» Восторг был естественным после долговременного единообразного плавания в беспрерывных гибельных опасностях между льдами при снеге, дожде, слякоти и тумане.

Открытый берег давал надежду, что непременно должны быть и другие берега, ибо существование только одного в таком обширном водном пространстве казалось невозможным.

* * *

С полудня следующего дня, когда ветер стал отходить более к югу, Беллинсгаузен направил шлюп к северной оконечности берега. Подойдя на расстояние четырнадцати миль, встретили сплошной низменный лед, препятствующий дальнейшему продвижению к нему. Дойдя же до кромки ледяного поля, капитан лег в дрейф, чтобы дождаться «Мирного», который значительно отстал от флагмана.

— Я понимаю ваши чувства, Андрей Петрович, но подойти ближе к берегу, чтобы взять что-либо достойное для музея Адмиралтейского департамента, мы, как вы сами понимаете, не сможем.

— Похоже на то, Фаддей Фаддеевич, — согласился ученый. — Придется, видимо, ограничиться только его рисунком, который заканчивает уважаемый Павел Николаевич.

Через час при приближении «Мирного» на «Востоке» подняли флаги, и Лазарев по телеграфу поздравил Беллинсгаузена с открытием острова. Когда же «Мирный» подходил под корму «Востока», на обоих шлюпах матросы были поставлены на ванты, которые прокричали по три раза взаимное «ура!». В обеих командах по этому случаю было дадено по стакану пунша каждому матросу, а Беллинсгаузен призвал к себе на шлюп Лазарева.

— С первым успехом вас, Фаддей Фаддеевич! — приветствовал капитан «Мирного» начальника экспедиции.

— Спасибо, Михаил Петрович! Дай Бог, чтобы не с последним.

Руководители экспедиции расселись по своим излюбленным местам в адмиральской каюте за празднично накрытым столом. Настроение сидевших за ним было соответствующим.

— Почему вы назвали в своем приветствии, переданном по телеграфу, этот берег островом, а не продолжением берега материка? — задал волновавший его вопрос все еще сомневавшийся Беллинсгаузен. — Вот и Андрей Петрович, например, еще до его открытия был убежден, что мы находимся где-то вблизи острова.

— И считал совершенно правильно. Пора бы уже доверять, Фаддей Фаддеевич, предсказаниям своего ученого советника, — рассмеялся Лазарев. — По-моему, он уже давно доказал их непогрешимость.

— Наука признает только факты, Михаил Петрович, а не предположения авторитетов, — вступился за друга Андрей Петрович. — Поэтому сомнения Фаддея Фаддеевича вполне оправданы. Капитан Кук, к примеру, сделал вывод о невозможности достижения Южного материка, хотя и не отрицал саму возможность его существования. Вывод правильный, но в то же время относительно правильный, ибо основывался лишь на его личных наблюдениях только части, пусть и большей, предполагаемой протяженности берегов материка. И своим непререкаемым авторитетом задержал дальнейшие поиски Южного материка почти на целых пятьдесят лет. На полвека! И это в наше-то время бурных географических открытий. Вот вам и цена предположения авторитетнейшего мореплавателя!

— Сдаюсь, Андрей Петрович! С вашей аргументацией спорить просто невозможно!

«Как же все-таки вырос Андрюша за время нашей разлуки, да и за полтора года нашего плавания тоже, — размышлял Фаддей Фаддеевич, — с наслаждением слушая друга. — Ведь одним махом, как бы походя, поставил на место Лазарева, человека далеко не ординарного ума. Спасибо, Всевышний, что услышал мои молитвы. А что бы я на самом-то деле делал без него?» — и рассмеялся про себя, живо представив, что ответил бы тот на эту, ставшую уже традиционной, фразу.

— Это безусловно остров, Фаддей Фаддеевич, — уже серьезно продолжил капитан «Мирного». — Я ясно видел все оконечности его берега и точно определил их положение. И если бы у меня было хоть малейшее сомнение в этом, я бы непременно осмотрел его подробнее, ибо ничто не препятствовало сделать это.

— Спасибо, Михаил Петрович, за ваше столь ценное мнение! А посему, господа, — Беллинсгаузен встал из кресла с фужером в руке, чему последовали и его собеседники, — предлагаю назвать сей остров высоким именем основателя военного флота Российской империи — островом Петра Первого.

Присутствующие единодушно и с воодушевлением согласились с предложением начальника экспедиции — ведь имя Петра Первого было священно для русских моряков всех поколений. И в знак этого осушили фужеры с неизменной мадерой.

Официальная часть закончилась, и общение благополучно перетекло в непринужденную беседу под взаимные тосты первооткрывателей. И уже в самом конце застолья Фаддей Фаддеевич огласил дальнейший план экспедиции.

— Не теряя времени, пойдем далее к востоку в параллель льдов, надеясь, что, может быть, сии льды приведут нас к новым открытиям, ибо мне кажется невероятным, чтобы обретенный нами остров существовал один, не имея других в соседстве, подобно, к примеру, островам Земли Сандвичевой.

* * *

— Что-то не видать новых земель, Андрюша, — удрученно пожаловался Фаддей Фаддеевич через трое суток после открытия острова Петра Первого, — а я ведь так надеялся на новую удачу, так ждал новых открытий.

— Это, Фаддей, удел всех первооткрывателей, — рассудительно успокаивал друга Андрей Петрович, видя его расстроенное состояние, — не ты первый, не ты и последний. Ведь ты уже и сейчас сделал столько открытий, что не стыдно было бы встретиться и с великим Куком после трех его кругосветных плаваний. А новые открытия неизбежны. Ведь мы же не зря так далеко проникли к югу, достигнув высоких широт, в которых до сих пор не бывал никто из мореплавателей. И это залог успеха экспедиции. Так что терпение, Фаддей, и еще раз терпение. И упорство.

Фаддей Фаддеевич завороженно слушал друга.

— Откуда же у тебя все-таки такая уверенность в успехе нашего дела? А ведь твои прогнозы, как правило, всегда оправдываются.

— Оттуда, Фаддей, оттуда. У нас с тобой, да и не только у нас, есть только один источник вдохновения — отчеты великих мореплавателей о своих путешествиях. Поэтому надо не просто поболее читать их, но и попытаться понять истоки, логику успехов первооткрывателей. Причем уметь читать и то, что написано как бы между строк.

Именно поэтому мне стали известны и понятны и отчаяние, охватившее Колумба перед самым открытием Америки, и сомнения Магеллана в возможности проникновения из Атлантического океана в Тихий, и разочарование Кука при поиске северо-западного прохода из Тихого океана в Атлантический. Но терпения и упорства им было не занимать. И они в конце концов достигали поставленной перед собой цели. Тот же Кук, к примеру, не найдя северо-западного прохода, в награду за упорство открыл Гавайские острова.

— Спасибо тебе, Андрюша, за дружескую поддержку! Ведь она придает новые силы, — растрогано произнес Фаддей Фаддеевич, вдохновленный наставлениями друга.

«Какой же силой обладает его аналитический ум, способный из сведений, собранных по крупицам, выстраивать логическую цепочку знаний, позволяющих принимать практически оптимальные решения по реализации той или иной задачи! Просто удивительно! — размышлял он, преданно глядя на своего друга и мысленно выстраивая план дальнейших действий. — Упорство — вот главный лейтмотив его рекомендаций, — удовлетворенно решил Фаддей Фаддеевич. — Так и будем действовать».

* * *

К полудню ветер совершенно стих, облака унесло к северу и стало необыкновенно тепло — около одного градуса выше нуля.

— А не поохотиться ли нам, Фаддей Фаддеевич, пользуясь штилем? — предложил Андрей Петрович, глядя оценивающим взглядом на летающих вокруг шлюпа птиц.

— Почему бы и нет, — встрепенулся капитан, — я завсегда за это истинно мужское дело.

И со спущенных на воду шлюпок лейтенанты Игнатьев и Демидов, а также гардемарин Адамс настреляли несколько дымчатых альбатросов и прочих полярных птиц.

— Что-то не видно, Андрей Петрович, белых альбатросов, — с явным сожалением сказал Демидов, когда стрелки вернулись на шлюп с охотничьими трофеями.

— Вы правы, Дмитрий Николаевич, в столь высоких широтах они действительно не обитают, — успокоил тот лейтенанта, который уже давно лелеял мечту подстрелить белого альбатроса, большего по размерам добытого почти год назад капитаном «Мирного».

Внимательно рассматривая тушки настрелянных птиц, Андрей Петрович обратил внимание на одну их особенность, которую раньше как-то не замечал. Еще раз проверил свою догадку, сравнивая по памяти с уже готовыми чучелами, и, убедившись, что это именно так, позвал капитана:

— Фаддей Фаддеевич, вы не можете спуститься на шканцы?

— Посмотрите, это достойно внимания, — горделиво сказал ученый подошедшему капитану. — Все морские птицы, обитающие в приполярной области и питающиеся на поверхности моря, имеют крючкообразно загнутые книзу клювы. В то же время у поморников и крачек, являющихся, по сути, прибрежными птицами, клювы прямые.

— Так это же научное открытие, Андрей Петрович!

— Навряд ли, Фаддей Фаддеевич, — с сомнением сказал ученый, — я думаю, что орнитологам это известно. Для нас же важно то, что появление морских птиц с прямыми клювами, пусть даже пока и не известных науке, является признаком нахождения где-то поблизости если и не земли больших размеров, то как минимум берега.

— Поздравляю вас с очередным научным успехом, дорогой Андрей Петрович! Лично для меня этого больше, чем достаточно.

Когда же Матвей вскрыл их желудки, то у одного из альбатросов в нем оказалось множество перьев и яичной скорлупы.

— Теперь поздравляю вас, Фаддей Фаддеевич! — торжественно произнес ученый. — Совсем недавно вот эта птица для пропитания была на неизвестном нам берегу.

— Ай да Андрей Петрович! — обрадованно воскликнул капитан. — Ай да наука! Ведь это же настоящий подарок! — никак не мог успокоиться он. — Выставить дополнительных наблюдателей на салингах всех мачт! — приказал он вахтенному лейтенанту Лескову. — Первому из них, увидевшему берег, будет за усердие выдано вознаграждение!

— Теперь мимо шлюпа, образно говоря, и муха не пролетит незамеченной! — рассмеялся ученый.

— Ваша школа, Андрей Петрович! — улыбнулся Фаддей Фаддеевич. — Ведь вы всегда не только утверждали, но и доказывали делом, что материальный стимул — великая сила!

* * *

Озабоченный старший офицер обратился к капитану:

— Что-то не нравится мне, Фаддей Фаддеевич, слабость верхней части шлюпа. Элементы набора корпуса прямо-таки ходуном ходят. Я уж не говорю о непрерывном выматывающем душу скрипе.

— Выходит, не одного меня, Иван Иванович, мучают эти заботы, — признался капитан. — Мы уж и так все, что было можно, спустили с верхней палубы в трюм. Я, честно говоря, уже не знаю, что еще можно предпринять. А у вас, ненароком, не будет каких-либо предложений? Может быть, есть какие мысли если не по устранению, то хотя бы по ослаблению этих мерзких пакостей?

Капитан-лейтенант тяжко вздохнул, а затем вопросительно посмотрел на капитана.

— А не попробовать ли нам принайтовить борта шлюпа друг к другу около бизань-мачты, у самого гакаборта, чтобы увеличить поперечную жесткость корпуса судна? Как считаете, Фаддей Фаддеевич?

— Я что-то не припомню такого случая в морской практике, — засомневался капитан. — В то же время, — встрепенулся он, — из всех мореплавателей только капитан Кук плавал в непроходимых антарктических льдах. Но его барки были построены английскими корабельными мастерами из выдержанного леса, не то, что наши шлюпы, а посему были гораздо крепче.

Так что, Иван Иванович, придется вам потрудиться за наших горе-корабельщиков. Чем черт не шутит, может, что толковое и получится. Одним словом, с Богом!

И когда боцманская команда под руководством старшего офицера закончила эту необычную на флоте работу, шлюп стал идти гораздо устойчивее, а скрип корпуса стал значительно тише.

— Спасибо, Иван Иванович, за идею! Теперь она войдет в историю русского флота. А вечером мы с Андреем Петровичем непременно ждем вас в адмиральской каюте.

Это было высшей степенью признания его заслуг.

* * *

К утру увидели на юго-востоке свет, исходящий от сплошных ледяных полей, а уже в два часа пополудни с салинга рассмотрели их с несколькими затертыми в них айсбергами.

— Интересно было бы знать, Андрей Петрович, на каком это таком берегу лакомился яйцами ваш альбатрос? — с ехидцей спросил Фаддей Фаддеевич. — А то впередсмотрящие на салингах уже все гляделки проглядели, его ожидаючи.

— Во-первых, он настолько же мой, как и ваш, господин капитан. Во-вторых, Всевышний наделил его скоростью полета, во много раз превосходящей неторопливую поступь вашего горячо любимого шлюпа. Поэтому то расстояние, которое этот самый шлюп проходит за сутки, альбатрос не спеша, как бы походя, преодолеет часа за два, максимум за три. Так что, милейший мореплаватель, вам еще предстоит топать и топать, прежде чем усмотрите столь долгожданный берег.

— Ну что вы, Андрей Петрович, прямо-таки взъярились на меня?! — опешил Фаддей Фаддеевич, не ожидавший такого всплеска эмоций у друга, искоса поглядывая на вахтенного лейтенанта Торсона, который очень старательно что-то высматривал в подзорную трубу, якобы не обращая ни малейшего внимания на их дружескую перепалку.

— А вы, господин капитан, — явно избегая общепринятого в флотской среде обращения офицеров друг к другу по имени и отчеству, независимо от их чинов и служебного положения, — вместо того, чтобы задавать столь нелепые при ваших познаниях вопросы, лучше обратили бы внимание на необыкновенную перемену цвета поверхности моря.

Отмщение состоялось. То, что допустимо в дружеской беседе один на один, то неприемлемо при посторонних. «Почему же я должен ставить на место самого близкого мне человека, да еще при его подчиненных? Он что, очумел, что ли, от длительного ожидания новых открытий?!» — негодовал про себя Андрей Петрович.

«Как же я не заметил столь очевидного? — досадовал на себя Фаддей Фаддеевич и за отповедь, полученную от друга по заслугам, и за свою явную оплошность. — Ведь мы привыкли ежедневно видеть синеватый цвет моря, и вдруг оно потемнело. Почему? Близость берега?»

— Лечь в дрейф! Замерить глубину!

И был явно раздосадован, когда лейтенант Торсон доложил, что ста сорока пятью саженями дна не достали.

— Успокойтесь, Фаддей Фаддеевич! — уже обычным тоном произнес Андрей Петрович, видя его смятение. — Вон и поморник с морскими ласточками появились, так что близкий берег никуда от нас не денется.

* * *

Всю ночь слышали крики пингвинов, плававших вокруг шлюпов, а в 11 часов утра 17 января 1821 года с салинга грот-мачты раздался долгожданный крик впередсмотрящего:

— Берег! Вижу берег!!

Беллинсгаузен известил об этом Лазарева и повернул шлюп на курс, приближающий к берегу. Погода была прекрасной для столь высокой широты, ярко светило солнце, но было около четырех градусов мороза.

Наконец с мостика увидели северный мыс берега с высокой горой, которая была отделена перешейком от других гор. Ясная погода и безоблачное небо позволяли хорошо обозревать берег.

— Это не то, что год назад, когда мы впервые приблизились к матерому берегу, пытаясь сквозь пелену рассмотреть «белые облака» у горизонта, — обрадованно констатировал капитан. — Благодать!

Вскоре подошли к краю припая, простиравшегося на сорок миль к берегу, препятствуя подойти к нему ближе.

— Это, Фаддей Фаддеевич, не остров, подобный Петру I, это земля! — уверенно заключил Андрей Петрович. — Ведь мы не можем не только отсюда, с мостика, но и с салинга, куда поднимался гардемарин Адамс, увидеть отдаленную оконечность берега, скрывающуюся за горизонтом к югу. Вернее всего предположить, что это берег открытого нами ранее Южного материка.

— Я бы, безусловно, сомневался в этом, но ваше мнение, Андрей Петрович, является для меня решающим аргументом.

Затем обвел долгим взглядом офицеров, призванных по этому случаю на мостик, как будто что-то решая про себя.

— Мы, господа офицеры флота российского, оказались в сих местах по воле государя нашего, а посему я почитаю своей обязанностью назвать обретенный нами берег — Берегом Александра Первого!

Торжествующее «ура!» русских моряков нарушило вековую тишину полярных льдов, слышавших лишь крики изредка пролетавших полярных птиц.

* * *

— Все-таки насколько замечательна традиция давать имена великих людей вновь открытым землям, — задумчиво произнес Фаддей Фаддеевич в тиши адмиральской каюты, всегда настраивавшей ее посетителей на философские рассуждения. — Ведь памятники, воздвигнутые им, изгладятся с лица земли все истребляющим временем, но остров Петра Первого и Берег Александра Первого останутся вечно неприкосновенны от разрушения и передадут их имена позднейшему потомству.

— Ты прав, Фаддей, только на нашем шарике остается все меньше и меньше «белых пятен». И в этом, кстати, одна из заслуг нашей экспедиции. Хотя, — улыбнулся Андрей Петрович, — мы-то своим открытием Антарктиды как раз и даем пищу будущим первооткрывателям. Ведь, как мы убедились, размеры материка огромны, и он хранит столько тайн, что их хватит еще не на одно их поколение.

Фаддей Фаддеевич привычным движением приподнял фужер и посмотрел на просвет его содержимое.

— Как ты знаешь, Андрюша, находясь в Новой Голландии, я получил от российского полномочного министра при португальском дворе генерал-майора барона де-Тейль-фон-Сераскеркена уведомление, что по отбытии нашем из Рио-де-Жанейро получено было известие об открытии новой земли к югу от Огненной Земли.

Примечания достойно, что плавания вокруг Огненной Земли ведутся уже более двухсот лет, но никто не видел берегов Южной Шетландии. С тех пор нередко суда, обходя Огненную Землю, встречали продолжительные крепкие противные ветры и бури, и, вероятно, приносимы были близко к Южной Шетландии, а некоторые, быть может, при ее берегах и погибли. Но только в феврале 1819 года эти острова были нечаянно открыты капитаном английского купеческого брига Смитом. Этим открытием он обязан неудачному своему плаванию, ибо продолжительные встречные ветры приблизили его прямо к берегу Южной Шетландии.

Вот так, Андрюша, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

— И что же ты намерен теперь предпринять?

— Идти к Южной Шетландии, нигде более не задерживаясь, дабы обозреть ее берега с южной стороны и удостовериться, является ли она архипелагом или же частью матерого берега.

— Это действительно очень важно, Фаддей, — взволнованно поддержал друга Андрей Петрович, — и имеет принципиальное значение. Ведь если Южная Шетландия окажется архипелагом, что я и предполагаю, то приоритет открытия Южного материка безусловно остается за Россией. В противном случае предстоят споры с англичанами.

— В том-то и дело, Андрюша, в том-то и дело, — удрученно вздохнул Фаддей Фаддеевич. — Ведь от этого в конечном счете и будут зависеть окончательные результаты экспедиции.

Андрей Петрович расстелил на столе карту, принесенную Макаром из капитанской каюты по приказу Фаддея Фаддеевича, и стал внимательно изучать северный берег Южной Шетландии, аккуратно нанесенный карандашом. Затем поднял взгляд на капитана, напряженно ждавшего его вердикта.

— Зря волнуешься, дружище! — убежденно сказал он. — Этот берег расположен так далеко к северу, что никак не может быть матерым, даже если допустить, что Южный материк в этом меридиане и поднимается к северу каким-нибудь длинным мысом или полуостровом.

Фаддей Фаддеевич как завороженный слушал его.

— Так что, Фаддей, давай-ка лучше изопьем мадеру, которая нас никогда не подводила, за окончательный успех нашей экспедиции. Верь мне, все будет хорошо!

— Да как же мне тебе не верить, дорогой ты мой?! — растроганно промолвил Фаддей Фаддеевич. — А за успех экспедиции я готов хоть сейчас напиться до чертиков!

— Это мы с тобой обязательно сделаем, но только после того, как окончательно покинем антарктические воды.

И друзья, чокнувшись, стоя осушили фужеры.

Но тут Андрей Петрович, рассмеявшись, показал другу на расплывающееся по карте пятно вина, мистически попавшего на то самое место, где рукой Фаддея Фаддеевича был тщательно вычерчен северный берег Южной Шетландии. Капитан же только суеверно перекрестился.

* * *

Трое суток шли прямо к предполагаемой широте берега Южной Шетландии со скоростью семь-восемь узлов, достигнув которой, Беллинсгаузен повернул шлюпы вдоль нее курсом на восток.

— Жаль, что из-за пасмурности не сможем сделать наблюдения солнца в полдень, — сокрушался Фаддей Фаддеевич. — Я не совсем уверен, что мы идем по широте берега Южной Шетландии, а не севернее ее. Так, чего доброго, в столь пасмурную погоду легко и пройдем мимо, не увидав берега.

Когда же густота тумана увеличилась, он приказал привести шлюп к ветру, чтобы переждать, пока тот рассеется. Однако к вечеру густой туман сменился дождем, и уже можно было видеть гораздо дальше, но наступала темнота, и пришлось до рассвета оставаться в том же положении, придерживаясь несколько к северу.

В это время Лазарев прислал с мичманом Куприяновым пучок морской травы, обросшей ракушками.

— Ну что же, Фаддей Фаддеевич, теперь нужен глаз да глаз! — заключил Андрей Петрович, внимательно рассматривая водоросли. — Берег где-то совсем уж рядом.

Затем опять все вокруг заволокло туманом, но к полуночи с юго-запада задул ветер, однако туман и сырость продолжали держаться еще часа два. Наконец Беллинсгаузен дал ночной сигнал «Мирному» повернуть через фордевинд и лег на курс юго-восток. Небо было покрыто тонкими облаками, через которые мерцали звезды. Шлюпы во множестве сопровождали альбатросы, малые буревестники и крачки.

А в семь часов утра с бака закричали:

— Виден берег повыше облаков!

Беллинсгаузен истово перекрестился. Дело в том, что он имел два сведения о существовании этого берега: одно от барона де-Тейль-фон-Сераскеркена, а другое сообщил в Порт-Жаксоне капитан судна Ост-Индской компании. Причем широта в этих известиях отличалась на целый градус. И только теперь стало ясным, что точнее она была указана в сообщении барона.

— Одни неопределенности! — с упреком в адрес английских капитанов пожаловался Беллинсгаузен.

— Молите Бога, Фаддей Фаддеевич, что это были сообщения не испанских капитанов, — хохотнул Андрей Петрович. — Иначе вы бы измочалили паруса, прежде чем отыскали бы этот берег.

— Вам бы только хихоньки да хахоньки, а у меня, к вашему сведению, господин ученый, вся спина мокрая! — улыбнулся капитан, явно довольный результатом поиска.

И повернул шлюп вдоль западного берега Южной Шетландии в намерении выйти к ее южной стороне, если только берег не окажется матерым.

Наконец увидели юго-западный мыс, который вдавался в море острым каменным хоботом, оканчиваясь двумя высокими скалами, между которыми разбивался о камни бурун.

Андрей Петрович физически чувствовал напряжение друга, хотя и сам был не в лучшем состоянии. Оба понимали — сейчас решается все… И когда в полдень обогнули мыс и увидели, что берег от него отходит к северо-востоку, они впервые за долгое плавание прилюдно горячо обнялись, не имея более сил сдерживать радость — это остров, это не матерый берег!

Свершилось!!!

Вахтенный лейтенант Демидов деликатно отвернулся, делая вид, что рассматривает мыс, но на самом деле все плыло перед его глазами, застилаемыми предательски набежавшими слезами.

* * *

Южная Шетландия действительно оказалась, как и предполагал Андрей Петрович, архипелагом. Его острова растянулись на 250 миль к северо-востоку от юго-западного мыса, отмеченного двумя высокими скалами, первого открытого ими острова, которому дали символическое название Бородино, до последнего, двенадцатого, названного именем Шишкова в честь вице-адмирала, под командой которого в свое время служил Беллинсгаузен.

И только прошли этот остров, намереваясь обозреть дальнейшее пространство к северо-востоку от него, как неожиданно ветер усилился настолько, что еле успели с большим трудом закрепить паруса, спасая их, и остались только под штормовыми стакселями. Во время бури лопнули две кницы, одна близ середины шлюпа, а другая как раз против бизань-мачты, которые оказались гнилыми.

— Все, отплавались, — мрачно изрек Фаддей Фаддеевич, когда буря стихла. — На таком расшатанном шлюпе, дай Бог, добраться до Рио-де-Жанейро. А ведь приближается штормовое, бурное время.

— К тому же матросы выбиваются из сил, непрерывно откачивая воду из носового отсека, — добавил старший офицер.

— И это после четырнадцати недель пребывания в сыром и холодном климате Антарктики, — уточнил Андрей Петрович.

Фаддей Фаддеевич обвел долгим взглядом своих соратников, отлично понимая, что принятие окончательного решения остается только за ним, и ни за кем более. Свое мнение они уже высказали и теперь напряженно ждали его очереди.

— Итак, господа, покидаем высокие южные широты. Лечь на курс норд! — решительно приказал капитан.

— Есть лечь на курс норд! — с готовностью отрапортовал вахтенный лейтенант Торсон.

— А с остальными землями пусть разбираются наши последователи. Надо же хоть что-то оставить и другим мореплавателям, — лукаво подмигнул Фаддей Фаддеевич Андрею Петровичу, наконец-то избавившись от мучивших его сомнений.

Было 30 января 1821 года.

* * *

— Господи, хорошо-то как! — восторженно промолвил Фаддей Фаддеевич, блаженно вытянув ноги в уютном кресле. — Ты можешь себе представить, Андрюша, — никаких забот, никакой головной боли. Поверь, никак не могу даже поверить в это…

— Отдыхай, Фаддей, отдыхай. Тебе-то за эти три месяца досталось больше всех других во сто крат. Сейчас можно и расслабиться, как уговорились ранее, — многозначительно изрек Андрей Петрович, кивнув на стол, накрытый по полной программе.

— По-хорошему, надо было бы пригласить и Ивана Ивановича, — задумчиво, как бы про себя, произнес капитан. — Но, к сожалению, нельзя, — тряхнул он головой, — служба есть служба! Мы ведь все-таки как-никак находимся не в гавани, а в открытом море.

Андрей Петрович разлил золотистую мадеру по фужерам.

— Давай-ка, Фаддей, выпьем за успешное окончание плавания в высоких южных широтах! Ведь краснеть-то тебе за него никак не придется!

— Спасибо за прекрасный тост, Андрюша! Я, честно говоря, после открытия острова Бородино стал словно другим человеком.

И друзья стоя осушили фужеры.

— Капитан Смит, конечно, подкинул нам дохлую кошку со своей Южной Шетландией, — не стал отрицать Андрей Петрович, усаживаясь в кресло.

— Да еще какую! — возбужденно воскликнул Фаддей Фаддеевич. — Я думал, что сойду с ума поле получения известия о ее открытии. Еще бы! Ведь одним махом могли быть перечеркнуты основные результаты экспедиции по открытию Южного материка!

— За Провидение, Фаддей! — снова поднял фужер Андрей Петрович. — От нас ведь, честно говоря, многое не так уж и зависело.

Фаддей Фаддеевич согласно кивнул головой.

— Надо было только всего-навсего отыскать эту самую Южную Шетландию, ни дна ей ни покрышки, имея к тому же весьма противоречивые координаты, — усмехнулся он.

— На то ты и мореплаватель не последнего десятка…

— И на том спасибо, Андрюша.

И друзья, осушив фужеры, дружно застучали по тарелкам ножами и вилками — свежий воздух на мостике и мадера возбуждали аппетит. Насытившись, капитан откинулся на спинку кресла.

— И какое же у тебя осталось общее впечатление от архипелага? — спросил он.

— Не очень-то радостное.

— Отчего же так? — удивился Фаддей Фаддеевич.

— А ты что, уже успел забыть про встречу с американским промышленником?

…Как-то в проливе между двумя островами встретили малый промысловый американский бот, и капитан Пальмер, прибывший на шлюп на ялике, посланным за ним капитаном «Востока», сообщил, что он уже четыре месяца находится здесь с тремя американскими судами, промышляя котиков, число которых заметно уменьшается. Ведь в разных местах архипелага находится до 18 судов, и между промышленниками случаются ссоры, но до драки дело пока что не доходило.

Далее Пальмер рассказал, что английский капитан Смит, открывший Южную Шетландию, находится здесь на бриге «Виллиам» и уже успел добыть до 60 тысяч котиков, а вся их компания — до 80 тысяч. А так как и другие промышленники так же успешно друг перед другом истребляют котиков, то нет никакого сомнения, что вскоре на Шетландских островах число этих морских животных уменьшится точно так же, как и на островах Южная Георгия и Маквария. Морские же слоны, которых здесь тоже было во множестве, уже удалились от этих берегов подальше в море.

— Как тебе это нравится?! А ведь мы с тобой, Фаддей, помнится, удивлялись, что на острове Маквария котики были практически полностью истреблены менее чем за 10 лет. Святая наивность! Потому-то я опять с благодарностью вспоминаю Александра Андреевича Баранова, главного правителя Русской Америки, сумевшего сохранить котиков на Командорских островах. Да, наверное, так же и на острове Тюлений у берегов Сахалина, открытого, как помнишь, Крузенштерном во время нашего совместного плавания, тоже входящего вместе с Курильскими островами в зону интересов Российско-Американской компании.

Фаддей Фаддеевич задумчиво постукивал пальцами по столу, заново переживая столь безрадостную встречу с американским капитаном. Затем посмотрел на хмурого Андрея Петровича, автоматически ковыряющего вилкой в тарелке с закуской.

— Ну а про стадо китов ты, надеюсь, не забыл? — улыбнулся он.

Лицо друга просветлело.

— Конечно, нет, Фаддей! Разве это можно забыть?!

…У рифов возле одного из островов их внимание привлекли многие стада плавающих китов. Воздух над ними был наполнен водяными фонтанами, а большая крутая зыбь разбивалась об их спины, поднимая такие же брызги и пену, как и у прибрежных камней.

Такое множество китов на относительно небольшом пространстве мореплаватели видели в первый раз, ибо до сего времени, как правило, встречали китов или поодиночке, или по два, а то и по три вместе.

— Только сдается мне, — печально промолвил ученый, — что через некоторое время, разумеется, не так быстро, как в случае с котиками, мы уже не сможем увидеть такого великолепия. Китобойные флотилии вездесущих промышленников, истребив морских исполинов в Северной Атлантике и в северной части Тихого океана, нагрянут и сюда, в Антарктику, и если не будут приняты жесткие международные меры по ограничению добычи китов, то их ждет та же участь, которая постигла и котиков.

— Зря так печалишься, Андрюша, — успокаивающе сказал Фаддей Фаддеевич, — это дело далекого будущего. Давай-ка лучше выпьем за то, что человечество со временем, может быть, все-таки поумнеет.

Не успели толком закусить, осушив фужеры за будущую мудрость человечества, как в дверь каюты постучали. Встревоженный Матвей доложил, что рассыльный, посланный старшим офицером, сообщил о том, что впереди по курсу шлюпа виден бурун.

— Только этого нам и не хватало! — воскликнул капитан, поспешая с Андреем Петровичем на шканцы.

Шлюп шел со скоростью девять узлов при большом волнении моря, в то время как видимость была не более полутора миль. Поэтому капитан-лейтенант Завадовский, бывший тогда на мостике, тотчас переменил курс, чтобы отдалиться от буруна, известив об этом капитана.

Фаддей Фаддеевич тут же послал офицеров на салинги, чтобы определить, что это за бурун, но из-за чрезвычайной пасмурности и большого волнения те ничего рассмотреть так и не смогли. Если же это действительно был бурун, как уверяли два матроса, бывшие на салингах, и если он не был следствием разбивания зыби на китах, то эти камни должны были бы быть на полтора градуса восточнее камней Шаг-Рок, указанных на карте.

— Одни ребусы! — проворчал капитан. — А я уже успел было обрадоваться, что все препятствия остались позади, — и приказал штурману отметить это место на карте под знаком вопроса.

Подождав на мостике еще с полчаса и не встретив больше никаких неожиданностей, Фаддей Фаддеевич приказал лечь на прежний курс и спустился с Андреем Петровичем в адмиральскую каюту.

— Придется опять начинать все чуть ли не с начала, — притворно вздохнул Фаддей Фаддеевич, — хмель с этим буруном-невидимкой, почитай, весь испарился.

— Это дело поправимое, — утешил друга Андрей Петрович, наполняя мадерой опустевшие фужеры.

Фаддей Фаддеевич критическим взглядом окинул стол, чтобы убедиться, хватит ли припасов для продолжения товарищеского ужина. Но все было в полном порядке — вестовые знали свое дело. Хозяин каюты, перехватив взгляд капитана, только улыбнулся: «Хозяйственный все-таки мужик Фаддей, ничего не скажешь!»

А тот уже перевел взгляд на кипы бумаг, сложенных на столике, отодвинутом, чтобы не мешать, к самой переборке каюты.

— Никак плоды твоего творчества, Андрюша? — заинтересованно спросил он.

— Они самые, Фаддей, они самые… — страдальчески вздохнул Андрей Петрович.

— Что же это ты вздыхаешь, как стельная корова? — наигранно полюбопытствовал оживший от собственных забот Фаддей Фаддеевич. И уже вполне серьезно добавил: — Виден ли свет в конце туннеля?

Андрей Петрович настороженно глянул на друга — уж не насмехается ли тот? «Вроде бы как нет», — успокоился он, видя неподдельную заинтересованность в его глазах.

— При подходе к острову Маквария с Божьей помощью закончил первую часть о затянувшемся на шестнадцать лет первом своем кругосветном плавании, а сейчас, уже во втором плавании, дошел до острова Южная Георгия, где ты ругал меня за задержку у гавани Марии.

— Ты что, и об этом пишешь? — насторожился тот.

— Из песни слова не выкинешь, Фаддей! Пишу все, как было.

— И каким же это монстром я выгляжу в твоем повествовании? — забеспокоился Фаддей Фаддеевич.

— Сугубо положительным, — рассмеялся автор, — только несколько рисковым.

— Пожалуй, это правильно, Андрюша, — задумчиво сказал тот и вдруг встрепенулся. — Пусть все знают, что успеха можно добиться только решительностью и упорством! Другого не дано! — и, несколько успокоившись, хитровато посмотрел на друга. — Давай-ка выпьем с тобой за решительного и упорного капитана Беллинсгаузена.

— С превеликим удовольствием, первооткрыватель Антарктиды!

— К этому титулу я как-то еще не привык, Андрюша, — признался покрасневший от смущения Фаддей Фаддеевич.

— Привыкай, Фаддей, ты его честно заслужил! За первооткрывателя Антарктиды! — с подъемом произнес Андрей Петрович.

И друзья стоя, по-флотски не спеша, осушили фужеры, не оставив в них ни капельки мадеры, в подтверждение чего перевернули их вверх донышком. Великий тост, произнесенный впервые, того стоил…

* * *

— А ты не мог бы, Андрюша, дать мне почитать твою рукопись в свободное время? Не всю сразу, конечно, а хотя бы по главам.

— Только сможешь ли ты, Фаддей, разобраться-то в ней? — засомневался Андрей Петрович. — Ведь в ней все зачеркнуто-перезачеркнуто, конь и тот ногу сломает, — но, призадумавшись, воскликнул: — Хотя подожди, есть, кажется, выход! — и потянулся за колокольчиком.

Вестовой, как тень, вырос на пороге каюты.

— Тебе предстоит выполнить ответственное задание, Матвей! — почти торжественно произнес Андрей Петрович.

Вестовой еще сильнее вытянулся в струнку, по голосу барина сразу же определив, что задание будет действительно очень важным, да еще в присутствии самого господина капитана.

— Сегодня же начнешь переписывать набело своим каллиграфическим почерком первую главу первой части моего романа. Как только она будет готова, тут же передай ее для прочтения мне, а затем господину капитану и так далее все главы до самой последней строчки. Ясно?

— Так точно, ваше высокоблагородие!

Матвей умышленно ответил с титулованием, опустив привычное «Андрей Петрович», как бы подчеркивая тем самым важность полученного задания. Его лицо аж зарделось от усердия. Это тебе, брат, не хозяйские заботы, для коих ты приставлен к барину! Это уже особое доверие, за которое он был сейчас так благодарен Андрею Петровичу после конфуза, случившегося у него с лейтенантом Демидовым у Синих гор в Новой Голландии. Значит, ему снова доверяют, как было и ранее…

— Хватит ли только бумаги, Андрей Петрович? — засомневался Фаддей Фаддеевич, покосившись на столик, заваленный исписанными листами.

— С избытком! Матвей в Порт-Жаксоне таскал ее на шлюп кипами к великой радости торговцев.

Вестовой аж зарумянился от похвалы своего барина.

— А как у тебя, Матвей, обстоят дела с экспозициями?! — строго спросил капитан, враз согнав блаженную улыбку с лица квартирмейстера. — Ведь по приходу нашему в Рио-де-Жанейро ее непременно будут осматривать высокие гости!

— Все почти готово, ваше высокоблагородие! Только их высокоблагородие господин ученый приказали убрать в запасник часть экспонатов из раздела «Тропическая фауна», которые, по их мнению, перегружают экспозицию по причине недостатка места. Чем мы сейчас с Макаром и занимаемся, ваше высокоблагородие.

— Добро! Как только все будет готово, мы с Андреем Петровичем осмотрим ее. Ступай исполнять приказ господина ученого!

* * *

Когда вестовой скрылся за дверью, плотно притворив ее, Фаддей Фаддеевич лукаво глянул на друга.

— Не зря, видать, перетащил я для тебя Матвея с фрегата «Флора»? Он у тебя, оказывается, не только вестовой и не только ассистент, но еще и личный секретарь!

— Не зря, Фаддей, ох как не зря! Большое тебе спасибо за этот истинно царский подарок! Но, надо понимать, и ты от этого подарка вроде бы как не в накладе? — не менее лукаво спросил Андрей Петрович.

— Но только благодаря тебе, Андрюша. Уж больно ты охоч, как я посмотрю, выискивать таланты.

— Не прибедняйся, Фаддей, не надо! Ведь ты и сам-то не так прост, умудрившись пристроить в экспедицию и меня, и капитан-лейтенанта Завадовского. Отчего бы это?

— Оттого, что оба вы мудрые мужики, Андрюша. Каждый в своем деле, конечно. Вот давай за это и выпьем.

Друзья отдыхали, перекидываясь краткими фразами в полном соответствии с избранным ими ироническим стилем ведения разговора. Мадера уже давала о себе знать, снимая длительное напряжение, накопившееся со времени выхода из уже далекого Порт-Жаксона. Но ясность мысли сохранялась в полной мере. Это они не только знали, но и чувствовали. И с большой охотой делились друг с другом наболевшими вопросами и проблемами.

— Прирос ты к Матвею, Андрюша, и, судя по всему, надолго, — не спеша рассуждал Фаддей Фаддеевич, передвигая по кругу фужер с мадерой. — И, по всему видать, будешь бороться за него до последнего, — покосился он на друга, как бы проверяя правильность своих наблюдений.

— Ты прав, Фаддей. И не столько потому, что он мне на самом деле нужен и как ассистент, и как личный секретарь, но и потому, что просто преступно держать втуне такие таланты.

— Ты печешься о нем так же, как и граф Шувалов, твой однофамилец, пекся в свое время о Михайле Ломоносове.

— Разные, конечно, категории, но суть одна и та же.

— Кто его знает, Андрюша. Просто мы уже знаем, чего добился за свою не такую уж и долгую жизнь Михаил Васильевич.

— Может быть, и так, — вскинул на друга полный признательности взгляд Андрей Петрович, — но то, что я не граф, так это точно.

Фаддей Фаддеевич рассмеялся предельной щепетильности, так свойственной его другу. Он прекрасно знал, что тот никогда не допускает даже самой малейшей двусмысленности в делах, касающихся его горячо любимой науки и всего, что связано с ней.

— Что я могу тебе твердо пообещать, Андрюша, так это всемерную поддержку в решении этого непростого вопроса, — сказал, задумавшись, Фаддей Фаддеевич. — Конечно, было бы гораздо легче его решить, если бы государь посетил наш шлюп по возвращении экспедиции в Кронштадт, как это было, когда мы уходили в плавание, — мечтательно произнес он, — но сие от нас с тобой, к сожалению, никак не зависит.

— Спасибо за дружескую поддержку, Фаддей. Очень часто она бывает так необходима.

Затем, встав из-за стола, торжественно произнес:

— Предлагаю последний фужер поднять за наше горячо любимое Отечество, во имя которого мы, русские офицеры, верные присяге, до конца выполнили свой долг, не посрамив его!

И друзья стоя осушили до дна фужеры, будучи мыслями уже в так далеком пока еще Петербурге.

Глава 14. Эпилог

К великой радости Фаддея Фаддеевича император действительно посетил шлюп «Восток» через некоторое время после возвращения экспедиции в Кронштадт 24 июля 1821 года.

На официальной части Беллинсгаузен сделал краткий отчет о результатах экспедиции, и сам Александр I, и сопровождающая его свита были приятно поражены ее успехами.

А удивляться действительно было чему. Плавание продолжалось 751 день, из которых 224 стояли на якоре в разных местах, а под парусами находились 527 дней. В общей сложности было пройдено 49 860 миль, что в два с четвертью раза превышает длину земного экватора.

За время плавания были открыты берега Антарктиды, или Южного материка, двадцать девять островов, в том числе два в южном полярном поясе, восемь в южном умеренном и девятнадцать — в южном тропическом.

Когда же по предложению Беллинсгаузена перешли в помещение экспозиции «Антарктическая фауна», наступила мертвая тишина. Все были потрясены великолепием прямо-таки фантастического видения, открывшегося перед ними в призрачном свете факелов.

Тишину нарушил сдержанно-взволнованный голос государя:

— Кто же автор этой экспозиции, равной которой я не видел ни в одном из музеев Европы?

— Почетный член Петербургской академии наук Андрей Петрович Шувалов, Ваше Императорское Величество! — доложил Беллинсгаузен, еле сдерживая радость за триумф друга.

Андрей Петрович сделал шаг вперед — это был его звездный час.

«Так вот ты каков, легендарный русский разведчик, источник головной боли англичан! — император с интересом взглянул на высокого стройного мужчину средних лет с явно видной военной выправкой. — Умный, волевой человек. Британцы, видать, знают, кого бояться».

— Вы, господин Шувалов, в партикулярном платье, но, как мне известно, вы являетесь офицером гвардии, не так ли?

— Так точно, Ваше Императорское Величество! Поручик лейб-гвардии Преображенского полка! Но, во-первых, в экспедиции я исполняю обязанности заместителя ее начальника по ученой части, во-вторых, мундир гвардейского офицера на военном судне во время столь длительного плавания, с моей точки зрения, не совсем уместен и, в-третьих, чин обер-офицера в моих летах может вызвать некоторое недоумение.

Я имел намерение после возвращения из Русской Америки подать в отставку, но из-за смерти своего батюшки и краткости времени на подготовку к Антарктической экспедиции не успел этого сделать.

«Смел и решителен, а, главное, знает себе цену», — с удовлетворением отметил император.

— Как же так? — притворно удивился он. — Ведь вы уже несколько лет имеете чин штабс-капитана гвардии!

— Судя по денежному содержанию, которое я получал как офицер гвардии в течение шестнадцати лет отсутствия в Петербурге, это не соответствует действительности, Ваше Императорское Величество.

— Разведчик! Воистину разведчик, Карл Васильевич! — торжествующе воскликнул император, обращаясь к графу Нессельроде.

— Истинно так, Ваше Императорское Величество! — с готовностью подтвердил министр иностранных дел.

— Не удивляйтесь, господин Шувалов, но это действительно так. Я еще год назад дал указание повысить вас в чине с выслугой с даты подписания представления главным правителем Русской Америки. Кроме того, тогда же я подписал именной Указ о награждении вас орденом Святой Анны второй степени за обследование Кентерберийской долины в Новой Зеландии.

— Служу Отечеству! — щелкнул каблуками ошарашенный нежданной новостью Андрей Петрович.

— Служите, господин Шувалов, служите так же, как и служили до сих пор. Тем более, что с сегодняшнего дня вы не только капитан гвардии, но и кавалер ордена Святого Равноапостольного Великого Князя Владимира второй степени. И никаких отставок!

Андрей Петрович был буквально раздавлен свалившимися на него царскими милостями, а Фаддей Фаддеевич прямо-таки зарделся от радости за друга. Еще бы — сбылось его давнее предсказание.

Государь же стал уже внимательнее осматривать экспозицию.

Было видно, что Александр I делал это с явным наслаждением. Вначале его внимание привлек белый альбатрос с распростертыми крыльями, как бы парящий над экспозицией, которым он с удовольствием любовался. Затем, подойдя к чучелу морского слона, протянул было руку, чтобы потрогать его, но затем отдернул.

— Я знаю, господин Шувалов, что музейные экспонаты нельзя трогать руками, но, может быть, в виде исключения вы мне разрешите это сделать? — улыбнулся он.

— Прикосновение монаршей руки является своего рода освящением, Ваше Императорское Величество. Ведь до сих пор их касались только руки мастеровых и далеко не всегда с достаточной нежностью.

— Кстати, кто же их изготавливал? Ведь, насколько я себе представляю, это очень даже не простое дело, требующее специальных знаний и навыков, тем более в таком количестве, — государь обвел рукой экспозицию.

— Вы совершенно правы, Ваше Императорское Величество, — ответил Андрей Петрович, — если учесть, что в соседнем помещении шлюпа размещен еще один раздел экспозиции — «Тропическая фауна».

— Вот как?! — искренне удивился монарх. — Вы что же, господин ученый, приберегаете козыри на потом?

— Вовсе нет, Ваше Императорское Величество. Козыри находятся как раз именно здесь, перед вами. Дело в том, что второй раздел, который вам еще предстоит осмотреть, при желании может быть подготовлен музеем любой морской державы, в то время как оформить раздел, подобный этому, может позволить себе пока только одна Россия.

«Государственного ума человек, — с удовлетворением отметил император. — Прав был покойный камергер Резанов, давая ему столь блестящую характеристику».

— Что же касается изготовителей сих экспонатов, — продолжил Андрей Петрович, — то это квартирмейстер Матвей Сухов, мой ассистент и главный исполнитель, его помощник квартирмейстер Макар Попов, художественный оформитель бомбардир Захар Красницын и плотник Петр Матвеев.

Государь долго и задумчиво смотрел на Андрея Петровича.

— И все нижние чины? Все, как один? — недоверчиво переспросил он и вопросительно посмотрел на Беллинсгаузена.

— Так точно, Ваше Императорское Величество! Все, как один — нижние чины, — подтвердил тот.

— Допустим, что это так, но объясните мне, господин Шувалов, каким это образом младший унтер-офицер становится ассистентом столь крупного ученого, коим являетесь вы?

Андрей Петрович видел, как напрягся Фаддей Фаддеевич. «Не переживай, Фаддей, мое положение в корне отличается от твоего, и в этом мое немалое преимущество».

— Точно таким же, Ваше Императорское Величество, каким и я стал по совместительству натуралистом, когда в самый последний момент, уже в Копенгагене, немецкие ученые-натуралисты, приглашенные нашей Академией наук для участия в экспедициях Беллинсгаузена и Васильева, отказались от участия в них. А вот нашим российским студентам по естественной истории в этом было отказано.

Лицо императора помрачнело.

— Я в курсе этих дел.

— А квартирмейстер Матвей Сухов, Ваше Императорское Величество, не только образованный и исключительно способный молодой человек, но и прекрасный организатор, свидетельством чему является вот эта экспозиция, — напористо продолжал Андрей Петрович.

— Эта экспозиция свидетельствует только о том, — строго сказал император, — что прекрасным организатором и научным руководителем являетесь вы, господин Шувалов, сумевший практически из ничего создать в условиях дальнего плавания со всеми его превратностями столь значительное произведение науки и искусства. Только об этом, уважаемый Андрей Петрович! — еще раз подчеркнул Александр I.

По свите пробежало легкое движение — придворные прекрасно знали, что значит обращение императора по имени и отчеству к своему поданному. Они сразу же поняли, что этим самым ученый и капитан гвардии был включен в их малодоступный круг.

* * *

После осмотра раздела «Тропическая фауна», вызвавшего не меньший восторг, император распорядился:

— Перевести обе экспозиции, — он на секунду задумался, прикидывая, видимо, возможные варианты, — в музей Адмиралтейского департамента. Вы согласны с этим, Иван Иванович? — обратился он к морскому министру де-Траверсе.

— Безусловно, Ваше Императорское Величество! — подобострастно подтвердил маркиз.

— Выполнение этой ответственной работы я поручаю вам, Андрей Петрович. Подберите соответствующие помещения и постарайтесь сохранить, если так можно выразиться, первозданный дух этих экспозиций, особенно «Антарктической фауны». Если посчитаете нужным, то сохраните и факельное ее освещение, которое впечатляет. Во всяком случае, меня, — уточнил император.

Члены свиты дружно закивали головами в знак согласия с высочайшим мнением.

«Все, настал решающий момент!» — решил Андрей Петрович.

— Благодарю за доверие, Ваше Императорское Величество! Но для качественного выполнения вашего ответственного задания мне обязательно потребуется участие в нем моего помощника квартирмейстера Матвея Сухова. Кроме того, он будет необходим мне и в дальнейшей моей научной работе как ассистент и личный секретарь. В связи с этим, Ваше Императорское Величество, я ходатайствую об увольнении его из флота, если это, конечно, возможно, и передачи в мое распоряжение.

Наступила напряженная тишина — уж очень необычной была просьба ученого. Это понимал и император.

— И откуда же у вашего протеже такие таланты? — спросил он, чтобы как-то выиграть время для обдумывания и принятия окончательного решения.

— Видимо, от Бога, Ваше Императорское Величество. Кроме того, он был в прислуге у графа Шереметева в его крепостном театре в Останкине под Москвой, где и приобщился к грамоте и искусству.

— И каким же это образом он оказался в матросах? — в недоумении приподнял брови государь.

— Был отдан графом в рекруты за «шалости» с его крепостными актрисами, Ваше Императорское Величество.

В свите возникло оживление. Появились двусмысленные улыбки. Ведь граф был известной личностью в империи.

— Если с такими-то талантами, — улыбнулся и император, — ваш Матвей смог стать еще и соперником самого графа, то как же я могу не исполнить вашу просьбу, Андрей Петрович?

И уже вполне серьезно обратился к морскому министру:

— Это возможно, Иван Иванович?

— Безусловно возможно, Ваше Императорское Величество, — послушно склонил голову маркиз де-Траверсе.

— Будем считать вопрос решенным. После исключения квартирмейстера Сухова из списка флота прошу вас, Иван Иванович, ходатайствовать о пожаловании протеже господина Шувалова внетабельного чина по согласованию с ним. Кстати, Андрей Петрович, каково ваше предложение?

— Я думаю, что будет вполне достаточно чина канцеляриста, Ваше Императорское Величество, — еле сдерживая охватившую его радость, ответил ученый.

— Вот и прекрасно, Иван Иванович!

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество!

— Кроме того, разрешаю привлекать к этим работам любых нижних чинов по усмотрению ученого.

Адъютант императора снова сделал пометку в своей записной книжке.

— Вы удовлетворены моим решением, Андрей Петрович? — улыбнулся Александр I, явно довольный исходом столь щекотливого дела.

— Безусловно, Ваше Императорское Величество! Нельзя же втуне держать таланты.

Император опять внимательно глянул на ученого.

— В случае успешной приемки государственной комиссией экспозиции в музее Адмиралтейского департамента вашему протеже будет пожалован нижний табельный чин коллежского регистратора, а вам, Андрей Петрович, — статский чин надворного советника. А дальнейшее его продвижение по службе будет зависеть уже только от него, — и добавил, рассмеявшись: — Хотя, как мне кажется, не в малой степени это будет зависеть и от вас тоже, уважаемый Андрей Петрович.

Адъютант сделал очередную пометку.

* * *

Друзья, как и прежде, сидели за накрытым столом, но уже не в адмиральской каюте на шлюпе «Восток», а в кабинете отчего дома Андрея Петровича, на полу которого лежала распростертая шкура медведя, добытого хозяином на далекой Аляске.

Они только что вернулись с приема, организованного в Зимнем дворце в честь участников успешно закончившейся Антарктической экспедиции, и были еще под впечатлением государевых милостей и благодарственных тостов. Да и внешний вид их свидетельствовал об этом.

Фаддей Фаддеевич щеголял в парадном мундире капитана 1-го ранга с голубой лентой через правое плечо, скрепленной синим крестом, на которой еще были видны перегибы от ее хранения, и восьмиконечной серебряной звездой высшего ордена Российской империи Святого Апостола Андрея Первозванного с надписью по окружности: «За веру и верность». Андрей Петрович же красовался в зеленом Преображенском мундире капитана гвардии с эполетами, отороченными бахромой, с красной с черной каймой лентой через левое плечо и двумя звездами ордена Св. Владимира I и II степени с девизом: «Польза, честь и слава». Кроме того, на шее поблескивал красный крест ордена Св. Анны II степени.

Недаром же матушка, увидев друзей во всем этом великолепии, только всплеснула руками, едва не лишившись чувств.

— Если бы только батюшка смог бы сейчас увидеть тебя, Андрюшенька, то-то обрадовался бы! — причитала она, вытирая краем платка набежавшие счастливые слезы. — То-то был бы рад, то-то бы гордился своим сыном, своим наследником…

Да и друзья, глядя друг на друга, посмеивались.

— Мы с тобой, Фаддей, сдается мне, выглядим сейчас ну прямо-таки как наряженные новогодние елки! Ни дать ни взять!

— Особенно ты, Андрюша, усыпанный звездами и крестами.

— Не прибедняйся, Фаддей! Твой Андрей Первозванный перетягивает все мои награды, вместе взятые. Все это суета, дружище. То ли дело было на шлюпе, хотя мадера вроде бы и та же самая, — ностальгически вздохнул Андрей Петрович.

— Терпи, казак, атаманом будешь! — улыбнулся Фаддей Фаддеевич. — Не каждый же день будут нас с тобой приглашать в Зимний дворец пред очи Его Императорского Величества. Ради этого можно и потерпеть.

И они, чокнувшись, пригубили мадеру из хрустальных бокалов, выставленных матушкой по такому случаю, уж и не знавшей, как угодить ненаглядному Андрюшеньке и его верному другу.

— А как тебе нравится последняя новость? Петербургская академия наук утвердила название моря в юго-восточной части Тихого океана у берегов Антарктиды, включающее остров Петра Первого. И представь себе, оно названо «Морем Беллинсгаузена». Каково?! — невинно удивился Андрей Петрович.

— Приятно, конечно, не отрицаю… — зарделся Фаддей Фаддеевич. И тут же вскинулся: — Но я к этому никакого отношения не имею — это ваши с Крузенштерном происки за моей спиной, господа почетные члены академии!

— Какие же мы с Иваном Федоровичем подлецы! — сокрушенно воскликнул Андрей Петрович. — Как это посмели своим коварством «обидеть» столь уважаемого человека? А вот я, грешным делом, был бы совсем не против, если бы кто-то вел подобные «происки» за моей спиной.

— Не прибедняйся, «обиженный»… И так весь увешен звездами да крестами, — откровенно рассмеялся Фаддей Фаддеевич. — Да еще через самого государя тянешь горячо любимого Матвея в чиновники…

— Не глумись, Фаддей, это — святое, — уже вполне серьезно осадил тот друга.

— Сдаюсь, Андрюша, — поднял вверх руки Фаддей Фаддеевич. А затем, как бы подводя итог, задумчиво добавил: — Все-таки не обошел нас с тобой Господь государевыми милостями… — и потянулся за бокалом. — Очень рад и за Лазарева, — признался он. — Ведь Михаил Петрович по заслугам произведен из лейтенантов сразу, через ступень капитан-лейтенанта, в чин капитана второго ранга и стал, как и ты, кавалером ордена Владимира первой степени.

— А мне, честно говоря, запомнился наш гардемарин уже в мундире мичмана, сияющий, как рождественский пряник.

— Мой протеже, между прочим. В самый последний момент успел включить Романа в состав экспедиции.

— Наш пострел везде поспел, — усмехнулся Андрей Петрович. — Ты мне лучше скажи, Фаддей, почему это я только сейчас узнаю о том, что ты представил меня к награждению вторым по значимости орденом империи — Владимира первой степени — еще в Порт-Жаксоне?

Тот скептически посмотрел на друга.

— Ученый ты вроде бы человек, Андрюша, а задаешь вполне дурацкие вопросы! Ведь ты же должен понимать, что представить к ордену, это далеко не то же самое, что наградить им. Решают-то это, голова садовая, не в Порт-Жаксоне, а здесь, в Петербурге. Мало ли что могло случиться за это время, а я за это должен был бы перед тобой хлопать невинными глазами?!..

Андрей Петрович рассмеялся:

— Ну и выдержка у тебя, дружище! Прямо-таки позавидуешь.

— На том и стоим, Андрюша. А, между прочим, тебе не показалось странным, что только через много лет за твои заслуги и в Калифорнии, и в Новой Зеландии тебя уже задним числом произвели в штабс-капитаны гвардии и наградили орденом Анны второй степени? И почему ты за это не обижаешься на уже покойного Баранова, что он-де не сообщил тебе об этих своих представлениях?

— Просто потому, что он не был моим другом, — не сдавался Андрей Петрович.

— Между прочим, я тебе не только друг, но и такой же, как и он, руководитель и твой непосредственный начальник. Так что не путай Божий дар с яичницей, — назидательным тоном, как во время обучения его премудростям морской науки во время совместных вахт на шлюпе «Надежда», сказал Фаддей Фаддеевич.

И с облегчением подумал о том, что наконец-то снял с себя груз, так тяготивший его все это время.

* * *

— Ну и чем думаешь теперь заниматься? — спросил Фаддей Фаддеевич, продолжая разговор.

— Во-первых, наконец-то исполню обещание, данное батюшке перед его кончиной. Правда, по причинам, тебе известным, спустя лишь два года. — Лицо Андрея Петровича исказила гримаса внутреннего страдания, и Фаддей Фаддеевич успокаивающе положил руку на плечо друга. — Объеду все имения, разберусь с делами на месте… В общем, сменю обстановку.

Во-вторых, закончу почти готовый роман и буду решать вопрос об его издании, преодолевая определенные трудности.

— О чем ты говоришь, Андрюша? О каких таких трудностях? — возмутился Фаддей Фаддеевич. — Я же, как ты знаешь, с огромным интересом прочитал твое творение от корки до корки и, будучи свидетелем многих описанных в нем событий, был поражен как живости их изложения, так и познавательной ценности всего произведения для будущих читателей.

Андрей Петрович усмехнулся.

— Ты, Фаддей, лицо заинтересованное, а издателей в первую очередь будут интересовать вопросы реализации напечатанного произведения. Именно от этого будут зависеть и условия договора, и его тираж.

— Я могу, например, используя свой теперешний авторитет, подписать написанное тобой предисловие.

— Спасибо тебе, конечно, за предложение, но это, к сожалению, отпадает по причине как бы самовосхваления. Ты же в романе являешься одним из главных действующих лиц.

Фаддей Фаддеевич поморщился как от зубной боли и безнадежно махнул рукой. Затем встрепенулся и хлопнул себя по лбу.

— Какой же я идиот! Не зря, выходит, говорят, что русский мужик силен задним умом.

— Ты, как я вижу, Фаддей, успел уже причислить себя и к русским мужикам? — по-дружески улыбаясь, заметил Андрей Петрович.

Тот непонимающим взглядом уставился на него. И вдруг его глаза вспыхнули гневом.

— Ты в своем ли уме, потомственный русский дворянин?! Черт со мной, а Крузенштерн и Коцебу, которые уже вписали свои имена в историю русского флота?! А Врангель[54] и Литке[55], которые своими делами еще прославят Россию?! А десятки других прибалтийских немцев, верой и правдой служащих на флоте нашему Отечеству?! — Фаддей прямо-таки сверлил негодующим взглядом Андрея Петровича.

А тот, явно не ожидавший такой бурной реакции друга на, в общем-то, невинную, с его точки зрения, дружескую подковырку, опешил. Сам того не желая, он неожиданно затронул, как оказалось, очень болезненную точку представителя национального меньшинства. «Черт меня что ли дернул за мой язык? — раздосадовано думал он, ругая себя. — Но слово-то не воробей — выпустишь, не поймаешь…» И Андрей Петрович с такой мольбой в глазах о прощении глянул на друга, что Фаддей Фаддеевич сразу же замолк, словно наткнувшись на невидимую стену. Так они молча и смотрели друг на друга — глаза, оказывается, порой могут сказать гораздо больше, чем самые красивые слова.

И Фаддей Фаддеевич, сразу же остыв и успокоившись, лишь добавил:

— Мы — русские офицеры, верные присяге… — задумчиво произнес он и вдруг встрепенулся: ведь точно также, кстати, и теми же самыми словами говорил перед офицерским собранием и грузинский князь генерал Багратион.

Андрей Петрович порывисто встал и обнял друга, молча прижавшись к его щеке. И когда они оба пришли в себя после столь неожиданной размолвки, Фаддей Фаддеевич уже с явной досадой продолжил:

— Ну что мне стоило, Андрюша, сегодня же на приеме в Зимнем дворце произнести скромненький тост во здравие не только признанного ученого, внесшего значительный вклад в успешные результаты экспедиции, но и литератора, написавшего во время кругосветного плавания замечательное произведение. Только и всего! Ведь там присутствовали не только аристократы и придворные вельможи, но и цвет творческой мысли России. И уже завтра же тебя бы рвали на части, наперебой предлагая услуги по его изданию.

Фаддей Фаддеевич вскочил из кресла и нервно заходил по кабинету, как в свое время мерил шагами адмиральскую каюту. Ему было явно не по себе от упущенной возможности помочь другу.

— Клянусь тебе, Андрюша, что другой, первой же представившейся такой возможности, я уже не упущу!

— Ладно, Фаддей, успокойся. Всему свое время. Это же не такое уж и срочное дело. А вот возвращения Григория Ивановича буду ждать с большим нетерпением.

Ведь еще по приходу в Рио-де-Жанейро друзья узнали, что генеральный консул Лангсдорф, сдав дела преемнику, возглавил научную экспедицию в глубь территории Бразилии, которую тщательно готовил. Они, конечно, знали, как он мечтал об этом в течение долгих двух десятков лет. И еще в кают-компании «Надежды» он рассказывал своим друзьям о путешествии по Бразилии так, как будто уже совершил его, а те завороженно слушали его, затаив дыхание.

И вот теперь он наяву преодолевает со своими спутниками непроходимые джунгли в бассейне Амазонки с ее огромными удавами-анакондами и кровожадными пирайями, которыми кишели ее многочисленные притоки, стремясь все дальше и дальше в неведомые пространства. Ну и, конечно, собирает своих ненаглядных жучков-паучков, листочки дивных растений и шкуры многочисленной живности, нагружая ими носильщиков. А уж дотошность его Андрей Петрович знал не понаслышке.

— Вернется мой учитель, обработает результаты экспедиции и непременно станет академиком, — размечтался Андрей Петрович.

— А ты тут как тут, станешь купаться в лучах его славы, — не удержался Фаддей Фаддеевич, чтобы не подковырнуть друга. — Хотя, если разобраться, еще неизвестно, чьи лучи будут ярче — его или твои, — честно признался он, потянувшись за хрустальным бокалом.

— Это не имеет значения, Фаддей. Главное, что мы все втроем состоялись как личности. Вот давай за это и выпьем.

— Поддерживаю, Андрюша, и с большим удовольствием, тем более, что государь теперь величает тебя исключительно по имени и отчеству.

— Никак не можешь остановиться, чтобы не уколоть друга даже в такой день.

— Соответственно, Андрюша, соответственно…

И друзья, счастливо рассмеявшись, осушили бокалы.

— Однако это, если так можно сказать, личное, — продолжил Андрей Петрович. — Теперь же предстоит в соответствии с указанием государя оформлять экспозицию чучел в музее Адмиралтейского департамента. Дело, должен тебе сказать, далеко не простое, и, слава Богу, что так удачно решился вопрос с Матвеем. Ведь без него мне было бы действительно очень и очень трудно. Пришлось бы подбирать новых людей и объяснять им концепцию построения экспозиции. А это дело и долгое, и муторное.

— Полностью согласен с тобой — с Матвеем нам очень здорово повезло.

— Это почему же «нам», разрешите полюбопытствовать? — подозрительно спросил Андрей Петрович.

— Да потому, дурья твоя голова, что вместе с тобой мы делаем общее дело во славу нашего Отечества. Чего же тут неясного? — искренне удивился Фаддей Фаддеевич.

— Принимается, дружище, — улыбнулся тот. — Но если по-серьезному, Фаддей, то, как бы там ни было, а я уже не мыслю свою жизнь без науки. И в этом виноват не только Григорий Иванович, но и ты, злодей.

— Так я же и не отрицаю этого. Ведь с самого момента встречи с тобой я только и думал о том, как бы совратить тебя с пути истинного, — и веселые чертики бегали в глазах друга.

— Все никак не можешь угомониться, морской бродяга… А я ведь не зря упомянул об ожидании возвращения Григория Ивановича из Бразилии. Мечтаю о сотрудничестве с ним на научном поприще.

— И теперь уже без меня… — с грустью почти прошептал Фаддей Фаддеевич.

Андрей Петрович встал и горячо обнял друга.

— Не грусти, Фаддей, просто у нас с тобой расходятся пути-дороги, но наша дружба, проверенная временем, навсегда останется с нами…

— Это само собой, Андрюша, — поднял на друга повлажневшие глаза Фаддей Фаддеевич. — Ты хоть и майор гвардии и в соответствии с Табелью о рангах имеешь со мной равный чин, но после индульгенции, выданной тебе государем, являешься человеком свободной профессии. Я же остаюсь человеком подневольным, и только одному Господу Богу известно, куда закинет меня моя морская судьбинушка.

— Как бы то ни было, Фаддей, но мы всегда будем верны нашей дружбе и Отечеству, которому служим.

И в знак верности данной друг другу клятве друзья еще раз горячо, по-мужски, обнялись.

Краткий словарь морских терминов, встречающихся в тексте

Анкерок — небольшой бочонок, вместительностью от одного до трех ведер (иногда бывает до пяти ведер), употребляемый на шлюпках для хранения запаса пресной воды, а также в качестве балласта при плавании под парусами в свежую погоду. На кораблях в анкерках хранится запас вина, уксуса и проч.

Байдара — гребное судно, употреблявшееся на Камчатке, Алеутских островах и в Русской Америке. Оно было обтянуто тюленьей кожей по деревянному остову. Величина байдары определялась по числу люков (отверстий), прорезанных в кожаной обшивке для размещения гребцов (одно-, двух— и трехлючные байдары).

Бак — носовая часть верхней палубы судна от носа до фок-мачты.

Балласт — груз, специально принимаемый на судно для улучшения его мореходных качеств. Балластом может служить вода, камень, разнообразные чугунные болванки и т. п.

Банка — сидение на шлюпках для гребцов и пассажиров.

Барк — большое парусное судно, у которого задняя мачта снабжена только косыми парусами, а остальные (две, три, четыре) мачты имеют прямые паруса.

Баркас — большая мореходная шлюпка с убирающимися бушпритом и двумя мачтами.

Бархоут — утолщенный пояс наружной обшивки деревянного судна.

Баталер — военнослужащий, ведающий на корабле продовольственным и вещевым снабжением. Назначался обычно из унтер-офицеров.

Бейдевинд, идти бейдевинд — курс парусного судна, ближайший к направлению ветра и составляющий с последним угол менее 90 градусов. Минимальный, самый острый угол, под которым судно может идти против ветра под парусами, называется крутой бейдевинд, а от него до 90 градусов — полный бейдевинд.

Бизань-мачта — кормовая, третья по счету от носа судна мачта.

Бизань-ванты — снасти, поддерживающие с боков бизань-мачту.

Бимсы — поперечные деревянные брусья, соединяющие правые и левые ветви шпангоутов. Служат как для поддержания палуб, так и для создания поперечной прочности судна.

Бомбардир — воинское звание на флоте, соответствовавшее ефрейторскому в артиллерии.

Бот — небольшое, обычно довольно тяжелое одномачтовое парусное судно, использовавшееся в военном парусном флоте в качестве посыльного.

Брейд-вымпел — широкий и короткий вымпел с косицами и изображением военно-морского флага, поднимаемый на стеньге грот-мачты корабля, являющегося официальным местом пребывания начальника.

Бриг — двухмачтовое парусное военное судно с прямыми парусами, имел 10–24 пушки только на верхней палубе. Предназначался для крейсерской, разведывательной и посыльной службы.

Бушприт — горизонтальный или наклонный брус круглого сечения, выступающий впереди форштевня парусного судна. Служит для вынесения вперед носовых треугольных парусов для увеличения общей площади парусности и улучшения маневренных качеств судна.

Ванты — толстые смоленые тросы, которыми держатся с боков мачты и стеньги. Поперек вант располагаются выбленки из тонкого троса, служащие ступеньками для влезания на мачты и стеньги.

Ватерлиния — линия соприкосновения поверхности спокойной воды с корпусом плавающего судна.

Верп — вспомогательный якорь на судне, который завозят на шлюпке для стягивания судна с мели, для перетягивания судна на другое место и пр.

Вест (W) — запад.

Вестовой — в русском флоте матрос, состоявший при офицере для личных услуг.

«Воронье гнездо» — огражденная площадка, прикрепленная к мачте. Служит высоко расположенным наблюдательным пунктом.

Вымпел — узкий длинный флаг с косицами, поднимаемый на грот-мачте военного корабля и носимый постоянно (днем и ночью).

Гакаборт — верхняя закругленная часть кормовой оконечности судна.

Галс — курс судна относительно ветра. Например: судно идет левым галсом — когда ветер дует в левый борт судна.

Гардемарин — воспитанник старшего класса Морского кадетского корпуса.

Гитовы — снасти, которыми убирают паруса; «взять на гитовы» — собрать или подобрать паруса, не убирая их полностью.

Грот-марсель — второй снизу прямой парус на грот-мачте.

Грот-мачта — самая высокая мачта на судне, вторая по счету от носа судна.

Дрейф — боковое смещение, снос судна с намеченного курса течением или ветром.

Зыбь — длинные и пологие волны на поверхности океанов и морей, наблюдающиеся некоторое время после прекращения возвышающего их ветра или распространяющиеся за пределами воздействия ветра.

Зюйд (S) — юг.

Кабельтов — морская мера длины, равная 1/10 морской мили, или 185,2 м.

Камбуз — корабельная кухня.

Карронада — крупнокалиберная чугунная пушка с коротким стволом небольшой дальности стрельбы. На парусных кораблях устанавливались обычно на юте и баке.

Катер — гребно-парусная военно-морская шлюпка среднего размера на 10–18 весел.

Кают-компания — общее помещение на судне (для командного состава), в котором собираются для обеда, отдыха, занятий, совещаний и т. п.

Квартирмейстер — в дореволюционном русском флоте (до 1910 г.) — младший унтер-офицер.

Кильватер — строй кораблей, когда они следуют один за другим по прямой линии.

Кливер — один из передних треугольных парусов, второй от фок-мачты после стакселя.

Клипер — быстроходное парусное судно океанического плавания, существовавшее до конца XIX века. Купеческие клиперы, занимавшиеся перевозкой чая из Китая, назывались чайными, шерсти из Австралии — шерстяными.

Кница — деревянный угольник, служащий для скрепления между собой деталей набора корпуса судна.

Комингс — деревянный брус, ограждающий от воды люк в палубе.

Корвет — трехмачтовое парусное военное судно с прямыми парусами с открытыми (20–32 пушки) или закрытыми (14–24 пушки) батареями. Предназначался для разведки, посыльной службы, а иногда и для крейсерских действий.

Кранцы — кольца, сделанные из троса, служащие для укладки ядер у пушек, или деревянные толстые доски с вырезанными для ядер отверстиями.

Крюйсель — прямой парус на бизань-мачте, располагавшийся выше косого паруса.

Кубрик — самая нижняя жилая палуба на судне. Ниже нее расположен трюм.

Лавировать — продвигаться на парусном судне к цели переменными курсами по ломаной линии вследствие неблагоприятного встречного направления ветра (ложась то на правый, то на левый галс).

Линь — тонкий трос, выделанный из пеньки высшего качества, толщиной не более 1 дюйма, т. е. 25 мм.

Лисели — добавочные паруса, поднимаемые при слабых ветрах на двух передних мачтах сбоку от основных парусов.

Лот — прибор для измерения глубины моря. На парусных судах применялись ручные лоты, состоящие из свинцовой гири и привязанной к ней веревки, называемой лотлинем.

Лечь в дрейф — расположить паруса таким образом, чтобы одни из них двигали судно вперед, а другие назад, в результате чего парусник остается приблизительно на одном месте.

Марс — первая снизу площадка на мачте.

Марсель — второй снизу парус трапециевидной формы.

Миля — единица длины. Морская миля равна 1852 м.

Наветренная сторона — сторона (борт) судна, непосредственно подверженная воздействию ветра.

Норд (N) — север.

Ост (O) — восток.

Остойчивость судна — способность судна выпрямляться, т. е. возвращаться в первоначальное положение равновесия после его наклонения под воздействием внешних сил (волн, ветра и т. д.).

Пакетбот — двухмачтовое судно с прямыми парусами, пригодное для плавания в открытом море.

Переборка — любая внутренняя вертикальная перегородка на судне. Говорят, например, не «стена каюты», а каютная переборка.

Пиллерс — деревянная или металлическая вертикальная стойка, поддерживающая бимс палубы судна снизу.

Планширь — самый верхний продольный брусок на ограждениях судна на верхней палубе.

Плёс — широкое водное пространство между островами.

Погонное орудие — артиллерийская установка на парусных кораблях, предназначенная для стрельбы прямо по носу, обычно при погоне за противником.

Порт — герметически закрывающийся вырез в борту корабля для стрельбы из расположенного у борта орудия.

Принайтовить — привязать, обвивая тросом, два или более предметов. Трос при этом способе связки называется найтов.

Рангоут — совокупность круглых деревянных частей оснащения судна, предназначенных для постановки парусов, сигнализации и пр.

Рассыльный — матрос, назначаемый в распоряжение какого-либо должностного лица для выполнения его поручений.

Рей — горизонтальное рангоутное дерево, привешенное за середину к мачте или к стеньге и служащее для привязывания к нему парусов.

Рифы (взять рифы) — поперечный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его площадь. На парусе их может быть несколько рядов. При свежем ветре берут рифы, по мере ослабления ветра отдают рифы.

Ростры — решетчатый настил, расположенный выше верхней палубы, предназначенный для хранения запасного рангоута.

Румб — деление на круге компаса, соответствующее 1/32 части горизонта, т. е. равное 11,25°.

Руслени — площадки снаружи борта судна, на высоте верхней палубы, служащие для отвода вант.

Салинг — вторая снизу площадка на мачте. Используется в качестве высоко расположенного наблюдательного пункта.

Секстан — угломерный инструмент, применяемый при наблюдении небесных светил для определения местонахождения судна.

Сектор — железная подставка, служащая упором для натягивания фалрепа.

Семафор — способ зрительной сигнализации между судами при помощи флажков, фонарей и др. сигнальных приспособлений.

Склянка — получасовой промежуток времени. Название происходит от стеклянных песочных часов, употреблявшихся в парусном флоте. Около получасовых часов безотлучно стоял вахтенный матрос, который каждые полчаса переворачивал склянку и отмечал это соответствующими ударами в судовой колокол.

Скула — место наиболее крутого изгиба борта судна, переходящего в носовую или кормовую часть или в днище.

Спуститься, спуститься под ветер — на парусных судах означает лечь на курс, обеспечивающий более полное наполнение парусов ветром.

Стаксель — парус треугольной формы, поднимаемый на крупных парусных судах впереди фок-мачты и между мачтами.

Стаксель штормовой — стаксель меньшего размера из самой толстой и прочной парусины, поднимаемый при очень свежем ветре.

Стапель — наклонный помост для постройки судов и спуска их на воду.

Старший офицер — заместитель командира на кораблях русского дореволюционного Военно-морского флота.

Стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением мачты и идущее вверх от нее.

Степс — деревянное гнездо, в которое вставляется нижний конец мачты или бушприта.

Такелаж — все снасти на судне, служащие для укрепления рангоута (стоячий такелаж: ванты и пр.) и управления им и парусами (бегучий такелаж: шкоты и пр.).

Телеграф — устройство, изобретенное русским морским офицером капитан-лейтенантом А. Бутаковым, позволяющее поднимать на мачте судна набор сигнальных флагов в соответствии с «Морским телеграфным словарем». Использовалось для переговоров кораблей между собой на дальних расстояниях.

Тендер — одномачтовое судно с косыми парусами. В парусном военном флоте тендера были самыми малыми судами, вооруженными восемью-четырнадцатью пушками малого калибра. Предназначались для дозорной и посыльной службы.

Тиммерман — старший корабельный плотник в парусном флоте.

Траверз — направление, перпендикулярное диаметральной плоскости судна, т. е. равное курсовому углу 90°.

Трап — лестница на судне.

Узел — мера скорости, равная количеству морских миль, проходимых судном в час.

Фалреп — трос, заменяющий поручни у забортных трапов.

Фальконет — чугунная пушка малого калибра, стрелявшая преимущественно свинцовыми ядрами.

Фальшфейер — гильза, начиненная пиротехническим составом, способным гореть ярким пламенем определенного цвета. Применяется для сигнализации с корабля в темное время суток.

Фарватер — безопасный водный путь среди различного рода надводных и подводных препятствий.

Флагдук — легкая шерстяная ткань — рединка бледно-кремового цвета. Служит для шитья флагов всех назначений на судах.

Флагман — сокращенное название флагманского корабля, на котором находится флагман, командир соединения кораблей.

Фок — нижний прямой парус на фок-мачте.

Фок-мачта — передняя мачта на судне.

Фордевинд — 1) идти фордевинд — идти, имея попутный ветер прямо в корму; 2) поворот фордевинд — поворот судна с изменением галса путем пересечения линии ветра кормой (при повороте оверштаг — носом).

Форзейль — корабль, высылавшийся впереди эскадры.

Форштевень — массивная часть судна, являющаяся продолжением киля и образующая носовую оконечность судна.

Фрегат — трехмачтовое парусное военное судно с прямыми парусами (XVIII–XIX вв.), имел до 60 пушек, располагавшихся в два ряда по высоте в одной закрытой и на верхней палубе судна. Предназначался для дальней разведки и крейсерства.

Хронометр — переносные точные астрономические пружинные часы в специальном ящике с подвесами особой конструкции.

Шканечный журнал — современное название — вахтенный журнал. Книга, ведущаяся на кораблях с момента вступления их в строй и до исключения из списков действующего флота. Основной официальный документ, содержащий записи, которые отражают как повседневную, так и боевую жизни и деятельность корабля. Ведется вахтенным офицером.

Шканцы — часть верхней палубы парусного судна между грот-мачтой и бизань-мачтой. В русском флоте шканцы считались почетным местом на корабле, где запрещалось садиться и курить всем кроме командира корабля и флагмана.

Шкафут — часть верхней палубы судна между фок-мачтой и грот-мачтой.

Шквал — внезапный сильный порыв ветра, обычно сопровождающийся изменением его направления.

Шкипер — командир коммерческого судна.

Шкот — снасть для натягивания нижнего угла паруса, для управления парусом.

Шлюп — трехмачтовое парусное военное судно с прямыми парусами на передних мачтах и косым — на кормовой, имел 16–32 пушки. По размерам средний между корветом и бригом. Использовался с конца XVIII и до середины XIX в. главным образом для научных и кругосветных плаваний.

Шлюпбалки — изогнутой формы железные балки, служащие для подъема на судно и спуска на воду шлюпок.

Шпангоуты — ребра судна, придающие ему поперечную прочность.

Шпиль — ворот в виде барабана, вращаемого на вертикальной оси. Применяется на судах для подъема якоря и др. целей.

Штиль — полное безветрие.

Шток — поперечный стержень в верхней части якоря.

Штормовые леера — закрепленные с двух концов тросы, натягиваемые на верхней палубе перед штормом, держась за которые люди передвигаются по ней.

Штуртрос — трос, соединяющий штурвал с рулем и служащий для передачи усилия на перекладывание (поворот) руля в ту или иную сторону.

Шхуна — парусное судно с двумя и более мачтами с косыми парусами.

Ют — кормовая часть верхней палубы судна сзади бизань-мачты.

Ялик — небольшая гребная шлюпка, преимущественно двух— или четырехвесельная.

Меры длины

Русские

Вершок — 4,4 см.

Пядь — расстояние между растянутыми большим и указательным пальцами, примерно 18 см.

Локоть — примерно 0,5 м.

Аршин — 71 см.

Сажень — 2,13 м.

Верста — 1,06 км.

Английские

Дюйм — 2,54 см.

Фут — 30,48 см.

Ярд — 91,4 см.

Миля сухопутная — 1,609344 км (применяется и в США).

Сноски

1

Де-Траверсе Иван Иванович (1754–1831) — маркиз, военно-морской деятель, адмирал. Поступил в русский гребной флот из капитанов французской морской службы. С 1802 г. был главным командиром черноморских портов. Морской министр (1811–1828).

2

Гляциология — наука о свойствах и развитии ледников.

3

Апраксин Федор Матвеевич (1661–1728) — сподвижник Петра I, граф (1709), генерал-адмирал. С 1682 г. стольник Петра I, участник создания «потешного войска». С 1714 г. командовал галерной флотилией, отличившейся в сражении при Гангуте. С 1718 г. президент Адмиралтейств-коллегии. Пользовался большим доверием Петра I и был способным исполнителем его приказов.

4

Меншиков Александр Данилович (1673–1729) — русский государственный и военный деятель, граф (1702), светлейший князь (1707), генералиссимус (1727). Сын придворного конюха. С 1686 г. денщик Петра I. Преданность и усердие, незаурядные военные и административные способности выдвинули Меншикова в число самых близких сподвижников Петра I. Во время отъездов Петра I возглавлял управление страной. Отличался непомерным корыстолюбием и тщеславием. После смерти Петра I, опираясь на гвардию, 28 янв. 1725 г. возвел на престол Екатерину I и стал фактическим правителем России. Сразу после смерти Екатерины I 25 мая 1727 г. обручил свою дочь Марию с внуком Петра I — Петром II. Однако враждебные Меншикову представители старой аристократии — князья Голицыны и Долгорукие сумели повлиять на юного Петра II таким образом, что 8 сент. 1727 г. Меншиков был обвинен в государственной измене и хищении казны и вместе с семьей сослан в Берёзов с конфискацией всего его огромного имущества.

5

Потемкин Григорий Александрович (1739–1791) — русский государственный и военный деятель, дипломат, генерал-фельдмаршал (1784). Родился в семье офицера. За участие в дворцовом перевороте 1762 г., возведшем на престол Екатерину II, получил чин подпоручика гвардии. После сближения с Екатериной II (1770) возведен в графское достоинство. Личное расположение Екатерины II, высокое положение при дворе и в государственном аппарате сделали Потемкина самым могущественным человеком в стране. В 1783 г. реализовал свой проект присоединения Крыма к России, получив за это титул светлейшего князя. Делая быструю и блистательную карьеру, Потемкин стремился не только к удовлетворению своего тщеславия и к обогащению, но и к укреплению международных позиций России, к развитию ее экономики.

6

Коллежский советник — в соответствии с Табелью о рангах гражданский чин, равный флотскому чину капитана 1-го ранга.

7

Нессельроде Карл Васильевич (1780–1862) — граф, министр иностранных дел России (1816–1856). Родился в семье русского дипломата. Дипломатическую службу начал в 1801 г. Член Государственного совета (1821), вице-канцлер (1828), канцлер (1845).

8

Пунш — спиртной напиток из рома, сваренного с сахаром, лимонным соком или другими приправами из фруктов.

9

Ванкувер Джордж (1758–1798) — английский мореплаватель. Участник 2-го и 3-го плаваний Джеймса Кука (1772–1779). В 1790–1795 гг. совершил кругосветное плавание в северо-восточную часть Тихого океана.

10

Морские слоны — род ластоногих семейства настоящих тюленей. Самые крупные из ластоногих: длина самцов-производителей 3,7–5,5 м, наиболее крупные весят свыше 3 т. У взрослых самцов имеется своеобразное разрастание носовой полости в виде вздутия, увеличивающегося при возбуждении и несколько напоминающего короткий хобот (отсюда название).

11

Грог — напиток из рома или коньяка с кипятком и сахаром.

12

Остров Торсона — после подавления восстания декабристов в 1825 году и ссылки в Сибирь на каторжные работы морского офицера К. П. Торсона, принимавшего в нем активное участие, был переименован в остров Высокий.

13

Поморники — семейство птиц, родственное чайкам. Большой поморник длиной тела до 60 см распространен от 40-й южной широты до Антарктиды. Питается рыбой (часто отнимая ее у чаек и других птиц), разоряет птичьи гнезда.

14

Шельфовый ледник — плавучий или частично опирающийся на дно ледник, текущий от берега в море в виде утончающейся к краю плиты. Представляет собой продолжение наземных ледниковых покровов. Распространены почти исключительно в Антарктике.

15

Припай — сплошной ледяной покров, скрепленный с берегом, а на мелководье с дном, и простирающийся в сторону моря до нескольких сотен километров.

16

Каюр — погонщик собак или оленей, запряженных в нарты.

17

Полярный день — период, когда солнце в высоких широтах за полярным кругом в своем суточном движении не опускается за горизонт.

18

Свидетельство советской китобойной антарктической экспедиции на пароходе «Слава», находившейся в марте 1948 г. почти в той же точке, в которой Беллинсгаузен находился 21 января 1820 г.: «Мы имели прекрасные условия видимости при ясном небе и отчетливо видели все побережье и горные вершины в глубине континента на расстояние 50–70 миль по пеленгам 192 и 200 град. из этой точки. Когда здесь же находился Беллинсгаузен, то дальность видимости была чрезвычайно ограниченная, и он не мог наблюдать и обозревать горных вершин, находящихся к югу и юго-западу (которые он описал как “белые облака”. — Ю. Ш.). Описываемые Беллинсгаузеном бугристые льды, простиравшиеся с запада на восток в этом районе, вполне соответствуют форме рельефа береговой полосы Земли принцессы Марты».

19

Спермацет — подобное воску вещество, содержащееся в специальных полостях в голове кашалота. Применяется в медицине, парфюмерии и др.

20

Порт-Жаксон — современное название — Сидней.

21

Новая Голландия — современное название — Австралия.

22

Фюрно — участник экспедиции Кука, командовал кораблем «Адвенчур».

23

Вандименова земля — современное название — остров Тасмания.

24

Пассажный инструмент — астрономический инструмент для наблюдения прохождения светила через какую-либо вертикальную плоскость, обыкновенно меридиан.

25

Трава каменного перелома — водоросли, оторванные от прибрежных камней.

26

Залив Королевы Шарлотты — залив у южного берега пролива Кука, отделяющего Северный и Южный острова Новой Зеландии.

27

Базальт — вулканическая горная порода, обычно черного цвета, но встречаются разновидности и других цветов.

28

Выбойка — ситец с выбитым на нем узором в одну краску.

29

Алебарда — старинное оружие — длинное древко с топориком в виде полумесяца на конце.

30

Кряж — короткий обрубок толстого дерева.

31

Справка — в этом месте сейчас находится город Веллингтон, столица Новой Зеландии.

32

Опаро — современное название — остров Рапа.

33

Таро — тропическое многолетнее растение с крупными (весят до 4 кг) клубнями, употребляемыми в пищу вареными или жареными аналогично картофелю. В Океании — один из популярных пищевых продуктов.

34

Сердитое море — так назвал его голландский мореплаватель Шутен по причине плохих погод, сильных ветров и найденных по пути опасных коралловых островов.

35

Опасный архипелаг — низменные коралловые острова, названные так французским командором Бугенвилем ввиду опасного плавания между ними.

36

Хлебное дерево обыкновенное — деревья высотой до 35 м и диаметром до 1 м со съедобными соплодиями весом до 3–4 кг. Произрастает на тропических островах Тихого океана и служит источником питания для их населения.

37

Тик — плотная льняная или хлопчатобумажная ткань, обычно полосатая. Идет на обивку матрацев, изготовление чехлов и т. п.

38

Коленкор — род хлопчатобумажной ткани. Например, коленкоровый переплет.

39

Ямс — многолетнее травянистое тропическое и субтропическое растение со съедобными подземными крахмалистыми клубнями.

40

Булава — короткая палка, жезл с шарообразным утолщением на конце, служившие в старину оружием, а у казаков символом власти.

41

Праща — древнее ручное боевое оружие для метания камней.

42

Аррорут — крахмал из подземных органов некоторых тропических растений.

43

Миткаль — сорт хлопчатобумажной ткани полотняного переплетения, неотделанный ситец.

44

Греческий намет — конусообразное приспособление из шелка, подобное мотне у невода, с грузилами из свинца, позволяющее с помощью шнура затянуть его при попадании плавающего животного.

45

Гинея — английская золотая монета, равная 21 шиллингу (1 шиллинг = 1/20 фунта стерлингов), находившаяся в обращении до 1817 г. Впервые была отчеканена в 1663 г. из золота, привезенного из Гвинеи, откуда и ее название.

46

Пикули — мелко нарезанные маринованные овощи, употребляемые как приправа.

47

Столбовой дворянин — дворянин старинного рода.

48

Интеллидженс сервис — строго засекреченная разведывательная служба Великобритании. Основана в конце XV — начале XVI в. как служба зарубежной политической разведки.

49

Ост-Индская компания — частная организация, основанная в 1600 г. для торговли с Ост-Индией (тер. Индии и др. стран Юж. и Юго-Вост. Азии). Постепенно превратилась в государственную организацию по захвату и управлению английскими владениями в Индии и их эксплуатации.

50

Вахтпарад — развод караулов в русской армии, введенный при Павле I в подражание прусским порядкам. Включал ежедневные многочасовые смотры караулов перед началом несения ими караульной службы, учения на плацу, церемониальные марши и т. д. Этот сложный церемониал был отменен в 1819 г.

51

Торосы — нагромождения льдин друг на друга, образующиеся под влиянием напора ледяных полей, ветров и волнения моря.

52

Спрюйсовая — еловая.

53

Сцилла и Харибда — в древнегреческой мифологии два чудовища, губившие проплывающих мимо них мореплавателей. Отсюда выражение «находится между С. и Х.» — подвергаться опасности с обеих сторон.

54

Врангель Фердинанд Петрович (1796–1870) — русский мореплаватель, адмирал, почетный член Петербургской АН. Окончил Морской корпус (1815). В 1817–1819 гг. участвовал в кругосветном плавании В. М. Головнина на шлюпе «Камчатка». В 1825–1827 гг. возглавлял рус. кругосветную экспедицию на корабле «Кроткий». В 1829–1835 гг. — гл. правитель Русской Америки. С 1840 по 1849-й — директор Российско-Американской компании, с 1855 по 1857-й — морской министр. Был противником продажи Аляски США.

55

Литке Федор Петрович (1797–1882) — русский мореплаватель и географ, граф, адмирал, почетный член и президент (1864) Петербургской АН. На флоте с 1813 г. В 1817–1819-е участвовал в кругосветном плавании В. М. Головнина на шлюпе «Камчатка». В 1826–1829 гг. руководил кругосветной экспедицией на шлюпе «Сенявин». С 1846-го — пред. Мор. Ученого комитета. С 1855-го — член Государственного совета.

Content

Юрий Шестера
Холод южных морей

Глава 1. В дальний путь

Глава 2. Атлантика

Глава 3. Первые открытия

Глава 4. Здравствуй, Южный материк!

Глава 5. Попытки прорыва к югу

Глава 6. В средних широтах

Глава 7. Новая Голландия

Глава 8. Пролив Кука

Глава 9. Острова россиян

Глава 10. Благодатный остров

Глава 11. Отважность ведет к успехам

Глава 12. И воздастся за содеянное

Глава 13. Упорство приносит удачу

Глава 14. Эпилог

Краткий словарь морских терминов, встречающихся в тексте

Сноски