Юрий Шестера

Последний поход «Новика»

Пролог

— Господа кадеты![1] Приказом директора Морского корпуса[2] вы переведены в старший класс с производством в чин гардемарина[3]. Поздравляю вас, господа гардемарины, с этим знаменательным событием в вашей флотской службе!

— Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а!

По флотскому обычаю, троекратно и протяжно, с сияющими от счастья глазами, воодушевленно прокричали новоиспеченные гардемарины, среди которых был и Андрей, сын Петра Михайловича Чуркина. Еще бы! Ведь через каких-то неполных два года с учетом стажировки на кораблях на их плечи лягут столь долгожданные шитые золотом офицерские погоны… А это и относительная свобода, и финансовое благополучие, и соответствующее положение в обществе.

* * *

Флотский офицер в чине капитана 1-го ранга подошел к двери кабинета с латунной табличкой с надписью на ней: «Контр-адмирал Чуркин П. М., Товарищ председателя Морского технического комитета». Он улыбнулся и, постучав в дверь, открыл ее:

— Разрешите, ваше превосходительство?

Контр-адмирал встал из кресла за широким письменным столом. Его глаза радостно засветились:

— Проходите, проходите, Степан Осипович!

Он вышел из-за стола и крепко пожал руку посетителю. Затем пригласил присесть напротив себя за нешироким столом, перпендикулярно приставленным к письменному столу.

— Какими судьбами пожаловали ко мне, Степан Осипович?

— По случаю убытия в кругосветное плавание, Петр Михайлович.

Контр-адмирал удивленно приподнял брови.

— Я назначен начальником экспедиции на корвете[4] «Витязь», — пояснил Макаров[5]. — Дело в том, что Япония быстрыми темпами наращивает промышленное производство и, почувствовав силу, все чаще обращает свои взоры на Маньчжурию и Корею. А это, естественно, вступает в противоречие с устремлениями России в этом районе земного шара. Потому в целях демонстрации силы решено усилить морскую мощь Дальнего Востока посылкой туда только что построенного корабля первого ранга с дальнобойной артиллерией, коим и является корвет «Витязь».

— Следовательно, ваше кругосветное плавание не имеет чисто научных целей?

— Совершенно верно, Петр Михайлович. Морским министерством поставлена только одна задача: усовершенствовать морскую подготовку личного состава корабля. Поэтому средств на научную работу казной не отпущено. Тем не менее я намерен проводить гидрологические и метеорологические наблюдения по всему маршруту следования «Витязя», хотя, видимо, придется измерительные приборы изобретать и мастерить из подручных материалов, а иногда и покупать на собственные средства. Но ведь опыт-то есть!

— Вы имеете в виду исследование вами течений в проливе Босфор?

— Вы совершенно правы, Петр Михайлович. Когда после окончания Русско-турецкой войны я командовал стационером[6] «Тамань», который находился в подчинении русского посольства в Константинополе, у меня было предостаточно времени для этого. Но серьезным препятствием в работе было то, что, по турецким портовым правилам, стоянка судов на фарватере не разрешалась. Поэтому, чтобы не вызывать подозрения турок, проявлявших особую бдительность в отношении русских кораблей, мы производили промеры и наблюдения на разных глубинах или в сумерки, или пользуясь прогулками и поездками русского посланника по рейду. Такая работа урывками представляла много неудобств, и я старался использовать малейшую возможность, чтобы работать на самом фарватере.

И вот однажды английский пароход, придя на рейд и не найдя свободной бочки[7], стал у той, у которой уже стояла «Тамань». Как командир военного корабля, я мог, конечно, не допустить этого. Но решил схитрить. Приказав немедленно развести пары, отошел от англичанина и стал на самой середине фарватера. Турки, разумеется, всполошились, но я заявил, что нет таких правил, чтобы у одной бочки становились два корабля, и поэтому я вынужден был сойти с места. Пока шли переговоры и для «Тамани» подыскивали другой «мертвый якорь», прошло пять дней. За это время мы произвели, стоя на фарватере, много серийных наблюдений над течениями, температурой и плотностью воды на разных глубинах.

— Прямо как в захватывающем приключенческом романе, — улыбнулся контр-адмирал.

— Похоже, Петр Михайлович, — улыбнулся и Макаров, а затем продолжил: — И после опубликования моей работы «Об обмене вод Черного и Средиземного морей», удостоенной в прошлом году премии Академии наук, я уже не могу отказаться от проведения подобных исследований во время предстоящего кругосветного плавания.

— От всей души поздравляю вас, Степан Осипович. Это вполне соответствует вашим устремлениям и способностям. Вначале по необходимости, разумеется, — улыбнулся адмирал, — вы отличились в войне с турками, применяя минные катера для подрыва турецких броненосных кораблей, а теперь вам предстоит стяжать лавры исследователя вод Мирового океана. Блестящая перспектива. Как мне представляется, никто из наших мореплавателей, да и не только наших, не занимался вплотную этими вопросами?

— Вы не совсем правы, Петр Михайлович. Конечно, большинство наших знаменитых капитанов начала нынешнего столетия, осуществляя кругосветные плавания, лишь эпизодически уделяли внимание этим вопросам, да и то, как правило, ограничиваясь метеорологическими наблюдениями. А вот программа научных работ, выполненных экипажем брига[8] «Рюрик» под командованием лейтенанта Коцебу[9], затрагивала все важнейшие вопросы метеорологии, гидрологии и гидрографии. Наблюдения же, проведенные русским академиком Ленцем[10], сопровождавшим Коцебу уже во втором его кругосветном плавании на шлюпе[11] «Предприятие», не только первые в хронологическом отношении, но первые и в качественном. Я ставлю их выше своих наблюдений и наблюдений «Челленджера»[12].

Кстати, мое внимание привлекла работа вашего деда Андрея Петровича Шувалова, почетного члена Петербургской академии наук, который во время кругосветного плавания на военном транспорте «Кроткий» под командой капитан-лейтенанта Врангеля[13] проводил ежедневные гидрологические и метеорологические наблюдения по всему маршруту его движения. Во всяком случае, я уже заказал сделать выписки из шканечного журнала[14] «Кроткого», касающиеся этих наблюдений.

— Не скрою, что рад услышать от вас, Степан Осипович, о заслугах моего деда, именем которого очень дорожу. Ведь он достойно заменил мне отца, скоропостижно скончавшегося от желтой лихорадки в Бухаре, когда мне не было еще и трех лет от роду.

— Я был в курсе ваших семейных проблем, когда, еще будучи лейтенантом, проходил службу в отделе минного оружия Морского технического комитета, начальником которого вы были. У нас с вами сложились в то время довольно близкие отношения.

Контр-адмирал развел руками.

— Поэтому я чрезвычайно благодарен вашему деду, — продолжил капитан, — так как теперь можно будет, сравнивая его наблюдения и наблюдения других ученых с теми, что будут проводиться на «Витязе», сделать выводы об изменениях в гидрологии и метеорологии, произошедших более чем за полвека, или в отсутствии таковых. Но, как в свое время вы учили меня, отрицательный результат — тоже результат.

— У вас, Степан Осипович, всегда были прекрасные способности.

— Благодарю вас за столь лестный отзыв и за ваше благотворное влияние, — заметил и Макаров.

— За исключением, пожалуй, только бороды. Это ваше приобретение никоим образом не связано с моим влиянием. Не так ли, Степан Осипович?

— Совершенно верно, — несколько смущенно улыбнулся капитан 1-го ранга. — Это уже влияние некоторого поветрия в среде флотских офицеров, сложившегося в связи с их участием в кругосветных плаваниях. Стало считаться, что офицер, участвовавший хотя бы в одном кругосветном плавании, обязательно должен носить бороду. Своего рода отличительный признак, причастность, так сказать, к кругу избранных. А посему, как только мне сообщили о назначении меня руководителем кругосветной экспедиции, я, будучи уже командиром «Витязя», стал заранее отпускать бороду под стать «морским волкам», уже обошедшим земной шар под Андреевским флагом.

— Стало быть, я, судя по вашим словам, не отношусь к кругу избранных, совершивших кругосветное путешествие? — улыбнулся контр-адмирал, поглаживая свой гладко выбритый подбородок.

Макаров смутился:

— Видимо, у вас, Петр Михайлович, более трезвый взгляд на то поветрие в среде флотских офицеров, о котором я упомянул, что, на мой взгляд, делает вам честь.

— Спорное, конечно, утверждение, — усмехнулся тот, испытующе глянув на собеседника — уж не подхалимничает ли? Однако, увидев искренность в его глазах, напряженно устремленных на него, вынес свой окончательный вердикт: — Тем не менее должен отметить, что борода идет вам, Степан Осипович.

— Спасибо на добром слове, Петр Михайлович! Ведь я, честно говоря, несколько побаивался услышать от вас несколько иную оценку моего, как вы выразились, «приобретения».

Между ними были восстановлены отношения, которые сложились десять лет тому назад. Тем более что разница в их возрасте в шесть лет уже не имела сколь-нибудь существенного значения.

— От всей души поздравляю вас, Петр Михайлович, с орлами на погонах! — капитан 1-го ранга с уважением посмотрел на адмиральский погон с золотым плетением, украшенный черным двуглавым орлом, олицетворявшим герб Российской империи.

— Спасибо за поздравление, Степан Осипович! Но ведь и вам осталось сделать только один шаг до этих орлов.

— Вы оптимист, Петр Михайлович! «Оптимист в квадрате», как любил говорить один из преподавателей мореходного училища, — пояснил он. — Вы же знаете, что для этого нужен не просто шаг, а целый прыжок. Ведь это переход офицера в совершенно новое состояние.

— Зная ваши способности, я ничуть не сомневаюсь в том, что вы непременно перейдете в это новое состояние, Степан Осипович, — улыбнулся контр-адмирал. — Ведь за время нашей совместной службы вы должны были убедиться в том, что я редко ошибаюсь в своих предположениях. Не так ли?

— Мне остается только надеяться на вашу проницательность, Петр Михайлович. А посему разрешите полюбопытствовать: как давно вы обосновались в этом кабинете? — и он провел рукой по довольно просторному, производящему впечатление помещению.

— Только в прошлом году, — пояснил контр-адмирал. — Василий Митрофанович Дементьев, мой тесть, которого вы, конечно, помните, — Макаров утвердительно кивнул головой, — уходя в отставку по возрасту, предложил председателю Комитета представить морскому министру для утверждения на его должность мою кандидатуру. Что тот и сделал.

— Отдаю должное его мудрости.

— Не могу не согласиться с вашим мнением, Степан Осипович.

— Кстати, Петр Михайлович, как поживают ваша супруга Александра Васильевна и сын Андрей?

Контр-адмирал улыбнулся, отметив учтивость собеседника.

— Слава богу, в полном здравии, Степан Осипович. Только за это время Александра Васильевна успела подарить мне и второго сына — Степана.

Макаров помолчал, а затем нерешительно спросил:

— Я, конечно, понимаю, что придаю слишком большое значение своей особе, но все-таки хотелось бы узнать у вас, Петр Михайлович, не связано ли имя вашего второго сына с моей скромной персоной?

— Частично, Степан Осипович, — улыбнулся Чуркин, — потому как родился он накануне Русско-турецкой войны, в 1876 году. А вы в это время были назначены командиром военного парохода «Великий князь Константин» на Черном море, оснащенном минными катерами. И в соответствии с этим ожидали успешного применения минного оружия, над созданием которого мы с вами вместе работали в отделе нашего Комитета, где я тогда был руководителем. И посему при выборе имени новорожденному сыну мы с Александрой Васильевной не могли не учесть тех довольно близких отношений, которые сложились между нами.

— Я весьма признателен вам, Петр Михайлович, за столь теплое отношение.

— Это дань нашей дружбе, Степан Осипович. А вот мой старший сын Андрей, о котором вы упомянули, только недавно произведен в гардемарины, — не удержался контр-адмирал, чтобы не поделиться радостью с бывшим сослуживцем. — А сейчас он находится в практическом плавании по Финскому заливу на учебном судне Морского корпуса.

Макаров сразу же оживился:

— Так в чем же дело, Петр Михайлович? Давайте я зачислю его в состав своей экспедиции. Благо, что вакантная должность гардемарина пока имеется.

Контр-адмирал несколько растерянно посмотрел на капитана 1-го ранга, пытаясь оценить его столь неожиданное предложение. А затем с оттенком сомнения в голосе произнес:

— Но ведь ваша экспедиция, Степан Осипович, продлится никак не менее трех лет? — Тот утвердительно кивнул. — В то время как уже через два года с учетом стажировки на кораблях Балтийского флота Андрей должен быть произведен в мичманы, — заметил он. — Вот и получится, что его однокашники будут в течение года щеголять с офицерскими погонами на плечах со всеми вытекающими отсюда привилегиями, а мой сын в это время так и будет оставаться гардемарином.

— Это не так, Петр Михайлович! — воскликнул Макаров. — Этот «потерянный», по вашему мнению, год окупится сторицей! Вы же прекрасно знаете, что в наше время для производства мичмана в лейтенанты необходимо его участие в кругосветном плавании. — Контр-адмирал утвердительно кивнул головой. — Кроме того, Андрей приобретет бесценный опыт участия не просто в кругосветном плавании, а участия в научных наблюдениях, о которых мы с вами уже говорили. А это высоко ценится. К тому же он будет, как вы сказали, «оставаться гардемарином», находясь в дальнем плавании, и тем самым не будет испытывать дискомфорта при виде своих однокашников с мичманскими погонами на плечах.

— Да еще под руководством столь опытного командира, близко знакомого с его отцом.

Макаров улыбнулся:

— Не вы ли, Петр Михайлович, предполагали в свое время, что когда-нибудь наши пути с вашим сыном могут пересечься при несении флотской службы? — Тот утвердительно кивнул головой. — Так вот этому самому пересечению, как мне представляется, и пришло время, — убежденно заключил он.

— Прошу извинить меня, Степан Осипович, за некоторые колебания, — признался контр-адмирал, — просто ваше предложение было для меня, признаюсь, очень неожиданным.

И задумался, вспоминая о своем плавании на фрегатах «Аскольд» и «Александр Невский» и о своем неизменном спутнике и друге Илье Долгорукове, трагически погибшем впоследствии на броненосной канонерской лодке «Русалка», будучи старшим офицером, во время попытки снять ее с подводных камней в шхерах Финского залива. А виной тому был бушевавший в них жестокий шторм. Он вздохнул, а затем, как бы отбрасывая эти тяжкие воспоминания, внимательно посмотрел на Макарова.

— Однако в связи с вашим предложением у меня будет к вам одна просьба. В виде дополнения, — уточнил он.

— Я весь внимание, Петр Михайлович.

— Не могли бы вы, Степан Осипович, в этом случае взять на «Витязь» еще одного гардемарина, друга Андрея? Исходя из собственного опыта, я полагаю, что в дальнем плавании весьма важно, чтобы рядом был человек с родственной душой, с которым можно было бы поделиться впечатлениями обо всем увиденном и доверить ему свои сокровенные мысли. Лично мне в этом плане повезло. Однако юному гардемарину, как мне представляется, трудно будет завести не то, что дружбу, но даже более или менее близкие товарищеские отношения с кем-либо из офицеров ввиду как разницы в возрасте, так и в служебном положении.

— Целиком и полностью разделяю ваши опасения, Петр Михайлович. Мне самому в этом плане было очень тяжело. Во время девятимесячного плавания в Сан-Франциско на корвете «Богатырь» в составе Тихоокеанской эскадры контр-адмирала Попова[15] я исполнял должность даже не гардемарина, а лишь кадета. Но, к великому сожалению, на «Витязе» второй штатной должности гардемарина не предусмотрено.

Контр-адмирал понимающе вздохнул.

— Тем не менее я постараюсь сделать все возможное, чтобы «выбить» в морском департаменте эту дополнительную должность.

— Буду весьма признателен вам за это, Степан Осипович! — сразу же оживился контр-адмирал и с полупоклоном приложил руку к сердцу.

— Кстати, о каком гардемарине идет речь, Петр Михайлович?

— Об Алексее Черняховском.

— Хорошо, Петр Михайлович, — Макаров сделал пометку в своем блокноте.

Контр-адмирал облегченно откинулся на спинку кресла — он знал, что Макаров непременно добьется положительного решения в этом непростом вопросе. Однако в связи с этим его волновало еще одно обстоятельство.

— Не считаете ли вы, Степан Осипович, что мне стоит заблаговременно переговорить по этому вопросу с отцом Алексея Черняховского, тоже флотским офицером, чтобы для него это не было такой же неожиданностью, как и для меня?

Макаров ненадолго задумался.

— Думаю, что в этом нет необходимости, Петр Михайлович. Во-первых, не исключено, что мне не удастся «пробить» вторую должность гардемарина, и он с сыном будет разочарован этим. А в случае удачи он, безусловно, будет рад возможности отправить сына в кругосветное плавание на «Витязе», тем более вместе с вашим сыном, в чем я ничуть не сомневаюсь.

— Вам виднее, — с облегчением сказал Петр Михайлович. — В таком случае, — заметил контр-адмирал, — разрешите мне поинтересоваться, какова в настоящее время обстановка на Дальнем Востоке? В связи с предстоящим плаванием, вы, несомненно, располагаете более подробной информацией?

— Безусловно, Петр Михайлович. К великому сожалению, — он тяжело вздохнул, — для России она стала значительно хуже той, что была хотя бы полвека тому назад. Ведь в тридцатых годах Российская империя смогла вполне обоснованно объявить Берингово море своим внутренним морем, как, скажем, Белое море. И ни у одной морской державы это не вызывало каких-либо сомнений в его правомочности. Однако с продажей американцам в 1867 году территории Русской Америки[16], которую наши дипломаты тактично назвали Аляской, все круто изменилось. А после подписания в Петербурге через восемь лет русско-японского договора, по которому все Курильские острова отходили к Японии в обмен на Южный Сахалин, уже и Охотское море оказалось практически отрезанным от Тихого океана. И теперь только Камчатка осталась свободной для выхода России в Тихий океан.

— Но в соответствии с Парижским мирным договором, подведшим итоги Крымской войны, России, как проигравшей в ней стороне, запрещалось иметь какой-либо порт на Камчатке. Не так ли, Степан Осипович?

— Вы совершенно правы, Петр Михайлович. Однако после Франко-прусской войны 1870 года, проигранной Францией, Россия отказалась от соблюдения условий позорного для нее Парижского договора. И как вы помните, уже накануне Русско-турецкой войны семьдесят седьмого — семьдесят восьмого годов Россия стала создавать на Черном море свои военно-морские силы, что ей было запрещено тем же Парижским договором. А я с вашей великодушной помощью стал командиром прославившегося в дальнейшем военного парохода «Великий князь Константин», оснащенного минными катерами.

Контр-адмирал ностальгически улыбнулся, кивнув головой.

— Так что теперь мало-помалу возрождается и Петропавловский порт на Камчатке, — пояснил Макаров.

— Большое спасибо за исчерпывающую информацию, Степан Осипович. Однако меня до сих пор мучает вопрос о целесообразности продажи так называемой Аляски Северо-Американским Штатам. Это, как вы понимаете, в первую очередь связано с пребыванием в течение шестнадцати лет в Русской Америке моего деда, много сделавшего для ее развития. А ведь он, как мне известно, предсказывал ей блестящее будущее. И вот одним росчерком монаршего пера на ней поставлен крест.

Он тяжко вздохнул и посмотрел в окно, за которым беззаботно щебетали воробьи, видимо, радуясь столь редкой для столицы солнечной погоде.

— Я, Петр Михайлович, хотел бы только отметить, что те семь миллионов двести тысяч долларов, то есть около одиннадцати миллионов рублей, за которые была продана Аляска, до России так и не дошли. Дело в том, что эти доллары были в Нью-Йорке переведены в золото, которое погрузили на английский фрегат «Оркней». Однако тот уже в самом конце перехода в Кронштадт потерпел кораблекрушение, и золото оказалось на дне Балтийского моря.

— Я в курсе этого печального события. Похоже, что эта несправедливая сделка России была отмечена клеймом проклятия, — усмехнулся Петр Михайлович.

— Может быть, и так, — согласился Макаров. — Петр Михайлович, примите мою сердечную благодарность за найденное для нашей беседы время.

— Это я должен быть благодарен вам за то, что нашли время зайти ко мне перед уходом в кругосветное плавание да еще пристроить моего сына на «Витязь», обеспечивая ему тем самым беспрепятственную возможность прохождения флотской службы. Вам самому в силу ряда обстоятельств, связанных с вашим происхождением, пришлось в полной мере хлебнуть горьких разочарований. Как известно, первый флотский чин мичмана мог присваиваться только дворянину, в то время как ваш отец при вашем рождении имел чин флотского прапорщика, выслужившись из солдат, который давал ему лишь личное дворянство.

— Это так, Петр Михайлович, — вздохнул Макаров, — однако нашлись люди, в том числе, например, контр-адмирал Казакевич, бывший в то время военным губернатором Уссурийского края и командующим Охотской флотилией, которые помогли мне выбраться из этого, казалось бы, безвыходного положения.

Контр-адмирал усмехнулся:

— Благодарите лучше, Степан Осипович, свои незаурядные способности. И тем не менее вам все же пришлось после окончания мореходного училища в Николаевске, что на Амуре, четыре томительных года ждать производства в мичманы.

— Мои мытарства — это неизбежные издержки нашего государственного устройства. И не более того.

— Полностью согласен с вами, и очень рад, что теперь все это осталось уже позади. А посему от всей души желаю вам успехов как в предстоящем кругосветном плавании, так и в дальнейшей флотской службе. Семь футов вам под килем, Степан Осипович!

— Огромное спасибо за столь дорогое для моряка пожелание, Петр Михайлович! — проникновенно ответил Макаров, крепко пожав ему руку.

Глава I

Кругосветное плавание

Петр Михайлович вернулся со службы домой. Как всегда, его встретила жена Александра Васильевна. Приняв у него фуражку, она взволнованно сообщила, что во второй половине дня неожиданно пришел домой сын Андрей.

— Ведь сегодня не воскресенье, когда воспитанников Морского корпуса отпускают в увольнение, — пояснила она, тревожно глядя на супруга.

— Ну и что же стряслось? — спросил Петр Михайлович, которому передалось ее волнение.

— Да понимаешь, Петруша, он ничего толком не сказал, видимо, дожидаясь твоего возвращения. А затем ушел в свою комнату, куда тут же шмыгнул и Степа.

— Разберемся, Саша, — поспешил он успокоить супругу.

Из своей комнаты вышел с нетерпением ожидавший прихода отца Андрей. Степан завороженно смотрел на старшего брата, одетого во флотскую форму, пошитую с иголочки.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — приветствовал отца Андрей.

— Здравия желаю, гардемарин! — в тон ему ответил Петр Михайлович, вглядываясь в лицо сына и пытаясь по его выражению определить причину его прихода домой в неурочное время.

Они обнялись.

— Ну и вымахал же ты, однако, Андрюша! — непроизвольно воскликнул Петр Михайлович, отстранив сына и оглядев его с ног до головы, как будто увидел впервые после долгой разлуки.

— Как говорит мама, яблоко от яблони далеко не падает! — улыбнулся тот.

Александра Васильевна при этих словах сына счастливо улыбнулась, с любовью глядя на дорогих для нее мужчин.

— Есть мужской разговор, папа, — сообщил Андрей уже серьезным тоном, подчеркивая тем самым конфиденциальность предстоящего разговора, исключающего присутствие матери и уж тем более Степы.

— Тогда проходи в кабинет, — Петр Михайлович слегка подтолкнул сына и многозначительно посмотрел на супругу, которая женским чутьем почувствовала важность той новости, с которой Андрюша хотел поделиться с отцом. — А ты, Александра Васильевна, распорядись насчет ужина.

— Конечно, Петр Михайлович! — ответила она взволнованным голосом.

Не успели они сесть в кресла, как Андрей с сияющими от счастья глазами на одном дыхании выпалил:

— Сегодня, после возвращения учебного судна из практического плавания, меня вызвал к себе директор Морского корпуса и сообщил, что я направляюсь в распоряжение капитана первого ранга Макарова, командира корвета «Витязь», для участия в кругосветном плавании!

— Поздравляю тебя, Андрюша! Это очень хорошая новость! — поздравил сына Петр Михайлович, стараясь не выдать своей осведомленности об этом. — Потому-то тебя и отпустили домой в неурочный час?

— Конечно, папа! И не только предупредить вас с мамой об этом, но и собрать необходимые вещи. Ведь я должен буду уже завтра убыть на «Витязь», который стоит на Кронштадтском рейде.

— Для этого времени будет вполне достаточно, — прикинул тот. — Кстати, ты уволен из корпуса с ночевкой?

— Так точно! До десяти ноль-ноль утра завтрашнего дня.

— Вот и хорошо!

— Представь себе, папа, — возбужденно продолжил Андрей, — мало того, что я иду в кругосветное плавание, так на «Витязь» вместе со мной назначен и Алексей Черняховский!

«Ай да Степан Осипович! Пробил-таки вторую должность гардемарина!» — обрадовался Петр Михайлович.

— Это очень здорово, Андрюша! — порадовался он за сына. — Теперь будет с кем поделиться впечатлениями от всего увиденного в дальнем походе. А впечатлений будет более чем предостаточно — это я тебе, сынок, гарантирую.

Глаза гардемарина засветились восторгом.

— Когда «Витязь» покидает Кронштадт?

— Директор корпуса не назвал точную дату, но, как я понял, скоро. А это, папа, — с затаенной надеждой спросил гардемарин, — не тот ли Макаров, который несколько раз бывал в нашем доме перед Русско-турецкой войной, а затем стал командиром «Великого князя Константина», о славных делах которого ты мне много раз рассказывал?

— Тот самый, Андрюша, тот самый, — доверительно улыбнулся Петр Михайлович.

— Вот здорово! И здесь повезло!

— Когда прибудешь на «Витязь», при случае не забудь передать ему привет от меня.

— Обязательно, папа!

Петр Михайлович встал.

— Пора, Андрюша, сообщить и маме о таком событии в твоей жизни. А то она волнуется от неизвестности, пока мы здесь беседуем с тобой.

Андрей вскочил со своего места, когда отец поднялся из кресла, заспешил:

— Конечно, конечно, папа! Как ты думаешь, она не очень расстроится, узнав об этом?

— Такова уж, Андрюша, доля жен и матерей моряков — провожать своих мужчин в дальний поход. Ты только неправильно высказался — не расстроится, а разволнуется. Так будет правильнее определить состояние трепетной женской души, сынок.

Когда они вышли из кабинета, у Александры Васильевны отлегло от сердца — взволнованны, но улыбаются.

— Ну что ж, Александра Васильевна, собирай сына в кругосветное плавание! — с подъемом сообщил Петр Михайлович.

Александра Васильевна ахнула, прижав руки к груди, а Степан запрыгал от радости, с завистью и обожанием глядя на брата.

— И надолго, Андрюша? — только и смогла спросить она, потрясенная услышанной из уст супруга новостью.

Тот вопросительно посмотрел на отца.

— Года на три, не менее, — ответил за сына Петр Михайлович.

— О Господи! — чуть ли не простонала Александра Васильевна.

Младший сын напряженно взглянул на отца.

— Ну что же, Степан, ты тоже можешь поступить в Морской корпус. А там — посмотрим… — заметил Петр Михайлович, перехватив взгляд сына. — Или у тебя есть другое предложение?

— Никак нет, ваше превосходительство! — опять восторженно воскликнул Степан с радостными глазами. — Ведь я сын флотского офицера, а теперь уже и контр-адмирала! Как я понимаю, теперь главное — успешно сдать вступительные экзамены в Морской корпус.

— Правильно понимаешь, Степа, — отметил Петр Михайлович. — При этом надо иметь в виду, что вышло положение, согласно которому преимущество замещения казенных вакансий при поступлении в Морской корпус предоставляется детям военных чинов морского ведомства.

— Вот здорово! — восторженно воскликнул Степан. — Теперь-то уж точно буду принят в Морской корпус!

— А как твои пробелы в знаниях по арифметике? — усмехнулся отец.

Александра Васильевна тревожно глянула на сына.

А он преданно посмотрел на отца:

— Я уже ликвидировал их, папа, как и обещал тебе!

— Ну, ну… — покачал отец головой, видимо, до конца в этом не уверенный. — И готов доказать мне это?

— Да хоть сейчас, папа! — с готовностью ответил Степан.

Тот же только улыбнулся горячности сына.

— А зачем, по-твоему, это сделано, Петр Михайлович? — озадаченно спросила Александра Васильевна. — Я имею в виду изменения в правилах приема в Морской корпус, — пояснила она.

— Для закрепления флотских династий. Ведь давно известно, что именно в этих родовых династиях создаются устойчивые традиции безупречного служения Отечеству, которые затем передаются из поколения в поколение. Одним словом, флотские династии, если так можно выразиться, — золотой фонд русского флота!

Андрей и Степан многозначительно, с гордостью за отца и его предков, переглянулись.

— Прошу представителей флотской династии рода Шуваловых проследовать к столу! — торжественно провозгласила Александра Васильевна, с любовью и преданностью глядя на мужчин своей дружной семьи. — Я ведь тоже происхожу из не менее известной флотской династии, только рода Дементьевых.

Петр Михайлович обнял супругу:

— Ты, Александра Васильевна, по праву можешь гордиться родом Дементьевых. Только учитывай, что ты давно уже относишься к нашему роду. Мы с тобой можем гордиться нашими сыновьями!

Андрей и Степан преданно посмотрели на отца, а старший брат с затаенной улыбкой, скрывавшей явную заинтересованность, обратился к матери:

— А мы, мама, могли бы со Степой узнать причину, по которой ты не смогла отказать папе, когда он тебе сделал предложение? — И уточнил: — Если это, конечно, не секрет.

— А как же я могла, Андрюша, отказать статному флотскому офицеру с крестом Георгия на шее, с седой прядью в волосах, сделавшему мне, юной девушке, предложение выйти за него замуж?!

— Стало быть, не зря ты, папа, рисковал при спасении команды фрегата «Александр Невский», севшего на мель у датских берегов во время жестокого шторма? — лукаво спросил Андрей.

— Ох, не зря, сынок! — обнял тот гардемарина. — Но не приведи, Господи, и вам со Степой испытать то, что пришлось испытать мне…

У Александры Васильевны сжалось сердце от ужаса, охватывавшего ее каждый раз при упоминании о случае, произошедшем с ее супругом.

— Страшно было, папа? — сочувственно спросил Степан, с тревогой глянув на отца.

Тот утвердительно кивнул головой.

— Но не за себя, а за команду шлюпки, — уточнил он, — когда, заметив ужас в глазах матросов, обернулся и увидел огромную волну, нависшую и готовую вот-вот обрушиться на нас.

— Не будем мучить маму своими вопросами, ребята, — заключил Петр Михайлович, видя полуобморочное состояние жены. — Договорились? — Те согласно закивали головами. — А после ужина предлагаю тебе, Александра Васильевна, заняться сбором вещей для Андрюши. — Она непонимающе, с явной растерянностью посмотрела на него, и он, поняв ее состояние, пояснил: — Андрюша переночует у нас, а завтра прямо с утра отправляется на корвет «Витязь», который стоит на Кронштадтском рейде.

Александра Васильевна беззащитно прижала кулачки к груди:

— И завтра же тот уходит в плавание?

— Нет, конечно. Мы будем провожать Андрюшу в Кронштадте.

Она облегченно вздохнула и уточнила:

— И мои родители тоже?

— Безусловно. — Александра Васильевна благодарно посмотрела на супруга. — А сейчас мы с ним, — продолжил Петр Михайлович, — уединимся в кабинете, где я дам ему наставления по ведению путевых заметок, а заодно и поведаю о некоторых таинствах корабельной жизни в дальнем походе.

— Папа, а можно мне тоже присутствовать при этом? — с тайной надеждой попросил Степан, умоляюще посмотрев на отца.

— Конечно, сынок. И тебе, как будущему мореплавателю, будет весьма полезно послушать это.

Степан зарделся от счастья и победоносно посмотрел на брата, словно бы говоря: «Вот так вот, Андрюша! Будет и на нашей улице праздник!»

* * *

31 августа 1886 года родные и близкие провожали моряков «Витязя» в кругосветное плавание.

— Какой красавец! — воскликнул Петр Михайлович, со знанием дела глядя на корвет с двумя чуть скошенными трубами, стоящий на якоре на Кронштадтском рейде. — Это тебе не «Аскольд» и даже не «Александр Невский». Да к тому же еще и с парусным вооружением.

— А как же, папа! — заметил Андрюша. — Ведь надо экономить уголь, ибо угольные магазины есть далеко не в каждом порту.

По набережной, заполненной членами команды «Витязя» и провожающими, отвечая на их приветствия, неторопливой уверенной походкой шел командир корвета.

— Да это же Степан Осипович! — радостно воскликнула Александра Васильевна. — Ну и повезло же тебе, Андрюша!

Она с упреком посмотрела на супруга:

— Что же ты, Петр Михайлович, не предупредил меня об этом?

— В соответствии с общепринятым этикетом самые приятные вещи оставляют на десерт. Разве не так, Александра Васильевна?

Подойдя к адмиралам, капитан 1-го ранга почтительно произнес:

— Разрешите, ваши превосходительства, присоединиться к вашей дружной компании?

— Отчего же так официально, Степан Осипович? — заметил Петр Михайлович, пожимая ему руку.

— Все очень просто. Если с вами, Петр Михайлович, у нас еще во время моей службы в Морском техническом комитете сложились довольно близкие отношения, то Василий Митрофанович был для меня очень и очень большим начальником. Ведь я тогда был всего-навсего лишь лейтенантом, — пояснил Макаров и крепко пожал руку, протянутую вице-адмиралом.

— Теперь я уже в отставке, Степан Осипович, — напомнил Василий Митрофанович, скосив свой взгляд на золотой погон отставного вице-адмирала с серебряными зигзагами по краям.

— Однако орлы на ваших погонах те же самые, — отметил капитан 1-го ранга.

Василий Митрофанович только вздохнул:

— Укатали Сивку крутые горки…

— Это они несколько скромничают! — не удержавшись, игриво заметила Ольга Петровна.

— Вы, Степан Осипович, — обратилась к нему Александра Васильевна, решив сменить несколько фривольную, по ее мнению, тему разговора для сыновей, — по возможности, уж присматривайте, пожалуйста, за Андреем. Все-таки он на три года будет оторван от отчего дома.

Макаров внимательно посмотрел на нее.

— Военный корабль — это, Александра Васильевна, не Морской корпус. И все члены его команды независимо от их возраста и чина обязаны самым тщательным образом исполнять свои служебные обязанности. Потому-то в дальнем плавании, в преодолении его трудностей, и формируется стойкость характера и закаляется воля мореплавателей. И даже юнцы превращаются в настоящих мужчин.

Александра Васильевна почти с ужасом слушала его, и ее глаза непроизвольно наполнялись слезами. «Господи, да на какие же муки мы обретаем нашего Андрюшеньку, отправляя его в кругосветное плавание?!» — упорно стучало у нее в голове.

— А за сына, Александра Васильевна, не волнуйтесь, — продолжил Степан Осипович, заметив смятение на ее лице, — Андрей Петрович в особой опеке не нуждается. А теперь, дамы и господа, — обратился он к провожающим, — прошу извинить меня — дела. До встречи через три года!

— Семь футов под килем вам, Степан Осипович!

— Благодарю за пожелание, Петр Михайлович! Сразу же по моем прибытии на «Витязь» будет дан выстрел из орудия, призывающий команду к возвращению на корвет. Так что у вас будет еще минут пятнадцать — двадцать для прощания с Андреем Петровичем.

Капитан 1-го ранга приложил руку к козырьку фуражки и направился к командирскому катеру[17], стоявшему у стенки[18].

Александра Васильевна взглянула на корвет, стоящий на рейде, и ее глаза наполнились слезами…

* * *

Вот он, Атлантический океан! Андрей, стоя на полубаке[19], полной грудью вдыхал морской воздух, пропитанный йодистыми океанскими испарениями. Кругом до самого горизонта простиралась бескрайняя водная гладь…

Еще совсем недавно вместе со своими сверстниками по Морскому корпусу он так мечтал по ночам, лежа в постели, увидеть этот бескрайний океанский простор! Ведь это же не акватория Финского залива, изобилующего многочисленными шхерами. И как было не забиться сердцу юного гардемарина при виде этого неповторимого зрелища наяву, а не во сне, открывшегося перед его глазами?!

— Переживаете, Андрей Петрович?

Вздрогнув от неожиданности, он обернулся и прямо-таки остолбенел — перед ним стоял не кто-нибудь, а сам командир «Витязя»!

— Так точно, Степан Осипович! — признался Андрей, помня о разрешении капитана 1-го ранга при его представлении командиру по прибытии на корвет, обращаться к нему по имени и отчеству в приватных беседах.

— Знакомое чувство. Только с той лишь разницей, что я в свое время вот так же изумленно взирал на просторы не Атлантического, а Тихого океана. Хотя существенной разницы в этом не увидел. — Он с наслаждением втянул в себя морской воздух. — Хорошо-то как! Я прошу извинения, Андрей Петрович, что нарушил ваше уединение. Но когда с мостика увидел вас стоящим на полубаке, то на меня нахлынули воспоминания моей юности. И не смог отказать себе в желании поделиться ими с вами.

Андрей с изумлением слушал его. Ведь для него, шестнадцатилетнего юноши, командир — первый после Бога человек на корвете — был недосягаемым морским авторитетом. Но, оказывается, он тоже начинал свою службу на кораблях с тех же самых ощущений. Невероятно! И он с благодарностью посмотрел на Макарова.

— Я весьма признателен вам, Степан Осипович, за то, что вы разделили мои восторги при виде этого неповторимого зрелища!

— Дай вам Бог сохранить эти первые впечатления на всю оставшуюся жизнь. Они воистину бесценны!

— Благодарю вас, Степан Осипович, за это пожелание!

— А я объявляю вам искреннюю благодарность за предложения, которые вы сделали после посещения нами Англии, по совершенствованию приборов для измерения плотности воды на различных глубинах.

— Служу Отечеству! — вытянулся в струнку гардемарин.

Подошел старший офицер.

— Степан Осипович, по сообщению Василия Александровича, давление воздуха быстро падает! — с тревогой в голосе доложил он.

— Чего же тут удивительного, Андрей Андреевич! Ведь мы подходим к Бискайскому заливу, а он, как известно, мореплавателей никогда особо не баловал хорошей погодой. Прикажите боцманской команде закрепить на верхней палубе все по-штормовому и натянуть штормовые леера![20]

— Будет исполнено, Степан Осипович! — заверил командира капитан 2-го ранга.

— Ну что же, Андрей Петрович, — обратился капитан 1-го ранга к гардемарину, — видать, пришла пора и вам испытать первый в вашей жизни настоящий шторм. Уж что-что, а бурю на море в Бискайском заливе я вам гарантирую!

Палуба под ногами то кренилась, словно пытаясь стряхнуть с себя моряков, то вздрагивала и замирала перед тем, чтобы снова провалиться в бездну. В иллюминаторе мелькали стремительно несущиеся тучи, а затем в его стекло упруго била набежавшая волна, и некоторое время через зеленоватую воду пробивался лишь призрачный дневной свет.

— Что это мы с тобой, Алеша, торчим в этой душной каюте? Давай выбираться на верхнюю палубу, на свежий воздух!

— Настолько свежий, что по всей верхней палубе гуляют пенящиеся верхушки волн, — усмехнулся тот.

— А мы, держась за штормовые леера, пробиремся на полуют[21], где будет поспокойнее, — предложил Андрей.

Гардемарины поднялись по трапу, на который иногда густо сыпали брызги от разбивавшихся о комингс[22] верхушек волн, разгуливающих по верхней палубе.

— Вот это да! — воскликнул Андрей при виде беснующихся огромных волн, вдоль которых тянулись шлейфы пены, срываемой ураганными порывами ветра с их верхушек.

Держась за штормовые леера, они довольно быстро продвинулись к трапу, ведущему на полуют, обдаваемые не только брызгами, но и потоками воды, когда корвет преодолевал очередную волну. Сюда же, на полуют, как и предполагал Андрей, брызги волн уже почти не долетали.

— Слава богу, что мы не на Балтике, — удовлетворенно заметил Алексей, смахивая с себя остатки брызг. Видя вопросительный взгляд друга, пояснил: — Потому и тепло.

Андрей согласно кивнул и, глянув на мачты корвета, отметил:

— А мы идем под штормовыми парусами. Хотя и держим котлы под парами, — констатировал он, заметив слабые дымки, срываемые ветром с дымовых труб.

— А как же, Андрюша! Такие ураганные порывы ветра могут сорвать и штормовые паруса, хоть и сшитые из особо толстой парусины. А это приведет к тому, что корвет, потерявший ход, неизбежно развернет бортом к волне. Ты же прекрасно знаешь, к чему это может привести. — Алексей нервно передернул плечами. — Поэтому командир и держит котлы под парами, чтобы успеть вовремя дать ход судну.

В это время корвет, преодолев очередную волну, резко накренился, и они еле устояли на ногах, успев ухватиться за планширь[23] ограждения.

— Какими же знаниями и умением управлять корветом должен обладать его командир?! — почти с мистическим страхом воскликнул Андрей.

— Успокойся, Андрюша! — рассмеялся Алексей. — Не боги же горшки обжигают! Пройдет время, поднатаскают нас с тобой в дальних плаваниях и со временем мы поведем уже свои корабли по морям-оканам. Ведь все командиры начинали с того же, что и мы с тобой. Терпение, мой друг, и упорство в овладении морским искусством — вот все, что пока требуется от нас с тобой.

— Умом-то я это понимаю, Алеша. Но, глядя на кошмар, который творится вокруг нас, непроизвольно снимаю шляпу перед нашим командиром!

* * *

За кормой остались острова Зеленого Мыса, места последней остановки с авральной работой всей команды по погрузке угля, и переход экватора с «крещением» в морской купели моряков, впервые пересекающих его, и выдачей им именных грамот, свидетельствующих об этом важном событии в их флотской жизни. И конечно же праздничный обед в кают-компании[24] по этому случаю с тостами под шампанское.

По установившейся в российском военно-морском флоте традиции офицеры кораблей, совершающих кругосветные плавания, при заходе в Рио-де-Жанейро непременно посещали живописный водопад, находившийся в его окрестностях. Так было и на этот раз.

Вдоволь налюбовавшись этим чудом природы, Андрей с нетерпением принялся изучать надписи, нацарапанные на большом плоском камне, лежавшем на берегу у водопада. Надписей было множество, но и ему упорства было не занимать. Наконец он восторженно воскликнул:

— Смотри, Алеша! — и указал на надпись: «Шлюп “Восток” 1819».

А ниже ее второй по счету после надписи «Ф. Ф. Беллинсгаузен» было нацарапано: «А. П. Шувалов».

— Эта надпись сделана рукой моего прадеда! — пояснил сияющий Андрей. — Об этом написано во второй части его книги «Где же ты, Антарктида?», которую я читал еще в детстве. Кстати, обе эти книги находятся со мной здесь, на «Витязе».

Алексей восхищенно посмотрел на друга:

— Так это же памятник о твоем прадеде на века!

— Мало того, где-то здесь должна быть надпись, сделанная и моим отцом! Но, насколько я помню, ее надо искать вон на той каменной стене. Ведь к тому времени на этой плите свободного места уже не осталось.

— Ищите, Андрей Петрович, свидетельства пребывания здесь ваших предков?

Гардемарины обернулись и вытянулись в струнку — перед ними стоял командир «Витязя»!

— Так точно, ваше высокоблагородие! — отчеканил Андрей.

— И каковы успехи?

— Вот надпись моего прадеда, сделанная его рукой, ваше высокоблагородие, — показал тот на каменную плиту. — А надпись моего отца надо искать вот на той каменной стене. Это я знаю уже по его рассказам.

— Тогда разрешите составить вам компанию?

— С превеликим удовольствием, ваше высокоблагородие! — радостно ответил Андрей.

— Не там ищете, господа гардемарины! Вот же она! — капитан 1-го ранга показал на надпись «Фрегат “Аскольд” 1858», под которой в самом конце надписей офицеров фрегата значилось «П. М. Чуркин».

— Как же вы так быстро нашли ее, ваше высокоблагородие? — искренне удивился Андрей.

— Потому как искать надо системно, то есть по годам, — наставительным тоном сказал командир, явно довольный произведенным на гардемаринов эффектом.

Они несколько сконфуженно переглянулись.

В это время к командиру подтянулись остальные офицеры корвета.

— Имена русских мореплавателей войдут в грядущие поколения, — с подъемом сказал Макаров, окинув взглядом длинный перечень имен на каменной стене. — На парусных кораблях совершали наши ученые моряки свои смелые путешествия и, пересекая океаны, отыскивали и изучали новые, еще неизвестные страны. Да послужат труды этих исследователей драгоценным заветом дедов своим внукам, да найдут в них грядущие поколения наших моряков пример служения науке и Отечеству! С этими словами я обращаюсь к вам, господа офицеры!

Те приняли положение «смирно», щелкнув каблуками.

— А теперь, господа, оставим и наши имена для истории. У кого есть что-либо подходящее для этого?

— Прошу вас, Степан Осипович! — поручик Розанов подал ему перочинный нож.

— Штурман — он и в Африке штурман, — улыбнулся тот, рассматривая нож. — Но, как мне помнится, вы, Василий Александрович, именно этим ножом затачиваете карандаши, являющиеся вашим орудием производства. Не так ли?

— Совершенно верно, Степан Осипович!

— Благодарю вас, Василий Александрович, не столько за нож, сколько за его будущее в качестве экспоната музея Адмиралтейского департамента.

Он повернулся к каменной стене и, найдя на ней свободное место, стал тщательно царапать ножом. Все присутствующие с замиранием сердца наблюдали за тем, как появлялась надпись: «Корвет “Витязь” 1886». Затем повернулся к офицерам и, по-мальчишески подмигнув им, вывел надпись «С. П. Макаров». Сделал шаг назад, прочитал ее и, удовлетворенный текстом, передал нож лейтенанту Браузеру:

— По установившейся традиции каждый офицер должен сделать собственноручную надпись своего имени.

Затем обратился к Андрею с Алексеем:

— Право начертать свои имена принадлежит и вам, господа гардемарины!

Глава II

К дальневосточным берегам

13 декабря 1886 года «Витязь» покинул гостеприимный Рио-де-Жанейро и при легком северо-восточном ветре пошел на юго-запад, к берегам Патагонии[25].

После обеда в кают-компанию неожиданно вошел командир. Старший офицер, являвшийся в соответствии с Морским уставом ее хозяином, подал команду:

— Господа офицеры!

Все встали со своих мест и приняли положение «смирно». Капитан 1-го ранга окинул их взглядом и подал ответную команду:

— Господа офицеры!

Офицеры сели на свои места и притихли в ожидании чего-то необычного. Появление командира в кают-компании, который традиционно принимал пищу в своей каюте, — событие далеко не ординарное, которое, как правило, всегда было связано с какими-то важными обстоятельствами.

— Господа! — обратился командир к присутствующим в кают-компании. — Сейчас перед нами стоит задача перехода из Атлантического океана в Тихий. Как вы, конечно, знаете, до сих пор все суда многочисленных русских кругосветных экспедиций выход в Тихий океан осуществляли через пролив Дрейка, то есть огибая мыс Горн на южной оконечности Южной Америки. И хотя при этом они, как правило, сталкивались с ураганными западными ветрами, которые значительно препятствовали их продвижению, тем не менее этот путь был более безопасен, чем через длинный и местами довольно узкий Магелланов пролив с не менее сильными ураганными встречными ветрами в нем, имея свободу маневра.

Вспомните хотя бы лейтенанта Головнина[26], который отчаянно пытался в 1807 году на шлюпе «Диана» прорваться в Тихий океан, но вынужден был повернуть назад и идти в Русскую Америку уже через Атлантический, Индийский и Тихий океаны, — напомнил он.

Офицеры утвердительно закивали головами — об этом эпизоде они знали из курса лекций по истории военно-морского искусства в Морском корпусе.

— И вот теперь, — продолжил командир, — учитывая то обстоятельство, что «Витязь» оснащен мощной и надежной паровой машиной, я принял решение выйти в Тихий океан именно через Магелланов пролив.

Среди офицеров возникло движение. Они оживленно переглядывались, возбужденные этим решением командира. И это было понятно. Ведь им предстояло первыми в истории русского флота пройти этим опасным для судов проливом.

* * *

Наступило 11 января 1887 года. На мостике царило оживление. Здесь был уже весь старший командный состав корвета: командир, старший офицер, старший механик, старший штурман. Все эти люди, облаченные властью в соответствии с Морским уставом, находились в радостном ожидании выхода в Тихий океан из этого мрачного пролива, принесшего им столько забот и переживаний.

Поручик Розанов напряженно следил за движением корабля, и когда он пересек воображаемую линию, соединяющую западные оконечности двух последних островов Патагонского архипелага, взволнованно воскликнул:

— Господа! «Витязь» вышел в Тихий океан!

— Ура! — воскликнул командир.

— Ура! — подхватили в полную силу своих легких офицеры.

И их боевой клич был подхвачен всей командой, заполнившей верхнюю палубу, в виде громового троекратного «ура!!!».

На мостике все пожимали друг другу руки.

— Путь на Дальний Восток открыт, господа офицеры! Объявляю сей день праздничным днем! Разрешаю вам, Андрей Андреевич, подать господам офицерам в кают-компанию шампанское, а нижним чинам выдать по полкружки грога[27].

— Будет исполнено, Степан Осипович! — с готовностью заверил командира старший офицер к радости стоявших на мостике офицеров — командир предоставлял им, да и всей команде, возможность несколько расслабиться после столь трудных недель.

* * *

За кормой остались и чилийский порт Вальпараисо, в котором пополнили запасы продовольствия и устранили различные мелкие неисправности, и остров Нукагива в группе Маркизских островов, расположенных у самого экватора, где команда отдохнула и вдоволь полакомилась тропическими плодами, и Гавайские острова с их пышной растительностью.

И теперь вся команда с нетерпением ждала входа «Витязя» в обширный залив Петра Великого уже Японского моря на юге Уссурийского края, в котором по берегам бухты Золотой Рог раскинулся морской порт Владивосток, ставший к этому времени местом базирования морских сил Дальнего Востока.

Гардемарины стояли на полубаке, жадно вглядываясь в панораму, открывавшуюся по правому борту. У горизонта тянулась синеющая гористая береговая полоса земли.

— Вот она, Россия! — восторженно, но вполголоса, воскликнул Андрей, словно боясь спугнуть торжественную тишину. — Наконец-то добрались до нашего Дальнего Востока!

— До чего же необъятна Русская земля! — вторил ему Алексей. — Чтобы добраться до ее восточных окраин, пришлось почти год «топать», по выражению нашего командира, через моря-океаны…

— Да, — подтвердил Андрей. — А ведь совсем недавно она простиралась и на территорию другого континента — Северную Америку, — вздохнул он. — И мой прадед прожил в Русской Америке целых шестнадцать лет, почти непрерывно путешествуя с экспедициями по ее просторам.

— Недавняя продажа Аляски американцам — дело темное, — согласился Алексей. — Хотя, конечно, многого мы с тобой и не знаем.

Андрей согласно кивнул головой.

* * *

Тем временем корабли медленно приближались к берегам залива Петра Великого.

— Вот он, остров Аскольд! — взволнованно воскликнул Андрей, как будто увидел старого друга.

— Да, его действительно не спутаешь ни с каким другим островом, — подтвердил Алексей.

Затем по левому борту потянулась цепочка островов, в конце которой приветливо подмигивал маяк.

— Вот обозначился и вход в пролив Босфор-Восточный, который ведет в обширную бухту Золотой Рог, закрытую от ветров со всех сторон. Идеальное место для базирования морских сил Дальнего Востока! — восторженно произнес Андрей.

— Ты выступаешь как гид перед благодарными экскурсантами, — рассмеялся Алексей.

— Извини, Алеша, за излишнюю эмоциональность. Но отец так много и подробно рассказывал мне об этих местах, что у меня такое впечатление, как будто я уже был здесь, и не один раз. А ведь отцу тогда было почти столько же лет, сколько сейчас нам с тобой. Видимо, юношеские впечатления очень живучи.

* * *

8 июня 1887 года «Витязь» отдал якорь в бухте Золотой Рог. Вся команда, свободная от вахты, была на верхней палубе. Моряки с надеждой ступить на землю после длительного перехода с интересом вглядывались в очертания Владивостока, раскинувшегося вдоль западного и северного берегов бухты. И не просто на землю, а на землю города, ставшего форпостом России на Тихом океане.

— Смотри, Андрюша, а дома-то по большей части каменные, прямо как в Петербурге! — удивлялся Алексей.

— А ведь прошло всего четверть века после основания здесь военного поста. И на тебе — вполне современный город! — вторил ему Андрей. — Отец говорил, что берега бухты Золотой Рог поросли густым лесом, за исключением разве что вон того мыса на внутренней стороне ее изгиба.

— Очень красивый, величественный скалистый мыс! — отметил Алексей.

— И знаешь, как он называется?! — с затаенной гордостью спросил Андрей. — Мысом Чуркина!

Алексей от неожиданности непонимающе уставился на него.

— Не в честь ли твоего отца?! — еще продолжал сомневаться он. Уж больно неправдоподобной выглядела для него эта новость.

— Именно так, Алеша!

Тот был сражен окончательно и бесповоротно.

— Но ведь твой отец был тогда всего лишь мичманом?! — как за соломинку уцепился он, потрясенный сообщением друга.

— Это так, Алеша. С этим предложением выступил сам командир фрегата «Аскольд» капитан 1-го ранга Унковский, а военный губернатор Восточной Сибири граф Муравьев-Амурский поддержал его предложение. Правда, оговорив при этом, что этот подарок надо считать авансом за будущие заслуги мичмана Чуркина перед Отечеством.

— Вот это да! — воскликнул Алексей. — Ты, Андрюша, можешь гордиться своим отцом! А бухта Золотой Рог и город Владивосток для тебя действительно стали родными. Пройдут века, а название этого мыса навсегда останется символом вашего славного рода!

— Спасибо тебе, Алеша, за эти слова! — признательно произнес Андрей. — Так может сказать только истинный друг!

— Наконец-то мы окончательно выяснили наши отношения! — рассмеялся он, обнимая Андрея.

* * *

В самом конце сентября во Владивосток прибыл новый командующий эскадрой вице-адмирал Шмидт.

И уже в середине ноября, незадолго до замерзания бухты Золотой Рог, «Витязь» отделился от эскадры, находившейся во Владивостоке, и, получив срочное задание, ушел в продолжительное и опасное в это время года плавание. Необходимо было, на случай «разрыва с морской державой», осмотреть малопосещаемые дальневосточные порты и выяснить возможность использования их в качестве стоянок для кораблей морских сил Дальнего Востока.

Перед выходом из Владивостока в северные воды Макаров вызвал в свою каюту гардемаринов.

— Господа гардемарины! Я хотел бы обсудить с вами один интересующий меня вопрос. — Те насторожились, несколько удивленные формой обращения к ним командира. — Думаю, что он заинтересует вас гораздо больше, чем меня, — улыбнувшись, заметил капитан 1-го ранга.

Андрей с Алексеем многозначительно переглянулись, заинтригованные словами командира.

— Вы уже более года находитесь в плавании, и, как мне кажется, пришло время приобщить вас к управлению корветом, — продолжил он.

Если бы рядом взорвался фугас, то это произвело бы на юношей меньший эффект, чем эти неожиданные слова командира.

— Во время пребывания здесь, во Владивостоке, и длительного обследования глубин и плотности воды в заливе Петра Великого я не имел возможности привлечь вас к решению этого вопроса ввиду вашей постоянной занятости в проводимых наблюдениях. Теперь же, во время похода «Витязя» на север, у вас будет гораздо больше свободного времени. А посему я и решил назначить вас дублерами вахтенных офицеров. Как вы относитесь к этому?

— Большое спасибо за доверие, ваше высокоблагородие! — за обоих ответил Андрей. — Мы, честно говоря, даже и не могли мечтать об этом.

Макаров слегка поморщился.

— Разрешаю вам обращаться ко мне по имени и отчеству. Вы же гардемарины и, почитай, без пяти минут офицеры. В приватных с вами беседах, разумеется, — уточнил командир. — Тем более что у нас с вами, Андрей Петрович, уже существует договоренность по этому поводу.

Алексей ревниво глянул на друга.

— Так кого же из офицеров, господа гардемарины, вы хотели бы видеть в качестве своих инструкторов по совместным вахтам на мостике? — вернулся он к вопросу, ради которого и вызвал их в свою каюту.

Вопрос был настолько неожиданным, что они на несколько мгновений растерялись. Но вопрос был задан самим командиром, и, естественно, требовался быстрый и членораздельный ответ.

— Я бы предпочел нести совместные вахты с мичманом Небольсиным, Степан Осипович, — ответил Андрей, видимо, успевший за эти мгновения просчитать возможные варианты.

Макаров удивленно приподнял брови:

— Вы что же, Андрей Петрович, на самом деле считаете его самым опытным вахтенным офицером?

— Обосную свой выбор, Степан Осипович. — Макаров с видимым интересом посмотрел на него: «Сказываются, стало быть, родовые корни», — с удовлетворением подумал он о сыне своего учителя. — Во-первых, несмотря на свою молодость, мичман Небольсин непрерывно нес свои вахты в течение года на пути «Витязя» от Кронштадта до Владивостока. А это, с моей точки зрения, прекрасная школа. Во-вторых, он мой сосед по столу в кают-компании, и мы успели проникнуться взаимной симпатией друг к другу. И в-третьих, я буду избавлен от менторского тона своего наставника, который, вполне естественно, будет свысока относиться к юному гардемарину.

«Сразу видна отцовская школа, — еще раз удовлетворенно подумал Макаров. — Ответ четкий и действительно обоснованный».

— Ну что же, Андрей Петрович, будем считать, что вы вполне убедили меня, — согласился командир и посмотрел на Алексея: — А каковы ваши соображения?

— У меня в отличие от гардемарина Чуркина нет особых предпочтений. Моим соседом по кают-компании является младший штурман подпоручик Игумнов, а штурмана, как известно, обязанности вахтенных офицеров не исполняют. Поэтому я целиком полагаюсь на ваш выбор, Степан Осипович.

Было похоже, что Макаров ожидал именно такого ответа.

— В таком случае вашим наставником по совместным вахтам будет мичман Шаховской, Владимир Владимирович. Он так же, как и мичман Небольсин, не намного старше вас, но, ко всему прочему, еще и князь. Так что будете обучаться у его светлости и светским манерам поведения, — рассмеялся командир. — Одним словом, будете совмещать приятное с полезным. Вы, надеюсь, не будете против? — серьезным тоном спросил командир, испытующе посмотрев на гардемарина.

— Я весьма благодарен вам, Степан Осипович, за отеческую заботу.

Капитан 1-го ранга усмехнулся:

— Далеко не уставной ответ. — Алексей смущенно опустил глаза. — Но, учитывая мое разрешение обращаться вам ко мне по имени и отчеству, принимается.

И подвел итог:

— Старший офицер получит соответствующие указания, и с выходом «Витязя» из Владивостока приступайте к исполнению ваших дополнительных обязанностей.

— Есть! — дружно ответили гардемарины.

* * *

Небольсин предупредил Андрея о том, что их первая совместная вахта начнется в 16 часов.

Тем временем «Витязь», встав под паруса после выхода из пролива Босфор-Восточный, уже вышел из Уссурийского залива, и, обогнув остров Аскольд, лег курсом на восток, минуя заливы Стрелок, Восток и Америка, идя в виду берега, темневшегося у горизонта, к мысу Поворотному.

Сменив на мостике мичмана Максутова, который пожелал им успешной вахты, приступили к управлению корветом.

— Подвахтенные, вниз! — отдал короткую команду Небольсин.

И под трели боцманских дудок раздался дружный перестук матросских каблуков по трапу, ведущему в кубрик[28].

Теперь они, точнее, мичман Небольсин целиком и полностью отвечал за безопасное плавание корабля.

Андрей осмотрелся. У штурвала застыл рулевой, слегка поворачивая его из стороны в сторону, удерживая корабль на заданном курсе, для чего периодически поглядывал на картушку компа́са, сверяя его показания с приказом вахтенного офицера. У сигнальных фалов[29] напряженно вглядывался в окружающее пространство сигнальщик. От его острых глаз не должна была укрыться никакая опасность, угрожающая безопасности плавания корабля. У трапа на мостик застыл вахтенный вестовой, готовый к немедленному выполнению приказа вахтенного офицера.

Небольсин подошел к переговорным трубам со штурманской рубкой и машинным отделением. Рядам находился и машинный телеграф[30]. Это его рабочее место.

Он вынул пробку из переговорной трубы со штурманской рубкой и сильно дунул в нее. Где-то внизу раздался приглушенный свисток.

— Подпоручик Игумнов слушает вас! — донеслось из трубы.

— Семен Кондратьевич, не подскажете, когда будем у Поворотного?

— Одну минуту, Аркадий Константинович…

Через некоторое время из трубы глухо раздалось:

— Ориентировочно через три часа, если, конечно, ничего не случится непредвиденного.

— Принимается, Аркадий Константинович! Стало быть, как раз в вашу вахту и повернем на пролив Лаперуза[31]. Успехов вам!

— Спасибо на добром слове, Семен Кондратьевич!

Небольсин вставил пробку со свистком в переговорную трубу.

— Слышали, Андрей Петрович?

— Слышал, Аркадий Константинович.

— Ну что же. Будем ждать…

* * *

При подходе к мысу Поворотному на мостик поднялся командир.

— Господин капитан 1-го ранга! Ветер зюйд-ост[32], умеренный! Корвет идет полный бакштаг[33] правого борта. Курс ост![34] Скорость двенадцать узлов![35] Вахтенная смена в полном составе! — доложил мичман Небольсин.

Макаров пожал ему руку, а затем и Андрею, испытующе посмотрев на него. Придирчивым взглядом окинул паруса.

— Как ваш напарник, Аркадий Константинович, освоился?

— Так точно, Степан Осипович!

— Добро! Пожалуй, подошло и время поворота — мыс Поворотный уже на траверзе[36] левого борта, — он кивнул в сторону хорошо видного с высоты мостика мыса. — Это вам, Андрей Петрович, не поворот на шестерке![37] — усмехнулся командир, обратившись к гардемарину.

— Согласен с вами, ваше высокоблагородие! — улыбнулся тот. — Ведь здесь нет опасности переворота шлюпки при резкой переброске паруса с борта на борт при свежем ветре.

Лицо мичмана словно окаменело от показавшейся ему дерзости гардемарина. Однако командир вроде как и не заметил ее. Он только теперь уже откровенно улыбнулся.

— И вы готовы самостоятельно выполнить поворот?

— А что мне еще остается делать, ваше высокоблагородие? Назвался груздем — полезай в кузов…

Вахтенный офицер слегка охнул.

— Ну что же, гардемарин, выполняйте поворот!

— Есть выполнить поворот! — без тени сомнения ответил тот.

Андрей вынул пробку из переговорной трубы со штурманской рубкой и дунул в нее.

— Подпоручик Игумнов слушает вас!

— Определите, Семен Кондратьевич, курс на остров Рисири[38].

— Норд-ост, — не задумываясь, ответил штурман, видимо, уже заранее определив его. — Это, случайно, не вы, Андрей Петрович? — с некоторым сомнением спросил он.

— Я, Семен Кондратьевич, — улыбнулся Андрей, а затем уже серьезно пояснил: — По приказу командира несу совместную вахту с мичманом Небольсиным.

— Рад за вас, Андрей Петрович, и успехов!

— Спасибо за доброе пожелание, Семен Кондратьевич!

Он воткнул пробку в переговорную трубу и громко, хорошо поставленным командным голосом подал команду:

— К повороту!

— Есть к повороту! — бодро ответил унтер-офицер вахтенной смены, хотя в его голосе чувствовалось некоторое смятение.

Почему это команду отдает гардемарин, а не вахтенный офицер?! Но приказ есть приказ, тем более что на мостике находится сам командир! А уж это старый служака знал совершенно точно.

— Поворот через фордевинд![39]

Раздались трели боцманской дудки, и матросы разбежались к фалам.

— Лево руля! Курс — норд-ост!

— Есть лево руля! Курс — норд-ост! — ответил рулевой.

После выполнения поворота чуть-чуть заполоскалась задняя шкаторина[40] фока[41].

— Выбрать шкоты[42] втугую! — тут же отдал команду Андрей и после ее выполнения все паруса послушно наполнились ветром.

— На румбе — норд-ост! — доложил рулевой.

— Так держать!

— Есть так держать!

И Андрей с радостью почувствовал, что будто гора свалилась с его плеч — неожиданное испытание выдержано.

— Господин капитан 1-го ранга, поворот выполнен! — доложил гардемарин, еле сдерживая бившую через край радость.

Командир почти торжественным голосом произнес:

— Если бы вы, Андрей Петрович, были офицером, то я бы непременно пригласил вас в свою каюту отметить бокалом шампанского впервые выполненный вами самостоятельный поворот на трехмачтовом корабле! Однако, увы… А посему предлагаю отложить эту процедуру до производства вас в мичманы. Возражения есть?

— Никак нет, ваше высокоблагородие! — просиял гардемарин.

— Во всяком случае, разрешаю вам, Андрей Петрович, теперь во всех случаях обращаться ко мне по имени и отчеству.

— Есть обращаться к вам по имени и отчеству! — просиял он, будучи твердо уверен, что уже сегодня вся команда будет знать об этом — «матросский» телеграф работал без сбоев.

Макаров крепко пожал руку гардемарину, и, не удержавшись, обнял его. А затем произнес:

— Так держать!

— Есть так держать! — с повлажневшими от счастья глазами ответил Андрей на напутствие командира.

Вахтенный офицер стоял рядом, смущенно переступая с ноги на ногу…

* * *

После ужина в кают-компании, когда вестовые убрали посуду и столовые приборы, со своего места во главе стола поднялся старший офицер.

— Господа офицеры! Разрешите от имени нашего командира и от себя лично поздравить гардемарина Чуркина с первой совместной вахтой в качестве дублера мичмана Небольсина.

Андрей, смущенный словами старшего офицера, встал со своего места.

— Вы все, за исключением штурманов и механиков, безусловно, помните свои первые совместные вахты на мостике во время прохождения стажировки на кораблях после окончания Морского корпуса.

Строевые офицеры дружно закивали головами.

— Так вот представьте себе, — продолжил он, — что этот юный гардемарин во время первой совместной вахты самостоятельно в присутствии командира выполнил поворот через фордевинд, самый трудный, как вы знаете, поворот судна! И выполнил его достаточно успешно без чьей-либо помощи.

Раздались возгласы удивления и восхищения. Все повернули головы в сторону Андрея.

— А посему Степан Осипович просил передать вам, что он уверен в вашей дальнейшей успешной службе на флоте.

— Спасибо вам, ваше высокоблагородие, и их высокоблагородию господину командиру за добрые пожелания! — дрогнувшим голосом произнес Андрей.

— Так дело не пойдет! — с напускной строгостью сказал старший офицер. — С сегодняшнего дня разрешаю вам, господин гардемарин, обращаться ко мне и ко всем офицерам «Витязя» по имени и отчеству. Тем более что наш командир уже разрешил вам это делать по отношению к себе. Не так ли, Андрей Петрович?

— Так точно, Андрей Андреевич!

Офицеры многозначительно переглянулись.

— Что же касается гардемарина Черняховского, — тот встал со своего места, — то это же разрешение распространится и на него после того, как он самостоятельно выполнит поворот судна, — примирительно заключил старший офицер. — А вы, Владимир Владимирович, как его наставник, доло́жите мне об этом.

— Есть доложить, Андрей Андреевич! — встал мичман Шаховской.

На горизонте показалась заснеженная вершина пика острова Рисири. Его белоснежный конус увеличивался на глазах, как бы вырастая из воды. Впечатляющее зрелище!

Затем севернее показался и гористый остров Ребун. И «Витязь» взял курс на пролив между ними. Теперь он, идя под парусами, все чаще стал ложиться в дрейф для взятия проб воды и грунта.

Еще до прихода во Владивосток доктор Шидловский серьезно заболел, и Макаров был вынужден списать его на берег для отправки на лечение в Петербург. И теперь всеми гидрографическими работами стал руководить старший штурман поручик Розанов.

На переходе от мыса Поворотного до острова Рисири Андрей со своей группой регулярно, через каждые четыре часа, брал пробы воды батометром[43]. Теперь же пришла очередь поработать и группе Алексея — глубины уже позволяли брать пробы грунта щипцами, одолженными у телеграфистов, которыми он был весьма доволен.

Взяв очередную пробу воды, Андрей поднялся на мостик.

— Прошу разрешения, Аркадий Константинович, продолжить совместную вахту!

— Добро, Андрей Петрович! Как успехи на гидрологическом фронте? — с долей ревности спросил тот, так как ему пока доверяли лишь замерять температуру воздуха во время его вахт.

— Нормальные, Аркадий Константинович, — улыбнулся Андрей, уловив нотки ревности в голосе своего наставника. — На ста метрах глубины температура, как и прежде, остается довольно низкой — около четырех градусов выше нуля по Цельсию.

— Ненамного отличается от температуры воздуха, — заметил мичман, похлопывая ладонями рук, одетых в перчатки. — Вы сейчас несколько разогрелись при работе на полуюте, а здесь, на мостике, обдуваемом насквозь всеми ветрами, очень холодно.

— Думаю, станет еще холоднее, когда подойдем к проливу Лаперуза.

— Живы будем — не помрем! — отшутился вахтенный офицер.

* * *

— Вот он каков, знаменитый Камень Опасности! — показал Алексей на не очень высокую одинокую скалу, окруженную небольшой группой голых, лишенных растительности камней, возвышавшуюся почти посередине пролива Лаперуза.

— Да уж, Алеша, примечательный островок! И не низок, не высок, — согласился Андрей, прибежавший к другу на полубак в перерыве между взятием проб воды. — В ясную погоду он весь на виду. А в частые туманы, характерные для этих мест? Поэтому во избежание столкновения с ним на кораблях выставлялись матросы, обязанностью которых было прислушиваться к реву сивучей[44], поселившихся на этих камнях.

— И сколько же кораблей мореходов покоится на морском дне подле него?

— Одному Богу известно, Алеша…

Алексей вздохнул и, подув на закоченевшие от холода пальцы, принялся разбирать содержимое щипцов, которые достали со дна пролива перед самым приходом Андрея на полубак. И он с интересом стал наблюдать за действиями Алексея.

Так называемые щипцы на самом деле представляли собой два полушария, соединенные пружинками. Когда лот[45] с этими щипцами достигал дна, те захватывали в себя окружающий их грунт, и полушария тут же смыкались. Просто и в то же время надежно.

— Смотри, Андрюша, грунт, как видишь, — ил, — сказал Алексей, разъединив полушария. — Однако обрати внимание вот на эти разноцветные живые организмы.

В серой массе придонного ила действительно шевелились какие-то разноцветные червячки.

— Вот только жаль, что после помещения их в формалин они обесцвечиваются, — сокрушался Алексей.

— Не унывай! В Петербургской академии наук ученые разберутся, что к чему. — И Андрей заторопился: — Паруса поставлены в положение леве́нтик[46], так что предстоит очередная остановка для взятия проб. Успехов тебе, Алеша!

— И тебе того же, Андрюша! — пожелал он, наблюдая, как друг легко сбегает по трапу с полубака.

* * *

— Прямо по курсу у горизонта — полоса тумана, ваше благородие! — доложил сигнальщик.

Мичман Небольсин приложил к правому глазу зрительную трубу[47].

— Ну и глазаст же ты, Егоркин! Благодарю за службу!

— Рад стараться! — бодро ответил польщенный вниманием вахтенного офицера матрос.

— Только этого, Андрей Петрович, нам и не хватало! — сокрушенно вздохнул Небольсин. — Будем теперь блуждать в тумане, как слепые котята.

— Это же дальневосточные воды, Аркадий Константинович, и туманы здесь не редки даже в это время года.

— Так-то оно так… — снова вздохнул тот и, видимо, приняв решение, скомандовал: — Нестеренко, доложи старшему офицеру, что входим в полосу тумана!

— Есть! — с готовностью ответил вахтенный вестовой и метнулся с мостика выполнять приказ вахтенного офицера.

Старший офицер поднялся на мостик и взглянул в сторону приближающегося тумана.

— Ваши предложения, Аркадий Константинович?

— Думаю, что в тумане удобнее будет идти под парами. Ведь мы приближаемся к острову Тюлений[48]. А в проливе, отделяющем его от полуострова Терпения, Степан Осипович как раз и хотел провести замеры течения ввиду его неопределенности.

— Правильно думаете, Аркадий Константинович. Действуйте!

Небольсин дал указание в машинное отделение поднять в котлах пары и предупредил штурманов о приближении тумана. На мостик сразу же поднялся младший штурман с секстаном[49], чтобы успеть уточнить местоположение корабля по еще видимому солнцу.

Когда машинисты доложили, что корвет находится под парами, мичман отдал команду:

— Взять паруса на ги́товы![50]

Раздались трели боцманских дудок, и матросы вахтенной смены рассыпались по мачтам, подвязывая паруса к реям.

Затем он перевел стрелку машинного телеграфа в сектор «малый ход», и под кормой послушно забурлил гребной винт.

— Штурман, каково расстояние до острова Тюлений? — спросил мичман в переговорную трубу.

— Около семи миль, Аркадий Константинович! — доложил младший штурман.

— Спасибо, Семен Кондратьевич!

И только после этого вахтенный офицер доложил старшему офицеру:

— Господин капитан 2-го ранга, корвет идет под парами малым ходом курсом норд-норд-ост! Примерно через час будет у острова Тюлений!

* * *

«Витязь» вошел в полосу тумана. Он был настолько густым, что не видно было не только полубака, но и еле угадывались очертания первой дымовой трубы, расположенной за мостиком. Андрей, конечно, знал из рассказов отца о гибельных дальневосточных туманах. Сколько же они попортили крови русским мореходам за более чем столетие пребывания их в этих водах! Но только теперь смог в полной мере ощутить их воздействие на психику человека.

Избавиться от ощущения, что они на своем корвете как бы растворились в серой и бесплотной массе, окутавшей застывшую поверхность моря, было чрезвычайно трудно. Возникло сосущее под ложечкой ощущение, что они брошены и находятся одни во всем мире, и так будет продолжаться целую вечность. И только мерные «вздохи» машины, работавшей на малых оборотах гребного винта, да бурление воды под кормой свидетельствовали о реалиях существующего мира.

Но рядом находился опытный моряк, старший офицер. Теперь вся надежда на него, на его знания, опыт и умение.

Он же еще раз затребовал у штурмана данные о расстоянии до острова Тюлений и дал ему указание докладывать об изменении расстояния через каждые пять кабельтовых[51]. Затем приказал сделать замер глубины. Однако опущенный за борт лот так и не достиг дна при длине лотлиня в двести метров. Поэтому старший офицер приказал делать замеры глубины через каждые десять минут.

— Сейчас, Аркадий Константинович, подойдем к северо-западной оконечности острова и станем на якорь. Когда туман рассеется, приступим к определению направления и скорости течения в проливе между этим островом и полуостровом Терпения, — пояснил старший офицер.

— Глубина сто двадцать метров! — доложил матрос вахтенной смены, производивший замер глубины.

— Замерять глубину через каждую минуту! — приказал капитан 2-го ранга.

А по переговорной трубе младший штурман доложил:

— В соответствии с прокладкой курса корабля по счислению[52] остров Тюлений находится в пяти кабельтовых по правому борту!

— Глубина двадцать пять метров! — тут же раздался тревожный голос матроса.

— Стоп машина! Полный назад! — приказал старший офицер.

Под кормой бешено забурлила вода, однако махина корвета весом в три с половиной тысячи тонн продолжала по инерции двигаться вперед.

От удара все, кто находился на мостике, подались вперед и ухватились за планширь его ограждения. Скрип металла корпуса корабля о грунт резанул души моряков. Затем все стихло, и только гребной винт под кормой продолжал натуженно бурлить воду, тщетно пытаясь стащить корабль задним ходом на чистую воду.

— Приехали! — подавленно произнес старший офицер, а затем вложил всю свою истерзанную несчастьем душу в витиеватую тираду из ненормативной флотской лексики.

— Стоп машина! — приказал он, облегчив душу. — Даже она не может сейчас выручить нас…

На верхнюю палубу, слегка наклоненную в сторону кормы, высыпала вся команда. Слышались тревожные приглушенные голоса.

— Боцман, проверить на течь форпик[53] и носовую часть трюма! — приказал старший офицер.

— Есть! — с готовностью ответил старый служака, и Андрею послышалась радость в его голосе: порядок есть порядок!

— Вестовой, доложите командиру о посадке на мель!

— Отставить! — совсем рядом послышался голос командира. — Я уже здесь, Андрей Андреевич!

Старший офицер, отведя командира в сторонку, кратко доложил о случившемся и в заключение попросил: — Вахтенного офицера, Степан Осипович, прошу не винить. Это моя вина. Я и буду отвечать за посадку корвета на мель!

— Что вы заладили, Андрей Андреевич, моя вина, моя вина… Неужели вам, старшему офицеру, надо объяснять, что за все, что произошло с кораблем, отвечает только его командир. — Капитан 2-го ранга, тяжко вздохнув, смущенно опустил глаза. — Вот так-то, Андрей Андреевич… А сейчас надо снимать корвет с мели. Это самое главное. А с причиной его посадки будем разбираться, когда рассеется туман.

Он взял рупор и подошел к краю мостика:

— Гардемарин Черняховский, взять пробу грунта!

— Есть взять пробу грунта! — тут же ответил тот и, скомандовав: — Группа, за мной! — устремился на полубак.

Засвистел свисток пробки переговорной трубы из машинного отделения. Вахтенный офицер вынул ее и приложил ухо к раструбу трубы.

— Степан Осипович, старший механик сообщил, что паровая машина и котлы от удара не сдвинулись и находятся на своих местах! — доложил сияющий мичман.

— Спасибо, Аркадий Константинович, за первую радостную весть! — ответил тот, а старший офицер истово перекрестился.

С полубака раздался восторженный голос гардемарина Черняховского:

— Грунт — песок, ваше высокоблагородие!

Это была вторая радостная весть. А когда боцман доложил, что в подпалубных помещениях течи нет, Макаров, потирая руки, впервые улыбнулся.

— Ну что же, будем снимать корвет с мели двойной тягой. Распорядитесь, Андрей Андреевич, завезти с кормы верп[54].

— Будет исполнено, Степан Осипович! — с готовностью ответил старший офицер. — Разрешите покинуть мостик?

— Добро, Андрей Андреевич!

На полуюте по-хозяйски распоряжался старший офицер:

— Спустить баркас на воду! Лейтенант Браузер — на руль!

Заскрипели блоки шлюпбалок[55].

— Боцманской команде подать в баркас верп!

Затем послышались всплески весел баркаса, отваливающего от борта корвета. И потянулись томительные минуты ожидания… Наконец поступил доклад лейтенанта из вернувшегося баркаса:

— Господин капитан 2-го ранга, верп завезен за корму корвета!

— Поднять баркас на борт! — приказал старший офицер.

И после того, как этот приказ был выполнен, с мостика раздался голос командира, усиленный рупором:

— Всей команде переместиться на корму!

Надо было приподнять, насколько возможно, нос корвета. А три с половиной сотни моряков — это около тридцати тонн веса.

Когда дружный топот матросов, перебегающих на корму, стих, с мостика последовала очередная команда:

— Пошел брашпиль![56]

Трос, идущий от верпа, стал наматываться на барабан, и когда он натянулся в струну, по команде командира вахтенный офицер передвинул ручку машинного телеграфа на сектор «полный назад». Под кормой натуженно забурлил гребной винт.

Корпус корвета задрожал. «Давай, давай!» — мысленно умоляли моряки свой корабль. И тот, как будто отвечая на их мольбы, еще раз вздрогнул и стал медленно сползать с мели.

Громовое «ура!» потрясло воздух над верхней палубой. Матросы обнимались, поздравляя друг друга с победой над стихией.

А через некоторое время, когда корвет, чуть покачиваясь, вышел на чистую воду, командир приказал отдать носовой якорь. На баке загремела якорная цепь.

— Стоп машина! Стоп брашпиль! — скомандовал командир.

На мостик, запыхавшись, взбежал старший офицер с сияющими от радости глазами.

— Поздравляю, Степан Осипович! «Витязь» на чистой воде!

— И вас, Андрей Андреевич, поздравляю! Теперь будем ждать, когда рассеется туман. И распорядитесь сменить вахтенную смену — люди устали и морально, и физически.

* * *

В течение нескольких дней самым тщательным образом проводили гидрологическое обследование пролива между островом Тюленьим и полуостровом Терпения.

— То, что и требовалось доказать! — удовлетворенно воскликнул Макаров, когда были подведены результаты обследования.

Оказалось, что скорость течения из залива Терпения в Охотское море достигала четырнадцати узлов! Это, разумеется, в центре пролива. А в том месте, где «Витязь» сел на песчаную косу, оно составляло от трех до четырех узлов.

— А ларчик-то просто открывался, Андрей Андреевич! А вы все твердили: «Я виноват, я виноват…» В борьбе со стихиями природы мы пока, к сожалению, бессильны. Еще хорошо, что не сели на каменные рифы, как броненосная канонерская лодка «Русалка» в шхерах Финского залива, на которой мне довелось тогда служить еще мичманом.

— Надо было мне сразу же отдать якорь еще на глубине ста двадцати метров, — вздохнул, терзаясь своей оплошностью, старший офицер.

— Все мы, русские, сильны задним умом, — рассмеялся командир. — Однако как учит народная мудрость, все хорошо, что хорошо кончается.

— Выходит, что так, Степан Осипович, — согласился старший офицер, признательно глянув на своего командира.

* * *

Правильно говорят в народе: пришла беда — отворяй ворота. Через сутки после окончания жестокого шторма море опять вздыбилось. Опять гигантские волны трепали «Витязь», а ураганные порывы ветра рвали и срывали штормовые паруса, сшитые из особо прочной парусины. И когда эти порывы ветра не могли сорвать штормовой парус, то гнули вначале концы рей, а затем и сами реи, делая их непригодными для постановки парусов.

Когда закончилось и это буйство природы, «Витязь» мог идти лишь под частью своих многочисленных парусов.

После обеда в кают-компанию зашел командир. Это было во второй раз после ее посещения командиром перед заходом в Магелланов пролив. Следовательно, предстоял очередной серьезный разговор.

— Господа офицеры! — обратился он к присутствующим. — В результате двух жестоких штормов корвет может идти теперь только под частью парусов со скоростью три-четыре узла, что, как вы понимаете, неприемлемо. Идти же только под парами мы не сможем ввиду ограниченного запаса угля.

Офицеры напряженно слушали командира, ожидая его решения.

— По этим причинам я принял решение возвратиться. — По кают-компании пронесся вздох облегчения. — Однако вернуться во Владивосток мы уже не сможем, ибо как пролив Босфор-Восточный, так и бухта Золотой Рог уже будут скованы льдом. И посему они непреодолимы для «Витязя». Поэтому пойдем в Иокогаму, где есть необходимая ремонтная база, прекрасный угольный магазин и к тому же гораздо теплее. Переход будем осуществлять под парами, так как, по мнению Ивана Кузьмича, запаса имеющегося угля будет для этого вполне достаточно.

Старший механик утвердительно кивнул.

— Устранив неисправности рангоута[57], наполнив угольные ямы кардифом[58], уже в марте покинем Иокогаму и, проведя тщательное гидрологическое обследование Сангарского пролива с непредсказуемыми течениями в нем, придем во Владивосток, когда его гавань уже освободится ото льда. Есть вопросы, господа офицеры?

Макаров долгим взглядом обвел своих спутников.

— Вопросов нет, — констатировал командир. — А посему, Андрей Андреевич, разворачивайте «Витязь» курсом на Иокогаму.

Друзья вернулись в каюту.

— Вот так, Андрюша, откладывается мой самостоятельный поворот под парусами до весны, — удрученно сказал Алексей, — а вместе с ним и мой переход в так называемую «касту избранных».

— Выходит, что так, Алеша. Но ты особенно не унывай. Как только по весне выйдем из Иокогамы, так сразу же выполняй свой первый самостоятельный поворот. А я за это время подготовлю тебя теоретически — комар носа не подточит.

— Спасибо, Андрюша! Ты настоящий друг!

В это время с мостика прозвучала команда:

— К повороту!

«Витязь» совершал последний поворот под парусами, ложась курсом на японский порт Иокогаму.

* * *

15 июля 1888 года «Витязь» вновь покинул Владивосток, но уже под флагом командующего эскадрой вице-адмирала Шмидта. Он должен был посетить японский порт Хакодате у выхода из Сангарского пролива в Тихий океан, Петропавловскую гавань на Камчатке, Командорские острова, а затем все порты Татарского пролива как на западном побережье Сахалина, так и на восточном побережье Уссурийского края.

8 октября «Витязь» вернулся во Владивосток. А уже в конце октября командир после обеда зашел в кают-компанию.

— Господа офицеры! Вскоре, как вы, конечно, знаете, бухта Золотой Рог и пролив Босфор-Восточный покроются льдом, непреодолимым для судов. Поэтому мы, выполнив свои задачи, покидаем Владивосток и направляемся в Кронштадт.

Присутствовавшие в кают-компании оживленно и радостно переглянулись. Их можно было понять — наконец-то они возвращаются домой, к своим родным и любимым после двух лет скитаний в морях и океанах в штормах и туманах!

Командир понимал состояние своих подчиненных, поэтому, сделав паузу, предупредил:

— Возвращение будет не просто плаванием в его конечный пункт, Кронштадт, через Суэцкий канал. Необходимо будет по всему маршруту корвета провести регулярные гидрологические наблюдения. Особая же задача — проверить гипотезу о существовании теплого течения из Красного моря в Индийский океан. А посему это плавание не будет прогулкой. На самом деле, это будет напряженный труд, и я, ваш командир, прошу всех господ офицеров и гардемаринов отнестись к этому с пониманием, проявив при этом рвение, на которое очень рассчитываю.

— Ну что, Андрюша, идем домой? — возбужденно воскликнул Алексей, когда они вернулись в свою каюту.

— Именно так! — в тон другу ответил тот. — Странно все-таки устроен человек. Ты не находишь, Алеша? То мы радовались, когда уходили в кругосветное плавание, теперь же не менее радуемся тому, что возвращаемся из него.

Тот рассмеялся:

— Все правильно, Андрюша! Счастье любого человека, а моряка тем более, в том, что у него есть дом, в котором его любят и непременно ждут. Лиши этого человека, и он станет лишь бродягой без рода и племени. А это так страшно…

Андрей обнял друга.

— Слава богу, что сия чаша нас миновала. А посему — домой, где нас с тобой и любят, и ждут!

27 октября «Витязь», снявшись с якоря, окутался дымом прощального салюта, а батарея на Тигровой сопке[59] пушечными залпами ответила ему. Прощай, Владивосток!

А 20 мая 1889 года корвет под приветственный гром пушек бастионов морской крепости отдал якорь на Кронштадтском рейде.

* * *

Сколько стран и морей, сколько разных климатических поясов и районов были объектом наблюдений и изучения командира «Витязя» и его помощников! И ни одно из этих наблюдений не пропало. Все они были тщательно проанализированы и составили содержание капитального труда «”Витязь” и Тихий океан».

На публичном заседании Петербургской академии наук труд Макарова был удостоен премии митрополита Макария, а Русское Географическое общество присудило автору золотую медаль.

Работы Макарова обрели и международную известность — на фронтоне всемирно известного Океанографического музея в Монако среди названий десяти кораблей, внесших наиболее весомый вклад в изучение Мирового океана, можно увидеть и название русского корвета «Витязь».

Глава III

Даешь миноносцы!

Петру Михайловичу доложили о возвращении «Витязя», и он, как только выдалось более или менее свободное время от исполнения служебных обязанностей, сразу же отправился в Кронштадт для встречи с его командиром и сыном.

Уж так устроена корабельная жизнь. Не успел Петр Михайлович сесть в дежурный катер «Витязя», стоявший у причала Кронштадтского рейда, как вахтенный вестовой по приказу дежурного офицера уже бежал к капитанской каюте предупредить командира о визите высокого гостя — ничто, происходящее на рейде, не должно ускользнуть от зорких глаз бдительных сигнальщиков.

И как только нога контр-адмирала ступила на первую ступеньку парадного трапа, тут же раздалась команда дежурного офицера:

— Смирно!

Петр Михайлович довольно легко — сказывалась долголетняя привычка службы на кораблях — поднялся по трапу на борт корвета, отдав честь Андреевскому флагу, слабо колыхавшемуся на кормовом флагштоке.

— Господин контр-адмирал, дежурный офицер мичман Мечников! — представился тот.

— Вольно!

— Вольно! — продублировал команду контр-адмирала дежурный офицер и сделал шаг в сторону с поворотом.

— Приветствую вас, ваше превосходительство, на борту корвета «Витязь»! — только уголками губ улыбнулся командир, встречавший контр-адмирала у трапа. — Не соизволите ли пройти в капитанскую каюту?

— С превеликим удовольствием, господин капитан первого ранга!

Все полагающиеся в соответствии с Морским уставом требования были соблюдены, и они не спеша направились в капитанскую каюту.

— Рад видеть вас, Петр Михайлович, на борту вверенного мне корвета! — крепко пожал руку контр-адмирала капитан 1-го ранга, прикрыв дверь своей каюты.

— Соответственно, Степан Осипович! И поздравляю вас с благополучным возвращением в Кронштадт из кругосветного плавания!

— Благодарю за поздравление! Недаром же народная мудрость гласит, что как ни хорошо в гостях, а дома все-таки лучше.

Они прошли к письменному столу хозяина каюты и сели в кресла, испытующе поглядывая друг на друга.

— Как вы, Степан Осипович, в общих чертах, конечно, оцениваете результаты вашего кругосветного плавания?

— Сугубо положительно, Петр Михайлович, — не задумываясь, ответил тот. — В активе — прохождение Магеллановым проливом из Атлантического океана в Тихий.

— Вот это новость! — радостно воскликнул Петр Михайлович. — Ведь таким образом «Витязь» стал первым российским судном, прошедшим этим проливом! И каковы ваши впечатления о нем? — заинтересованно спросил он.

— Это мрачный пролив со сложным фарватером и порывами ураганного западного ветра. Мы провели его комплексное гидрологическое обследование, по результатам которого я сделал следующий вывод: российским судам все-таки предпочтительнее выходить из одного океана в другой вокруг печально известного мыса Горн, несмотря на господствующие там те же ураганные западные ветры. Ведь в проливе Дрейка существует свободное пространство для маневрирования, в то время как в Магеллановом проливе те же порывы ураганного ветра приходится преодолевать в условиях крайне стесненного и извилистого фарватера.

Контр-адмирал задумался.

— На основании этого вывода теперь наших капитанов судов и командиров кораблей, похоже, пряниками не заманишь в Магелланов пролив, — предположил он. — Даже несмотря на то, что это более короткий путь для перехода из океана в океан.

— Выходит, что так, Петр Михайлович, — согласился Макаров.

Помолчали.

— Кроме того, — продолжил командир «Витязя», — нашей экспедицией открыты холодное Камчатское течение, идущее из Берингова пролива на юг вдоль побережья Камчатки, и холодное Приморское течение, направленное из пролива Невельского на юг вдоль побережья Уссурийского края. Кроме того, проведено гидрологическое обследование Сангарского пролива с капризными течениями в нем. А также подтверждено наличие теплого течения в Красном море из Средиземного моря через Суэцкий канал в Индийский океан.

— Другими словами, сделаны значительные гидрологические открытия в Мировом океане. Поздравляю вас, Степан Осипович, с вашим выдающимся вкладом в науку о Мировом океане! — с чувством произнес Петр Михайлович и крепко пожал руку ученому. — Каковы теперь ваши планы на будущее? В соответствии со сложившейся в российском флоте традицией вам и всем вашим офицерам по завершении кругосветного плавания предстоит повышение в чинах. Стало быть, готовьтесь, Степан Осипович, надеть золотые погоны с орлами!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — суеверно сплюнул через левое плечо Макаров. — Мне еще только предстоит аудиенция у государя-императора…

Контр-адмирал откровенно рассмеялся:

— Зря подстраховываетесь, Степан Осипович. Неужели вы забыли о нашем разговоре перед вашим отправлением в кругосветное плавание? А я еще тогда предрекал вам черные орлы на ваши погоны. Или вы и впрямь уже успели разувериться в моих способностях предвидения хотя бы ближайшего будущего?

— Извините, Петр Михайлович, меня ради бога за мои предрассудки! Я все-таки моряк, как и вы. Но, согласитесь, что тогда ваши предположения носили несколько абстрактный характер, в то время как сейчас они приобрели уже черты реальности.

— Не извиняйтесь, Степан Осипович, и считайте, что адмиральские орлы уже на ваших плечах!

— Дай-то Бог, Петр Михайлович… Будем считать, что этот весьма щекотливый для меня вопрос вы уже благополучно решили. А теперь о моих планах на будущее, — Макаров задумался. — Во-первых, надо, как я уже сказал, обработать обширный материал, полученный во время нашей экспедиции, а затем его результаты издать отдельной книгой под условным названием «“Витязь” и Тихий океан». Во-вторых, конкретно приступить к реализации идеи по постройке мощного ледокола, способного преодолевать тяжелые арктические льды, о чем мы с вами говорили более десяти лет тому назад. Тем более, что находясь во Владивостоке, я убедился в настоятельной необходимости для флота иметь суда ледокольного типа. Ведь при их наличии Владивосток станет главной базой морских сил Дальнего Востока с круглогодичной навигацией.

При этом обязан упомянуть и о вашем пророчестве, что для реализации этой идеи потребуется довольно значительное время.

Контр-адмирал добродушно рассмеялся:

— Ну вот, Степан Осипович, а вы уже было засомневались в моих способностях.

— Ни в коем случае, Петр Михайлович! Тем более что я хотел бы попросить вас как товарища председателя Морского технического комитета о содействии мне при создании ледокола.

— Какие вопросы, Степан Осипович?! Считайте, как и ранее, меня своим надежным союзником.

— Благодарю вас, Петр Михайлович! Теперь я уверен, что идея создания мощного ледокола будет непременно реализована.

Контр-адмирал задумался.

— Все это дела творческие. Но вас, как мне представляется, после производства в контр-адмиралы непременно назначат младшим флагманом, вероятнее всего, Балтийского флота. В связи с этим у меня к вам, Степан Осипович, есть просьба личного характера.

— Я весь внимание, Петр Михайлович!

Тот смущенно прокашлялся.

— Я имею в виду своего сына Андрея, которого вы в свое время сосватали в кругосветное плавание.

Макаров облегченно откинулся на спинку кресла.

— Какие вопросы, Петр Михайлович?! За своего сына вы можете абсолютно не беспокоиться. Это очень способный и талантливый будущий мореплаватель.

Контр-адмирал напрягся:

— Вы, Степан Осипович, не слишком ли пристрастно относитесь к Андрею?

— Отнюдь, Петр Михайлович! Судите сами. Андрей Петрович в течение трех лет безупречно исполнял обязанности начальника группы по измерению плотности воды и ее температуры на различных глубинах, внеся при этом ряд предложений, позволивших существенно улучшить процесс взятия проб воды. Это первое. А теперь второе. Представьте себе, что юный гардемарин, впервые несший совместную вахту в качестве дублера вахтенного офицера трехмачтового корабля, сумел самостоятельно в моем, заметьте, присутствии успешно выполнить поворот через фордевинд!

Контр-адмирал, напряженно слушавший командира, при последних словах вынул из кармана сюртука носовой платок и промокнул им выступившую на лбу испарину.

— А вы, Петр Михайлович, упрекаете меня в том, что я слишком пристрастен в оценке качеств вашего сына!

— Не скрою, что мне чрезвычайно приятно, а главное, важно, услышать столь лестный отзыв командира корвета, на котором в течение трех лет в условиях кругосветного плавания проходил службу мой сын, об его успехах, — смущенно заметил контр-адмирал.

— Со всей ответственностью утверждаю, что уже сейчас Андрей Петрович — готовый вахтенный офицер с блестящей перспективой флотской службы. Поэтому я непременно буду и в дальнейшем не выпускать его из своего поля зрения, отслеживая прохождение им дальнейшей службы на флоте. Кстати, — хитровато улыбнулся Макаров, — каким именно классам кораблей вы, Петр Михайлович, отдаете предпочтение для дальнейшего прохождения службы вашим сыном?

— Мой ответ кроется в вашей улыбке, Степан Осипович. Мы с вами еще полтора десятка лет тому назад занимались созданием миноносных кораблей, предвидя их массовое применение в будущих войнах на море. И в Русско-турецкой войне вы блестяще подтвердили это. И уже сейчас на флот поступило несколько миноносцев типа «Або», построенных в Германии. Но, должен сообщить вам, что это только начало — принята программа строительства десятков мореходных миноносцев, способных вести боевые действия как самостоятельно, так и в составе эскадр.

Глаза Макарова заблестели:

— Так это же, Петр Михайлович, по существу, программа строительства миноносного флота!

— Согласен с вами, Степан Осипович. Уверен, что существующая тенденция строительства миноносцев будет иметь продолжение и в дальнейшем. Ведь этим перспективным классом кораблей уже сейчас вполне серьезно интересуются англичане, германцы и даже японцы. Вот мой ответ на ваш вопрос.

— Итак, миноносцы! Я, честно говоря, завидую Андрею Петровичу. Какие перспективы открываются перед ним! Смею предположить, что и другие морские державы, как следует из ваших слов, не останутся в стороне от этого многообещающего процесса. Не так ли, Петр Михайлович?

— Вы правы, Степан Осипович. Во всяком случае, как мне известно, англичане прикладывают серьезные усилия в этом направлении. И, что не менее интересно, Япония после так называемого «обновления Мейдзи»[60] в 1868 году встала на путь реорганизации своих вооруженных сил, в том числе и флота, по европейским образцам. Так, например, программой, принятой ей только в этом году, предусматривается строительство не только двадцати пяти крейсеров и канонерских лодок, но также и тридцати миноносцев.

— Вот это действительно новость! Я, можно сказать, только что оттуда. И, конечно, слышал, что японцы с помощью французских специалистов оборудовали адмиралтейство в Йокосуке. Но никак не мог предположить, что они смогут принять такую большую судостроительную программу, — растерянно отреагировал Макаров.

— Не расстраивайтесь, Степан Осипович. Японцы будут в основном заказывать корабли за границей — в Англии и Франции.

Тот задумчиво покачал головой:

— Сдается мне, что со временем нас ожидают большие неприятности на Дальнем Востоке.

— Вы не слишком сгущаете краски, Степан Осипович?

— Ни в коем случае, Петр Михайлович! Окрепнув и развив свое промышленное производство, Япония непременно обратит свои взоры на Корею и Китай. Я имею в виду Маньчжурию, — уточнил он. — Да и на наши дальневосточные земли тоже. Одним словом, тесновато станет японцам на их островах.

— Вы в этом уверены? — озабоченно спросил Чуркин.

— Абсолютно! Видимо, придется мне снова побывать на Дальнем Востоке, но уже, как понимаете, совсем с другой миссией. Вот такие дела, Петр Михайлович… — и задумчиво расправил свою уже значительно отросшую бороду.

Они замолчали, обдумывая состоявшийся между ними столь важный обмен мнениями.

Молчание нарушил капитан 1-го ранга:

— Мы с вами, Петр Михайлович, вроде бы определились с ближайшим будущим вашего сына?

Тот утвердительно кивнул головой.

— А теперь, Петр Михайлович, мне кажется, пришло время увидеться вам с сыном. Не так ли? — улыбнулся Макаров.

— Буду признателен за такую возможность.

Командир позвонил в колокольчик.

— Гардемарина Чуркина ко мне! — приказал он появившемуся в дверях вестовому.

* * *

В дверь каюты постучали.

— Входите! — разрешил командир.

На пороге появился Андрей. Однако, увидев в капитанской каюте отца, о чем он, конечно, уже знал — «матросский» телеграф работал без сбоев! — не стушевался:

— Ваше превосходительство, разрешите обратиться к их высокоблагородию капитану 1-го ранга?

— Обращайтесь! — разрешил контр-адмирал, довольный тем, что его сын, с которым они не виделись целых три года, строго соблюдает все требования устава.

— Господин капитан 1-го ранга, гардемарин Чуркин по вашему приказанию прибыл!

— Добро! Вы, Андрей Петрович, — обратился он к гардемарину, — пообщайтесь с Петром Михайловичем, а я пока дам некоторые необходимые распоряжения, — полуофициально распорядился командир и тактично вышел из каюты.

— Папа! — метнулся Андрей к отцу, когда дверь за командиром закрылась.

— Здравствуй, сынок! — счастливо проговорил тот, обнимая гардемарина.

Так и стояли они, накрепко связанные не только родственными, но и дружескими мужскими узами. Затем Петр Михайлович несколько отстранил от себя сына:

— Ну и вымахал же ты, Андрюша, за это время! Еще чуть-чуть, и, пожалуй, догонишь меня по росту.

— Как говорит матушка, яблоко от яблони далеко не падает, — радостно заметил Андрей, с любовью и гордостью глядя на отца.

— Вспомнил-таки о любимом выражении матери, — удовлетворенно заметил Петр Михайлович. — А она ждет не дождется, когда увидит тебя, мореплаватель.

— Придется еще некоторое время ей потомиться. Да и мне вместе с ней.

Петр Михайлович вопросительно посмотрел на сына.

— Дело в том, что наш командир предупредил нас с Алексеем, что отпустит нас по домам только после нашего производства в мичманы.

— Ай да Степан Осипович! — озадаченно воскликнул контр-адмирал, удивившийся несколько неординарному, с его точки зрения, решению Макарова.

— Поэтому он и направил нас в Морской корпус для снятия мерок в пошивочной мастерской в сопровождении офицера, чтобы мы ненароком не отлучились по своим домам. Кроме того, старший офицер сказал нам, гардемаринам, что представления на нас по приказу командира были подготовлены им заранее, еще в конце плавания, и теперь уже переданы в Главный морской штаб. Так что, папа, передай маме, что ждать ей осталось не так уж и долго.

— То-то она обрадуется, увидав тебя с мичманскими погонами на плечах! Вот только жаль, что ненадолго.

Андрей удивленно вскинул брови:

— Отчего же, папа?! Ведь мне после производства в мичманы предоставят положенный в таком случае отпуск. Неужели ты, контр-адмирал, забыл положение о прохождении воинской службы?

— Выходит, что забыл, сынок. — Проверка удалась — сын четко держал свою руку на пульсе флотской жизни.

— И как же ты намерен провести свой первый офицерский отпуск?

— Вначале приду в себя дома после длительного плавания в Мировом океане. А затем думаю отдохнуть и поохотиться в нашем имении.

— В каком именно?

Андрей удивленно глянул на отца:

— В нашем родовом, что в Костромской губернии, конечно. Ведь именно с ним связаны мои самые яркие детские и юношеские воспоминания. А Савельич, страстный и опытный охотник, с которым ты неоднократно охотился в наших обширных угодьях, со своим верным Полканом составит мне вполне достойную компанию, — мечтательно произнес он. — Я ведь правильно мыслю, папа?

Петр Михайлович ностальгически вздохнул, вспомнив о былых днях, проведенных во время отпусков вместе с семьей в этом имении.

— Конечно, правильно, Андрюша. Если только Полкан окончательно не состарился — ведь он тогда уже был в довольно солидных собачьих годах. А вот как ты представляешь себе свою дальнейшую службу, я имею в виду на каких кораблях?

Тот улыбнулся:

— Ты спрашиваешь меня так, как будто у меня есть право выбора. — И задумался. — Хотя должен сказать тебе, что перед отправкой наших представлений в Главный морской штаб старший офицер как бы вскользь спросил меня о том, на каких кораблях я бы хотел служить. И я, к его немалому удивлению, ответил, что, конечно, на миноносцах.

— Это почему же? — с радостно забившимся сердцем спросил Петр Михайлович.

— Понимаешь, папа, сразу же после прихода «Витязя» в Кронштадт его офицеры узнали, что еще в 1886 году, то есть сразу же после нашего ухода в кругосветное плавание, на флот поступило несколько миноносцев, построенных на германской верфи. И не минных катеров, которыми был оснащен прославившийся во время Русско-турецкой войны пароход «Великий князь Константин» под командой нашего командира, а мореходных кораблей, способных перемещаться на значительные расстояния. Сейчас они уже прошли ходовые испытания, показав при этом, представь себе, скорость хода в двадцать два с лишним узла!

Петр Михайлович сделал вид, что удивлен этим, хотя знал тактико-технические характеристики миноносцев еще при их проектировании.

— И уже вскоре, после установки на них торпедных аппаратов, — взволнованно продолжил Андрей, — они будут введены в боевой состав военно-морского флота. И, что самое главное, — таинственно, понизив голос, сообщил он, — я заметил, как наши офицеры, я имею в виду офицеров «Витязя», с завистью относились к тем офицерам, которым предстоит служить на этих миноносцах.

— Это почему же? — заинтригованный словами сына, спросил Петр Михайлович.

— Да потому что на этих самых миноносцах соберутся единомышленники, одержимые общей идеей массированного применения торпедного оружия в будущих войнах! Это во-первых. А во-вторых, служба на миноносцах, по их мнению, менее обременительна в том смысле, что там нет того драконовского порядка, который установлен на кораблях первого ранга.

Андрей торжествующе глянул на отца.

— И именно поэтому ты и решил связать свою судьбу с миноносцами?

— Не только, — хитровато улыбнулся сын. — И чем же это, спрашивается, вы вместе со Степаном Осиповичем занимались в твоем горячо любимом Морском техническом комитете? А, может быть, вспомнишь, как назывался отдел, которым ты руководил? И если мне не изменяет память, то он назывался отделом минного оружия. Не так ли, ваше превосходительство?

— Именно так, господин гардемарин! — в тон сыну ответил контр-адмирал. — А если быть до конца честным, Андрюша, то я одобряю твой выбор.

Андрей прямо засветился от радости.

— Кстати, мне кажется, что Степан Осипович будет того же мнения, — как бы между прочим заметил Петр Михайлович.

— Ты уверен в этом? — с тайной надеждой спросил Андрей, еще не веря в свое счастье.

Еще бы! Ведь двое самых близких по флотской службе мужчин, да к тому же в столь высоких чинах, которые были для него непререкаемыми авторитетами, одобряли его выбор!

— На девяносто девять процентов. Кстати, где-то загулял наш гостеприимный хозяин, — как бы между прочим заметил контр-адмирал. — Пора бы ему, пожалуй, и вернуться в свою каюту.

Андрей улыбнулся, благодарный командиру за возможность откровенно, от души побеседовать со своим отцом тет-а-тет после столь долгой разлуки.

Петр Михайлович позвонил в колокольчик.

— Позови-ка сюда, братец, командира корвета! — приказал он появившемуся вестовому.

— Есть, ваше превосходительство! — с готовностью ответил расторопный матрос.

Глава IV

Канун Русско-японской войны

Успешно завоевав территории феодальных государств в Средней Азии, Российская империя обратила свои взоры на Маньчжурию и Корею. После присоединения к ней в 1860 году Уссурийского края создавались необходимые предпосылки для аннексии и этих территорий.

Однако в этом Азиатско-Тихоокеанском регионе интересы России столкнулись с интересами ее извечной конкурентки Англии, а также Германии, предпринявшей после победы во Франко-прусской войне 1870 года строительство мощного броненосного флота, к которому после так называемого «обновления Мейдзи» присоединилась и Япония.

Тем не менее русская дипломатия в этом вопросе неожиданно получила убедительный аргумент. Дело в том, что в 1872 году Владивосток стал главной военно-морской базой эскадры Тихого океана. Однако при всех преимуществах базирования ее кораблей в бухте Золотой Рог она обладала и одним существенным недостатком — на три-четыре месяца сама бухта, как и пролив Босфор-Восточный, покрывались льдом, препятствовавшим круглогодичной навигации в их акваториях. А так как все бухты Уссурийского края были замерзающими, встала проблема приобретения незамерзающего военного порта уже за пределами территории Российской империи.

Одной из особенностей, связанной с удаленностью малоосвоенной территории Дальнего Востока от центральных районов России, являлась практическая невозможность содержать на этой далекой окраине сколь-нибудь значительный воинский контингент. В этих условиях оставался единственный шанс сохранить эти территории во владении российской короны — возместить нехватку сухопутных сил созданием в регионе военно-морской группировки, которая должна была стать основой русского дальневосточного могущества. И эта необычная для сухопутной державы ситуация, когда ее далекие рубежи оборонялись почти исключительно военно-морскими силами, продолжалась на Дальнем Востоке вплоть до начала XX века.

Поэтому так остро и встал вопрос о приобретении незамерзающего военного порта на Дальнем Востоке, отвечавшего необходимым для русской военно-морской базы требованиям. По степени своей значимости они были следующими:

— незамерзающая гавань;

— близость к предполагаемому театру военных действий;

— просторная и глубокая бухта;

— выгодное для береговой и сухопутной обороны естественное положение;

— наличие путей сообщения и средств связи (телеграфных коммуникаций).

Идеального порта, соответствовавшего всем этим нормам, не существовало, но в большей или меньшей степени этим требованиям отвечали свыше десятка портов, находившихся на территории Китая и Кореи.

Со стратегической точки зрения предпочтение стоило бы отдать одному из портов на восточном побережье Кореи. В этом случае эскадра Тихого океана могла бы базироваться как в этом порту, так и во Владивостоке, расстояние между которыми было бы относительно незначительным. Однако приобретение незамерзающего порта было не самоцелью — Россию в первую очередь интересовала территория Маньчжурии.

Исходя из этих соображений, на территории Китая были выбраны два порта — Циндао и Порт-Артур. Однако Циндао был слишком удален от намечавшейся к строительству Китайской Восточной железной дороги как составной части Транссибирской железнодорожной магистрали, проходившей по территории Маньчжурии и соединявшей европейскую часть России с Владивостоком. Поэтому когда Германия, предварительно прозондировав отношение России к возможности захвата ею Циндао и не получив возражений с ее стороны, ввела в него свою эскадру, то у России остался только один вариант — Порт-Артур.

Но, как оказалось, на Порт-Артур претендовала и Англия. Английская эскадра направилась в северную часть Желтого моря, и один из ее кораблей посетил Порт-Артур с целью убедиться в отсутствии там русских кораблей. Стало ясно, что конечной целью англичан является именно Порт-Артур.

Решением Особого совещания 26 ноября 1897 года под председательством императора Николая II командующий эскадрой Тихого океана контр-адмирал Дубасов получил указание послать отряд кораблей в Порт-Артур. Китай, опасаясь захвата этого пункта Англией, не только не протестовал, а более того, содействовал в этом России.

События развивались с головокружительной быстротой. Два отряда русских кораблей заняли Порт-Артур и Талиенван (будущий порт Дальний). В директиве командиру занявшего Порт-Артур отряда для противодействия его захвату англичанами позволялось действовать, «как повелевает присяга». В свою очередь, два английских крейсера прибыли на внешний рейд Порт-Артура, но китайцы запретили им вход в гавань. Несмотря на это, один из крейсеров все-таки вошел на внутренний рейд, где уже стояли три русских военных корабля. Три часа командир английского отряда проверял, насколько крепки нервы русских моряков, а затем покинул порт. Угроза вооруженного столкновения миновала. И 26 января 1898 года эскадра Тихого океана под флагом контр-адмирала Дубасова почти в полном составе собралась на рейде Порт-Артура.

По предварительному согласованию с Японией Англия решила компенсировать артурскую неудачу занятием китайского порта Вэйхайвэя, а в отношении дальнейших действий России на Квантунском полуострове «умыла руки». Россия же вступила в переговоры с Японией, обещая ей уступки в Корейском вопросе. Таким образом, Китай лишился международной поддержки, и Россия сломила его сопротивление, добившись правового оформления захвата Порт-Артура.

24 февраля 1898 года на совещании у великого князя Алексея Александровича было принято окончательное решение об аренде Квантуна. Император Николай II утвердил решение этого совещания.

Китай, однако, затягивал переговоры по уступке полуострова, и представлявший в нем интересы России посол Павлов в отчаянии телеграфировал из Пекина в Санкт-Петербург: «Пока фактически мы не займем намеченной территории, до тех пор мы не добьемся удовлетворительного решения». В связи с этим в распоряжение контр-адмирала Дубасова был направлен военный десант для занятия Квантуна силой. Высадка десанта намечалась на 15 марта, но уже 11 марта Павлову удалось добиться его уступки мирным путем. 15 марта в Пекине стороны подписали русско-китайскую конвенцию, согласно которой территория Квантунского полуострова на двадцать пять лет передавалась в аренду России. Кроме того, разрешалось и проведение железнодорожной ветки от трассы Китайской Восточной железной дороги в порт Дальний на Квантунском полуострове.

16 марта 1898 года под грохот салюта кораблей эскадры Тихого океана в Порт-Артуре и Дальнем были подняты русские флаги. Тем самым стоявший в повестке дня вопрос о приобретении незамерзающего военного порта российского флота на Дальнем Востоке был решен.

* * *

Одной из лучших характеристик новой русской военно-морской базы может служить мнение контр-адмирала Дубасова, высказанное им по итогам первого осмотра: «Как база для наших морских сил Порт-Артур совершенно не отвечает требованиям». Нельзя, конечно, утверждать, что Дубасов был абсолютно прав, но Артур имел массу недостатков. Из пяти основных требований к дальневосточному русскому военному порту он не соответствовал двум: был связан с Россией только морем и имел слишком мелкую гавань. Но если эти недостатки впоследствии удалось исправить, то ничего нельзя было поделать с тем фактом, что базируясь на Порт-Артур, русский флот оставлял совершенно открытым и беззащитным восточный берег Кореи и, главное, — все дальневосточное побережье России. Кроме того, между русскими военными портами на Тихом океане — Порт-Артуром и Владивостоком — лежал тысячемильный морской путь, который Япония могла легко перерезать, укрепившись на южном побережье Кореи и заперев тем самым Корейский пролив. В этом случае эскадра Тихого океана разделялась на две части, которые можно было легко уничтожить поодиночке.

Таким образом, занятие Порт-Артура, предпринятое исключительно по политическим соображениям и вопреки мнению фактически всей военно-морской элиты, принесло России только вред. Пренебрежение интересами русского флота в пользу стремления установить контроль над Маньчжурией обернулось против самой России.

Пророческими оказались слова министра финансов С. Ю. Витте[61], сказанные им великому князю Александру Михайловичу по поводу занятия Порт-Артура: «Припомните сегодняшний день — вы увидите, какие этот роковой шаг будет иметь опасные для России последствия».

* * *

До середины XIX века флот Японии, находившейся в искусственной изоляции от всего мира, представлял собой действующий музей примитивных судов, типы которых восходили к древней истории страны и не могли сравниться с высшими достижениями мирового кораблестроения. И только после реставрации в 1868 году власти императора (микадо) — так называемого «обновления Мейдзи» — Япония встала на путь реорганизации своих вооруженных сил по европейским образцам.

В 1873 году в стране были созданы военное и военно-морское министерства, принят закон о всеобщей воинской повинности. Наряду с заказом кораблей за границей — в Англии и Франции — японцы с помощью французских специалистов оборудовали для строительства крейсеров адмиралтейство в Йокосуке. Программой 1889 года предусматривалось строительство двадцати пяти крейсеров и канонерских лодок, а также тридцати миноносцев. Однако из-за финансовых трудностей эта программа не была полностью выполнена. Новая японская кораблестроительная программа 1894 года предусматривала строительство уже двух броненосцев первого класса «наиболее сильного типа», и двух крейсеров. Таким образом, Япония приступила к созданию линейного флота на Дальнем Востоке.

В целях подготовки к войне с Россией, которая являлась основным противником ее агрессивных планов на азиатском континенте, намечалось невиданное в истории страны усиление армии и флота. Первая и вторая программы развития японского флота (1895 и 1896 гг.) предусматривали постройку десятков новых кораблей. В том числе четырех первоклассных броненосцев водоизмещением по 15 000 т и четырех бронепалубных крейсеров водоизмещением по 7500 т. Однако уже в 1897 году последние заменили на шесть более мощных броненосных крейсеров водоизмещением по 9600 т. На выполнение этих двух программ в течение десяти лет требовалось 246 миллионов йен — около 320 миллионов рублей. Учитывая, что общие военные расходы Японии до 1895 года не превышали тридцати миллионов рублей, эта сумма представлялась непосильной для государственного бюджета. Однако контрибуция с Китая после его разгрома в Японско-китайской войне 1894 года помогла Японии не только выполнить эти программы, но и завершить постройку крупных боевых кораблей к 1903 году.

Успех японской экспансии на материк определялся мощью военного флота, который мог бы обеспечить перевозку и снабжение армии. Правильно оценивая роль флота в предстоящей войне, японское правительство в 1895–1904 годах выделяло на его содержание и развитие в среднем около сорока шести процентов от ежегодных военных расходов. Общие ежегодные расходы на вооруженные силы в 1899 году достигли 150 миллионов рублей. Немалую роль в финансировании военных приготовлений Японии сыграл и заем в размере 500 миллионов рублей, предоставленный США.

Энергичные меры по созданию кораблестроительной базы, предпринятые в Японии к началу войны, еще не обеспечили готовность верфей к строительству кораблей всех классов, а также заводов к выпуску самых мощных корабельных орудий. Поэтому неготовность верфей в сочетании со стремлением как можно быстрее завершить кораблестроительные программы привели к заказу всех крупных броненосных кораблей за границей.

Набравшую обороты военную машину Японии уже трудно было остановить без огромных материальных издержек. Однако это и не требовалось императорскому правительству: уже существовало решение развязать войну с Россией в начале 1904 года. Ведь в противном случае ожидаемое скорое усиление Российской Тихоокеанской эскадры превращало ее грозный Соединенный флот в дорогую, но бесполезную игрушку, не имевшую шансов на победу.

Глава V

Чрезвычайные события

Была ясная морозная ночь. Вдали, на западе, на внешнем рейде Порт-Артура, по редким огням угадывались корабли эскадры, стоящие на якорях. Вдоль берега Тигрового полуострова в одну линию вытянулись громады семи эскадренных броненосцев, а дальше к морю, в линию, параллельную броненосцам, стояли шесть крейсеров. Грозная сила, закованная в броню…

Андрей Петрович поежился от холодка, неприятно забравшегося за ворот шинели. Миноносец «Бесстрашный», командиром которого он был, находился вместе с несколькими другими миноносцами в охранении к востоку от эскадры. Все было абсолютно спокойно, и он, предупредив вахтенного офицера, мичмана Скоробогатова, решил до утра «покемарить», как любил выражаться его младший брат Степан.

Спустившись в каюту, предупредил своего вестового[62], чтобы он разбудил его ровно в шесть часов утра, разделся и лег в холодную постель. Он прекрасно знал, что сегодня, 26 января 1904 года, в доме командующего эскадрой вице-адмирала Старка состоится традиционный бал, посвященный дню Марии. А супругу хозяина большого гостеприимного дома звали Мария Ивановна.

«То-то сейчас многочисленные гости веселятся в адмиральском доме, — с долей зависти подумал он. — Наверное, там будет и сам наместник государя на Дальнем Востоке адмирал Алексеев[63]. Но мой миноносец, к сожалению, находится в охранении эскадры. Ну что же, служба есть служба!» — философски рассудил он и уткнулся лицом в подушку, чтобы хоть ненадолго забыться тревожным сном.

— Ваше высокоблагородие! Ваше высокоблагородие!.. — негромко, но настойчиво повторял рассыльный, пытаясь разбудить спящего командира.

Тот открыл глаза и, увидев встревоженное лицо матроса, рывком сел в постели.

— Ваше высокоблагородие, на эскадре слышна беспорядочная стрельба, и во все стороны шарят лучи прожекторов! — скороговоркой доложил рассыльный.

Сон, и до этого беспокойный, как рукой сняло. «Неужели японские миноносцы осмелились атаковать корабли эскадры?!» — мелькнула страшная догадка, и в груди разом похолодело — он вспомнил упорные слухи о том, что японские поданные незадолго перед этим спешно покинули не только Порт-Артур, но и весь Квантунский полуостров.

Не попадая в рукава мундира и чертыхаясь, старался как можно быстрее надеть поданную вестовым форму, и, уже на ходу застегивая шинель, устремился на мостик. Сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

— Господин капитан 2-го ранга, на эскадре слышна беспорядочная стрельба и во все стороны шарят лучи прожекторов! — как бы повторяя слова рассыльного, доложил вахтенный офицер мичман Скоробогатов.

На эскадре действительно была слышна стрельба и из стороны в сторону метались лучи корабельных прожекторов. Вспыхивали зарницы орудийных вспышек. Далекий треск выстрелов малых калибров перекрывался грохотом орудий главного калибра. На мачтах кораблей беспрерывно мигали разноцветные огни сигнальных фонарей. Затем раздались глухие мощные взрывы.

— Боевая тревога! — приказал командир, и, когда вахтенный офицер нажал красную кнопку возле машинного телеграфа, во всех корабельных помещениях раздались прерывистые звуки колоколов громкого боя[64].

Моментально миноносец превратился в кишащий муравейник — матросы в разных направлениях стремительно разбегались по своим местам по боевому расписанию. На семидесятипятимиллиметровом носовом орудии смачно клацнул затвор, досылая снаряд в казенную часть.

На мостик взбежал старший офицер лейтенант Бестужев. Приняв доклады с боевых постов и из машинного отделения, доложил:

— Господин капитан 2-го ранга, корабль к бою готов! — и вопросительно посмотрел на командира.

— Японские миноносцы атаковали эскадру! — коротко пояснил тот, уже ничуть не сомневаясь в трагизме происшедшего.

— Вот сволочи косоглазые! — в сердцах воскликнул лейтенант и грубо выругался. — Прошу извинения, Андрей Петрович, но ведь японцы атаковали нас без объявления войны!

Тот согласно кивнул головой, не обратив особого внимания на ругань своего подчиненного, — начались боевые действия, тяжелая мужская работа, и все средства были хороши для того, чтобы разбить и уничтожить врага, иначе он непременно сделает это с тобой. Это непреложный закон любой вооруженной борьбы.

— Включить прожектор! Осмотреть водную поверхность!

«Хотя кому мы нужны, если на внешнем рейде стоят броненосцы и крейсера! Так себе, мелочь…» — промелькнула шальная мысль у Андрея Петровича, отдавшего эти команды.

Через некоторое время сигнальщик доложил:

— Ваше высокоблагородие, корабли противника не обнаружены!

— Чего и следовало ожидать, — буркнул тот, удовлетворенный подтверждением своего предположения.

— Полный вперед! — приказал он и круто развернул миноносец.

— Попытаемся перехватить японские миноносцы на отходе, — пояснил Андрей Петрович свой маневр старшему офицеру. — Свои торпеды, как я полагаю, они уже израсходовали.

— Дай-то Бог, Андрей Петрович! Вот тогда бы мы им показали кузькину мать! — запальчиво воскликнул старший офицер, и глаза всех моряков, присутствовавших на мостике, вспыхнули недобрым, мстительным огнем.

Однако обнаружить японские миноносцы так и не удалось. Поэтому Андрей Петрович приказал возвращаться к эскадре.

— Прожектор не выключать! Включить свои опознавательные огни! — приказал он. — А то, чего доброго, наши ошалевшие в этом кошмаре комендоры запросто могут разнести наш миноносец в щепки.

Благополучно подойдя к эскадренному броненосцу «Петропавловск», он доложил вице-адмиралу Старку, который уже прибыл на флагманский корабль. Было видно, что вице-адмирал потрясен событиями.

— Ваше превосходительство, на море неприятельских судов не обнаружено!

В ответ он услышал много неприятных слов в свой адрес. Однако, излив свою наболевшую душу, адмирал наконец-то сообразил, что стоявший перед ним навытяжку капитан 2-го ранга имеет к случившейся трагедии лишь косвенное отношение. И уже более спокойным голосом приказал ему возвращаться в гавань Порт-Артура.

Под Золотой Горой стоял приткнувшийся на мелководье броненосец «Цесаревич», а невдалеке от него — крейсер «Паллада».

Когда же «Бесстрашный» подошел к входу в гавань, то слева, у Тигрового Хвоста, открылась темная громада броненосца «Ретвизан», тоже приткнувшегося носом к берегу, корпус которого частично перекрывал мелководный проход.

— Наверное, его командир хотел ввести подорванный корабль в гавань, на внутренний рейд, однако с его осадкой этот проход может быть преодолен лишь в большую воду, то есть во время прилива, — предположил Андрей Петрович. — Это тебе не мы, вездесущие миноносцы, — добавил он, усмехнувшись.

— Еще, слава богу, что не потоплен ни один большой корабль эскадры. Хотя не такое уж большое, но все-таки утешение, — задумчиво произнес старший офицер, оглянувшись в сторону эскадры.

— Вот в этом я полностью согласен с вами, Евгений Аркадьевич, — подтвердил командир. — Тем не менее о генеральном сражении с японским флотом теперь нужно, к сожалению, забыть на несколько месяцев.

— Уж это точно, Андрей Петрович, — вздохнул лейтенант. — Ведь в Артуре всего лишь один сухой док, и придется теперь мастеровым латать подорванные корабли во временных деревянных кессонах[65].

— Да и мастеровых-то этих, присланных из Петербурга с Невского завода для сборки миноносцев, как кот наплакал, — поддакнул ему в тон командир.

* * *

В здании Морского собрания вахтенный офицер крейсера «Паллада» лейтенант Бровцын делился с окружившими его офицерами своими впечатлениями о ночном нападении японцев на эскадру.

— На «Петропавловске» пробило шесть склянок[66], и одновременно начался перезвон и на других кораблях эскадры. Я уже предвкушал скорую смену с вахты.

Офицеры понимающе закивали головами.

— В это время со стороны Дальнего показалось несколько миноносцев, которые шли со всеми огнями. Я был несколько удивлен их появлением и стал в бинокль рассматривать подходящие суда. Ничего необычного не заметил: обычные четырехтрубные миноносцы с кожухом посередине, похожие на наши с Невского завода, каких много в артурской эскадре. Меня, однако, смутило то, что они шли прямо на «Палладу», и я приказал вахтенному сигнальщику запросить у них позывные.

Однако, не отвечая на запрос с «Паллады» и подойдя к эскадре на два-три кабельтова, миноносцы разделились. Два из них направились к голове эскадры, а остальные — к концевым кораблям. И тут же один за другим раздались два сильных взрыва.

У офицеров, с напряжением слушавших лейтенанта, вырвался скорбный вздох, скорее похожий на глухой стон.

— На кораблях эскадры вспыхнули прожектора, лучи которых стали искать невидимые корабли противника, и открылась беспорядочная стрельба из орудий и пулеметов.

На верхнюю палубу крейсера стали торопливо выбегать офицеры и матросы, занимая места по боевому расписанию, хотя боевую тревогу я не объявлял, и колокола громкого боя молчали. Вы же знаете, что это прерогатива командира корабля или, как минимум, старшего офицера. — Слушатели согласно закивали головами. — Один из миноносцев, подойдя к нашему крейсеру, выпустил в него одну за другой две торпеды. Я прекрасно видел оранжевые вспышки выстрелов торпедных аппаратов и появившиеся вслед за этим в темной ночной воде хорошо видимые полосы от приближающихся торпед.

— Торпеды с левого борта! — отчаянно закричал сигнальщик.

— А что я мог сделать?! — лейтенант обвел слушателей тоскливым взглядом. — Крейсер стоял на якоре и, естественно, не имел хода, чтобы попытаться отвернуть в сторону от стремительно приближающихся смертоносных самодвижущихся мин. Только ждать неизбежного…

Офицеры истово крестились, представив себя на его месте.

— Раздался грохот двух взрывов, слившихся в один, и на палубу обрушились столбы воды, сбивая с ног людей. Корабль сильно качнуло, и он стал крениться на левый борт. В это время с уходящего миноносца донеслись торжествующие крики «банзай!».

— Вот оно, азиатское коварство! — возмущенно воскликнул один из офицеров, выражая тем самым их общее мнение. — Нет и не будет им пощады!

— Это, конечно, так, — согласился с ним капитан 2-го ранга. — Но, господа офицеры, как известно, два эскадренных броненосца и один крейсер первого ранга выведены из строя. Так что о генеральном сражении с японским флотом нужно, к сожалению, забыть как минимум на несколько месяцев.

Это был Андрей Петрович, повторивший свою мысль, высказанную им еще на мостике своего миноносца во время атаки японскими миноносцами кораблей эскадры.

— К великому сожалению, нельзя не согласиться с вами, Андрей Петрович, — заметил другой капитан 2-го ранга, тоже один из командиров миноносцев. — Ремонт подорванных японцами кораблей действительно потребует значительного времени. К тому же Старк подавлен свалившимся на него несчастьем и, по моему мнению, не сможет оказать вице-адмиралу Того[67], командующему Соединенным японским флотом, активного противодействия даже имеющимися в его наличии силами артурской эскадры. Поэтому необходимо назначение на должность командующего эскадрой нового, энергичного адмирала, обладающего наступательным мышлением. Я имею в виду вице-адмирала Степана Осиповича Макарова, который изложил свои взгляды на ведение вооруженной борьбы на море в современных условиях в своем великолепном труде «Рассуждения по вопросам морской тактики». И посему молодым офицерам настоятельно рекомендую не только прочесть, но и изучить его.

Мичмана и лейтенанты завороженно слушали опытного офицера. В их глазах легко читалась появившаяся надежда на успешное противостояние японскому флоту после понесенных эскадрой серьезных потерь в виде поврежденных торпедами кораблей.

— А чтобы исключить возможность кривотолков в мой адрес, официально заявляю, что высказанные мной здесь мысли изложены в докладной записке на имя наместника государя на Дальнем Востоке адмирала Алексеева.

Все офицеры многозначительно переглянулись — теперь они уже были уверены, что так необходимые изменения в руководстве эскадрой произойдут непременно.

В разговор вступил недавно подошедший командир крейсера «Новик» капитан 2-го ранга Эссен[68], пользовавшийся большим уважением и авторитетом в среде офицеров эскадры.

— Должен сообщить вам, господа офицеры, о том, что накануне нападения японцев на эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура, отряд японских кораблей в составе нескольких крейсеров и миноносцев блокировал в корейском порту Чемульпо наши стационеры — крейсер первого ранга «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец». Попытка командиров обоих кораблей с боем прорваться в Порт-Артур окончилась неудачей. Поэтому, чтобы предотвратить захват кораблей японцами, получивший тяжелые повреждения крейсер «Варяг» был затоплен, а канонерская лодка «Кореец» взорвана, не спуская Андреевских флагов, своими командами, которые перешли на иностранные корабли, находившиеся в Чемульпо. Подробностями боя наших кораблей с японцами пока не располагаю.

Офицеры в глубокой скорби склонили свои головы, отдавая дань уважения русским морякам, принявшим неравный бой с превосходящим их отрядом японских кораблей и не сдавших своих кораблей врагу.

* * *

— Разрешите, ваше высокопревосходительство?

В кабинет вошел улыбающийся вице-адмирал Макаров.

— Никак вы, Степан Осипович, не можете обойтись без того, чтобы не внести в наши отношения элемент чинопочитания! — улыбаясь, вышел навстречу гостю Петр Михайлович уже с тремя черными орлами на погонах.

— Такой уж я человек со столь скверным характером…

— Дай Бог каждому иметь такой характер!

Они крепко пожали друг другу руки.

— Если пожаловали ко мне в гости, стало быть, опять надолго убываете из Петербурга. — Петр Михайлович испытующе посмотрел на вице-адмирала: — Дальний Восток?

— Вы, как всегда, проницательны, Петр Михайлович. Буквально на днях получил высочайший рескрипт, повелевающий мне вступить в должность командующего флотом Тихого океана. Так что завтра же выезжаю по железной дороге в Порт-Артур.

— Мудрое решение государя! Тем более что вы будете первым, если мне не изменяет память, в истории России командующим флотом Тихого океана? — Макаров, несколько смутившись, утвердительно кивнул головой. — Знаменательное событие! Однако, по моим сведениям, обстановка в Порт-Артуре после ночной атаки японскими миноносцами кораблей артурской эскадры тяжелая. Да к тому же в Чемульпо погибли «Варяг» с «Корейцем». Старк явно деморализован. Поэтому от всей души поздравляю вас с новым назначением. — И, подумав, добавил: — Отчасти даже завидую вам.

Макаров удивленно поднял брови:

— Это чему же, Петр Михайлович?

Тот укоризненно посмотрел на него:

— Вы, Степан Осипович, наверное, упустили из виду, что оба моих сына находятся там: Андрей — в Порт-Артуре, а Степан — во Владивостоке.

Макаров умоляюще приложил руку к сердцу:

— Покорнейше прошу извинить меня, Петр Михайлович, за это мое упущение! Из-за кучи дел, неожиданно свалившихся на меня и которые надо было решать в крайне сжатые сроки, я действительно упустил из виду это столь важное для вас обстоятельство. Поэтому обещаю, что сразу же по прибытии в Порт-Артур встречусь с Андреем Петровичем. А вот в отношении Степана Петровича ничего определенного сказать не могу — железнодорожная связь Порт-Артура с Владивостоком пока существует, но, сдается мне, что японцы, войска которых беспрепятственно перебрасываются из Кореи в Маньчжурию, в скором времени перережут Южную Китайскую железную дорогу, идущую из Харбина на Порт-Артур.

— Неужели Куропаткин[69] не сможет воспрепятствовать этому?

Макаров неопределенно пожал плечами.

— Куропаткин, конечно, опытный и знающий генерал, но он поставлен в трудные условия, корень которых лежит в предвоенной стратегии России на Дальнем Востоке. Считалось, что эскадра Тихого океана непременно завоюет господство в Желтом море и тем самым не допустит вторжения японских войск в Маньчжурию. Именно поэтому в Маньчжурии сейчас находится лишь ограниченный контингент русских войск, явно недостаточный для ведения крупномасштабных боевых действий. По этой же причине и сухопутные оборонительные сооружения Порт-Артура как главной военно-морской базы морских сил Дальнего Востока строились спустя рукава.

Японцы же прекрасно понимали это. Кроме того, они понимали, что уже в ближайшее время флот Тихого океана пополнится новыми броненосными кораблями с Балтики, построенными, как вы, безусловно, знаете, в соответствии с последней широкомасштабной кораблестроительной программой и станет сильнее их Соединенного флота. А потому и решились на нанесение превентивного удара по русской эскадре, стоявшей на внешнем рейде Порт-Артура, без объявления войны. Гнусно, конечно, но зато, как оказалось, чрезвычайно эффективно. С японской точки зрения, разумеется, — уточнил вице-адмирал.

Петр Михайлович тяжко вздохнул:

— Да, удручающую картину нарисовали вы, Степан Осипович…

Макаров усмехнулся:

— А разве вы, Петр Михайлович, были не в курсе этих дел? Ведь именно Морской технический комитет, которым вы сейчас руководите, разрабатывал кораблестроительную программу с многообещающим названием «Для нужд Дальнего Востока» и контролировал ее выполнение.

— Одно дело — строить корабли, а совсем другое — их использовать. Или вы, Степан Осипович, не видите в этом существенных различий? — хитровато спросил адмирал, как бы мстя тому за упреки в адрес дорогого ему комитета. — А уж что касается сухопутных дел, то я, как вы, надеюсь, понимаете, имею о них лишь самое общее представление.

— Еще раз убеждаюсь в сокрушительном воздействии вашей железной логики на оппонентов, — смущенно произнес Макаров, признавая тем самым свое поражение. — Тем не менее я весьма признателен вам, а в вашем лице и Морскому техническому комитету, за бесценную помощь, оказанную мне в строительстве ледокола «Ермак». И не просто ледокола, а линейного ледокола, способного преодолевать мощные арктические льды, как показали его испытания в Баренцевом море, в которых я принимал непосредственное участие. И если бы не парусно-паровое мышление адмиралов, руководящих нашим флотом, то не было бы никакой необходимости искать так называемый незамерзающий порт за пределами территории Российской империи для базирования морских сил Дальнего Востока. Ведь наличие во Владивостоке даже менее мощного ледокола, чем «Ермак», обеспечило бы в нем круглогодичную навигацию.

А теперь даже нет возможности вывести из Порт-Артура эскадру в море через единственный мелководный проход в любое время суток. И приходится ждать полной воды, когда могут быть выведены броненосцы и крейсера, имеющие большую осадку, — и он безнадежно махнул рукой. — Поэтому и пришлось держать эскадру на внешнем рейде, где она стала легкой добычей японских миноносцев. Не смогли наши горе-адмиралы даже учесть опыт Русско-турецкой войны, в которой, как известно, впервые были применены даже не современные быстроходные миноносцы, а лишь небольшие минные катера.

— Вы, как мне кажется, слишком категоричны, Степан Осипович, — заметил Петр Михайлович. — Во-первых, поиск незамерзающего порта был лишь благовидным предлогом для проникновения России в Маньчжурию. А во-вторых, эскадра и так все время, как правило, находилась на стоянке на внешнем рейде Порт-Артура.

— Вполне возможно, что вы и правы, Петр Михайлович. Однако теперь эскадра практически блокирована японским флотом в тесных внутренних бассейнах гавани Порт-Артура под охраной береговых батарей. Кроме того, мелководный проход в нее может быть вообще перекрыт японскими брандерами[70], окончательно закупорив эскадру на внутреннем рейде. Таким образом, мы находимся под угрозой потери не только Порт-Артура с находящимися в его гавани кораблями, но и всей Маньчжурии.

Что же касается второй части ваших возражений, то адмирал Алексеев как наместник государя на Дальнем Востоке не мог не знать о разрыве накануне этих трагических событий дипломатических отношений между Россией и Японией, и как следствие этого, спешного убытия, можно сказать, даже бегства японских подданных с Квантунского полуострова. Однако не принял никаких мер по усилению защиты кораблей эскадры. Ведь даже противоминные сети не были спущены с кораблей…

— Существенное замечание, — задумчиво произнес тот, а затем широко улыбнулся: — Для того вы, Степан Осипович, и направляетесь государем на Дальний Восток, чтобы снять все эти угрозы. Поэтому вам, как говорится, и карты в руки! А посему разрешите от всей души пожелать успехов в вашем ратном труде. Тем более что сейчас уже прорабатывается вопрос о возможности формирования еще одной Тихоокеанской эскадры для посылки ее на Дальний Восток.

— Большое спасибо вам за добрые пожелания, а также за весьма ценную и ободряющую меня информацию.

И они крепко обнялись перед расставанием. Теперь, как оказалось, уже навсегда…

* * *

Стоял ясный морозный день, но солнце уже клонилось к горизонту, освещая своими косыми лучами Порт-Артур. С моря тянул слабый ветерок, переметая по мостовым остатки снега.

К зданию Морского собрания стекалась респектабельная публика, состоявшая в основном из офицеров эскадры и гарнизона Порт-Артура. В ней среди военных мундиров выделялись по-праздничному одетые дамы. У всех было приподнятое настроение — отмечалось прибытие нового командующего флотом Тихого океана вице-адмирала Макарова, с которым связывались надежды на изменения к лучшему.

После краткого выступления нового командующего, призвавшего моряков к активным действиям против японского флота, гости были приглашены в довольно обширный танцевальный зал. Капельмейстер взмахнул палочкой, и по залу поплыли звуки духового оркестра.

Андрей Петрович, задержавшись в буфете, вошел в зал, когда пары уже кружились под чарующие звуки вальса. И тут справа от входа увидел девушку, которая, видимо, тоже недавно вошла в зал. «Иначе наши флотские ловеласы не упустили бы возможности овладеть таким сокровищем», — подумал он про себя и решительно подошел к ней, легким наклоном головы пригласив ее на танец. Девушка подняла на него глаза, и он был прямо сражен голубизной ее глаз.

Увидев перед собой статного флотского офицера, девушка непроизвольно смутилась и растерялась при виде его погон с двумя «просветами» и тремя большими звездами на них — ведь ей было всего-навсего девятнадцать лет… Тем не менее, быстро справившись с волнением, подала ему руку.

Почувствовав под правой рукой упругость девичьего тела, Андрей Петрович сладостно ощутил уже забытое за время пребывания в Порт-Артуре пьянящее душу чувство влечения к противоположному полу. «Расправил перышки, старый холостяк! — хохотнул он про себя. — Потянуло на подвиги…»

Они самозабвенно закружились в вихре вальса. Забылись тревоги и переживания последних дней. Казалось, что они были одни в этом прекрасном и светлом мире, наполненным музыкой.

— Меня зовут Андрей, — улучив подходящий момент, шепнул он ей на ухо.

— А меня Марией, — так же тихо ответила она и, смутившись, уточнила: — Вам можно называть меня просто Машей.

— Ввиду моего возраста? — подозрительно спросил Андрей, опасаясь возникновения возможного отчуждения между ними по этой причине.

— Что вы говорите, Андрей! Ведь вы же мой кавалер, хотя бы и на один танец, не так ли?

Тот признательно кивнул головой, совершенно четко уяснив для себя, что девушка была бы вовсе не против продолжить этот чудный вечер в танцевальном зале именно с ним.

Знакомство состоялось.

После окончания танца Андрей под руку отвел Марию в сторону, однако не ушел, а встал рядом с ней. Во-первых, ему было чрезвычайно приятно находиться рядом с девушкой со столь лучистыми голубыми глазами, а во-вторых, он откровенно боялся, что кто-нибудь из более молодых офицеров успеет опередить его и пригласить ее на очередной танец.

В это время проходивший мимо Макаров в сопровождении своего флаг-офицера[71] лейтенанта Дукельского остановился возле них. Все, присутствовавшие в зале и с интересом следившие за новым командующим, притихли. А капельмейстер так и застыл на балконе перед оркестром с поднятой палочкой в руке, уже готовый объявить следующий танец.

— Здравствуйте, Андрей Петрович! — приветливо поздоровался вице-адмирал с капитаном 2-го ранга, искоса посмотрев на его даму, в которой сразу же признал одну из сестер милосердия, ехавших в Порт-Артур вместе с ним в его специальном поезде. Это ведь именно по его заявке общественный Комитет по усилению флота на добровольные пожертвования — война вызвала массовое патриотическое движение населения империи — направил их сюда после досрочного выпуска из медицинского училища по случаю начала войны с Японией. «А ведь неплохая пара!» — удовлетворенно отметил он про себя. Разности в их возрасте он не придавал абсолютно никакого значения, ибо это было обычным явлением в среде флотских офицеров. Тем более что чаша сия не минула не только его самого, но и родителей Андрея.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — вытянувшись в струнку, ответил тот.

Макаров улыбнулся:

— Вы удивляете меня, Андрей Петрович! Ведь еще в те времена, когда вы были только гардемарином, я просил вас обращаться ко мне по имени и отчеству. А теперь вы, слава богу, уже капитан 2-го ранга!

— Так ведь тогда и вы, Степан Осипович, были еще только командиром корвета, капитаном 1-го ранга, а сейчас уже вице-адмирал и командуете не только эскадрой, но и всем флотом Тихого океана.

— Но я уже был командующим Средиземноморской эскадрой, в состав которой, кстати, входил и миноносец «Свеаборг», которым командовали вы, когда в 85-м году она была направлена на Дальний Восток. Или вы уже запамятовали об этом, Андрей Петрович?

— Ни в коем случае, Степан Осипович! Такое не забывается! Но в то же время и эскадра была далеко не та, да и время сейчас военное.

— В логике вам не откажешь, — улыбнулся тот. — Узнаю почерк Петра Михайловича, вашего отца. Кстати, мы с ним встречались перед моим отъездом в Порт-Артур, а посему, пользуясь случаем, передаю вам большой привет от него. А теперь жду вас на «Петропавловске». Надо бы нам побеседовать более обстоятельно. Так что до скорой встречи, Андрей Петрович!

— Непременно завтра же буду у вас на «Петропавловске», Степан Осипович! По вашему, разумеется, вызову, — уточнил он.

Мария, когда Макаров с флаг-офицером отошли от них, взглянула на Андрея со смесью женского любопытства и уважения. Во время разговора адмирала с Андреем она видела, как все окружающие напряженно прислушивались к их довольно непринужденной беседе, почтительно поглядывая на ее кавалера. И она интуитивно понимала, что эта почтительность невольно распространялась и на нее, его даму. И сердце ее сладостно сжалось от признательности ему.

— А вы, Андрей, оказывается, довольно близко знакомы с командующим?

Тот улыбнулся, уловив в ее вопросе признаки неистребимого женского любопытства. Причем любопытства не профессионального, что было бы вполне естественным, а чисто бытового.

— Маша, в течение трех лет я был еще гардемарином, — и, заметив непонимание в ее глазах, пояснил: — то есть воспитанником старшего класса Морского корпуса, который готовит флотских строевых офицеров. — Так вот, будучи еще гардемарином во время кругосветного плавания на корвете «Витязь», я служил под командой Макарова, который был его командиром.

Он снова улыбнулся, видя, с каким интересом она слушает его. «Кружишь ты, однако, Андрюша, голову девушке явно не из семьи флотского офицера», — отметил он про себя, а вслух продолжил: — О переходе Средиземноморской эскадры на Дальний Восток вы уже слышали от адмирала. — Мария подтвердила это кивком головы. — Кроме того, мой отец находится в довольно дружеских отношениях с ним.

Девушка удовлетворенно улыбнулась:

— Это я поняла, когда он передал вам привет от вашего отца. — А затем, преодолев смущение, робко спросила: — А кто ваш отец, Андрей?

— Полный адмирал, — учитывая ее неосведомленность во флотских вопросах, ответил он как о само собой разумеющемся.

И тем не менее снова увидел ее непонимание.

— У Макарова, когда он подходил к нам, на погонах было по два черных орла. Вы обратили на это внимание? — Мария кивнула в знак согласия. — Это знаки отличия чина вице-адмирала. А у моего отца на погонах по три орла, как и положено полному адмиралу.

— Выходит, что ваш отец имеет чин больший, чем у самого Макарова? — почти со страхом спросила она.

— Выходит, что так, — пожал плечами Андрей.

«И откуда же это ты свалился на мою голову, Андрюша?! — со смешанным чувством нежности и страха в смятении подумала она. — Мой отец — профессор Московского университета, и вследствие этого я тоже дворянка. Но Андрей и сам заслуженный флотский офицер, а его отец — тем более…»

— Переживаете свою кажущуюся вам неполноценность? — участливо спросил Андрей, уловив ее смятение.

Мария вздрогнула:

— Вы, оказывается, умеете читать чужие мысли?

— Да у вас, Маша, все написано на вашем лице, — добродушно рассмеялся тот.

В это время капельмейстер объявил:

— Мазурка!

Андрей, уже не спрашивая разрешения, взял Марию за руку и уверенно повел ее в центр зала. Она боковым зрением видела, даже физически ощущала, как женщины ревниво и критично оценивают ее. «Не успела приехать в Порт-Артур, как сразу же стала чуть ли не первой дамой…» — в смятении подумала она. Но чувствуя уверенную руку своего кавалера, решила: «Будь что будет!» — и, тряхнув головой, как бы сбрасывая мучившие ее сомнения, отдалась во власть зажигательного танца.

Так весь вечер они и протанцевали вдвоем.

* * *

Провожая Марию к катеру госпитального судна «Монголия», Андрей договорился о следующей их встрече.

— А когда, Андрей? — с замиранием сердца спросила она.

— Честно говоря, и сам не знаю. Служба… Может быть, завтра же придется выйти в море в ночной дозор. Но я все-таки командир миноносца, а посему обладаю некоторой свободой в отличие от других офицеров. Так что не волнуйтесь — я обязательно при первой же возможности найду вас. Кстати, не пора ли нам с вами перейти на «ты»?

— С превеликим удовольствием!

В это время к катеру подошел флотский офицер в чине лейтенанта и, отдав честь капитану 2-го ранга, с видимым интересом взглянул на них.

— Капитан госпитального судна «Монголия», — шепнула Мария на ухо Андрею.

Когда же он подходил к своему миноносцу, стоявшему у стенки, его догнал мичман Скоробогатов, вахтенный офицер «Бесстрашного».

— Торпедная атака, Андрей Петрович? — задорно спросил тот командира, прозрачно намекая на встречу того с Марией.

— «Рцы» до места, мичман! — в тон ему ответил командир, что в переводе с флотского языка означало: «Ложусь на боевой курс!» при торпедной атаке корабля противника. А офицеры миноносцев прекрасно знали, что теперь уже ничто, никакая сила не заставит командира этого боевого корабля свернуть с этого курса до момента пуска смертоносных для врага торпед. Разве что гибель самого миноносца…

Глава VI

Будни войны

С прибытием вице-адмирала Макарова в Порт-Артур моряки воспрянули духом — теперь-то уж японцы получат достойный опор. Того же мнения придерживались и в морском ведомстве, и в придворных кругах далекого Петербурга.

Андрей Петрович оказался прав, что не может дать Марии точного ответа, когда они встретятся в следующий раз. Он так и не получил «добро» от командующего на свой запрос, переданный на «Петропавловск» с помощью фонаря Ратьера[72], относительно своего визита к нему. Японцы активизировали свои действия под Порт-Артуром, и адмиралу было не до визитов. Миноносцы дымили трубами, готовые к немедленному выходу в море по его приказу.

Уже вечером 25 февраля Макаров послал в разведку к островам Эллиот, расположенным в восьмидесяти милях от Порт-Артура, миноносцы «Решительный» и «Стерегущий». Однако, как оказалось, адмирал Того назначил на следующий день бомбардировку Порт-Артура, которую так же хотел предварить ночной разведкой двух отрядов своих миноносцев.

Вскоре после полуночи один из японских отрядов подошел к крепости и был замечен русскими наблюдательными постами. Для атаки противника в море срочно вышли четыре миноносца первого отряда под командованием капитана 1-го ранга Матусевича.

Миноносцы, развив полный ход, шли в кильватерном строю[73]. Их колонну возглавлял флагман «Выносливый» под брейд-вымпелом[74] командира отряда. За ним следовали «Властный» и «Бесстрашный», а замыкающим — «Внимательный». Располагая данными наблюдательных постов, русским первыми удалось атаковать японцев. Загремели выстрелы их носовых семидесятипятимиллиметровых орудий.

— Есть попадание в концевой японский миноносец! — азартно доложил сигнальщик «Бесстрашного».

— Так их, мать твою! — не менее азартно воскликнул лейтенант Бестужев, еще с момента ночного нападения японских миноносцев на эскадру страстно мечтавший о мести. — Усилить огонь! — перекрывая гул стрельбы, крикнул он комендорам.

Но те и так посылали снаряд за снарядом по ненавистному врагу — со ствола орудия, перегретого частой стрельбой, потоком встречного воздуха идущего полным ходом миноносца срывало хорошо видимый при вспышках его выстрелов парок.

Головные миноносцы их отряда настигали концевой японский миноносец. Дистанция сократилась до пятидесяти метров, а то и менее, и «Властный» даже пытался таранить его, а затем, не сумев ударить своим форштевнем в борт вовремя отвернувшего в сторону японского миноносца, выпустил в него торпеду из носового торпедного аппарата, но промахнулся.

Неожиданно «Властный» резко сбросил скорость и тут же замедлил свой ход и «Выносливый», как бы прикрывая флагмана от огня противника своим корпусом.

— Видимо, снарядами повредило их машины, — предположил Андрей Петрович.

— Похоже, — огорченно согласился старший офицер.

«Что делать? — мучительно думал командир «Бесстрашного». — Преследовать явно поврежденный концевой японский миноносец, пытаясь добить его? Однако вероятность этого пятьдесят на пятьдесят. Но тогда придется бросить на произвол судьбы два своих миноносца, тоже по всем признакам получивших повреждения. Но ведь кроме трех миноносцев, которых они преследовали, в ночном море где-то поблизости могли находиться и другие японские корабли. А японцы тоже не дураки и, собрав все силы в кулак, могли бы не только уничтожить, но, что еще хуже, попытаться захватить их». И он, скрепя сердце, принял решение отказаться от развития достигнутого успеха, решительно направив свой миноносец к двум другим, терпящим бедствие. «Внимательный» послушно последовал за ним, так как его командир был всего лишь в чине лейтенанта.

Как оказалось, во время боя был ранен и командир отряда капитан 1-го ранга Матусевич. Поэтому им было принято решение всем миноносцам возвращаться в Порт-Артур. И их отряд, согласуя скорость с поврежденными кораблями, на средних оборотах гребных винтов направился к крепости.

* * *

Однако в этот день ночным боем наших миноносцев у Ляотешаня, как он вошел в историю Русско-японской войны, дело не ограничилось.

Не успели после возвращения в гавань привести миноносец в порядок после ночного боя, хотя прямых попаданий в него и не было, как из-за Ляотешаня послышались приглушенные расстоянием звуки орудийной стрельбы. «К чему бы это?» — тревожно переглядывались моряки.

И только когда с рассветом в гавань Порт-Артура поспешно вошел «Решительный», все поняли, в чем дело.

— Что-то случилось со «Стерегущим», Андрей Петрович! — с тревогой в голосе предположил старший офицер.

— Похоже на то, Евгений Аркадьевич, — согласился с ним командир.

Однако взволнованный доклад вахтенного сигнальщика поставил все на свои места:

— На «Новике» поднят флаг командующего флотом!

Крейсер снялся с якоря и, густо задымив трубами, пошел к выходу из гавани. За ним двинулся и «Баян».

— Макаров повел крейсера на выручку «Стерегущему»! — с жаром воскликнул Бестужев, и на его глазах выступили слезы, которых он явно не стеснялся.

Да и все матросы, слышавшие его возглас, с благодарностью и благоговением смотрели на флаг командующего флотом, развевающийся на стеньге[75] мачты крейсера. «Не бросил командующий в беде моряков!» — передавалось ими из уст в уста.

* * *

Миноносцы «Решительный» и «Стерегущий», не обнаружив противника у архипелага Эллиот, возвращались в Порт-Артур и с рассветом 26 февраля обнаружили четыре японских миноносца. Японский отряд преградил им путь к крепости, и старший из русских командиров капитан 2-го ранга Боссе, командир «Решительного», решил прорываться с боем и атаковать превосходящего по силам противника. В ожесточенном бою на параллельных курсах Боссе был ранен, но «Решительному» все-таки удалось прорваться в Порт-Артур.

«Стерегущий» же, получив попадание в машину, уменьшил ход и был окружен противником. Его командир лейтенант Сергеев был смертельно ранен. Умирая, он напомнил оставшимся матросам, какая великая слава ожидает их, если они погибнут, но не позволят неприятелю овладеть миноносцем. И его экипаж еще более часа сражался до последней возможности. На «Стерегущем» погибли все офицеры и большинство нижних чинов, орудия его замолчали. Японцы попытались увести его на буксире, попутно подобрав из воды четырех матросов из его команды, трое из которых были ранены. Но поврежденный корабль вскоре стал погружаться в воду. Как оказалось, оставшиеся в живых на миноносце двое матросов спустились вниз и, задраив за собой люки, открыли кингстоны[76], отдав предпочтение своей смерти сдаче любимого корабля японцам, как завещал им погибший командир[77].

Неожиданно японские миноносцы бросили «Стерегущий», отдав буксир, и поспешно стали отходить — со стороны Порт-Артура показались идущие полным ходом крейсера «Новик» и «Баян». На «Новике» развевался флаг командующего флотом: Макаров на быстроходном крейсере шел на выручку погибающему миноносцу. Однако он не успел спасти «Стерегущий», который уже скрылся под водой в семи милях от маяка Ляотешань. И крейсера вскоре вернулись в Порт-Артур, поскольку к крепости подошли обе эскадры Соединенного флота вице-адмирала Того.

Но сам по себе факт выхода командующего на «Новике» для оказания помощи терпящему бедствие миноносцу оказал огромное моральное воздействие на моряков, возродив надежды на их победу в борьбе с коварным противником.

— С Макаровым не пропадем! — таково было единодушное мнение моряков эскадры.

Адмирал счел правильными действия командира «Решительного», который своим прорывом к Порт-Артуру не только спас свой миноносец от неминуемой гибели, но и позволил крейсерам эскадры выйти на выручку «Стерегущему», терпящему бедствие. И не его вина, что эта помощь чуть-чуть опоздала…

* * *

Почти сразу же после возвращения крейсеров в гавань заговорили береговые батареи. Среди них выделялось уханье десятидюймовых орудий батареи Электрического Утеса, расположенного под Золотой Горой. Им отвечал приглушенный расстоянием гул орудий главного калибра кораблей японской эскадры.

Через некоторое время наши батареи замолчали — японские корабли скрылись за гору Ляотешань, на которой не было береговых батарей. Зато на внутреннем рейде Порт-Артура стали вырастать высокие столбы воды. На набережной Нового города собралась толпа, привлеченная этим невиданным зрелищем. Но когда в районе железнодорожного вокзала после грохота взрыва вырос столб черного дыма, а один из снарядов разорвался около берега, взметнув ввысь столб воды, смешанной с илом, люди в панике стали разбегаться.

Безнаказанная бомбардировка крепости японской эскадрой продолжалась. Были отмечены попадания в «Севастополь» и «Аскольд», но, видимо, без серьезных повреждений. Один из снарядов повредил деревянный кессон «Ретвизана», и тот был вынужден приткнуться к мели в Западном бассейне. Андрей Петрович, находясь на мостике «Бесстрашного», время от времени тревожно поглядывал на «Монголию» — нет ли попаданий в госпитальное судно? И каждый раз с облегчением отмечал отсутствие оных.

Наконец после трехчасовой бомбардировки наступила долгожданная тишина.

— Вроде бы легко отделались, Андрей Петрович? — с видимым облегчением заметил лейтенант Бестужев, вытирая носовым платком со лба выступившую от напряжения испарину.

— Вы очень наблюдательны, Евгений Аркадьевич! — по-доброму усмехнулся тот. — Однако надеюсь, — переходя на серьезный тон, отметил командир, — что теперь на Ляотешане будет установлена хотя бы одна береговая батарея.

— Это непременно будет сделано, — убежденно поддержал его старший офицер. — Ведь японцы обязательно попытаются повторить бомбардировку Артура. И не раз, — уточнил он.

К трапу, ведущему на мостик, подошел инженер-механик:

— Разрешите подняться, Андрей Петрович?

— Пожалуйста, Сергей Сергеевич!

Неспешно вытирая ветошью измазанные машинным маслом руки, инженер-механик доложил, что во время ночного выхода в море, когда миноносец шел полным ходом в течение довольно длительного времени, подозрительно сильно стали нагреваться подшипники машины.

— Не могу ли я, Андрей Петрович, со своими «духами»[78] уточнить, в чем там дело?

— Это не критично для машины? — вопросом на вопрос с тревогой в голосе ответил командир.

— Пока нет.

— Слава богу, — облегченно выдохнул он и задумался: — А сколько вам потребуется на это времени?

— Не менее нескольких часов. А точнее, — улыбнулся он, — покажет вскрытие.

— Сейчас, Сергей Сергеевич, неясная обстановка, — не приняв шутливого тона поручика, озабоченно сказал командир. — Не исключена возможность срочного выхода в море. Поэтому сделаем так: как только появится гарантированно свободное для ваших работ время, я сообщу вам об этом. Вас устраивает такая постановка вопроса?

— Вполне, Андрей Петрович!

— Тогда так и сделаем. А сейчас рекомендую вам отдохнуть после бессонной ночи. Да и нам с Евгением Аркадьевичем, думаю, это не помешает. Так что извините, Павел Иванович, — обратился он к дежурному офицеру, — но мы вынуждены будем покинуть вас на мостике.

— Служба есть служба, как вы учите нас, Андрей Петрович! — зарделся мичман, польщенный обращением к нему командира.

* * *

Еще только открылась дверь каюты, как Андрей Петрович уже открыл глаза — сон, несмотря на усталость, был чуток.

Вестовой, заглянув за полог и увидев командира, лежащего с открытыми глазами, негромко, как тот учил его, доложил:

— Рассыльный…

Андрей Петрович, несколько раздраженный, сел на кровати — поспать так и не удалось, но вспомнив слова мичмана, что, мол, служба есть служба, усмехнулся.

— Что там еще стряслось?! — спросил он, прекрасно зная, что дежурный офицер по пустякам посылать рассыльного к отдыхающему в каюте командиру не станет.

Рассыльный, сделав шаг вперед, вытянулся в струнку:

— Ваше высокоблагородие, с «Петропавловска» принят семафор: «Капитану 2-го ранга Чуркину прибыть по вызову командующего флотом!»

Быстро одевшись, вышел на верхнюю палубу и в который раз убедился, что «матросский» телеграф работает без сбоев, — с десяток пар глаз тревожно следили за своим командиром. Их опыт службы на флоте подсказывал, что просто так командиров кораблей к командующему не вызывают — стало быть, жди «фитиля»! А ведь «фитиль» командиру — это все равно что два «фитиля» команде его корабля.

К нему подошел уже ожидавший его дежурный офицер с сине-белой повязкой на левом рукаве шинели:

— Андрей Петрович, ялик[79] спущен на воду и ждет вас у стенки!

— Спасибо за услугу, Павел Иванович!

— Служба есть служба! — позволил себе улыбнуться офицер и с опаской глянул на командира: как бы тот не вспылил, услышав его явно неуставное выражение при исполнении им служебных обязанностей.

«А мичман службу знает!» — отметил про себя Андрей Петрович, не придав значения некоторой «вольности» дежурного офицера, и направился к трапу. Отдал честь кормовому Андреевскому флагу с застывшим возле него часовым с винтовкой с примкнутым штыком, державшим ее в положении «у ноги». Часовой, резко повернув голову в его сторону, откинул правую руку с зажатым в ней стволом винтовки с примкнутым штыком, отдавая честь «по-ефрейторски». И как только нога командира коснулась ступеньки трапа, раздалась команда «Смирно!», поданная дежурным офицером. «Вольно!» — в свою очередь подал команду командир, и дежурный офицер продублировал ее.

Обычный флотский ритуал при сходе командира на берег со своего корабля.

Сидя в шлюпке, ходко шедшей к «Петропавловску» под мощными гребками матроса, Андрей Петрович мучительно обдумывал причину его вызова адмиралом. Перебрав в уме события последних суток, пришел к выводу, что ожидать «фитиля» можно лишь за то, что он вместе с «Внимательным» не стал развивать успеха, который был достигнут головными миноносцами «Выносливым» и «Властным». «Но разве я имел право бросить на произвол судьбы поврежденные миноносцы? — вопрошал он сам себя. — Нет, пойти на это я не мог. Ни при каких обстоятельствах».

Вот в таких расстроенных и противоречивых чувствах он и поднимался по трапу флагманского эскадренного броненосца.

— Вы не в курсе, Георгий Владимирович, по какому поводу меня вызвал командующий? — поинтересовался он у флаг-офицера Дукельского.

— Нет, Андрей Петрович.

— А какое у него настроение?

— Вполне нормальное, — несколько удивленно ответил лейтенант и тут же улыбнулся, догадавшись о муках капитана 2-го ранга.

Постучав в дверь адмиральской каюты и получив разрешение войти, Андрей Петрович открыл ее.

— Разрешите, ваше превосходительство?

— Вы, Андрей Петрович, остаетесь верны себе! — улыбаясь, ответил вице-адмирал. — Проходите, проходите!

У Андрея Петровича отлегло от сердца. Его былые страхи улеглись. Он подошел к большому письменному столу, за которым сидел адмирал. Тот встал и поздоровался с ним за руку.

— Вот видите, я обещал вашему отцу, что сразу же по приезде в Порт-Артур встречусь с вами. Однако обстановка никак не позволяла сделать этого. Да что я вам, собственно говоря, говорю об этом? — искренне удивился он сам себе. — Вы же сами только что вернулись из ночной разведки, проведя бой с японскими миноносцами.

— Меня, Степан Осипович, — переводя разговор к недавним событиям, заметил Андрей Петрович, — честно говоря, очень обеспокоила бомбардировка Порт-Артура японской эскадрой, хотя японцы и не достигли, как мне показалось, желаемого результата.

Лицо Макарова помрачнело.

— Это издержки подготовки крепости к войне. Я уже договорился с генералом Белым, командиром Квантунской крепостной артиллерией, об установке на Ляотешане береговой батареи и наблюдательного поста. Он, конечно, стал ссылаться на Стесселя, коменданта крепости, но я прямо заявил ему, что именно он, и никто иной несет персональную ответственность за безопасность не только крепости, но и кораблей эскадры, стоящих в акватории военно-морской базы. Вроде как дошло, — саркастически улыбнулся адмирал. — Кроме того, я поддержал инициативу командира «Ретвизана» капитана первого ранга Щенсновича и старшего артиллериста этого броненосца лейтенанта Кетлинского по организации «перекидной» стрельбы кораблей эскадры через Ляотешань. А минному транспорту «Амур» приказал поставить минную банку из двадцати мин в районе маневрирования японских броненосцев.

— Слава богу, теперь японцы уже не смогут безнаказанно обстреливать Артур, — облегченно выдохнул Андрей Петрович.

— Кстати, как я понял, Артур — это местный диалект?

— Вы правы, Степан Осипович, — несколько смущенно улыбнулся капитан 2-го ранга. — Так же, как и Квантун.

— Благодаря вам я вскоре освою местные диалекты, — не то в шутку, не то всерьез заключил адмирал.

И, видя смущение собеседника, перешел к обсуждению тех вопросов, ради которых и вызвал его к себе.

— Вы, Андрей Петрович, сейчас командуете миноносцем «Бесстрашный»?

— Совершенно верно, Степан Осипович, — подтвердил тот, прикидывая, к чему был задан этот вопрос.

Адмирал задумался.

— По своему вооружению и скорости хода миноносцы типа «Сокол», к которым относится и «Бесстрашный», — серьезные противники для японских миноносцев. Это даже не миноносцы, а контрминоносцы, или, как их иногда еще называют, истребители миноносцев. Вы согласны с этим?

— Целиком и полностью, Степан Осипович! Ведь во время последнего ночного боя мы серьезно повредили концевой японский миноносец, и если бы не повреждения машин у «Выносливого» и «Властного», он непременно был бы нами потоплен.

— Это война, Андрей Петрович, это война… — задумчиво заметил адмирал, постукивая пальцами по столу. — Суровая и беспощадная борьба — кто кого! «Стерегущему» не повезло…

— В этом нет ничего удивительного — там было двукратное превосходство у японцев. Еще, слава богу, что «Решительный» смог прорваться в Порт-Артур.

Адмирал тяжко вздохнул. А затем внимательно посмотрел на собеседника:

— Как я понял, служба в качестве командира миноносца вам по душе?

— Безусловно, Степан Осипович! — несколько удивленно ответил Андрей Петрович. — Ведь я же командир корабля, пусть уж и не такого большого. Но тем не менее я на нем чувствую себя хозяином… — и запнулся, почувствовав некоторую некорректность своего определения, — разумеется, в рамках Морского устава, — уточнил он, пытаясь хоть как-то оправдать использованное им самодовольное слово «хозяин». — Вы понимаете, что я имею в виду? — окончательно стушевался капитан 2-го ранга, умоляюще посмотрев на адмирала.

— Конечно, понимаю, Андрей Петрович, недаром же сам командовал кораблями. А посему от всей души желаю вам боевых успехов! — и, сделав небольшую паузу, добавил: — Того же пожелал бы вам и ваш отец.

Тот облегченно вздохнул.

— Благодарю вас, Степан Осипович, за понимание и пожелания успехов!

Макаров хитровато посмотрел на собеседника:

— А вот как вы относитесь к тому, что еще в восемьдесят шестом году на флоте был упразднен чин капитан-лейтенанта?

Вопрос был настолько неожиданным, что Андрей Петрович растерянно посмотрел на адмирала.

— Что это так озадачило вас, Андрей Петрович? Ведь все элементарно просто — если бы этого не произошло, то вы бы сейчас имели чин капитан-лейтенанта, а не щеголяли в погонах капитана 2-го ранга. Разве не так? — с внутренним подтекстом улыбнулся адмирал.

— Так, конечно, Степан Осипович. Только мне и многим флотским офицерам непонятно, почему был упразднен чин капитан-лейтенанта. Вы, случайно, не в курсе этого?

— В курсе. Когда подошло время очередной так называемой реформы в армии, в том числе и во флоте, разумеется, один из больших адмиралов, не буду по некоторым соображениям называть его фамилии, заявил, что при существующем положении дел флотскому офицеру, мол, и жизни не хватит, чтобы дослужиться хотя бы до первого капитана. Вот, собственно говоря, и все обоснование, в соответствии с которым чин капитан-лейтенанта был благополучно упразднен.

— Дикость какая-то! Во флоте оставили всего четыре офицерских чина: мичмана, лейтенанта и капитанов 2-го и 1-го рангов. А ведь известно, что каждое повышение офицера в чине стимулирует его интерес к дальнейшей службе. Ведь так?

Макаров утвердительно кивнул головой, поглаживая пышную бороду и внимательно слушая собеседника, который совершенно неожиданно для него так близко к сердцу воспринял поднятый им вопрос.

— Взять хотя бы Степана, моего младшего брата, — продолжил Андрей Петрович, и глаза адмирала загорелись неподдельным интересом. — Сейчас он лейтенант на крейсере первого ранга «Богатырь» во Владивостокском отряде крейсеров в должности старшего вахтенного офицера. И чтобы его произвели в очередной чин капитана 2-го ранга, он должен занимать должность, как минимум, старшего офицера крейсера. И сколько же ему предстоит ждать дальнейшего продвижения по службе и, соответственно, очередного воинского чина? Помню, с каким восторгом он писал мне, когда после выпуска из Морского корпуса был назначен младшим вахтенным офицером на крейсер «Богатырь», который только что вступил в строй действующего флота и должен был отправиться на Дальний Восток. «До скорой встречи, братишка!» — восторженно писал он.

— А ведь мы с ним, Степан Осипович, к великому сожалению, так и не встретились, — огорченно заметил Андрей Петрович. — Перед самым приходом «Богатыря» во Владивосток я был направлен в Порт-Артур принимать под свое командование «Бесстрашный», который заканчивали собирать на небольшой верфи мастеровые Невского завода из его частей, привезенных по железной дороге. Вот так, собственно говоря, я и стал капитаном 2-го ранга в тридцать три года. Одним словом, повезло, — смущенно улыбнулся Андрей Петрович.

— Везет, как известно, тому, кто сам везет, — напомнил Макаров народную мудрость. — А со Степаном Петровичем вы еще, дай Бог, встретитесь. Что же касается чина капитан-лейтенанта, то я полностью согласен с вами, Андрей Петрович. К вашему сведению, я перед убытием в Порт-Артур передал докладную записку морскому министру с обоснованием необходимости восстановления чина капитан-лейтенанта. Об этом же я сказал и государю во время моей аудиенции с ним после моего назначения на должность командующего флотом Тихого океана.

— Спасибо вам, Степан Осипович, не только от меня, но и от офицеров флота! Я уверен, что с вашим мнением не посмеют не посчитаться, и флотские офицеры будут весьма благодарны вам за заботу о флоте, — еще раз подчеркнул он.

— Вы оптимист, Андрей Петрович! — улыбнулся адмирал. — Ведь в этом вопросе присутствуют и определенные финансовые интересы.

— Извините меня, Степан Осипович, но, с моей, сугубо субъективной точки зрения, есть вещи, которые оправдывают финансовые издержки, которые, как мне представляется, будут не так уж и велики. В государственном масштабе, разумеется, — уточнил он.

Макаров согласно кивнул головой.

И тут неожиданно лицо адмирала приняло непривычное для него игривое выражение, что не ускользнуло от внимания Андрея Петровича. И он, естественно, насторожился.

— А как поживает ваша партнерша по танцам в здании Морского собрания?

«Так вот в чем, оказывается, дело, — улыбнулся Андрей Петрович про себя. — Мужчина и с адмиральскими орлами на плечах все-таки остается мужчиной!»

— Да я ведь, Степан Осипович, не видел ее после бала, — невинно посмотрел он на адмирала.

Тот недоверчиво посмотрел на капитана 2-го ранга:

— Как же так, Андрей Петрович?!

— Да по тем же причинам, по которым я не смог встретиться, как обещал, и с вами, Степан Осипович. Кроме того, она находится на «Монголии», и просто не было свободного времени, чтобы заскочить к ней хотя бы на самое короткое время.

Макаров что-то прикинул в уме, желая, очевидно, убедиться в правдивости слов офицера. И, убедившись, что тот прав, заметил:

— Это явная недоработка вашего командования. — Андрей Петрович чуть не поперхнулся, а адмирал, словно не замечая его состояния, убедительно продолжил: — Даже в военное время молодые люди не должны, не имеют права отказывать себе в личной жизни. Это же аксиома, не требующая доказательства!

— Какой же это я «молодой человек» в тридцать четыре года? — озвучил он первую же пришедшую на ум спасительную, как ему показалось, мысль.

Адмирал строго посмотрел на него:

— Да будет вам известно, уважаемый Андрей Петрович, что со своей будущей супругой я познакомился, когда мне было чуть поболее лет, чем вам сейчас.

«Похоже, что он уже поженил нас с Марией? — с удивлением сделал для себя очередное открытие Андрей Петрович. — Да, думаю, и мои родители, наверное, были бы не против этого. А почему бы и нет? Ведь со стороны, как говорится, виднее. Тем более, что речь идет о таком умном и дальновидном человеке, каким является Макаров».

— К тому же, — продолжил адмирал, — я навел справки относительно вашей знакомой. Поэтому со всей ответственностью заявляю, что Сперанская Мария Ивановна — девушка, достойная вас, представителя древнего дворянского рода, во всех отношениях.

— Вы, Степан Осипович, сейчас выступаете прямо-таки в роли посаженого отца, — заметил растерянный от напора адмирала Андрей Петрович.

— Вот именно! — согласился тот. — Ведь мне совершенно не безразлично, с кем свяжет свою жизнь сын моего бывшего начальника, с которым меня связывают многолетние довольно близкие отношения. А посему я дам указание командиру первого отряда миноносцев капитану первого ранга Матусевичу не задействовать «Бесстрашный» ни в каких-либо операциях на завтрашний день. Вы меня, надеюсь, поняли, Андрей Петрович?

«Как не понять!» — чуть было не воскликнул он, и его лицо засветилось от счастья. Тем не менее он силой воли подавил, как он считал, это проявление слабости и счел нужным доложить командующему о перегреве подшипников машины на его миноносце при движении того полным ходом в течение довольно длительного времени.

— Вот пусть ваш инженер-механик и займется этим завтра же. У нас и так, к сожалению, простаивает треть миноносцев из-за неисправностей их механизмов.

«Спасибо за помощь, Андрей Петрович! Теперь у меня будет официальный повод дать соответствующее указание Матусевичу», — отметил про себя довольный адмирал.

Андрей, предвкушая встречу с Машей, совершенно неожиданно для себя спросил:

— А на сегодняшний вечер я свободен, Степан Осипович? — и осекся, сообразив, что ляпнул недопустимую чушь.

Но слово, как известно, не воробей, вылетит — не поймаешь…

Адмирал оторопело посмотрел на него, но, увидев раскаяние на лице офицера, рассмеялся:

— Вы же, Андрей Петрович, уже зрелый, как только что убеждали меня, мужчина. К тому же еще и командир корабля. Так неужели вас надо водить на свидание с девушкой за ручку?! Извольте уж сами решать свои сердечные дела, — и, чрезвычайно довольный тем, что поймал капитана 2-го ранга на такой несуразности, с удовлетворением потер руки.

* * *

Когда ялик подошел к стенке, у которой стоял «Бесстрашный», командир распорядился:

— Останься, Федорчук, в шлюпке — может быть, она мне еще понадобится.

— Есть остаться в шлюпке! — ответил матрос и зацепил опорным крюком швартовый трос[80] миноносца.

Андрей Петрович поднялся на мостик, где его уже ожидал старший офицер, томившийся от неизвестности.

— Как поездка к адмиралу? — сразу же спросил он, истомленный переживаниями за командира, стараясь тем не менее по выражению его лица найти ответ на свой вопрос.

— Все нормально, Евгений Аркадьевич! — бодро ответил тот. — По распоряжению командующего завтра у нас будет свободный день от выходов в море. Так что передайте Сергею Сергеевичу, чтобы он спокойно занялся подшипниками и прочими механизмами машины.

— Будет исполнено, Андрей Петрович! — заверил командира лейтенант и радостно улыбнулся.

— Чему радуетесь, Евгений Аркадьевич? — усмехнулся тот. — Я-то завтра сойду на берег, а вот вам придется куковать на миноносце…

— Не имеет значения, Андрей Петрович! Выходной — он и есть выходной! А я свое еще отгуляю, когда сам стану командиром корабля. Какие мои годы!

— Надежды юношей питают… Хотя вы уже далеко не юноша, Евгений Аркадьевич. Но командиром корабля будете точно. В этом я нисколько не сомневаюсь.

— Спасибо на добром слове, Андрей Петрович! — с чувством произнес лейтенант и опять радостно улыбнулся.

Тот усмехнулся:

— Мне бы ваше настроение, Евгений Аркадьевич…

— Не проблема, Андрей Петрович! Есть отличный и проверенный способ поднять его.

— Это какой же? — подозрительно спросил командир.

— Встретиться с девушкой, — невинно улыбнулся лейтенант. — Если, конечно, таковая имеется, — хитровато уточнил он.

— И откуда же это у вас, Евгений Аркадьевич, такие глубокие познания в области мужской психологии?

— Разрешите заметить, Андрей Петрович, что эта область распространяется не только на мужскую психологию, — занял «круговую оборону» лейтенант.

— Тем не менее, должен отметить, что ход ваших мыслей правильный, — согласился командир. — Тарасов, — обернулся он к вахтенному сигнальщику, — запроси у капитана «Монголии» «добро» на посещение его судна командиром «Бесстрашного»!

— Есть! — с готовностью ответил матрос, невольно, но с интересом, прислушивавшийся к разговору офицеров, и замигал фонарем Ратьера.

Через некоторое время и «Монголия» замигала на запрос «Бесстрашного».

— Получено «добро», ваше высокоблагородие! — с видимым удовольствием доложил сигнальщик.

— Ни пуха ни пера, Андрей Петрович! — напутствовал командира старший офицер.

— К черту! — суеверно ответил тот, спускаясь с мостика.

При сходе с трапа на верхнюю палубу «Монголии» его встретил дежурный офицер.

— Дежурный офицер мичман Соколов! — представился тот. — Разрешите проводить вас к капитану судна, господин капитан 2-го ранга?

— Будьте так любезны, — согласился тот.

«Совсем еще мальчик, — отметил Андрей Петрович, следуя за мичманом. — Как-то сложится его дальнейшая служба на флоте? Начинать ее со вспомогательного госпитального судна, конечно, не очень-то здорово. Но в то же время кто-то же должен служить и на нем?» — философски рассудил он, с некоторым сожалением поглядывая на юного дежурного офицера.

Капитан судна в чине лейтенанта, который явно не соответствовал его возрасту, сразу же признал в посетителе того самого капитана 2-го ранга, с которым непринужденно беседовал новый командующий на бале в здании Морского собрания.

— Капитан 2-го ранга Чуркин, командир миноносца «Бесстрашный», — представился прибывший офицер.

— Лейтенант Охотский, капитан госпитального судна «Монголия», — ответствовал хозяин каюты.

— Андрей Петрович, — еще раз представился капитан 2-го ранга, пожимая руку лейтенанту.

— Измаил Дмитриевич. Чем могу служить? — задал он дежурный вопрос и тут же непроизвольно улыбнулся, вспомнив, что во время разговора командующего с его посетителем рядом стояла сестра милосердия Сперанская с его судна, с которой Чуркин танцевал весь вечер, вызвав оживленные пересуды местных дам. К тому же он провожал ее и к катеру «Монголии». — Впрочем, можете и не отвечать, Андрей Петрович, — неожиданно улыбнулся лейтенант. — Думаю, что вас интересует сестра милосердия Сперанская, Мария Ивановна. Или я не прав?

Однако тот ничуть не смутился.

— Вы, конечно, проницательны, Измаил Дмитриевич, но я ведь тоже видел вас у катера «Монголии», когда вы столь галантно соизволили отдать мне честь как старшему по чину.

— Не столько как старшему по чину офицеру, это, как понимаете, само собой, сколько как офицеру, с которым соизволил непринужденно беседовать новый командующий. Тем не менее ничья! — констатировал капитан. — Кстати, вы играете в шахматы?

— Немного.

Тот удовлетворенно посмотрел на капитана 2-го ранга.

— При случае мы могли бы, пожалуй, и сыграть партию-другую. Как вам показалось мое предложение, Андрей Петрович?

— Сугубо положительно.

— Вот и замечательно! А то у меня на судне могут играть в шахматы лишь старший механик, тоже, кстати, мобилизованный, как и я, в военно-морской флот с началом войны, да главный врач, доктор Петров. — И вдруг оживился: — Мне, как капитану, подчиняется лишь команда судна, а весь медицинский персонал — главному врачу. А так как вас интересует, — уже по-дружески улыбнулся он, — сестра милосердия, то отлучаться с судна она может только с его разрешения. Поэтому считаю, что будет целесообразно переговорить по этому поводу именно с ним, — и вопросительно посмотрел на гостя, с которым, как понял он, уже нашел общий язык.

— Вам виднее, Измаил Дмитриевич, — благодарно посмотрел на него Андрей Петрович.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно произнес капитан и позвонил в колокольчик.

— Пригласи, Кузьма, ко мне в каюту главного врача! — приказал он вестовому.

— Есть, ваше благородие! — ответил тот, стрельнув любопытным взглядом на незнакомого ему капитана 2-го ранга.

— Вот шельма, так и стреляет глазами по сторонам! — беззлобно заметил капитан, когда вестовой исчез за дверью каюты.

— Слуги гораздо внимательнее следят за своими господами и их окружением, чем тем кажется, — учил меня отец.

— И кто же он у вас, если не секрет? — решил, пользуясь случаем, спросить лейтенант, небезосновательно подозревая, что тот, судя по отношениям, существующим между командующим и капитаном 2-го ранга, занимает не последнее место в иерархии морского ведомства.

— Адмирал, председатель Морского технического комитета.

Капитан даже присвистнул от удивления, уважительно взглянув на Андрея Петровича. «То-то новый командующий так мило беседовал с ним! — наконец разрешил он мучившую, кстати, не только его, загадку. — У меня, стало быть, появился козырной туз в беседах с флотскими офицерами!» — с удовольствием отметил он, предвкушая возможность блеснуть перед ними своей осведомленностью.

В это время в дверь каюты негромко постучали.

— Входите, Геннадий Николаевич! — пригласил капитан и заметил, как напряглось лицо у гостя, вставшего из кресла.

Он непроизвольно сделал успокоительный жест рукой, как бы говоря: «Не беспокойтесь, все будет нормально!»

Вошедший в белом халате человек лет около пятидесяти вопросительно посмотрел на посетителя капитанской каюты через стекла пенсне, стараясь предугадать, чем могло быть вызвано неожиданное приглашение капитана судна.

— Знакомьтесь, господа! Подполковник медицины Петров, Геннадий Николаевич, главный врач лазарета госпитального судна «Монголия», — повел рукой капитан в сторону вошедшего. — Капитан 2-го ранга Чуркин, Андрей Петрович, командир миноносца «Бесстрашный», — указал он на своего посетителя.

Мужчины ответили друг другу полупоклоном, а затем, когда доктор подошел к ним, пожали друг другу руки и сели в кресла.

— Дело в том, — решил взять быка за рога капитан, — что уважаемый Андрей Петрович на бале в доме Морского собрания познакомился с сестрой милосердия Марией Ивановной Сперанской, о чем я вам говорил ранее, Геннадий Николаевич, — врач, улыбнувшись, кивнул головой в знак согласия и поправил пенсне на переносице. — А посему он намерен продолжить их знакомство.

— Тем более что вице-адмирал Макаров уже одобрил мой выбор, — решил открыть козырную карту Андрей Петрович, чтобы окончательно сразить главврача, используя авторитет командующего.

— То-то Дукельский, флаг-офицер адмирала, интересовался ее родословной, — улыбнулся доктор, уважительно посмотрев на капитана второго ранга. — Я, честно говоря, тогда заподозрил исключительно его личный интерес.

— Вы что же, Андрей Петрович, еще раз встречались с командующим?! — неподдельно изумился капитан.

— Да я ведь только что с «Петропавловска»! — И пояснил: — Макаров и мой отец — давние знакомые, и в нашей беседе, состоявшейся по его инициативе, он затронул и этот очень важный для меня вопрос. Поэтому я, вернувшись на свой миноносец, сделал запрос на разрешение посещения «Монголии» и, получив от вас, Измаил Дмитриевич, «добро», сразу же прибыл сюда на ялике.

— Так в чем же тогда дело, Андрей Петрович?

— А дело в том, Геннадий Николаевич, что Мария Ивановна, как пояснил мне Измаил Дмитриевич, не имеет права покинуть судно без вашего разрешения. Ведь так?

— Именно так.

— Поэтому я и хотел попросить у вас разрешения на ее сход с судна, когда у меня будет несколько часов свободного времени. Если, разумеется, и она будет свободна от выполнения своих служебных обязанностей.

— Ее всегда можно будет заменить кем-то. Это не такая уж проблема. А вот вас, командира миноносца, как я понимаю, заменить действительно будет некому.

— Соглашайтесь, Геннадий Николаевич, — умоляюще посмотрел на него капитан. — Тем более что Андрей Петрович — потенциальный наш партнер по игре в шахматы.

— Вот именно, что потенциальный, — уже дружелюбно рассмеялся доктор. — Но теперь, как мне представляется, у него будут игры куда интереснее… А посему принимаю решение: Марии Ивановне Сперанской разрешается в любое время дня и ночи покидать судно в сопровождении вас, Андрей Петрович.

— Ура! — воскликнул капитан, крепко пожимая руку счастливчику. — Ведь я предупреждал вас, что все устроится наилучшим образом.

— Огромное спасибо вам, Геннадий Николаевич, за столь дорогой для меня подарок! Будет возможность — отплачу тем же! — заверил главврача капитан 2-го ранга.

— Так, может быть, позвать Марию Ивановну сюда прямо сейчас? — предложил капитан, вопросительно взглянув на них.

Андрей Петрович отрицательно покачал головой:

— Не стоит, Измаил Дмитриевич! Это дело сугубо личное, деликатное. Тем более, по отношению к девушке. Поэтому будет лучше, если я подожду Марию Ивановну у трапа. А вы, Геннадий Николаевич, тем временем как-нибудь поделикатнее сообщите ей о своем мудром решении. — И извиняюще улыбнулся: — Мне ли учить вас, доктора?

Пока Андрей Петрович томился у трапа в ожидании встречи с Марией, Геннадий Николаевич один на один сказал ей о принятом им решении. Она, еще не веря своему счастью, широко открытыми голубыми глазами смотрела на него, а затем, встав на цыпочки, поцеловала его в щеку. К горлу уже немолодого мужчины подступил комок. «Много ли надо человеку для счастья? — подумал он, радуясь за девушку, и тут же улыбнулся про себя: — Всего-то-навсего встретить достойного человека. Какая, казалось бы, мелочь…»

А Мария, узнавшая от своих подруг о прибытии на судно Андрея Петровича, волновалась, ожидая окончания его разговора с капитаном. Когда ей сообщили о том, что в капитанскую каюту прошел и сам главный врач, она чуть было не лишилась чувств, а ее подруги лишь многозначительно переглядывались, втайне завидуя ей белой завистью.

Когда она увидела Андрея Петровича, стоящего у трапа, у нее чуть было не подкосились ноги от переполнявших ее чувств.

Следом за ней на верхнюю палубу судна вышли не только ее подруги, сестры милосердия, но почти все сотрудницы лазарета. Еще бы — такое событие в их женском коллективе! Ведь все прекрасно понимали, что это не просто заурядная встреча мужчины и женщины, а встреча двух людей с легко предсказуемым продолжением их отношений. Мария, стараясь прилюдно не выдать свои сокровенные чувства, подошла к Андрею, пытаясь по его взгляду понять, что творится в его душе.

Он взял ее руки в свои ладони и, нежно поцеловав их, произнес: «Ну вот, я нашел тебя, как и обещал». — «Почему же ты так долго не приходил, Андрей?!» — еле слышно, одними губами спросила она, глядя на него. Он удивился ее святой наивности:

— Война же, Маша… Я только сегодня под утро вернулся в Артур после ночного боя с японскими миноносцами.

Она с широко открытыми глазами, полными ужаса, отшатнулась от него. «Его могли убить! — как молотом застучало у нее в голове. — Какая несправедливость — встретить любимого человека и тут же потерять его!». И она возненавидела японцев.

Почувствовав, что с ней творится что-то неладное, он взял ее под руку:

— Давай, Маша, сядем в шлюпку. Время дорого!

Его слова вывели ее из шока. «Он живой! Он рядом! Он приглашает ее следовать за ним! — ликовала ее душа. — Господи, да с ним хоть на край света!».

Ей, конечно, было невдомек, что по дальневосточным меркам до края света было не более нескольких шагов…

* * *

Они медленно шли по набережной Нового города.

Когда Андрей Петрович взял Марию под руку левой рукой, она очень удивилась — ведь по общепринятым правилам хорошего тона кавалер должен был поддерживать свою даму правой. «Может быть, ему повредили правую руку во время боя с японскими миноносцами?» — с тревогой подумала она, но ничего не сказала ему, опасаясь, что он может обидеться, неправильно поняв ее. И только когда шедший им навстречу мичман, поравнявшись с ними, приложил руку к фуражке, отдавая честь штаб-офицеру[81], а Андрей Петрович ответил на его приветствие, она поняла, в чем дело. «Раз выбрала себе в кавалеры офицера — приноравливайся. Ведь не зря же говорят, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят».

Шли молча, чувствуя друг друга. Да и о чем было говорить, когда одно лишь прикосновение было для них красноречивее всяких слов! Дойдя до конца набережной, у здания штаба Квантунской крепостной артиллерии повернули назад. Теперь в их лица стал дуть не сильный, но промозглый ветерок. Андрей Петрович заботливо приподнял воротник шубки Марии, прикрыв им ее лицо, и та с нежностью и благодарностью посмотрела на него. «Какой он заботливый!» — подумала она, и на душе стало так тепло и уютно…

— Предлагаю заскочить куда-нибудь погреться, а то можем закоченеть, — заметил он.

— А куда же, Андрей? — растерянно спросила она, оглядываясь по сторонам.

— Думаю, удобнее всего в какой-нибудь ресторан, — предложил Андрей Петрович.

Мария смутилась:

— Я никогда не была в ресторане…

— В жизни каждого человека все когда-нибудь бывает в первый раз, Машенька, — успокаивающе улыбнулся он. — Тем более что ты идешь в ресторан не одна, что неприлично для порядочной девушки, а с кавалером. Так что вперед, без страха и сомнений! Я знаю один довольно уютный ресторан, который находится недалеко отсюда. И название у него вполне подходящее — «Звездочка», — и он, сняв лайковую перчатку, дотронулся пальцем до звездочки на своем погоне. — Символично, не правда ли?

— Если бы не это символичное название, я бы ни в коем случае не пошла в ресторан, — рассмеялась Мария, — даже с тобой!

Раздевшись в гардеробе, они вошли в действительно уютный зал ресторана, и к ним сразу же направился метрдотель, наметанным взглядом оценивая финансовые возможности клиентов. И, видимо, оставшись довольным своими наблюдениями, учтиво спросил:

— Какой столик изволите занять, господин капитан 2-го ранга?

Посетителей было немного. «Война, — отметил Андрей Петрович. — Раньше, когда я приходил сюда с товарищами, народу было гораздо больше». Он выбрал столик, стоявший в углу зала, и указал на него метрдотелю. Тот еще только направился к нему, сопровождая потенциально выгодного клиента, как к столику метнулся официант, смахнув с него полотенцем воображаемые крошки.

— Согласно распоряжению нового командующего, — предупредил метрдотель, когда они сели так, чтобы им был виден весь зал, — в ресторанах сейчас из горячительных напитков подают только шампанское.

— Вот и прекрасно! — отреагировал на его предупреждение Андрей Петрович, и тот величественно отошел в томительном ожидании возможных новых клиентов.

Официант застыл в шаге от их столика с перекинутым через согнутую руку полотенцем и блокнотом и карандашом в руках, ожидая заказа.

Андрей Петрович быстро пробежал глазами меню.

— Записывайте: бутылку шампанского. Самого лучшего! — предупредил он, и официант понимающе кивнул головой, предвкушая щедрые чаевые. — Фрукты, какие есть.

— Они нынче в цене, — на всякий случай предупредил он, но, встретив недоумевающий взгляд офицера, сделал пометку в блокноте.

— Шоколад, апельсиновый сок и что-нибудь мясное на ваше усмотрение. — Официант неуверенно посмотрел на него. — Проконсультируйтесь у метрдотеля! — усмехнулся Андрей Петрович. — Все!

— Маша, тебе нравится здесь? — прервав ход ее мыслей, спросил Андрей Петрович.

— Уютно… — коротко ответила она и улыбнулась, взяв его широкую ладонь своими нежными девичьими руками.

Официант быстро накрыл на стол.

Андрей Петрович взял бутылку шампанского и привычным движением с громким выстрелом, от которого его спутница вздрогнула, откупорил ее, а затем наполнил их бокалы золотистым шипучим напитком.

Мария наклонилась к уху Андрея Петровича и тихо призналась:

— Андрей, я никогда не пила шампанского…

— Ну вот, раскрыта еще одна твоя тайна, дорогая! — улыбнулся он. — По первому разу можно лишь пригубить бокал, что и советую сделать. Тем не менее объявляю тост: за нашу встречу, Машенька! — и чокнулся с ее бокалом.

— За такой тост я готова осушить свой бокал до дна! — радостно воскликнула Мария.

Андрей Петрович усмехнулся:

— Настоятельно не рекомендую делать этого, Маша! Иначе мне придется вызвать своих матросов с миноносца, чтобы доставили тебя в шлюпку и отвезли на «Монголию». А Геннадий Николаевич, увидев тебя в таком виде, уже никогда не отпустит тебя с судна, тем более со мной.

Мария сделала глоток и поставила бокал. Андрей Петрович небольшими глотками, как было принято в среде флотских офицеров, отпил из бокала лишь его половину. «Надо быть солидарным с ней хотя бы частично», — решил он.

— Ну и как, Маша?

— Оказывается, ничего страшного, — радостно ответила она.

— Я в этом и не сомневался. Вино люди пьют для того, чтобы поднять настроение и несколько раскрепоститься.

Публика с приближением вечера заметно прибывала, и неожиданно раздались звуки фортепиано. Мария вопросительно посмотрела на Андрея Петровича.

По залу поплыли чарующие звуки танго, и несколько пар вышли на свободное место. Мария призывно-вопросительно посмотрела на Андрея.

Андрей Петрович встал, и тут же с готовностью встала и Мария. Он взял ее под руку и повел к танцующим парам.

Они снова танцевали! Но уже не так, как в Морском собрании. Ведь тогда танцевали симпатизирующие друг другу люди, а теперь — влюбленные…

Когда после окончания танца они вернулись к своему столику, Мария чувствовала себя несколько скованно, смущаясь неожиданно возникшей между ними невинной близости. Он наполнил до половины их бокалы вином и поднял свой: «За нас с тобой, Машенька!» Она подняла свой бокал и, чокнувшись с его бокалом, сделала несколько глотков. По ее телу разлилось блаженное тепло и исчезла возникшая было напряженность. «Какой же все-таки ты умница!» — подумала она и благодарно посмотрела на него.

Он встал, подошел к таперу, передал ему купюру и что-то негромко сказал. Тот понимающе кивнул головой. И когда Андрей Петрович подошел к своему столику, снова раздались звуки танго.

* * *

Время летело удивительно быстро. И взбодренные шампанским и музыкой посетители не сразу поняли, в чем дело, когда со стороны моря раздались глухие орудийные выстрелы. Смолкла музыка, и бывшие среди посетителей ресторана офицеры срочно потребовали счета у официантов.

— Уходим! — коротко сказал Марии и Андрей Петрович.

Она с тревогой посмотрела на него. Однако он успел заметить взгляд, брошенный ею на большую вазу с фруктами.

— Митрофан! — громко позвал официанта Андрей Петрович.

Тот тут же подбежал к их столику.

— Упакуй в пакет оставшиеся фрукты и перевяжи его бечевкой. А также подай счет. Быстро!

— Сей минут!

Когда фрукты были упакованы, Андрей Петрович, мельком бросив взгляд на счет, вручил купюры официанту:

— Сдачи не надо!

— Заходите еще, господин капитан 2-го ранга! — подобострастно напутствовал Митрофан, покоренный его щедростью.

— Если только живыми останемся, — с долей бравады усмехнулся тот и осекся, увидев широко открытые, наполненные ужасом глаза Марии. «Понесло дурака с шампанского!» — корил он себя.

— Да хранит вас Бог! — воскликнул Митрофан, осеняя его крестным знамением.

— Вот теперь-то со мной уж точно ничего не случится! — подвел итог Андрей Петрович, чтобы хоть как-то успокоить растревоженную Марию.

Одевшись, они поспешно вышли на улицу. Отдельные орудийные выстрелы уже слились в канонаду. За Тигровым Хвостом шарили по водной поверхности лучи прожекторов. Неизвестность угнетала. Поэтому Андрей Петрович обрадовался, когда увидел спешащего, видимо, на свой корабль лейтенанта.

— Не подскажете, в чем дело?

— Японцы атакуют брандерами, пытаясь перекрыть проход из гавани. Извините, спешу, господин капитан второго ранга!

— Успехов вам, лейтенант!

— Спасибо! — поблагодарил тот и уже почти бегом заспешил дальше.

В это время к выходу из гавани приближались ходовые огни двух кораблей.

— Миноносцы! — определил Андрей Петрович. — Давай-ка, Маша, поспешать к «Бесстрашному»!

Когда они почти подбежали к трапу миноносца, уже дымившего трубами, Андрей Петрович, не поднимаясь на него, громко крикнул:

— Боцмана ко мне!

По верхней палубе корабля пронеслась цепочка голосов матросов, находившихся на своих местах по боевому расписанию, и дублирующих приказ командира. Со стороны бака раздался топот ног бегущего человека.

— Я здесь, ваше высокоблагородие! — доложил запыхавшийся боцман, подбежав к трапу.

— Ялик на воду! Матроса Федорчука — на весла!

— Есть! — ответил боцман и поспешил выполнить приказание командира.

И вскоре заскрипели блоки шлюпбалки, спускающей ялик за борт миноносца.

Мария, подавленная всем происходящим, повернулась к Андрею Петровичу, глядя на него полными страха глазами женщины, которая вот так, в одночасье, может потерять дорого ей человека. И неожиданно для себя, приподнявшись на цыпочки, обвила его шею руками, ища своими губами его губы. Он ответил ей коротким, но страстным поцелуем, — уж кто-кто, а он-то точно знал, что сейчас за ними с огромным интересом наблюдают расчеты кормовых тридцатисемимиллиметровых орудий его миноносца.

— Возвращайся, Андрюша! Я умоляю тебя — возвращайся! — горячо шептала Мария.

— Я все понимаю, любимая! — не менее горячо и тоже шепотом отвечал он. — Но выхода в море моего миноносца может и не быть.

— Это правда?! — с надеждой спросила она, преданно заглядывая ему в глаза.

— Правда, Машенька! — не кривя душой, ответил он и осторожно снял ее руки с шеи, услышав плеск весел приближающегося к стенке ялика.

Затем передал ей в руку сверток с фруктами:

— Угостишь своих подружек, — пояснил он.

— Обязательно, Андрюша! — счастливо рассмеялась та, убежденная, что с ним ничего страшного, во всяком случае, хотя бы сегодняшней ночью, не случится.

* * *

С тех пор они, за редкими исключениями, встречались почти каждый день.

Андрей Петрович при содействии лейтенанта Дукельского, флаг-офицера адмирала Макарова, имевшего большие связи в городе и, ко всему прочему, бывшего в курсе его отношений с Марией, снял в Новом городе флигель одного из особняков, разумеется, с отдельным входом. И вопрос их уединения, о котором они застенчиво, намеками говорили во время их встречи в ресторане, был снят.

И когда Андрей Петрович однажды заикнулся о служанке для ухода за их «апартаментами», Мария возмутилась:

— А я чем не хозяйка? Кроме того, ты, Андрюша, и так несешь существенные финансовые расходы.

Он обнял ее:

— Давай сразу же договоримся раз и навсегда — все финансовые вопросы буду решать я. Ты же будешь курировать расходы, связанные с ведением нашего хозяйства, в которые я обязуюсь не вмешиваться. А при необходимости, то есть при принятии крупных финансовых решений, буду, разумеется, советоваться с тобой.

— Извини, Андрюша, что задела твою мужскую гордость. Все непременно будет так, как ты сказал.

— А ты, оказывается, разбираешься и в мужской психологии? — несколько удивленно спросил он.

— Почему бы и нет? — лукаво заметила она и пояснила: — Мой отец — профессор университета по кафедре психологии. — Андрей Петрович задумчиво покачал головой, осмысливая услышанное. — И я втайне от него, конечно, почитывала его умные книги. Только и всего. Обещаю тебе, что я буду преданной, заботливой и всегда понимающей спутницей твоей жизни. И постараюсь в будущем никогда не задевать твое мужское самолюбие.

— Запомни эти слова, дорогая! Это очень важно, во всяком случае, для меня, — рассмеялся Андрей Петрович.

Глава VII

Прорыв

Операция японцев по закупорке прохода из гавани Порт-Артура провалилась. Атакованные миноносцами, объятые пламенем «Страшный» и «Отважный» и обстрелянные береговыми батареями брандеры приткнулись у подножия Золотой горы. И портовые суда поливали их струями воды из брандспойтов — пламя горевших брандеров освещало проход в гавань, демаскируя его.

Макаров приступил к выполнению своего плана по активизации действий порт-артурской эскадры, выход которой в море в полном составе стал неприятной неожиданностью для японцев. Однако Того остался верен себе и, не решившись атаковать русские корабли, маневрировавшие под прикрытием береговых батарей, отступил.

Вторая бомбардировка японским флотом Порт-Артура, предпринятая утром 9 марта, была сорвана перекидным огнем через Ляотешань броненосцев «Ретвизан» и «Победа» и неожиданным выходом русской эскадры в море. Неудача бомбардировки заставила японцев ускорить подготовку второй операции по закупорке прохода, проведенной в ночь на 14 марта.

Однако отчаянная ночная атака четырех пароходов-заградителей встретилась с организованной обороной русских. Брандеры были своевременно обнаружены с береговых постов и сигнальщиками дежурной канонерской лодки «Бобр», на которую сразу же перенес свой флаг Макаров. Под прикрытием ураганного огня береговых батарей и канонерской лодки миноносец «Сильный» подорвал торпедой головной японский пароход, сбив его с курса. Третий в строю брандер был подорван миноносцем «Решительный». В возникшем замешательстве брандеры не смогли затопиться на фарватере и выбросились на берег. Лейтенанты Кедров и Азарьев, а также мичман Пилсудский, вызвавшись добровольцами, разоружили на брандерах подрывные устройства и потушили пожары, освещавшие противнику вход в гавань.

Того, появившись с Соединенным флотом у Порт-Артура утром 14 марта, убедился, что закупорка провалилась — русская эскадра быстро вышла в море во главе с Макаровым, державшим свой флаг на «Петропавловске». Несмотря на благоприятное соотношение сил, Того упорно не желал рисковать генеральным сражением. Он в очередной раз отступил, сознавая, что бомбардировки и блокирующая операция не смогли парализовать активность русского флота.

Однако во время маневрирования эскадры броненосец «Пересвет» ударил носом в корму замешкавшийся броненосец «Севастополь», повредив ему обшивку и правый гребной винт. Макаров счел виновным в аварии командира «Севастополя» и 16 марта назначил на его место капитана 2-го ранга Эссена, до этого командовавшего крейсером «Новик». А 18 марта командиром крейсера «Новик» был назначен капитан 2-го ранга Михаил Федорович Шульц, до этого командовавший миноносцем «Смелый».

* * *

Макаров задумчиво разгладил бороду.

— Я уже в курсе того, что вас вполне устраивает должность командира миноносца, — и посмотрел на Андрея Петровича, видимо, желая еще раз убедиться в этом.

— Вы совершенно правы, Степан Осипович, — подтвердил тот.

Адмирал кивнул головой, барабаня пальцами по столу.

— А вызвал я вас вот по какому вопросу.

Андрей Петрович напрягся, отлично понимая, что по пустякам командующий не стал бы вызывать его.

— Дело в том, что после того как я перевел Эссена на «Севастополь», о чем вы, конечно, знаете, старший офицер «Новика» капитан 2-го ранга Семенов надеялся, и небезосновательно, что именно он станет командиром крейсера. Однако я назначил на место Эссена Михаила Федоровича Шульца, — и, заметив ухмылку, пробежавшую по лицу подчиненного, нахмурился.

Затем все-таки улыбнулся:

— Я, конечно, понимаю причину вашего скепсиса: какой там, мол, Семенов, когда рядом с командующим находится флагманский минер Константин Федорович Шульц, служивший в свое время в чине мичмана минным офицером на корвете «Витязь» под командой Макарова. А его старший брат в это время в сорок лет командует лишь миноносцем.

Андрей Петрович смущенно опустил глаза.

— Однако Михаил Федорович Шульц — опытный командир, показавший свои лучшие качества при неоднократных выходах на своем миноносце в море для выполнения заданий командования. Тем не менее Семенов посчитал себя незаслуженно обойденным, и его отношения с новым командиром явно не сложились. А это недопустимо в условиях ведения боевых действий! — строго заметил адмирал. — Поэтому я предлагаю вам, Андрей Петрович, занять должность старшего офицера крейсера второго ранга «Новик» в связи с переводом Семенова на место старшего офицера крейсера первого ранга «Диана», срочно госпитализированного по причине приступа аппендицита, то есть с повышением.

Не увидев восторга на лице капитана 2-го ранга, что для него не явилось неожиданностью, продолжил:

— Я прекрасно понимаю, что переходить с должности командира корабля на должность старшего офицера, пусть и крейсера, не так уж и здорово. Да к тому же еще и в подчинение бывшего командира такого же миноносца, каким командуете и вы, Андрей Петрович. Я, как вы понимаете, мог бы перевести вас на новую должность и в приказном порядке, но, учитывая наши особые отношения, решил убедить вас в необходимости согласиться с моим предложением.

Андрей Петрович вытер носовым платком разом вспотевший лоб, а Макаров с улыбкой наблюдал за его мучениями по принятию столь непростого решения.

— Предлагая вам эту должность, — продолжил адмирал, — я исходил из следующих соображений:

Во-первых, миноносцы, к сожалению, здесь, в условиях Порт-Артура, не оправдали своего назначения — подрыва броненосных кораблей противника. Они, как вы прекрасно знаете, используются, как правило, лишь для ведения разведки, несения дозорной службы и в качестве посыльных кораблей, а также для постановки минных заграждений. Успех сопутствовал лишь японским миноносцам, которые в ночных условиях атаковали торпедами русские корабли, стоявшие на якорях на внешнем рейде, и то лишь в условиях мирного времени, то есть без объявления войны.

Во-вторых, для дальнейшего продвижения по службе, конечной целью которой, с учетом ваших родовых традиций, является производство в адмиральский чин, необходимо командование кораблем первого ранга. Поэтому, пройдя ступень старшего офицера крейсера, вы непременно станете командиром крейсера первого ранга, а может быть, и эскадренного броненосца. И вот тогда перед вами откроется прямая дорога в адмиралы. Другого пути я, честно говоря, не вижу. Ведь одно дело, когда вы были мичманом, и должность командира миноносца была для вас более чем заманчива, и совсем другое, когда вы уже несколько лет командуете миноносцами, и пришло время подумать о дальнейшем прохождении вами службы.

Несмотря на убедительность и неопровержимость слов адмирала, Андрея Петровича по-прежнему мучили сомнения. Не мог же он поделиться с Макаровым о возникающих в случае согласия с его предложением личных проблемах. Он прекрасно знал о закрепленном в Морском уставе положении, что должность старшего офицера несовместима с его частым отсутствием на корабле. А это означало, что его встречи с Марией станут гораздо реже. И его душа противилась всему, что могло бы в той или иной степени ограничить их свидания. Он был готов даже пожертвовать своим будущим, о котором так пекся его добрый гений.

Поэтому адмирал по-прежнему считал причиной колебаний подчиненного ему офицера нежелание потерять свою относительную самостоятельность. И он решил сменить тему их разговора, чтобы дать тем самым время на осмысление сложившейся ситуации.

И тут адмирала осенило. «Какой же я старый дурак! — корил он себя. — Ведь он только и живет тем, что ждет встречи с любимой девушкой! И хорошо понимает, что будет видеть ее гораздо реже в случае принятия моего предложения. Но кто же тогда в конце концов будет воевать с японцами, если все офицеры эскадры ударятся в любовные утехи?!»

— У вас, Андрей Петрович, впереди еще длинная жизнь с Марией Ивановной, — назидательным тоном изрек Макаров. — Тем не менее я прекрасно понимаю ваши чувства, — улыбнулся он. — Влюбленность — прекрасное состояние человека! Однако она ни в коем случае не должна затмевать мысли о его будущем, а даже наоборот. Поэтому я настоятельно рекомендую вам воспользоваться моим предложением, пока я командую эскадрой.

«Как же приятно беседовать с этим человеком, — благодарно подумал Андрей Петрович. — Ведь я не смог бы вот так открыто обсуждать столь щекотливую тему даже со своим отцом! Дай Бог ему здоровья на долгие годы…»

— Я, безусловно, согласен с вашим предложением, Степан Осипович! — твердо сказал он.

— Ну и слава богу! — откинулся на спинку кресла адмирал. — А вы, оказывается, еще не окончательно потеряли голову, ослепленные нежданной любовью, — улыбнулся он и уточнил, заметив тень, пробежавшую по лицу собеседника: — Воспринимайте мои слова, произнесенные не как командующим, а как вашим старшим товарищем, имеющим на то определенные основания.

— Было бы глупо с моей стороны обижаться на вас, Степан Осипович! — укоризненно произнес тот. — Просто я до сих пор еще не привык к свалившемуся на меня счастью.

— Дай Бог вам этого счастья на долгие годы, Андрей Петрович! — И подвел итог: — Сегодня же подпишу приказ о назначении вас на должность старшего офицера крейсера «Новик».

Тот смущенно посмотрел на адмирала:

— Разрешите, Степан Осипович, сделать ремарку к этому вашему приказу?

— Слушаю вас! — испытующе посмотрел на него командующий.

— Если у вас нет каких-либо других кандидатур, как было, к примеру, с назначением командира «Новика», — адмирал бросил на него настороженный взгляд, — то прошу на должность командира «Бесстрашного» назначить его старшего офицера лейтенанта Бестужева.

— Молод? — только и спросил тот.

— Молод, Степан Осипович. Двадцать шесть лет. Но толковый и знающий свое дело офицер!

Макаров широко улыбнулся:

— Я не имею никакого морального права, Андрей Петрович, не учесть вашей рекомендации, так что можете считать, что лейтенант уже поставил вам ящик шампанского!

* * *

Не успел Андрей Петрович подняться по трапу на миноносец, как к нему тут же подошел старший офицер.

— Как визит к адмиралу, Андрей Петрович?

— Визит, Евгений Аркадьевич, это когда приглашают, а когда вызывают — это совсем другой коленкор. Разве не видите разницы?

Лейтенант смутился:

— Разница, конечно, существенная, — согласился он, — но все-таки каков же результат вашего посещения командующего? — настаивал на своем старший офицер.

— А результат таков — я перехожу старшим офицером на «Новик».

— Как же так, Андрей Петрович?! — опешил тот.

— В соответствии с приказом командующего, который будет подписан им сегодня же.

Если бы рядом разорвался снаряд двенадцатидюймового орудия главного калибра броненосца, то это не произвело бы такого воздействия на старшего офицера. И Андрей Петрович понимал его: смена командира корабля — чрезвычайное событие для всей команды, а уж для старшего офицера, его ближайшего помощника, — тем более. Со старым командиром он уже сработался, и между ними давно расставлены все точки над «i». А вот кто придет вместо него — вопрос со многими неизвестными. Однако он не был намерен долго мучить лейтенанта неизвестностью, понимая, что тому очень хочется спросить о том, кто же будет назначен командиром вместо него. И все-таки решил выдержать некоторую паузу.

И не ошибся.

— Если не секрет, Андрей Петрович, то кто будет назначен вместо вас командиром «Бесстрашного»? — не выдержав паузы, спросил лейтенант, хотя его вопрос был вполне естественным. А затем смущенно уточнил свой вопрос: — Ведь командующий непременно должен был сообщить вам об этом или, как минимум, спросить ваше мнение по этому поводу.

Тот широко улыбнулся:

— Вы правы, Евгений Аркадьевич. Однако не расстраивайтесь — командиром «Бесстрашного» будете назначены вы.

— Я?! — еще больше опешил лейтенант, никак не ожидавший услышать от командира столь сногсшибательную новость. — Как же так, Андрей Петрович?! Да ведь, к примеру, лейтенанта Юрасовского в сорок лет, проплававшего более двадцати лет, совсем недавно назначили командиром миноносца «Страшный», только что введенного в строй, с производством в капитаны 2-го ранга. В то время как мне совсем недавно перевалило всего лишь за двадцать шесть! — воскликнул старший офицер, растерянно глядя на капитана 2-го ранга.

— У каждого, Евгений Аркадьевич, свой путь в жизни. Тем не менее то, о чем я сообщил вам, — свершившийся факт.

Бестужев все еще не мог поверить, как ему казалось, в невозможное. И это на самом деле было именно так. В двадцать шесть лет — и командир миноносца! Что-то действительно невероятное…

Затем его глаза выдали догадку, осенившую его:

— Не может быть, Андрей Петрович, чтобы вы не приложили свою руку к этому решению командующего, если оно, конечно, будет осуществлено на самом деле?

Тот усмехнулся:

— Не буду разочаровывать вас, а лишь приведу, разумеется, по секрету, следующие слова адмирала: «Считайте, что лейтенант уже поставил вам ящик шампанского!»

Бестужев вроде бы и недоверчиво, но в то же время понимая, что не верить своему командиру он не имеет никакого права, смотрел на него. А затем, когда до его сознания наконец-то дошли слова адмирала, он горячо воскликнул:

— Да хоть три ящика, Андрей Петрович!

Тот откровенно рассмеялся:

— Я, когда предлагал вашу кандидатуру командующему, только и думал о том, сколько бы сорвать с вас ящиков шампанского. И не стыдно вам, Евгений Аркадьевич?! Ведь адмирал высказал свою мысль, так сказать, аллегорически, и не более того.

Лейтенант стушевался: командир, как всегда, оказался прав. И все-таки убежденно сказал:

— Тем не менее банкет за мной, Андрей Петрович!

— Вот это слова уже не юноши, но мужа!

* * *

Вечером того же дня до всех командиров кораблей эскадры был доведен приказ командующего о назначении капитана 2-го ранга Чуркина старшим офицером крейсера «Новик», вызвавший его широкое обсуждение в среде офицеров. Все сошлись на том мнении, что командующий флотом усиливает влияние офицеров с миноносцев, что и неудивительно, учитывая его боевой опыт Русско-турецкой войны. Тем более что и командир «Новика» лишь совсем недавно тоже был командиром миноносца. А перевод Чуркина не был, с их точки зрения, повышением его по службе. Тем не менее все прекрасно понимали — приказ есть приказ!

— Рад видеть вас, Андрей Петрович, на вверенном мне корабле! — капитан 2-го ранга Шульц пожал ему руку.

— Соответственно, Михаил Федорович! — с несколько меньшим энтузиазмом ответил тот.

— Мы с вами, — продолжил командир «Новика», — оба командовали миноносцами, так что я очень надеюсь на то, что найдем с вами полное взаимопонимание.

— В этом я ничуть не сомневаюсь.

Андрей Петрович присматривался к Шульцу, которого, конечно, знал, но не очень близко — они командовали миноносцами из разных отрядов. Как тот поведет себя с ним: как барин, облеченный властью, или как единомышленник? У него были все основания полагать, что наиболее приемлемым для Шульца будет второй вариант. Во-первых, он прекрасно знал, что Андрей был на приеме у командующего перед подписанием приказа о его назначении на «Новик». А это, само собой, говорило о многом. Во-вторых, Шульц должен быть рад, что избавляется от строптивого старшего офицера, служившего на «Новике» в этой должности и при бывшем командире, которого, как он знал, боготворили и матросы, и офицеры крейсера.

Эти же мысли волновали и нового командира.

— Мне очень трудно заменить Эссена, — признался Шульц, — имевшего непререкаемый авторитет как у офицеров, так и у матросов «Новика», — подтвердив тем самым догадки нового старшего офицера. — Ведь «Новик» при Эссене был самым активным и удачливым крейсером на эскадре. Будет ли он таким же и при новом командире, то есть при мне, — это еще вопрос. Во всяком случае, я чувствую настороженное отношение ко мне не только команды, но и офицеров. И вы, Андрей Петрович, с вашим опытом командования двумя миноносцами, безусловно, знаете, что это такое.

Андрей был поражен откровенностью командира. «Видимо, младший брат “просветил” его о наших отношениях с Макаровым, так как мы все втроем служили на “Витязе”, и адмирал, стало быть, доверяет мне, — решил он. — Следовательно, мы с ним неизбежно должны стать единомышленниками», — с облегчением решил он.

— То, каким будет «Новик», в первую очередь будет зависеть от вас, Михаил Федорович, — столь же откровенно заметил Андрей Петрович. — Что же касается меня, то я буду стараться всеми средствами, которые будут в моем распоряжении как старшего офицера, поддерживать у команды ваш авторитет как командира.

— Большое спасибо, Андрей Петрович, за понимание моих проблем! — облегченно выдохнул Шульц. — Обещаю, что я обязательно постараюсь стать достойным преемником Эссена…

* * *

Вот уже несколько дней эскадра адмирала Того не показывалась у мрачных берегов Квантуна. Только по ночам японские миноносцы сновали по внешнему рейду Порт-Артура, забрасывая его минами. По городу ползли упорные слухи о скорой высадке японцев в Маньчжурии, которые подтверждались и агентурными сведениями. Наконец в штаб Макарова поступила телеграмма нашего консула из китайского порта Чифу, в которой говорилось о скоплении японских транспортов с войсками в портах Кореи вдоль побережья Желтого моря.

Командующий флотом понимал, что, несмотря на урон, который понесла русская эскадра, высадку японцев допустить нельзя. Поэтому в ночь на 31 марта он решил произвести в направлении островов Эллиот ночной поиск миноносцами для неожиданной атаки и уничтожения неприятельских транспортов. И если поиск даст благоприятные результаты, тогда вся эскадра выйдет в море и навяжет японцам бой.

И восемь наших миноносцев, среди которых был и «Страшный», под брейд-вымпелами капитанов 2-го ранга Елисеева и Бубнова в сгущающихся сумерках вытянулись в две кильватерные колонны и взяли курс на острова Эллиот. Прикрывать возвращение миноносцев утром 31 марта был назначен крейсер «Баян», который нельзя было перепутать с японскими крейсерами, так как он в отличие от них имел четыре дымовых трубы.

Погода стояла тихая, ночь обещала быть темной. Но к двадцати двум часам небо стало заволакивать тучами, пошел моросящий дождь, перешедший затем в ливень. К полуночи отряд вошел в группу островов. Мгла настолько сгустилась, а непрерывно ливший дождь образовал столь плотную завесу, что миноносцы едва различали друг друга.

В начале первого часа ночи видимость окончательно испортилась. Возникла реальная опасность заблудиться в островах. Поэтому, посоветовавшись со штурманом, командир «Страшного» капитан 2-го ранга Юрасовский решил повернуть обратно и взял курс на Порт-Артур.

Около двух часов ночи сигнальщики со «Страшного» заметили в море отличительные огни и силуэты шести судов. Юрасовский, посоветовавшись со старшим офицером, принял их за свои корабли и пристроил свой миноносец за ними в кильватер к концевому кораблю.

Едва забрезжил рассвет, на «Страшном» подняли позывные, и тотчас с кораблей, обрисовавшихся в редеющем тумане, на него внезапно обрушился шквал огня. Четыре японских миноносца и два двухтрубных крейсера, развернувшись веером, начали осыпать «Страшный» градом снарядов.

Силы были настолько неравны, что Юрасовский приказал развить самый полный ход, пытаясь оторваться от японских кораблей и прорваться в Порт-Артур. Однако на стороне противника было и численное преимущество, и превосходство в мощи артиллерийского огня, и бо́льшая скорость хода.

Японцы настигали «Страшный». Первым же шестидюймовым снарядом, попавшим в миноносец, был убит Юрасовский и уничтожено носовое орудие. Крупнокалиберные снаряды японских крейсеров быстро разрушали миноносец, но его машины, несмотря на отдельные повреждения, продолжали работать на полную мощность, и «Страшный», не меняя курса, по-прежнему шел на прорыв к Порт-Артуру.

Лейтенант Малеев, принявший командование миноносцем, энергично распоряжался действиями команды. Его видели повсюду — то на корме, то на носу. Напряжение боя заставляло забыть о себе. Пораженный осколком, упал мичман Акинфиев, штурманский офицер. Все меньше и меньше оставалось боеспособных людей.

Малеев, улучив удобный момент, послал из носового аппарата торпеду в японский крейсер. На «Страшном» раздалось громкое «ура!». Цель поражена. Крейсер осел на корму, запарил и отстал. На помощь к нему подошел другой крейсер. Положение улучшилось. Теперь только четыре японских миноносца преследовали русский корабль.

Воодушевленный успехом, бросился к кормовому аппарату минер Черепанов, но в этот момент торпеда взорвалась в аппарате от попавшего в нее снаряда. Результаты взрыва были ужасны. Палуба проломлена и исковеркана. Убита почти вся прислуга торпедного аппарата и кормового тридцатисемимиллиметрового орудия. Разворотило цилиндры обеих машин и перебило главную паровую магистраль. Взрывом убит инженер-механик Дмитриев. Оставшиеся в живых машинисты и кочегары вышли наверх и приняли участие в бою, заменив у орудий убитых и раненых.

Истекающий кровью двадцатилетний мичман Акинфиев укладывал в мешок с подвязанным к нему грузом секретные карты и сигнальные книги, чтобы выбросить их за борт. Но неприятельский осколок, попав в голову, окончательно сразил его. Работу за него закончил рулевой.

Японские корабли подошли к потерявшему ход миноносцу на расстояние полукабельтова и стали расстреливать его в упор.

Лейтенант Малеев, убедившись, что спасения и помощи ждать неоткуда, что минуты «Страшного» сочтены, отдал последний приказ: «Погибнем, но не сдадимся!» Подбежав затем к пятиствольной митральезе[82], снятой в свое время с японского брандера, Малеев открыл беглый огонь по неприятелю, разбив мостик одного японского миноносца и разворотив трубу другого. Но спасения уже не было — «Страшный» начал быстро погружаться и в начале седьмого часа утра пошел ко дну.

Внезапно японские миноносцы прекратили огонь и начали спешно отходить — со стороны Ляотешаня, густо дымя всеми четырьмя трубами, шел полным ходом крейсер «Баян», спешивший на помощь. Но над «Страшным» уже сомкнулись волны…

* * *

Японцами был замечен способ маневрирования русской эскадры у Порт-Артура — по «восьмерке» под прикрытием береговых батарей. Это подсказало Того и его штабу возможность эффективного применения минного оружия. Благоприятные условия для проведения операции по постановке минного заграждения на внешнем рейде Порт-Артура (облачность, туман) сложились в ночь на 31 марта 1904 года. В случае ее успешного проведения Того намеревался привести к Порт-Артуру главные силы Соединенного флота, пополненного только что вступившими в строй двумя броненосными крейсерами, зная неуступчивый характер Макарова, который непременно выведет русскую эскадру на внешний рейд с уже поставленными там японскими минами и минными банками, то есть связками мин.

Японскому отряду удалось успешно выполнить задачу — поставить мины на внешнем рейде всего в двух милях от Золотой Горы, напротив входа на внутренний рейд Порт-Артура. Японские корабли были замечены с дежурного крейсера «Диана», но ночевавший на нем Макаров запретил открывать огонь, опасаясь того, что это могли быть свои миноносцы, которые должны были вернуться из ночного поиска у архипелага Эллиот, и тем самым повредить их.

Миноносец «Смелый» под командой лейтенанта Бахирева вслед за «Страшным» тоже едва не попал в японскую ловушку, но смог оторваться от противника и капитан доложил о сложившейся обстановке командующему флотом. На выручку «Страшному» полным ходом направился крейсер «Баян», отогнавший японские миноносцы. При этом «Баян» вступил в бой с приближавшимися к Порт-Артуру броненосными крейсерами 2-й японской эскадры. Умело маневрируя под огнем противника, командир «Баяна» капитан 1-го ранга Вирен смог поднять из воды пятерых матросов из экипажа затонувшего «Страшного», вместе с которым погибли все четыре офицера и сорок семь нижних чинов.

«Баян» повернул к Порт-Артуру, откуда навстречу японцам на «Петропавловске» вышел командующий флотом. С присоединением к нему «Полтавы», «Баяна», «Аскольда» и «Новика», не дожидаясь выхода остальных броненосцев, Макаров атаковал японские крейсера. Японцы отступили, но в 25 милях от Порт-Артура с мостика «Петропавловска» обнаружили главные силы Соединенного флота: шесть броненосцев и два новых броненосных крейсера. Ввиду превосходства противника в силах Макаров решил вернуться на внешний рейд, где в кильватер «Полтава» вступили броненосцы «Пересвет» и «Победа». «Севастополь» находился еще на выходе из бассейна, когда русский флагманский корабль начал обычный маневр — «восьмерку»: командующий собирался принять бой под прикрытием береговых батарей. Однако Того по-прежнему избегал риска малейших потерь и держался на дистанции более ста кабельтовых.

В 9 часов 39 минут «Петропавловск» подорвался на японских минах, взрыв которых вызвал детонацию боевых зарядных отделений торпед и якорных мин в носовом минном погребе, а также боезапаса в крюйт-камере двенадцатидюймовых зарядов. Броненосец сразу накренился и стал быстро уходить носом в воду. Над местом взрыва выкинуло громадное пламя и облако дыма. Его палуба мгновенно была объята пламенем. Корма резко поднялась из воды, и винт левой машины продолжал работать в воздухе. И через полторы-две минуты после первого взрыва «Петропавловск» скрылся под водой. Удалось спасти из воды восемьдесят человек, в том числе командира броненосца капитана 1-го ранга Яковлева, капитана 2-го ранга великого князя Кирилла Владимировича и еще пятерых офицеров.

На «Петропавловске» погибли шестьсот пятьдесят человек, среди которых были адмиралы Макаров и Молас, начальник штаба эскадры, а также ветеран многих войн и походов замечательный художник Верещагин, бывший на броненосце в качестве волонтера, выпускник Морского корпуса 1860 года.

Вскоре броненосец «Победа» также подорвался на мине, но остался на плаву и был уведен на внутренний рейд. На русских кораблях предположили, что против них действуют подводные лодки, и открыли беспорядочную стрельбу по воде и плававшим на ее поверхности обломкам. Адмирал Того тем не менее не рискнул воспользоваться растерянностью противника, и около трех часов пополудни Соединенный флот скрылся за горизонтом — потопление флагманского броненосца «Петропавловск» и подрыв другого броненосца для японцев и так были немалой победой. Даже при том, что они еще не знали о гибели командующего флотом.

* * *

Катастрофа 31 марта имела необратимые последствия для российского флота Тихого океана — с гибелью Макарова флот потерял вождя, которого было трудно заменить. Среди десяти других адмиралов, самостоятельно командовавших эскадрами и отрядами в Русско-японской войне, ни один не мог сравниться с первым командующим флотом Тихого океана. По образному признанию самих японцев, Макаров на фоне своих коллег выглядел как «благородный журавль среди домашних петухов».

Гибель Макарова произвела тяжелое моральное воздействие на весь личный состав флота — от нижних чинов до штаб-офицеров и адмиралов. Очевидец катастрофы капитан 2-го ранга Семенов, старший офицер крейсера «Диана», рассказывал офицерам в Морском собрании, как он укорял старшего боцмана за «похоронный» вид, требуя, чтобы тот всячески подбодрял команду, внушал, что без потерь нельзя — на то она и война. На что боцман ответил: «Что броненосец! Хоть бы два, да еще и пару крейсеров в придачу! — Голова пропала!»

У адмиралов и у многих командиров кораблей первого ранга пропала уверенность в своих силах. Они, заведомо признавая превосходство японцев на море, уже не пытались возродить традиции наступательной тактики, сторонником которой был безвременно погибший Макаров. С его гибелью пропал тот энтузиазм, с которым было встречено его прибытие в Порт-Артур в должности командующего флотом Тихого океана.

* * *

Поражение 1-го Сибирского корпуса под Вафаньгоу и неудачная попытка порт-артурской эскадры завоевать господство в северной части Желтого моря, предпринятая 10 июня 1904 года, поставили крепость Порт-Артур в крайне неблагоприятное положение.

3-я японская армия генерала Ноги, непрерывно получая пополнения через порт Дальний, захваченный японцами, постепенно активизировала свои действия против передовых позиций русских войск на Квантуне.

Доведя численность войск до 60 тысяч человек, Ноги начал решительное наступление и 15 июля оттеснил 4-ю Восточносибирскую дивизию к Волчьим горам. Однако через два дня и эти позиции русских были прорваны, и войска гарнизона отступили непосредственно в район крепости. Адмирал Того, наладивший тесное взаимодействие с генералом Ноги, выделил на сухопутный фронт 120-мм морские орудия, которые вскоре получили возможность обстреливать русские корабли, стоявшие на внутреннем рейде Порт-Артура.

Адмирал Алексеев в целях спасения эскадры и сохранения перспективы в дальнейшей борьбе настаивал на ее перебазировании во Владивосток. Однако в середине июля из флагманов и командиров больших кораблей в Порт-Артуре за прорыв во Владивосток выступали только начальник штаба эскадры контр-адмирал Матусевич и командир броненосца «Севастополь» капитан 1-го ранга Эссен. Отчаявшись в попытках укрепления боевого духа командующего эскадрой и его командиров, Алексеев решил обратиться к авторитету императора и доложил ему свою оценку обстановки. 19 июля Николай II ответил главнокомандующему телеграммой: «Вполне разделяю ваше мнение о важности скорейшего выхода эскадры из Порт-Артура и прорыва во Владивосток».

Эту часть телеграммы вместе с подтверждением предыдущих указаний адмирала Алексеева командующий эскадрой контр-адмирал Витгефт получил 25 июля. Указания главнокомандующего сводились к тому, чтобы в ближайший благоприятный момент эскадра вышла в море и проложила себе путь во Владивосток, по возможности, без боя. Если же бой все же состоится, то его следовало принять с надеждой на успех.

К этому времени обстановка под Порт-Артуром стала критической. С 17 июля подразделения двух батальонов Квантунского флотского экипажа уже сражались на сухопутном фронте, броненосцы вели перекидную стрельбу по японским позициям прямо с внутреннего рейда, а судовой десант на случай штурма крепости находился в повышенной готовности.

25 июля установленные на Волчьих горах японские 120-мм батареи впервые открыли огонь по порту и его бассейнам. Броненосцы «Пересвет», «Победа» и «Ретвизан» ответили обстрелом предполагаемых мест установки осадных орудий, но подавить их огонь так и не смогли. На кораблях, стоявших на внутреннем рейде, был отмечен ряд попаданий. Поэтому эскадра экстренно готовилась к выходу в море, назначенному на 28 июля.

Перед выходом эскадры Витгефт отказался от обсуждения с командирами тактического замысла неизбежного боя, ограничившись указаниями, что он будет руководствоваться приемами, выработанными при покойном Макарове. Было объявлено, что эскадра должна идти во Владивосток во что бы то ни стало, не поджидая отставшие или подбитые корабли. В ночное время было решено идти без огней, пользуясь для связи фонарями Ратьера с ограниченными секторами их видимости.

Подготовка к прорыву вызвала подъем духа личного состава эскадры, ожидавшего возрождения активных действий на море. Большинство командиров кораблей полагало, что даже в случае победы японцев в артиллерийской дуэли флот адмирала Того все-таки понесет значительные потери, которые облегчат действия 2-й эскадры Тихого океана, готовящейся к переходу с Балтики на Дальний Восток.

* * *

Конечно, крейсера покидали гавань не каждый день. В свободные от боев дни их экипажи не только обслуживали механизмы, но и добывали провизию: уже в июне рацион защитников крепости не отличался разнообразием, а в июле питались солониной и резали ослов.

Команда «Новика» оказалась в лучшем положении. Предусмотрительный Шульц еще в апреле купил стадо коров, разместив их за городом на даче одного из офицеров крейсера. Там же был разведен огород. Благодаря этим мерам командира матросы каждый день получали свежее мясо, картофель и зелень.

Печальным образом на судьбе крейсера сказалась сорокаминутная готовность, в которой корабль находился с конца мая по требованию штаба эскадры. Она не только изматывала личный состав, но и не давала возможности проводить никаких серьезных работ по устранению неисправностей в машинах. Даже накануне уже решенного контр-адмиралом Витгефтом выхода в море крейсер обстреливал побережье, оказывая огневую поддержку защитникам Порт-Артура. В результате его команда не успела принять 80 тонн угля до полного объема.

В связи с этим накануне выхода в море и у команды «Новика», и у команд других кораблей не было того задора, который царил во время командования эскадрой Макарова. Ни жажды мести, охватившей всех в первый момент после гибели «Петропавловска», ни азарта, вызванного опьянением неожиданной удачей 2 мая, когда затонули сразу два японских броненосца, подорвавшихся на минах, поставленных минным транспортом «Амур», ни радостной решимости, с которой 10 июня был встречен приказ о выходе эскадры в море. Все это было однажды пережито и, хотя и оставило в душе каждого моряка глубокий след, повториться уже не могло. Эти обстрелянные люди, десятки раз встречавшие смерть лицом к лицу, готовились к бою как к тяжелой и ответственной работе.

Было еще и чувство удовлетворения. Ведь за последние три дня бомбардировки кораблей эскадры с суши, как передавали Андрею Петровичу офицеры крейсера, им не раз приходилось слышать почти злорадные замечания матросов и унтер-офицеров:

— Небось теперь поймут, что внутренние артурские бассейны — могила для эскадры!

— Могила еще ничего! — подавали реплику другие. — А вот если кратковременная смерть, а затем «радостное» воскрешение под японским флагом! — это уже будет куда похуже!

Поэтому известие о предстоящем выходе в море вызвало не энтузиазм, а чувство облегчения. Необходимость этого выхода была очевидна для всех без исключения моряков эскадры.

* * *

Вечером, накануне выхода эскадры в море, Андрей Петрович, преодолев терзавшее его душу чувство неловкости, обратился к командиру крейсера, только что вернувшегося с «Аскольда», на котором начальник отряда крейсеров контр-адмирал Рейценштейн провел совещание подчиненных ему командиров.

— Михаил Федорович, я, конечно, понимаю всю бестактность своей просьбы, но мне, поверьте, крайне необходимо сегодня, а точнее, прямо сейчас, покинуть корабль хотя бы на несколько часов.

Однако тот ничуть не удивился, вроде бы несовместимой, с точки зрения Морского устава, просьбе своего ближайшего помощника, да еще перед выходом корабля в море.

— Я прекрасно понимаю вас, Андрей Петрович. И хотя «Монголия» выходит в море вместе с эскадрой, тем не менее всякое может случиться — война есть война… Поэтому распорядитесь спустить ялик на воду и отправляйтесь на госпитальное судно прямо сейчас же.

Андрей Петрович молча, с глубокой признательностью, крепко пожал ему руку.

— Только прошу вас, — задержав его руку в своей, заметил командир, — вернуться на «Новик» хотя бы до рассвета.

— Об этом могли бы и не напоминать, Михаил Федорович! — с долей укоризны ответил Андрей Петрович. — Для нас с Марией Ивановной это и так царский подарок!

— Кстати, передайте ей привет от меня. Всякое может случиться, — пояснил тот. — Это так, на всякий случай…

* * *

Ночь перед рассветом была тихая, жаркая, но не душная, благодаря слабому ветерку, тянувшему с севера.

— Ну что, Андрей Петрович, подходит время выхода в море. Рейценштейн на совещании командиров крейсеров предписал всем, невзирая на обстоятельства, прорываться во Владивосток, считая возвращение в Порт-Артур смертельно опасным.

У того радостно заблестели глаза.

— Мы выходим первыми, — продолжил командир, — чтобы возглавить тралящий караван, — и, заметив немой вопрос в глазах старшего офицера, пояснил: — Командующий опасается, что командир этого каравана может вывести его невесть куда, а посему поручил нам определять его курс, так как у нас есть опытный штурман, проверенный в неоднократных выходах крейсера в море.

Тот передернул плечами:

— Получается, что мы пойдем первыми через минные поля?!

— Не совсем так, Андрей Петрович. Впереди «Новика» пойдет бот с тралом. А чтобы, по мере возможности, ввести неприятеля в заблуждение, мы поведем тралящий караван, очищающий от мин путь эскадре, по новому направлению, отличному от того курса, которым она выходила в море 10 июня. Помните? — Тот утвердительно кивнул головой. — Теперь же прямо с внешнего рейда мы пойдем почти вдоль восточного берега Ляотешаня и таким образом выйдем на чистую воду через собственные минные заграждения, окружающие мыс с маяком.

Морской устав не указывает старшему офицеру определенного места в бою, то есть предполагалось, что он должен быть везде, где потребуется его присутствие. Поэтому Андрей Петрович решил находиться на верхнем переднем мостике, где его можно было увидеть с любого места верхней палубы, а значит, и позвать в случае надобности. К тому же оттуда он и сам мог видеть почти весь крейсер и определять каждое попадание в него неприятельского снаряда, а значит, даже без вызова поспешить к месту, потерпевшему поражение. В то время как командир будет управлять кораблем из бронированной боевой рубки.

На востоке, в утренней дымке, смутно виднелся отряд японских крейсеров, который начал спешно отходить к востоку с выходом русских кораблей из гавани Порт-Артура.

— «Цесаревич» поднял сигнал: «Приготовиться к бою», — напряженным голосом доложил сигнальщик.

Шульц, сняв фуражку, широко перекрестился.

Затем с флагмана последовал новый сигнал: «Флот извещается, что государь император приказал идти во Владивосток», который был встречен с нескрываемым одобрением. На верхней палубе крейсера то тут, то там раздавались голоса:

— Давно бы так!

— Молодчина Витгефт!

— Нет отступлению!

* * *

Наконец в 10 часов 30 минут отпустили тралящий караван, который пошел в Порт-Артур под охраной канонерок и второго отряда миноносцев, не имевших достаточных запасов угля и воды для перехода во Владивосток. Командовавший им младший флагман поднял сигнал: «Бог в помощь! Прощайте!»

И когда канонерская лодка «Отважный» с этим сигналом проходила мимо кораблей эскадры, все их команды, высыпав наверх, махали фуражками и бескозырками. У каждого моряка на сердце была та же мысль: «Прощайте!» И никто из них даже не мог допустить того, чтобы сказать: «До свидания!»…

Впереди эскадры шел «Новик» с первым отрядом миноносцев, затем следовали броненосцы с «Цесаревичем» в голове их колонны и, наконец, крейсера. А за ними усиленно дымила трубой — дай бог, не отстать! — «Монголия» с большими красными крестами по бортам.

Погода благоприятствовала. С востока и с северо-востока находил легкий, низовой туман. Артур вовсе скрылся из виду, а ближний берег чуть виднелся во мгле.

Однако через некоторое время после поворота эскадры на юго-восток, правее ее курса, очень далеко, обрисовались силуэты одного броненосного и трех легких японских крейсеров, а левее угадывались еще какие-то большие корабли, сопровождаемые отрядами миноносцев.

Неожиданно на «Цесаревиче» подняли флаг «К» («Како»), что означало: «Не могу управляться». Стало быть, обнаружилось повреждение. Все корабли застопорили машины. Стали ждать, когда на нем устранят неисправность… Тем временем японские отряды спешили выполнить свой маневр по соединению всех сил воедино.

Наконец флагман поднял сигнал: «Иметь ход 13 узлов». Однако через некоторое время броненосец «Победа», тоже подняв флаг «К», вышел из строя. Опять задержка. А неприятель уже соединился, построился в боевой порядок, и в 12 часов 22 минуты раздались первые выстрелы с русских головных броненосцев, двигавшихся черепашьим ходом.

— И это боевая эскадра! Цвет русского флота!.. — сжимая кулаки, задыхаясь от бешенства, не говорил, а рычал старший артиллерийский офицер лейтенант Штер на мостике «Новика».

И Андрей Петрович не смог сделать ему положенного по его хлопотливой должности замечания — у него самого к горлу подступали слезы бессильной ярости.

Сновавшие далеко впереди по курсу эскадры японские миноносцы вызвали подозрение командира «Новика».

— Как бы, ненароком, не набросали плавающих мин, — забеспокоился он.

— Маловероятно, конечно, Михаил Федорович, — уж очень неэффективно, — заметил Андрей Петрович. — Однако от японцев можно ожидать любого коварства, учитывая их нападение на эскадру, стоящую на внешнем рейде Порт-Артура, без объявления войны. А посему надо бы, полагаю, известить флагмана о возможной опасности.

— Так и сделаем! — с облегчением отозвался командир, опасавшийся вызвать своим паническим сообщением ложную тревогу.

— «Новику» оставаться на месте, предупреждая корабли эскадры о возможной опасности! — распорядился командующий, получив сообщение его командира.

«Цесаревич» круто повернул направо на четыре румба, и за ним послушно последовали корабли эскадры. А с «Новика», державшегося на месте и пропускавшего мимо себя всю колонну, беспрерывно семафорили: «Остерегайтесь плавающих мин! Остерегайтесь плавающих мин!..»

Когда же с крейсером поравнялось госпитальное судно, шедшее концевым кильватерного строя эскадры, весь левый борт которого был буквально облеплен медицинским персоналом лазарета, Андрей Петрович спросил у командира разрешения передать семафор на «Монголию».

— Какие вопросы, Андрей Петрович?! — удивился тот. — Вы же сами старший офицер крейсера!

— Командир на крейсере один, Михаил Федорович!

Шульц только развел руками — возразить было нечего. «Поднимает Андрей Петрович, как может, авторитет командира», — облегченно отметил он, с благодарностью глянув на своего ближайшего помощника.

— Передай на «Монголию» семафор: «Как настроение, Измаил Дмитриевич?» за моей подписью! — приказал тот сигнальщику.

«Отличное, Андрей Петрович, — кочегары шуруют уголек в топки голыми по пояс!» — ответили с судна.

— Узнаю почерк капитана! — улыбнулся Андрей Петрович. — Не унывает, старый морской волк…

— Но как же ему трудно держаться в строю эскадры с его-то ходом, — вздохнул командир, с тоской в глазах взглянув на единственную нещадно дымившую трубу госпитального судна.

Андрей Петрович взял в руки бинокль Цейса, висевший у него на груди, и прильнул к его окулярам, нетерпеливо осматривая ряды женщин, толпившихся у борта «Монголии». И вздрогнул, увидев Машу, навалившуюся грудью на планширь фальшборта[83] и жадно вглядывавшуюся в сторону ходового мостика крейсера, мимо которого проходило их судно, в страстной, всепоглощающей надежде увидеть его. Но для человеческого глаза далеко… А вот в окулярах бинокля она была совсем рядом — казалось, только протяни руку.

Андрей Петрович, находясь под впечатлением от увиденного, взял у сигнальщика флажки и уже сам передал семафор на «Монголию»: «Измаил Дмитриевич, передайте привет Марии Ивановне от Андрея Петровича», с благодарностью вспомнив Макарова, который еще на «Витязе» требовал от офицеров и гардемарин умения безупречной работы с флажками как по передаче, так и по приему сообщений.

Потекли томительные минуты ожидания… Было слышно, как в рупор что-то передали с мостика судна на его верхнюю палубу. И вдруг донеслись приглушенные расстоянием дружные звонкие женские голоса: «Спа-си-бо!» А затем: «С ва-ми Бог, ре-бя-та!» И у комендоров, застывших по боевому расписанию у своих орудий и не раз смотревших смерти в глаза, навернулись слезы благодарности… И никто не стыдился их — уж слишком сильным было эмоциональное воздействие напутствия женских сердец.

А «Новик», густо задымив трубами, резко набирая скорость, занял свое место в кильватере «Аскольда», шедшим под флагом начальника отряда крейсеров контр-адмирала Рейценштейна.

Через некоторое время на «Новик» поступило телеграфное сообщение с «Цесаревича»: «Благодарю за предусмотрительность! Витгефт». Шульц благодарно пожал руку Андрею Петровичу: своевременный поворот флагмана избавил эскадру от опасности прохождения через плавучее минное поле, все-таки поставленное японскими миноносцами, — с кораблей эскадры видели невдалеке от их левых бортов лениво колыхавшиеся на волнах смертоносные плавучие мины.

* * *

Обогнув минную банку, «Цесаревич» снова лег на прежний курс. Главные силы японцев, которые около двадцати минут держали курс параллельно русской эскадре, ведя лишь редкую стрельбу на дальней дистанции, повернули «все вдруг»[84] и, сблизившись до тридцати кабельтов, открыли сосредоточенный артиллерийский огонь. Русские броненосцы ответили тем же.

Когда же японская колонна круто повернула «под хвост» русской и, став недостижимой для орудий ее броненосцев, она всю силу огня своих орудий главного калибра обрушила на крейсера. И море вокруг них словно закипело. Они, конечно, тоже бешено отстреливались. Беспрерывный гул выстрелов собственных орудий, рвущие душу разрывы снарядов неприятеля, столбы дыма, гигантские взметы водяных столбов… Какой хаос! И даже крики: «Носилки!», даже кровь на палубе были лишь неизбежной подробностью смертельной схватки с врагом.

Андрей Петрович удивлялся тому, как поразительно ясно работала мысль в такие минуты. Как люди понимали всё с полуслова, по одному намеку, по жесту!

На «Аскольде» только взметнулись сигнальные флаги «Б» («Буки» — большой ход) и «Л» («Люди» — держать левее), а крейсера тотчас же дали самый полный ход и веером рассыпались влево, уходя от губительного огня японских броненосных кораблей и получив тем самым возможность отвечать своим огнем уже почти всем бортом.

— Хотел бы я видеть, сколько сложных сигналов потребовалось бы сделать в мирное время на маневрах для выполнения такого перестроения и сколько бы времени оно заняло, и какая бы каша получилась в результате всего этого! — восторженно воскликнул командир «Новика», выйдя на мостик из бронированной боевой рубки.

На что Андрей Петрович согласно кивнул головой:

— Уж это точно, Михаил Федорович! Опасность заставляет совсем по-другому работать мозги! — озвучил он свои предыдущие размышления.

— Похоже, что первая схватка закончилась в нашу пользу, — заключил Шульц, когда японцы, пройдя «под хвостом» нашей эскадры, опять повернули к югу и шли правее и сзади, поддерживая редкий огонь с дальней дистанции, на который могли отвечать только броненосцы.

— Вроде бы так, Михаил Федорович, — согласился Андрей Петрович. — Во всяком случае, серьезных потерь и видимых повреждений нет.

И командиры кораблей эскадры уже обменялись дружескими справками о состоянии своих кораблей по семафору.

В 13 часов 30 минут пробили «дробь»[85] и команде разрешено было пить послеполуденный чай, не отходя от орудий.

На палубе стоял оживленный говор, смех, шутки, слышались, конечно, и «крылатые слова».

— Прикорнуть, что ли, пока япошки нас не пристукнули? — сострил молодой матрос, примостившись поудобнее у орудия и прикрываясь брезентовым орудийным чехлом от палящих лучей солнца.

— А ты не болтай зазря, паря! Она, с косой, все слышит! — сурово оборвал его унтер-офицер и истово перекрестился.

Андрей Петрович, обходя батареи, поздравил с Георгием комендора одного из орудий, который, будучи раненым, после перевязки немедленно вернулся к своему орудию и продолжал исполнять свои обязанности.

Странно было видеть, как этот человек, только что смело глядевший в лицо смерти, вдруг потупил вспыхнувшие радостью глаза и не то смущенно, не то недоверчиво промолвил:

— Это… уж как начальство…

Старший офицер даже рассердился:

— Какое начальство? Пойми ты, рыбья твоя голова, что по статусу заслужил крест! Тут ни командир, ни я — ничего иного не смеем сделать! А ежели начальство не даст, до самого государя дойти можешь. По закону требовать…

Кругом все примолкли, поглядывая на старшего офицера не то с любопытством, не то с недоверием. Кажется, они впервые услышали, что закон выше воли начальства. А Андрей Петрович поспешно прошел дальше и сам недоумевал, что сделал своей неожиданно вырвавшейся фразой: поддержал или подорвал дисциплину?

* * *

Крейсера держались левее броненосцев, на расстоянии в пятнадцать — двадцать кабельтовых, вне сферы действия случайных перелетов неприятельских снарядов. Шли средним ходом, а иногда, чтобы не обгонять главные силы, вынуждены были давать даже самый малый.

В начале четвертого часа пополудни стрельба прекратилась вовсе. Главные силы японцев, держась позади нашего правого траверза, удалились на такую дистанцию, что над горизонтом были видны только их трубы, мостики и возвышенные надстройки. Что это означало? Может быть, они исправляли повреждения?.. Во всяком случае, наша эскадра заметно уходила вперед. Дорога на Владивосток была свободна. Если бы только наши броненосцы могли развить на деле ту скорость, которая значилась за ними по данным справочной книжки…

По сигналу с «Цесаревича» команде дали ужинать.

Колонна крейсеров сблизилась с колонной броненосцев. Начались переговоры флажным семафором. Спрашивали соседей и приятелей: что и как? Ответы получались утешительные.

— Кажется, посчастливилось! — не удержался было один из молодых офицеров.

Но его сейчас же резко остановили — моряки еще суевернее, чем охотники, и пуще всего боятся «сглазу».

Между тем японцы, оправившись после боя, опять начали нагонять русскую эскадру. Вновь завязалась артиллерийская дуэль броненосцев.

Так как крейсера вновь оказались в области перелетов, им было приказано отойти от броненосцев на прежнюю дистанцию — двадцать кабельтов, и они в течение полутора часов были только свидетелями боя, не принимая в нем непосредственного участия. Офицеры «Новика» нервничали — тяжело было смотреть, сложа руки, когда другие дерутся.

Японские снаряды, снаряженные шимозой[86], при разрыве давали целые облака зеленовато-бурого или черного дыма. Каждое их попадание было не только отчетливо видно, но в первый момент производило впечатление какой-то катастрофы. Наоборот — только в бинокль, да и то с большим трудом, можно было различить легкое прозрачное облачко, которым сопровождался разрыв нашего, удачно попавшего снаряда, снаряженного пироксилином или бездымным порохом.

Это обстоятельство удручающе действовало на команду крейсера, мало знакомую с техникой артиллерийского дела.

— Наших-то как жарят!.. А им хочь бы што! Словно заговоренные! Отступилась от нас Царица Небесная!.. — то тут, то там слышались скорбные замечания.

Все бинокли, все подзорные трубы были пущены в оборот: всем наблюдателям было приказано о всяком замеченном попадании наших снарядов в японские корабли сообщать громко во всеуслышание.

— Нечего на своих-то глаза таращить! Без потерь нельзя! На то и война! Ты на «него» смотри! «Ему» тоже круто приходится! Чья возьмет — воля Божия! — говорил Андрей Петрович, обходя батареи.

Однако настроение становилось все более и более мрачным.

Не то чтобы оно грозило паникой. Нет, до этого было далеко. Моряки были хорошо обстреляны, полны решимости драться до конца, до последней возможности. Но чувствовалось, что все были поглощены одной тревожной мыслью: «Выдержат ли наши броненосцы?» Ведь в конечном итоге успех прорыва зависел от них, от их огневой мощи.

Между тем, непрерывно наблюдая за боем в бинокль Цейса, оценивая достоинство стрельбы по перелетам и недолетам, Андрей Петрович не мог не признать, что наши комендоры действовали не хуже японских. Ему даже казалось, что наша стрельба выдержаннее и строже корректируется, а при таких условиях, особенно принимая во внимание возможность возобновления боя на завтра, — на нашей стороне было преимущество в сохранении боевых припасов. Ему казалось, что иногда японцы слишком горячатся, что они просто зря бросают снаряды.

По мере развития боя, сопровождавшегося уменьшением дистанции, конечно, не могло не сказаться одно весьма важное преимущество неприятеля — полное наличие его средней и мелкой артиллерии, тогда как у нас добрая треть шестидюймовок, семидесятипятимиллиметровых орудий и вся мелочь остались на сухопутном фронте Порт-Артура.

Чего нельзя было отрицать, так это того, что счастье, удача были на стороне японцев. Наибольшую силу своего огня они сосредоточили на флагманских броненосцах. Немало снарядов угодило в дымовые трубы «Цесаревича» — эти попадания были особенно хорошо видны.

У «Пересвета» была сбита грот-стеньга[87] почти на половине высоты, а затем у него же была сбита верхушка и фор-стеньги[88], потеря которых сыграла в дальнейшем роковую роль, лишив «Пересвет» возможности подавать флажные сигналы. Повреждение вообще-то ничтожное, но всем видимое. Снаряд, сбивший верхушку стеньги, был, конечно, чудовищным перелетом, совсем плохим выстрелом. Плохим, но, как оказалось, счастливым. Для японцев, разумеется.

Около того же времени на «Полтаве» перебило найтовы[89] стоймя поставленной между трубами стрелы для подъема шлюпок, и она с грохотом рухнула на левый борт. Тоже пустяки. Даже и повреждением-то назвать нельзя, так как при подъеме шлюпок стрела специально ставится именно в такое положение. А со стороны — впечатление громадное.

* * *

В 17 часов 50 минут «Цесаревич» неожиданно круто повернул влево и так накренился, что по «Новику» пронесся крик ужаса, напомнивший момент гибели «Петропавловска». Казалось, он переворачивается. На самом же деле японский снаряд, попавший в боевую рубку, все в ней разрушил, всех перебил, включая командующего, начальника его штаба и командира броненосца. Никем не управляемый и к тому же поврежденный рулевой привод положил руль «на-борт», отчего броненосец и получил крен до двенадцати градусов.

«Ретвизан», первоначально последовавший за «Цесаревичем», тотчас же увидел, что это случайный выход флагмана из строя из-за повреждения, и повернул обратно не только на старый курс, но даже на сближение с японцами. Казалось, что он хочет таранить неприятеля.

«Победа» осталась на прежнем курсе. «Цесаревич», описывая крутую циркуляцию влево, прорезал строй между «Пересветом» и «Севастополем». «Севастополь», избегая столкновения с ним, также повернул к югу. К югу повернул и «Пересвет», командир которого, видимо, еще не решивший, как действует флагманский корабль: сознательно или лишившись способности управляться? «Полтава» шла старым курсом.

Управление эскадрой было нарушено, боевой порядок броненосцев расстроился, и они двигались в полном беспорядке, а затем начали разновременно и беспорядочно разворачиваться на обратный курс.

Наконец разобрали сигнал «Цесаревича»: «Адмирал передает начальство». Но кому? Никаких других сигналов никто не видел. Из-за сбитых стеньг на «Пересвете» контр-адмирал Ухтомский вынужден был поднять сигнал: «Следовать за мной» на поручне мостика. Но даже ближайшие соседи не сразу его заметили, что и было главной причиной замешательства. Все терялись в догадках — кто же принял начальство?

Несомненным являлось только то, что адмирал Витгефт и его непосредственный заместитель в бою начальник штаба контр-адмирал Матусевич выведены из строя. Но жив ли следующий по старшинству контр-адмирал князь Ухтомский? На «Пересвете» стеньги были сбиты, но разве нельзя было поднять адмиральский флаг на их обломках, на марсах, на трубе, вообще на каком-нибудь приметном месте? Если нет флага — нет и флагмана. И тогда командующим эскадрой должен был стать младший флагман — начальник отряда крейсеров контр-адмирал Рейценштейн. Выходило, что броненосцы идут либо без всякого начальства, либо их ведет временно, до соединения с крейсерами, старший из их командиров.

Когда «Цесаревич» неожиданно круто повернул влево, «Аскольд», флагман отряда крейсеров, тоже повернул к северу. Но как только выяснилось, что это не маневр, а выход из строя флагманского броненосца, как только стало очевидным, что броненосный отряд пришел в расстройство, которым может воспользоваться неприятель, — контр-адмирал Рейценштейн решительно повел свои крейсера на соединение с броненосцами. На крейсерах сразу поняли его намерение — принять непосредственное участие в бою, и хотя бы и слабыми, но свежими силами поддержать броненосцы, дать им время оправиться. Ведь те шли куда-то на северо-запад нестройной группой, обгоняя друг друга, отстреливаясь так беспорядочно, что иные снаряды ложились вблизи крейсеров, спешивших к ним на выручку.

А под кормой у них проходили, склоняясь к северо-востоку, главные силы неприятеля — кильватерная колонна из шести броненосцев шла на равных интервалах, словно не в бою, а на маневрах.

«Так ли? Не обманывает ли расстояние? Может быть, японцы понесли потери не меньше наших? Может быть, двух-трех удачных выстрелов с нашей стороны было бы достаточно, чтобы привести их в расстройство, заставить покинуть поле сражения? Почему они уходят? Почему не пробуют добить, разгромить отступающего противника? Не могут или не смеют?» Эти отрывочные мысли назойливо лезли в голову, но Андрей Петрович гнал их, а сердце было полно одним желанием — скорее подойти, скорее открыть огонь, чтобы грохотом собственных орудий заглушить это ужасное сознание, чтобы в горячке боя забыть эти страшные слова — разбиты, отступаем…

* * *

Около 19 часов крейсера примкнули справа к броненосному отряду, который как будто пытался выстроиться в линию кильватера. Головным шел «Ретвизан». Опять тот же вопрос: «Кто ведет? Кто командует эскадрой?» На «Аскольде» был поднят сигнал: «Быть в строе кильватера» — без позывных. К кому относился этот сигнал? — только ли к крейсерам, или же, нигде не видя флага эскадры, наш флагман вступал в командование всей эскадрой и делал общий сигнал?

Судя по тому, что «Аскольд» дал полный ход и обгонял эскадру, как бы желая выйти впереди «Ретвизана» и стать головным, можно было предположить последнее. Вероятно, так же думал и командир крейсера «Паллада», который не только не увеличил хода, чтобы следовать за «Аскольдом», но даже уменьшил его с явным намерением пропустить эскадру мимо себя и вступить на свое место по диспозиции — в кильватер концевому броненосцу.

Выйдя впереди «Ретвизана», «Аскольд», опять без позывных, поднял сигнал: «Следовать за мной» и начал круто поворачивать влево. На «Новике» поняли этот сигнал и этот маневр как намерение повернуть эскадру в море, снова повести ее на неприятеля, видимо, уже не искавшего боя.

Но «Ретвизан» продолжал идти прежним курсом: броненосцы не последовали за «Аскольдом». А сам он полным ходом, с тем же сигналом на мачте, словно летучий голландец, пронесся мимо, расходясь с эскадрой на контргалсах и направляясь к югу.

— Значит, не он командует эскадрой! — воскликнул Шульц. — Но мы-то должны идти за ним! Ведь он наш флагман!

Более тихоходные крейсеры «Диана» и «Паллада» вскоре отстали, и лишь два крейсера продолжали прорыв через боевые порядки японских крейсеров. Без сомнения, основная тяжесть боя легла на крейсер первого ранга «Аскольд» — именно он, пятитрубный, из которых осталось только четыре, воспринимался японцами как основной противник. К тому же «Новик» оказался несколько сзади, и его атаковали лишь легкие крейсера, которые тем не менее нанесли ему три пробоины по левому борту. Первая из них находилась под полубаком, в районе мостика. Осколками снаряда был разбит носовой прожектор, были убиты комендор бакового орудия Зяблицын и ученик сигнальщика Чернышев, а также ранен судовой врач Лисицын. Другой снаряд попал в помещение носовой динамо-машины, последний — в среднюю часть корабля, но существенных повреждений они не нанесли.

К 20 часам бой фактически прекратился, и оба корабля уменьшили скорость до двадцати узлов. Часть крейсеров противника продолжала преследование, но дистанция постепенно увеличивалась, и спустя полчаса неприятель скрылся в вечерних сумерках. Через сорок минут «Новик» наконец догнал «Аскольда». Даже в полумраке было видно, сколь тяжело дался флагману этот героический бой: его повреждения и потери были намного серьезнее, чем у «Новика».

Прорыв потребовал полного напряжения и машинных команд крейсеров. Машинистов под конец боя приходилось три-четыре раза в час окатывать холодной водой. Пот настолько разъедал людям глаза, что многие ходили на ощупь. С некоторыми от перенапряжения и усталости случались судороги и их приводили в чувство водой из шланга.

На «Новике» начались перебои в работе холодильников, стали нагреваться воздушные насосы. С помощью фонаря Ратьера на «Аскольд» передали просьбу уменьшить ход, что и было исполнено. Через час в котлах «Новика» сильно повысилась соленость, и Шульц вторично просил адмирала уменьшить ход, чтобы осмотреть холодильники. Этот последний сигнал, переданный, кстати, несколько раз, видимо, не был разобран на флагмане. В то время как в процессе очистки бортовых холодильников от набившихся водорослей крейсер шел только под средней машиной, и не снизивший хода «Аскольд» скрылся в ночи.

Около полуночи на корабле смогли начать ремонт кормовой машины, введя в действие две другие. На рассвете, когда на горизонте с северо-запада появились два дымка, начались неприятности еще в двух котлах, но их отключать было уже слишком рискованно.

Затем показались новые дымы, но, ко всеобщему облегчению, это был крейсер «Диана». К «Новику» подошел миноносец «Грозовой», передавший вопрос командира «Дианы» светлейшего князя Ливена: как собирается дальше действовать Шульц? Ему ответили: прорываться во Владивосток, зайдя для пополнения запасов угля в германский порт Циндао. Необходимость бункеровки была вызвана большим расходом угля, получившимся в результате не очень хорошего состояния механизмов и длительного хода на максимальной скорости во время боя.

Однако «Диана» в сопровождении «Грозового» прошла мимо, следуя курсом на юго-восток.

* * *

Похоронив по морскому обычаю погибших в бою, «Новик» взял курс на Циндао, и в 17 часов 25 минут 29 июля 1904 года, произведя салют наций из двадцати одного выстрела, вошел в германскую военно-морскую базу, где уже находились броненосец «Цесаревич» и несколько миноносцев порт-артурской эскадры.

Глава VIII

Последний поход «Новика»

Сразу же после постановки крейсера на якорь в Циндао Шульц собрал в кают-компании совещание офицеров крейсера. Его повестка была лаконичной: что делать дальше?

Все офицеры, по традиции начиная с мичманов и заканчивая старшим офицером, единодушно высказались за поход «Новика» во Владивосток. Ведь так повелевал государь-император. Итог подвел командир. Поблагодарив господ офицеров за единодушие, он поставил ближайшие задачи:

1. Провести бункеровку, чтобы пополнить запасы угля, израсходованного во время боя сверх всяких норм.

2. В связи с тем, что на выходе из Циндао могли дежурить японские корабли, в море следует выйти затемно.

3. Идти во Владивосток не через Корейский пролив, который непременно будет блокирован японцами, а мимо японских островов со стороны Тихого океана, а уже затем пройти в Японское море проливом Лаперуза.

В четыре часа утра «Новик» с потушенными ходовыми огнями, не произведя положенного по протоколу салюта наций из двадцати одного выстрела, покинул Циндао.

Андрей Петрович удовлетворенно отметил:

— Во Владивостоке в это время было бы уже светло, а здесь лишь брезжит рассвет. Вот что значит значительная разность широт.

— И слава богу. Сигнальщики и так все глаза проглядели, но японских кораблей не видно, — суеверно перекрестился командир.

— Думаю, что адмирал Того рассудил так: раз русские корабли укрылись в Циндао, то непременно будут там интернированы[90]. А мы, наглые, назло ему посмели выйти в море. Поэтому и не выставил у Циндао заслон из своих крейсеров, направив их, очевидно, к Корейскому проливу, чтобы запереть его на случай возможного прорыва во Владивосток русских крейсеров, все-таки сумевших прорваться после вчерашнего боя в Желтом море.

Командир отвел старшего офицера на левое крыло мостика, отослав с него сигнальщика.

— Надо бы посоветоваться, Андрей Петрович, — доверительно сказал он. — Думаю все-таки идти до южной оконечности Японии со скоростью пятнадцать узлов.

Тот задумался.

— Рискованно, Михаил Федорович. Ведь наша экономическая скорость равна лишь десяти узлам, и в этом случае мы израсходуем лишнюю уйму угля, которого и так успели взять в Циндао всего лишь двести пятьдесят тонн из-за нехватки времени. А до Владивостока нам еще топать и топать, как любил говорить Степан Осипович, будучи командиром «Витязя».

— Это, конечно, так, но сейчас, как мне представляется, самое главное для нас — выйти незамеченными из Желтого моря. А недостаток угля можно будет пополнить в Корсаковском посту на Сахалине.

— А еще лучше в Иокогаме, — рассмеялся тот. — Ведь там, как мне известно, прекрасный кардиф.

Командир только усмехнулся шутке старшего офицера.

— Вы, Михаил Федорович, — переходя на серьезный тон, сказал Андрей Петрович, — командир, а посему вам и карты в руки. Хотя я бы, честно говоря, не стал бы рвать пупок. Ведь японцы, судя по отсутствию их кораблей у Циндао, сейчас все свои силы, как я уже отмечал, бросили на блокаду Корейского пролива как ближайшего пути во Владивосток. А мы с вами точно знаем, что боевые порядки японских крейсеров кроме нас прорвали «Аскольд» с «Дианой» и, вполне возможно, «Паллада».

— Ваши доводы убедительны, Андрей Петрович. Тем не менее я буду придерживаться той позиции, которую изложил вам. Надо как можно быстрее, минуя Желтое и Восточно-Китайское моря, выйти в Тихий океан, или, другими словами, на оперативный простор.

* * *

Первые же сутки показали, что при следовании ходом в пятнадцать узлов расход угля увеличился почти в два раза, с тридцати до пятидесяти-пятидесяти пяти тонн в сутки. Встревоженный этим, командир «напряг» старшего инженера-механика, и его энергичными мерами удалось снизить до тридцати шести тонн. И все же перспектива достижения Владивостока без пополнения запасов угля оставалась проблематичной.

Командир для экономии топлива вел корабль вдоль восточных берегов Японии хотя и вне их видимости, однако, не удаляясь далеко в Тихий океан. И даже рискнул ночью пройти вблизи Токио.

С рассветом на востоке показался дымок.

— Только этого нам и не хватало! — в сердцах воскликнул Шульц и приказал объявить боевую тревогу.

По всем помещениям крейсера зазвучали прерывистые звуки колоколов громкого боя, всколыхнувших его команду.

— Пароход под английским торговым флагом! — доложил сигнальщик, когда из-за горизонта показалось судно, идущее курсом на запад.

— Досмотреть бы его на всякий случай, и, высадив на него призовую команду[91], увести с собой в качестве приза, — заметил Андрей Петрович. — Наверняка на нем военные грузы: ведь Англия — союзник Японии, а здесь, в Тихом океане, британцы вообще чувствуют себя абсолютно безнаказанными. Представляю, какой переполох вызвало на нем появление в этих водах корабля под Андреевским флагом!

— Было бы, конечно, неплохо, — отметил командир, — но, как мне кажется, бесполезно. Во-первых, радиотелеграфист, как вы знаете, уже доложил о переговорах по беспроволочному телеграфу, ведущихся, несомненно, между английским судном и берегом. Так что японцы уже предупреждены англичанами о нашем появлении. Во-вторых, нам бы, дай бог, самим дотопать, по образному выражению незабвенного Степана Осиповича, до Владивостока, не связывая себя еще и тихоходным «купцом». Можно было бы, конечно, после досмотра, высадив в шлюпки его команду, подорвать его торпедой. Но, — махнул он рукой, — это значительная задержка по времени.

— Согласен с вами, Михаил Федорович, — вздохнул Андрей Петрович. — У нас и так шансы на прорыв становятся все меньше и меньше.

И когда пароход проходил далеко за кормой «Новика», в бинокль уже отчетливо было видно его название — «Celtic».

* * *

Утром 6 августа, когда крейсер в тумане проходил мимо острова Кунашир Курильской гряды, видимость неожиданно улучшилась, и в видимости открылся маяк на его южной оконечности.

Андрей Петрович заволновался:

— На нем непременно должна быть установлена станция беспроволочного телеграфа. Надо немедленно его разрушить, Михаил Федорович, из орудий главного калибра, иначе у пролива Лаперуза нас непременно будут поджидать крейсера адмирала Камимуры.

Шульц с сомнением покачал головой:

— Вы же, Андрей Петрович, отлично понимаете значение этого маяка для судоходства в этих Богом забытых водах. Это будет не просто варварством, а настоящим вандализмом.

— А мы с вами здесь не в бирюльки играем! — раздраженно ответил старший офицер. — Идет война не на жизнь, а на смерть! А вы изволите беспокоиться о каком-то там судоходстве! Японцы и так уже имеют информацию от «Селтика» о нашем пребывании в этом районе, а теперь, получив дополнительные данные с маяка, будут знать не только о наших намерениях, но и временны́е параметры, необходимые для расчетов по перехвату «Новика» в проливе Лаперуза.

Командир колебался.

— Я поддерживаю предложение Андрея Петровича! — подал голос лейтенант Штер, уже как артиллерист прикидывавший данные для стрельбы. — Промедление обойдется нам гораздо дороже.

— Но отвечать за разрушение маяка буду я, и никто иной!

— Безусловно! Но вы будете отвечать, не дай, конечно, бог, и за гибель крейсера. Я бы при всех прочих равных условиях предпочел бы первое.

Было видно, что неуступчивость старшего офицера вывела из себя командира.

— Огня не открывать! — приказал он старшему артиллеристу.

— Вам виднее! — далеко не по-уставному ответил лейтенант, не назвав командира даже по имени, всем своим видом показывая свое несогласие с его решением.

«Да, Шульц, не получилось из тебя, к великому сожалению, командира, даже в первом приближении похожего на Эссена… — с горечью подумал Андрей Петрович, переходя на левое крыло мостика, чтобы больше не пререкаться с командиром в присутствии нижних чинов. — Не хватает тебе его решительности и отваги».

* * *

7 августа, на следующий день после инцидента, возникшего между командиром и старшим офицером по поводу маяка на острове Кунашир, «Новик» вошел в залив Анива и отдал якорь на рейде Корсаковского поста, самого южного порта Сахалина, чтобы пополнить запасы топлива для прожорливых топок крейсера.

Появление военного корабля поначалу вызвало там панику, но, когда разглядели Андреевский флаг, чуть ли не все его население высыпало на пристань. И как только к ней подошел баркас с «Новика», духовой оркестр местного гарнизона грянул марш. Настроение у команды было приподнятое — большая часть пути уже пройдена, и через несколько часов крейсер возьмет курс на Владивосток. А там, за проливом Лаперуза, наши воды. Потому все энергично и весело принялись за грязную и нудную работу по погрузке угля.

А его ведь приходилось подвозить на пристань в телегах, нагружать на баржи, буксировать к крейсеру и перегружать в мешках уже в угольные ямы. Уголь на баржи носили в мешках, корзинах, а больше всего в ведрах, да и тех было явно недостаточно. Все жители помогали морякам — вместе с матросами работали и солдаты военной команды поста, и ссыльные, и даже старики и женщины, набежали и дети.

* * *

Начальник местного гарнизона полковник Арцишевский сразу же по прибытии «Новика» послал телеграфное донесение об этом военному губернатору Сахалина генерал-лейтенанту Ляпунову. Дойдя до Петербурга уже за подписью главнокомандующего адмирала Алексеева, это донесение опередило события: «…сего числа в 6 утра «Новик» пришел в Корсаковский пост, приняв уголь, следует во Владивосток».

И главный начальник флота и морского ведомства великий князь Алексей Александрович с удовлетворением пометил на бланке этого донесения: «Доводится до Высочайшего сведения. Доклад завтра около 4-х часов. А.» Однако судьба распорядилась иначе, и Николаю II на следующий день после ознакомления с этим донесением осталось только с горечью приписать: «Лучше этого не печатать…»

* * *

Около 14 часов 30 минут радиотелеграфист доложил о приеме неразборчивых сигналов. Было ясно, что их источником могли быть только корабли противника.

— Дождались!.. — горько произнес Андрей Петрович, как бы отвечая на свои невеселые мысли. — Надо срочно выходить в море, Михаил Федорович, а то нас здесь прихлопнут, как котят!

— Согласен с вами, — несколько растерянно ответил командир, чувствуя часть и своей вины за случившееся, — но у нас под парами только два котла, а в остальные, как вы знаете, заглушили лопнувшие трубки, требующие ремонта.

Он подошел к переговорной трубе с машинным отделением:

— Борис Васильевич, в скольких котлах кроме двух можете сейчас же развести пары? — спросил он у старшего инженера-механика.

— В семи, только что исправленных, — тут же ответил тот. — Остальные три еще требуют некоторого ремонта.

— Следовательно, мы сможем развить максимальную скорость лишь в восемнадцать — девятнадцать узлов, — констатировал старший офицер. — Не густо… — вздохнул он.

— Сколько, Борис Васильевич, потребуется времени на их ремонт?

— Точно ответить не могу, Михаил Федорович, но буду поднимать в них пары по мере их готовности. — И после паузы с тревогой в голосе неуверенно спросил: — Никак экстренный выход, Михаил Федорович?!

— Вы правы — перехвачены радиотелеграфные переговоры японских кораблей.

— О, Господи!.. — послышалось из переговорной трубы.

— Срочно поднимайте пары в готовых котлах!

— Есть! Будет исполнено! — поспешно ответил старший инженер-механик.

Андрей Петрович тяжко вздохнул:

— Каково же приходится нашим «духам» в их преисподней?! Нестерпимая жара, гул машин и практически никакой информации о том, что творится здесь, наверху…

— А вы, Андрей Петрович, оказывается, еще и философ? — вымученно улыбнулся командир.

— Какая уж там философия, Михаил Федорович, когда еще библейские мудрецы учили: «Каждому — свое!»

— Это так! — согласился тот.

— Надо прекратить погрузку угля, — опустил командира на грешную землю, то есть на корабельную палубу, старший офицер.

— Может быть, несколько повременим, Андрей Петрович? — неуверенно заметил командир. — Пока механики будут поднимать пары, мы бы смогли принять еще несколько тонн угля. Ведь его расход в условиях боевого маневрирования будет весьма велик.

— Не до жиру, Михаил Федорович, — быть бы живу! У вас деловое мышление явно преобладает над оперативным. Ведь люди — не винтики. Им надо успеть вернуться с берега, привести себя в порядок, настроиться на смертельную схватку с врагом, который, образно говоря, уже ломится в нашу дверь.

— Вы слишком убедительны, Андрей Петрович, чтобы спорить с вами, — уступил Шульц. — Прекращайте погрузку угля!

— Передать семафор: «Береговой команде срочно вернуться на крейсер!», — приказал старший офицер сигнальщику.

Вернувшиеся с берега матросы возбужденно переговаривались с теми, что были на корабле, пытаясь узнать причину срочного вызова береговой команды. Слышны радиотелеграфные сигналы? Стало быть, неприятель не один. А сколько? Ведь любой японский крейсер даже в одиночку сильнее «Новика». Да к тому же и спасительного полного хода дать не можем. Что же будет?.. Ощущение решительной минуты подействовало на всех. Сосредоточенно проводились последние приготовления корабля к бою.

* * *

В 16 часов «Новик» снялся с якоря, взяв курс на юг.

Командир обратился к старшему офицеру:

— Андрей Петрович, предлагаю в случае встречи с неприятелем повернуть в широкую восточную часть залива Анива, пытаясь ввести его в заблуждение. А после наступления темноты, не включая ходовых огней, лечь на обратный курс по направлению к проливу Лаперуза.

— Пожалуй, вы правы, Михаил Федорович. Во-первых, в проливе Лаперуза обязательно будет дежурить еще один японский крейсер, перекрывая нам выход в Японское море. И если мы сразу же повернем к проливу Лаперуза, то окажемся как бы между двумя огнями. А это гибельно для «Новика». Во-вторых, если мы по вашему предложению повернем в восточную часть залива Анива, то тем самым выиграем некоторое время для ввода в строй еще трех котлов. А с полным ходом в двадцать пять узлов нам не будет страшен даже броненосный неприятельский крейсер. В-третьих, повернув на восток, мы можем попытаться пройти в Японское море и через Сангарский пролив. Хотя, — прикинул он, — Камимура будет, несомненно, предупрежден об этом, а посему перекроет нам и его. Так что правильнее будет все-таки попытаться прорваться через пролив Лаперуза. Он поближе, да к тому же и пошире, обеспечивая тем самым относительную свободу для маневра, — улыбнулся Андрей Петрович.

— Спасибо, Андрей Петрович, за детальный анализ сложившейся ситуации, — благодарно посмотрел командир на своего помощника. — Значит, так и будем действовать!

Когда же, как и ожидали, со стороны пролива появились дымы, командир направил «Новик» в восточную часть залива Анива.

— Борис Васильевич, выжимайте из машин все, что сможете! На горизонте показался наш «долгожданный» гость — ни дна ему, ни покрышки!

— Понял вас, Михаил Федорович! Сделаю все возможное. А вы уж там, наверху, всыпьте ему по первое число!

* * *

«Новик» нещадно дымил трубами, однако неприятельский корабль хотя и медленно, но все-таки нагонял его.

— Эх, нам бы былой полный ход! Японцы нас бы только и видели! — чуть ли не простонал лейтенант Штер.

— К сожалению, придется обходиться тем, чем располагаем, Арнольд Петрович, — заметил старший офицер, вглядываясь через окуляры бинокля в силуэт неприятельского корабля. — Между прочим, он очень похож на наш «Богатырь» из Владивостокского отряда крейсеров, и если бы мы точно не знали, что это японский крейсер, то поломали бы головы, пытаясь опознать его, — признался он. — В то же время нам ведь известно, что «Богатырь» прочно сидит вот уже почти три месяца на каменных рифах у мыса Брюса в Амурском заливе под Владивостоком.

— А вы, Андрей Петрович, похоже, досконально изучили силуэты не только японских, но и наших кораблей, — с некоторой долей зависти заметил командир.

— Нет ничего проще, Михаил Федорович! Фотография крейсера 1-го ранга «Богатырь» стоит в рамочке на столе в моей каюте. Ведь на нем в чине лейтенанта служит мой младший брат.

Лейтенант Штер так и прыснул от смеха, явно довольный промашке командира:

— А ларчик-то просто открывался, Михаил Федорович!

— Вам бы, Арнольд Петрович, только зубы скалить! — с неудовольствием заметил Шульц.

— А почему бы и нет, когда есть такой прекрасный повод, — огрызнулся лейтенант.

Старшему офицеру, конечно, полагалось бы одернуть подчиненного, но он, во-первых, знал о негативном отношении многих офицеров к командиру крейсера, которое так и не изменилось после назначения его вместо их всеобщего любимца Эссена. А, во-вторых, после беспочвенного упрямства Шульца по поводу необходимости уничтожения маяка на острове Кунашир, у него не было желания поддерживать авторитет командира, что он безуспешно, как выяснилось, пытался делать до сих пор.

Поэтому он произнес:

— Судя по силуэту, это крейсер типа «Ниитака» с весом бортового залпа в двести десять килограммов против восьмидесяти восьми у «Новика», то есть более чем в два раза. Серьезный противник! А его точное название узнаем, когда он сблизится с нами.

— Чему быть — того не миновать! Поднять стеньговые флаги![92] — приказал командир.

И тут же на стеньгах мачт взвились Андреевские флаги — «Новик» вступал в бой с неприятелем.

Наконец японский крейсер повернул наперерез «Новику», и когда расстояние между ними сократилось до сорока кабельтов, с «Новика» уже невооруженным глазом стали видны его надстройки, а в бинокль — даже люди на его палубе. Это был бронепалубный крейсер «Цусима» — однотипный с «Ниитака», но новый, только что вступивший в строй, орудийные стволы которого еще не были расстреляны[93].

— Открыть огонь! — напряженным голосом приказал командир.

По команде лейтенанта Штера оглушительно рявкнули орудия правого борта, и всплески их снарядов легли рядом с неприятелем. На «Цусиме» тут же блеснули огоньки выстрелов орудий его левого борта. Бой начался…

Вначале японские снаряды давали перелеты, но вскоре стали ложиться ближе. Чтобы сбить пристрелку комендорам противника, командир приказал вахтенному офицеру перейти на противоартиллерийский маневр, и «Новик» стал двигаться зигзагами, удерживая противника на дистанции в тридцать пять — сорок кабельтовых. Но вскоре он все-таки попал под накрытие. Один из неприятельских снарядов сделал пробоину в рулевом отделении под броневой палубой, которое стало заполняться водой. Тут же раздался и тревожный крик: «Пробоина в каюте старшего офицера!», а затем и новые возгласы: «Пробоина в жилой палубе!.. В кают-компании!..» Аварийная команда бросилась устранять повреждения. А затем снаряд разрушил командирскую и штурманскую рубки, уничтожив все карты и штурманские инструменты, кроме одного чудом уцелевшего секстана. По счастью, жертв пока не было.

И тут «Новик» даже стал опережать неприятеля на параллельном курсе, — машинная команда все-таки запустила еще один котел.

— Спасибо за работу, Борис Васильевич! — крикнул в переговорную трубу командир. — Так держать!

— Есть так держать! — бодро ответил старший инженер-механик, польщенный похвалой командира. — А вы, Михаил Федорович, всыпьте перца неприятелю!

Не так уж часто машинная команда удостаивалась подобной чести. Но это было ее последним успехом — в двух котлах лопнули водогрейные трубки, и скорость крейсера резко снизилась.

На корме разорвался снаряд, разметав прислугу ютового орудия. Лейтенант Штер, чертыхнувшись, метнулся туда. Но не успел добежать, как за его спиной раздался еще один взрыв. Барабанщик, схватившись за голову, заголосил:

— Ваше благородие, у вас мозги из головы вылезли!

«Это вряд ли, — успокоил тот сам себя, — иначе не смог бы стоять на ногах».

Этим снарядом снесло кормовой мостик и машинные вентиляторы кормовой трубы и ранило еще десять матросов. Перевязавшись тут же, на палубе, Штер стал управлять огнем кормовых орудий.

Огонь неприятеля заметно ослабел. И тут на верхней палубе раздалось восторженное «ура!» — снаряд попал, видимо, в трубу, и «Цусима» окутался облаком дыма и пара. Но тут же одновременно два снаряда попали ниже ватерлинии, и «Новик» осел кормой почти на метр, а вода над броневой палубой хлынула в кают-компанию. Затем вышли из строя еще два котла, ход уменьшился вдвое, и стало ясно, что уйти от погони так и не удастся.

— Ну что, Андрей Петрович, похоже, что отвоевались? — командир безнадежно махнул рукой.

— Вроде того, Михаил Федорович.

— Повернуть к Корсаковскому посту! — приказал командир вахтенному офицеру.

К их удивлению, крейсер «Цусима» тоже повернул вправо, на расходящийся курс, и прекратил стрельбу.

— Видать, японцам тоже досталось не меньше нашего! — злорадно отметил лейтенант Штер, вернувшийся с перевязанной головой на мостик и видя крен у уходящего крейсера, когда тот повернулся кормой к «Новику», и движение того зигзагами, видимо, управляемого машинами. — Наши комендоры тоже не промах, хотя орудия у нас и послабее его шестидюймовых!

— Нам от этого не легче, Арнольд Петрович, — заметил Андрей Петрович. — «Цусима» явно не один, а нам даже негде укрыться, потому как у гавани Корсаковского поста нет береговых батарей, чтобы под их прикрытием устранить полученные в бою повреждения.

— Будем продолжать вести огонь, теперь уже с левого борта, пока расстояние не увеличится до пятидесяти кабельтов, — принял решение командир крейсера.

— Есть продолжать вести огонь левым бортом! — с готовностью ответил старший артиллерийский офицер, наверное, впервые восприняв его приказ без доли скептицизма.

Когда же последовала команда: «Прекратить огонь!», офицерам приходилось буквально оттаскивать прислугу от орудий…

* * *

«Почему же все так нелепо получилось? — мучительно думал Андрей Петрович, отойдя на левое крыло мостика, где сигнальщик тут же уступил ему свободное место. — “Новик” приговорен — это ясно. Ясно и то, что заход в Корсаковский пост для бункеровки стал роковым для него. Это тоже понятно. Но ведь разве не было ясным и то, что пополнение запаса угля станет неизбежным при его движении к японским островам со скоростью пятнадцать узлов? Безусловно. Ведь Шульц как раз и рассчитывал на дополнительную бункеровку здесь, на Сахалине. К тому же, идя экономическим ходом в десять узлов, мы могли бы и не встретиться с английским “Селтиком”, сообщившим японцам о нашем появлении у восточных берегов их островов.

В то же время даже без захода в Корсаковский пост нас бы все равно поджидали у пролива Лаперуза крейсера, направленные туда Камимурой после получения японским командованием радиотелеграфного сообщения с маяка на острове Кунашир. Таким образом, неразрушение нами этого маяка сразу же после его обнаружения — еще одна наша роковая ошибка. Вот так мы и пришли к тому, к чему пришли… И кто же в этом виноват?! Разумеется, командир крейсера. Но, честно говоря, в этом есть и доля моей вины. Надо было быть более настойчивым в отстаивании своей точки зрения. — И усмехнулся: — С командиром, однако, особо не поспоришь — последнее слово в соответствии с Морским уставом всегда остается именно за ним…»

Доклад радиотелеграфиста о том, что слышны переговоры между кораблями противника, прервал его размышления, и он поспешил на передний мостик.

— Пытайтесь своим аппаратом мешать им! — распорядился командир.

— Теперь командиры японских крейсеров или хотя бы одного уже знают о нашем возвращении в Корсаковский пост, — тяжко вздохнул Андрей Петрович.

Между тем «Новик» приближался к берегу, насколько это было возможно, чтобы в случае необходимости легче было снять с него команду. Когда же из рулевого отделения передали, что привод руля не действует, пришлось управлять кораблем уже бортовыми машинами до его ввода на Корсаковский рейд.

— Аварийной команде подвести пластырь под пробоины в рулевом отделении! — приказал старший офицер.

А когда это было исполнено, приказал трюмным машинистам приступить к откачке воды.

Как только «Цусима» скрылся за горизонтом, командир попытался приблизить «Новик» к берегу, но при этом напором воды сорвало подведенный пластырь.

— Уж не повезет, так не повезет! — в сердцах воскликнул он.

— Да и так, Михаил Федорович, положение — хуже некуда! — попытался успокоить его старший офицер.

Тот испытующе посмотрел на него: «Уж не насмехается ли?» Но, встретив серьезный взгляд своего помощника, успокоился: «Совсем издергался, нервы — ни к черту!», — усмехнулся он над собой.

* * *

Став на якорь в полумиле от берега, выяснили, что корабль принял около 250 тонн воды через три подводные пробоины: две в рулевом отделении и одну под каютой старшего офицера. Дифферент на корму составил 1,8 метра. Осмотр показал, что одну из пробоин в рулевом отделении своими силами заделать не удастся — снаряд попал встык борта с броневой палубой, вызвав длинные трещины. Но самое печальное — в исправности остались лишь шесть котлов из двенадцати.

— Укатали Сивку крутые горки, — с горечью констатировал лейтенант Штер.

Командир отвел старшего офицера в сторону:

— Ваше мнение, Андрей Петрович.

— К сожалению, не осталось ни малейшей возможности прорваться во Владивосток. Японцы обложили нас, как волков флажками… Поэтому, как это ни тяжело, Михаил Федорович, но «Новик» придется затопить! — твердо ответил тот. — И, желательно, на отмели. — Но, видя непонимание в глазах командира, пояснил: — Со временем, в случае успеха Второй Тихоокеанской эскадры, затребовав соответствующие средства из Владивостока, можно будет поднять его и ввести в строй действующих кораблей.

Шульц согласно кивнул головой.

* * *

В 19 часов эвакуировали на берег раненых, затем приступили к свозу имущества и команды. В 22 часа был спущен вымпел, а спустя час — отклепана якорная цепь, так как поднимать якорь было уже ни к чему, и открыты кингстоны. Течением «Новик» медленно относило от берега. В 23 часа 30 минут он лег на грунт на глубине девяти метров, накренившись на правый борт до 30 градусов. Корма скрылась под водой, а на поверхности остались трубы, мачта и значительная часть верхней палубы.

Матросы, стоя на берегу, плакали, не стесняясь своих слез. Нелегко было видеть эту картину и командиру с офицерами. Ведь только моряки знают, что значит для них корабль, ставший и родным домом, и символом могущества их Отечества…

* * *

К ночи со стороны моря стали видны лучи трех прожекторов, освещавших водное пространство по направлению к берегу.

— Боятся японцы, как бы наш «Новик» под прикрытием ночи не покинул Корсаковский рейд, — предположил Андрей Петрович. — Надо бы выставить наблюдательный пост из сигнальщиков.

И отдал соответствующие распоряжения.

Когда рассвело, к берегу стал приближаться корабль.

— Броненосный крейсер «Читозе», — авторитетно объявил Андрей Петрович, вглядываясь в окуляры бинокля, будучи признанным специалистом на «Новике» по опознанию силуэтов кораблей как своих, так и неприятеля.

— «Цусиме» сейчас не до нас, — злорадно ухмыльнулся лейтенант Штер. — Сам небось зализывает раны.

— Это тот самый крейсер, с которым переговаривался «Цусима» и поджидавший нас у пролива Лаперуза. Получив сообщение о том, что получивший повреждения «Новик» укрылся в Корсаковском посту, он сразу же прибыл сюда, чтобы тот ненароком не сбежал в неизвестном направлении — ищи-свищи его потом в ночной мгле, — пояснил Андрей Петрович.

— Отбегался наш красавец… — дрогнувшим голосом сказал лейтенант, глянув в сторону полузатопленного корабля.

И все офицеры, сняв фуражки, истово перекрестились, глядя на его останки.

Когда рассвело, с «Читозе» разглядели, что «Новик» затоплен, а между ним и берегом снуют шлюпки и паровой катер. Приблизившись, он в течение часа расстреливал затопленный крейсер, а затем перенес огонь на берег, выпустив не менее ста снарядов.

На «Новике» были разрушены две дымовые трубы, повреждена мачта, разбит кормовой мостик, а в палубе и надводной части борта — множество пробоин от осколков. Но орудия, и это главное, остались целы. На берегу же были повреждены церковь, пять казенных и одиннадцать частных домов.

Характерно, что после обстрела Корсаковского поста было найдено тридцать неразорвавшихся японских снарядов, о чем было донесено военному губернатору Сахалина. «Стало быть, у японцев тоже не все так гладко, как кажется со стороны», — с чувством облегчения и злорадства отметил Андрей Петрович.

* * *

Японские крейсера ушли из залива Анива и присоединились к эскадре. На имя командующего эскадрой вице-адмирала Камимуры 9 августа последовал императорский рескрипт: «Крейсеры “Читозе” и “Цусима” в Корсаковском заливе уничтожили неприятельское судно и тем достигли цели долгой погони. Мы хвалим это». Адмирал Камимура ответил: «Успех крейсеров “Читозе” и “Цусима” в Корсаковске всецело относится к величию верховного вождя».

До утра 9 августа поступавшие в Петербург телеграммы о гибели «Новика» не пропускались в печать. Но так как информация продолжала поступать и от английского агентства «Рейтер», и от германского агентства Вольфа, решили, наконец-то, официально известить об этом печальном событии и Россию: «7 августа флот наш лишился лихого и славного, самого быстроходного из наших крейсеров, бывшего красой русского флота и грозой японцев…»

* * *

Комендоры и артиллерийские офицеры под командой лейтенанта Штера как старшего артиллерийского офицера оставались в Корсаковском посту для снятия орудий с «Новика» и организации из них береговой батареи.

— Прощайте, Арнольд Петрович! Даст бог, еще встретимся! — обнял Андрей Петрович лейтенанта Штера, с которым успел сблизиться.

— Обязательно встретимся, Андрей Петрович! Земля-то круглая, — ответил тот с повлажневшими глазами.

Большая же часть экипажа во главе с командиром, совершив длительный пеший переход таежными тропами почти через весь остров, прибыла в Александровский пост, административный центр Сахалина на побережье Татарского пролива. А затем была эвакуирована во Владивосток, к которому его моряки так стремились довести свой боевой крейсер…

Глава IX

Владивосток

Сразу по прибытии во Владивосток углевоза из Александровского поста с оставшейся частью экипажа «Новика» командующий флотом Тихого океана вице-адмирал Скрыдлов, назначенный на эту должность после гибели Макарова, но так и не сумевший прибыть в осажденный японцами Порт-Артур, собрал совещание для обсуждения причин гибели крейсера.

У Андрея Петровича сжималось сердце от вида Шульца, когда они вместе шли на это совещание. Тот, как было видно, осознавал всю меру своей ответственности за гибель «Новика» и был готов принять любое решение командующего. «Не надо было проявлять свой гонор, Михаил Федорович, при решении судьбы маяка на острове Кунашир, — вздохнул он. — Может быть, все и обошлось бы… Хотя, честно говоря, вероятность нашего прорыва во Владивосток была и так чрезвычайно мала. Ведь адмирал Камимура был грамотным командующим. Это показал бой в Корейском проливе его эскадры с Владивостокским отрядом крейсеров, спешившим на помощь порт-артурской эскадре, пытавшейся прорваться во Владивосток, но потерявшим в его ходе броненосный крейсер “Рюрик”, получивший тяжелые повреждения и затопленным своей командой, но не сдавшийся врагу. Но, как бы то ни было, за все надо платить…»

На совещании Шульц в своем отчете о походе «Новика» честно и откровенно признал свои ошибки. «Молодец, не стал прятаться за объективные обстоятельства», — признал мужество командира Андрей Петрович. И в своем выступлении, изложив причины неудачи прорыва крейсера, обдуманные им еще после боя с «Цусимой», отметил, что в связи с рядом обстоятельств вероятность его успешного осуществления и так была чрезвычайно мала. А своим замечанием, что нет худа без добра, так как теперь гавань Корсаковского поста будет защищена береговой батареей из стадвадцатимиллиметровых орудий, снятых с «Новика», вызвал улыбку командующего, частично сняв тем самым возникшее напряжение.

— Спасибо, Андрей Петрович! — сказал Шульц, когда они вышли из кабинета командующего.

— За что? — искренне удивился тот.

— За то, что не стали добивать лежачего…

Андрей Петрович даже приостановился:

— Мы же с вами, Михаил Федорович, были командирами миноносцев! А у офицеров этих кораблей, как вы знаете, девиз один: один за всех и все за одного! Иначе в одиночку просто пропадешь. Неужто забыли?

И Шульц крепко пожал ему руку.

* * *

На следующий день Скрыдлов вызвал к себе Андрея Петровича.

— «Богатырь», как вам известно, с середины мая сидит на камнях у мыса Брюса в Амурском заливе. Причем сидит крепко, — подчеркнул командующий. — Его командир до сих пор так и не оправился от потрясения после этой катастрофы и, как говорят доктора, еще не скоро придет в себя. Старший офицер, исполняющий обязанности командира, после неудачной июньской попытки снять крейсер с рифов потерял уверенность в себе. А ведь после недавней потери «Рюрика» в бою в Корейском проливе во Владивостокском отряде крейсеров остались только «Россия» и «Громобой», хотя оба и броненосные крейсера, — уточнил адмирал и тяжко вздохнул. — В то же время главнокомандующий адмирал Алексеев требует нарушения перевозок японских войск из Японии в Корею… — Он помолчал. — Вот если бы хоть «Новику» удалось прорваться во Владивосток, тогда бы еще можно было думать об операциях на коммуникациях противника в Японском море, учитывая его достаточно высокую скорость. Но… — и он развел руками.

Андрей Петрович внимательно слушал командующего, проникаясь его заботами.

— В связи с этим, — продолжил тот, — настоятельно необходимо срочно снять с камней «Богатырь» и ввести его в строй. А посему я, посоветовавшись с контр-адмиралом Иессеном, начальником отряда крейсеров, предлагаю вам, господин капитан второго ранга, принять командование этим крейсером.

Андрей Петрович вздрогнул. Он, конечно, понимал, что командующий вызвал его не для того, чтобы излить ему свою душу. И все-таки это предложение застало его врасплох. Ведь по идее командиром «Богатыря» должен был стать бывший командир «Новика». Но, видимо, командующий счел это невозможным, считая того, и небезосновательно, главным виновником неудачной попытки прорыва «Новика» во Владивосток. И эта неудача в конце концов привела и к гибели крейсера… Предложение, разумеется, лестное. Ведь «Богатырь» — крейсер первого ранга! А ведь еще Макаров, царствие ему небесное, утверждал, что для дальнейшего продвижения Андрея по службе необходим опыт командования кораблем как раз первого ранга. Но, как писал ему Степан, «Богатырь» выполз на камни у мыса Брюса чуть ли не на треть своего корпуса. Попробуй-ка, стащи теперь с камней эту махину водоизмещением более шести с половиной тысяч тонн, то есть в два с лишним раза большим, чем у «Новика»! Тем более что июньская попытка уже закончилась неудачей. «Но в то же время ведь не боги горшки обжигают!» — вспомнил он народную мудрость. И уже без колебаний принял решение:

— Я согласен, ваше превосходительство!

— Вот и прекрасно! Сегодня же сообщу главнокомандующему о своем представлении вас на должность командира крейсера «Богатырь». А Карл Петрович тем временем введет вас в курс дела.

* * *

Контр-адмирал Иессен ознакомил Андрея Петровича с обстановкой, сложившейся у мыса Брюса, у подножия которого прочно сидел на камнях «Богатырь».

После аварии крейсера реально возникла угроза попыток японцев по его уничтожению. Поэтому пришлось принимать меры по обеспечению его безопасности. В этих целях из Владивостока на мыс Брюса перевезли полевую артиллерию, там же установили и легкую, снятую с аварийного корабля. У мыса Брюса, в бухте Нерпа, но уже с другой его стороны, в Славянском заливе, был организован вооруженный лагерь. В бухте на северо-западе того же залива создана временная база, в которую перевели девять малых номерных миноносцев для организации дозора у его входа. Эта бухта так и стала называться — «бухта Миноносок». С 18 мая ежедневно в Амурский залив для его обороны выходили из Владивостока исправные броненосные крейсера.

Ожидание прихода японцев вызывало, естественно, некоторую нервозность. Услужливое воображение начальников наблюдательных постов, миноносных командиров и других лиц часто обнаруживало мифические дымы и силуэты кораблей, якобы возникавшие в акватории Амурского залива. К тому же сильная атмосферная влажность способствовала там развитию явления рефракции[94] — возникновению иллюзий.

Поэтому не раз случалось, что ложные тревоги вели к спешной эвакуации из Славянского залива транспортов, барж и прочих плавучих средств. Крейсера в бухте Золотой Рог спешно снимались с якоря и направлялись к выходу из Амурского залива, дабы прикрыть аварийный крейсер от мифического неприятеля.

В это же время шла и подготовка к снятию крейсера с камней. Его усиленно разгружали, снимали с него носовую артиллерию, якорные цепи, уголь и все прочее, что могло облегчить крейсер. Однако попытка крейсера «Россия» и ледокола «Надежный» снять «Богатырь» с камней еще в июне окончилась неудачей. А дело было в том, что первоначально нос крейсера был поднят метра на два вверх над камнями. Однако под воздействием жестокого десятибалльного шторма корпус корабля был несколько развернут, и его нос, соскользнув с камней, опустился. При этом в пробоины в его носовой части, как было выяснено водолазами, проникли вершины как надводных, так и подводных скал. Именно они прочно удерживали корабль при попытках его снятия с камней путем буксировки.

Адмирал также отметил, что во Владивостоке к этому времени чрезвычайно развился шпионаж со стороны китайцев и корейцев, а возможно, и настоящих японцев, выдававших себя за корейцев, от которых их чрезвычайно трудно отличить, в особенности при ношении ими корейской национальной одежды. Было достоверно известно, что Япония предлагала лицам, желавшим принять на себя обязанности шпиона, постоянное содержание, доходившее до 300 рублей в месяц (огромная сумма по тому времени, когда стакан водки, к примеру, стоил всего-навсего лишь 5 копеек). Причем за доставку особо важных и ценных сведений обещались экстраординарные суммы. Письма шпионов отправлялись в Корею, вероятно, через особо организованную почту. Во всяком случае, несколько раз были пойманы с поличным китайцы и корейцы.

А однажды жандарм остановил подозрительное лицо, которое попыталось незаметно бросить в грязь какую-то записку. Однако жандарм все-таки поднял эту записку, оказавшуюся письмом с некоторыми вопросами, на которые требовались ответы. Один из этих вопросов гласил: «Крепко ли сидит на камнях крейсер “Богатырь” и есть ли еще надежда на его спасение?» Вероятно, ответ на него был вполне успокоительным, и японцы посчитали крейсер окончательно выведенным из строя.

* * *

Когда номерной миноносец под контр-адмиральским флагом подошел к «Богатырю» и Иессен стал подниматься по его трапу, раздалась команда дежурного офицера:

— Смирно!

И когда контр-адмирал поднялся на верхнюю палубу, к нему, печатая шаг, с правой рукой у козырька фуражки подошел капитан 2-го ранга и представился:

— Господин контр-адмирал, исполняющий обязанности командира крейсера «Богатырь» капитан 2-го ранга Белобородов!

И тут же на мачте крейсера взвился контр-адмиральский флаг.

— Вольно! — произнес адмирал.

— Вольно! — продублировал его команду дежурный офицер.

— Представляю вам нового командира крейсера «Богатырь» капитана второго ранга Чуркина! — несколько торжественно представил адмирал офицера, сделавшего шаг вперед из-за его спины.

— Андрей Петрович, — представился тот, пожимая руку Белобородову.

— Владимир Иванович, — представился и капитан 2-го ранга.

Тот не был удивлен или расстроен назначением нового командира после неудачной июньской попытки снятия крейсера с каменного рифа. И лишь с естественным интересом вглядывался в его лицо. «Молод, — отметил он. — Но чувствуется волевой характер. А это как раз то, чего не хватало мне в последнее время. Дай бог, чтобы хоть ему удалось стащить корабль с этих осточертевших камней…»

— Ну что же, Андрей Петрович, приступайте к исполнению своих служебных обязанностей! Надеюсь, что «Богатырь» под вашим командованием наконец-то будет снят с камней.

— Есть приступить к исполнению своих служебных обязанностей! Разрешите, ваше превосходительство, начать с ознакомления со своей каютой?

— Вы — командир корабля, и вам решать, с чего начинать, — улыбнулся адмирал. — Но сдается мне, что вы стараетесь как можно быстрее избавиться от моей опеки. Не так ли, Андрей Петрович?

— Вы чрезвычайно прозорливы, ваше превосходительство! — сдержанно улыбнулся и тот.

— Добро! Ожидаю вас со старшим офицером в адмиральской каюте.

— Андрюша! — Степан повис у него на шее. — Жив, здоров! Я волновался в неведении. Ведь мы получили лишь краткое сообщение из Петербурга о гибели «Новика» у Сахалина. И сидим тут у осточертевшего мыса Брюса вдали от Владивостока практически без какой-либо информации. Извините, Владимир Иванович, за столь бурное выражение мной эмоций! — обратился он к старшему офицеру.

— Отчего же, Степан Петрович! Теперь ваш старший брат — командир «Богатыря».

— Как так? — опешил тот, недоверчиво глянув на брата.

— Еще вчера главнокомандующий подписал приказ о моем назначении, — подтвердил тот.

— Ну что же, теперь мне остается лишь подать прошение с просьбой о списании меня с «Богатыря»…

— Это что еще за новости?! — опешил уже старший офицер.

— Понимаете, Владимир Иванович, Андрей Петрович еще дома на правах старшего брата задергал меня своими нравоучениями, а теперь, уже на правах командира корабля, вообще сживет меня со света! — и задорно рассмеялся, с обожанием глянув на брата.

Белобородов вытер платком вспотевшую шею:

— Ну и шутки у вас, лейтенант!

У дверей командирской каюты, вытянувшись в струнку, стоял матрос.

— А это ваш вестовой, Андрей Петрович! — представил того старший офицер.

Матрос сделал шаг вперед:

— Матрос первой статьи Крылов! — представился он.

— Многообещающая фамилия! — улыбнулся Андрей Петрович. — А как тебя зовут, мо́лодец?

— Федором, ваше высокоблагородие!

— Ну что же, Федор, показывай свои апартаменты.

— Да такие апартаменты мне и не снились, ваше высокоблагородие! — широко улыбнулся вестовой, открывая дверь в каюту. — А вот для вас они будут в самый раз!

— Пожалуй, ты прав, Федор, — сдержанно улыбнулся Андрей Петрович, заметив боковым зрением, как старший офицер опять вытирает платком шею, озадаченный, с его точки зрения, дерзостью матроса. — Но отвечать за образцовый порядок в них будешь ты, причем по полной программе! — уже строго сказал он командирским тоном.

— Есть отвечать за образцовый порядок в вашей каюте по полной программе, ваше высокоблагородие! — с готовностью воскликнул вестовой.

«А апартаменты действительно неплохие! Это тебе не каюта старшего офицера на “Новике”, не говоря уж о каюте командира миноносца, — отметил Андрей Петрович, войдя в капитанскую каюту. — Ну что же, будем обживать…»

— Сбегай-ка, Федор, на миноносец, на котором мы прибыли с адмиралом, и принеси с него мои вещи. Да прихвати с собой в помощь кого-нибудь из матросов!

— Есть! — коротко ответил тот и выбежал из каюты.

— Не слишком ли ты, Андрюша, либеральничаешь с вестовым? Ведь он, в сущности, всего лишь слуга, и, с моей точки зрения, вполне достоин, чтобы схлопотать за свою выходку, как минимум, по шее.

— И откуда у тебя, Степан, эти барские замашки?! — удивился Андрей Петрович. — Ведь в нашей семье они были не в почете. Ну да ладно: успел уже, как вижу, освоиться со своим офицерским положением. Что же касается вестового, то я отдаю предпочтение «дерзкому», разумеется, в меру, чем слишком услужливому. Первый, с моей точки зрения, будет предан своему господину, в то время как от услужливого при определенных обстоятельствах можно ожидать всего, чего угодно.

— Вот видите, Владимир Иванович! — воскликнул Степан. — У брата всегда на все и обо всем свое мнение!

— А как же, Степа, иначе? Тем более что я его никому не навязываю. А вот задуматься над ним бывает очень даже не вредно.

— Это он, конечно, обо мне, — расплылся в улыбке тот.

— Не только, — заметил Андрей Петрович, вспомнив о командире «Новика».

Когда Федор с матросом принесли его вещи, Андрей Петрович, покопавшись в одном из чемоданов, достал фотографию в рамке и любовно поставил ее на стол.

— Да это же, Андрюша, фотография «Богатыря», которую я подарил тебе еще в Петербурге перед уходом на Дальний Восток! — радостно воскликнул Степан. — Но у нее же в уголке отколото стекло! — растерянно посмотрел он на брата. — Ты этого разве не заметил?

— Как не заметить, Степа, когда под твоей каютой разрывается шестидюймовый снаряд… — Но, заметив ужас, мелькнувший в глазах брата, пояснил: — Ты должен знать, что во время боя старший офицер в соответствии с Морским уставом сам выбирает место, где ему находиться, но только не рядом с командиром. — А почему, господин лейтенант? — строго спросил он.

Тот принял положение «смирно»:

— Чтобы они не могли погибнуть вместе, господин капитан второго ранга, оставив корабль без управления!

— Именно поэтому я и выбрал ходовой мостик, а не свою каюту, — усмехнулся Андрей Петрович, — в то время как командир находился в боевой рубке, руководя оттуда боем крейсера.

Степан облегченно вздохнул, а старший офицер опять вытер платком шею. «Стало быть, новый командир — боевой офицер, а не какой-то там паркетный шаркун!» — сделал он соответствующий вывод для себя.

— Так что этот скол стекла на фотографии — память о последнем бое «Новика» с «Цусимой», японским крейсером первого ранга.

И лейтенант, не стесняясь присутствия старшего офицера, крепко обнял старшего брата.

— Слава богу, Андрюша, что ты остался жив и здоров! — горячо прошептал он ему на ухо, и тот благодарно похлопал его по спине.

* * *

Командир и старший офицер прибыли в адмиральскую каюту.

— Ваша главная задача, Андрей Петрович, — снятие крейсера с камней, — сразу же взял быка за рога адмирал.

— Она полностью совпадает с той, которую поставил передо мной и командующий флотом, ваше превосходительство!

— Надо же, — улыбнулся адмирал, — какое странное совпадение! Между прочим, меня зовут Карлом Петровичем. Так что прошу вас обращаться ко мне именно так.

«А вот мне такого предложения он не делал, — вздохнув, с ревностью подумал Белобородов. — Видимо, и командующий флотом, и начальник отряда крейсеров имеют на него определенные виды», — сделал он очередной вывод для себя.

— Мне известно, что причиной неудачи предыдущей попытки снятия «Богатыря» с камней были их верхушки, проникшие в пробоины в его днище. Так, господин капитан 2-го ранга? — обратился адмирал к старшему офицеру.

— Именно так, ваше превосходительство!

— Самое печальное состоит в том, что это было обнаружено водолазами уже позже, — Иессен недовольно посмотрел на него.

«А ларчик-то просто открывался, — снова вздохнул старший офицер. — Потому у “Богатыря” и новый командир, а не я».

— У вас, Андрей Петрович, есть какие-либо предварительные соображения по этому вопросу?

— Я, разумеется, задумывался над этой проблемой после моего назначения командиром корабля, однако не готов сейчас дать исчерпывающий ответ на ваш вопрос, Карл Петрович. Поэтому прошу вашего разрешения задать несколько уточняющих вопросов старшему офицеру.

— Ради бога, Андрей Петрович!

Он повернулся к Белобородову:

— Верхушки камней, Владимир Иванович, вошедшие в пробоины, находятся только под водой или есть и «сухие»?

— В основном они находятся под водой, но ближе к носу есть, как вы выразились, и «сухие», не выходящие, однако, за междудонное пространство[95].

— Сколько выступов находится под водой и какова глубина уровня воды в затопленных отсеках?

— Не более пяти, а глубина уровня воды в затопленных отсеках от полутора до двух метров.

— А точнее?

Старший офицер смущенно посмотрел на адмирала и опустил глаза.

— Понятно… — вздохнул командир, в то время как лицо адмирала стало багроветь.

«Пора спасать старшего офицера от адмиральского гнева, — решил Андрей Петрович, хотя и сам был поражен его ответами. — Ведь это же старший офицер, который обязан знать все, что творится на его корабле, “от” и “до”! Чем же он тогда, спрашивается, занимался в течение почти целого месяца, исполняя к тому же должность его командира?»

— Предлагаю, Карл Петрович, следующий план действий.

Адмирал, еще не отошедший от душившего его гнева, молча кивнул головой.

— Во-первых, я должен лично осмотреть все имеющиеся пробоины и оценить их состояние.

— Во-вторых, необходимо вызвать водолазный бот и составить точные схемы верхушек скал, выступающих в пробоинах, в двух проекциях с указанием уровня воды в затопленных помещениях.

— Нет вопросов, Андрей Петрович! — наконец-то обрел дар речи адмирал, делая пометки в своем блокноте. Конечно, это должен был делать флаг-офицер, но он не стал вызывать его, заранее предполагая нелицеприятный разговор со старшим офицером крейсера.

— В-третьих, необходимо вскрыть второе дно вокруг выступающих верхушек камней для свободного доступа к ним. Это, на мой взгляд, смогут сделать рабочие «Дальзавода», занимающиеся ремонтом кораблей.

Оживившийся адмирал согласно кивнул головой.

— В-четвертых, сухие верхушки камней необходимо сбить отбойными молотками с помощью шахтеров Сучанских копей.

Адмирал уже с нескрываемым интересом слушал его.

— В-пятых, в подводных выступах камней надо пробурить скважины, наполнить их аммоналом и подорвать.

Адмирал вскочил из кресла:

— Производить взрывы внутри корабля?! А если вдруг сдетонируют боеприпасы, как это было на броненосце «Петропавловск» у Порт-Артура при его подрыве на минной банке?

— Как мне известно, Карл Петрович, аммонал не только не дает вспышки при взрыве, что очень важно при проведении взрывных работ в замкнутом пространстве, но и обладает слабым детонирующим эффектом. К тому же его заряды будут относительно малы. Поэтому, в-шестых, необходимо вызвать горного инженера для консультации по этому вопросу. И, наконец, в-седьмых, по мере стаскивания крейсера с камней сразу же будет необходимо подводить заранее подготовленный пластырь под его днище, и после его закрепления тут же приступить к откачке воды из его внутренних помещений. Если же водоотливных средств крейсера будет недостаточно, то будет необходимо дополнительно использовать возможности спасательных или пожарных судов.

— Это не проблема, Андрей Петрович! — заверил Иессен.

— Таковы, в общих чертах, мои предварительные предложения, Карл Петрович.

Адмирал встал и крепко пожал руку командиру:

— Вот теперь я спокоен за судьбу крейсера, Андрей Петрович! Видимо, не зря вы сказали при разборе у командующего флотом причин гибели «Новика», что нет худа без добра. Иначе у нас не было бы столь энергичного и думающего командира «Богатыря»! Успеха вам в ваших многотрудных делах! А в случае успешного снятия крейсера с камней, в чем я теперь ничуть не сомневаюсь, чин капитана первого ранга я вам гарантирую!

При последних словах адмирала старший офицер до боли прикусил губу: «Эх, Владимир Иванович, а ведь на его месте мог бы быть и ты, растяпа… Однако правы все-таки библейские мудрецы: каждому — свое, — тяжко вздохнул он. — Новый командир, даже еще не осмотрев повреждений корабля, выдвинул целую программу по его снятию с каменных рифов. Учись, недотепа, как надо работать!» — упрекал он себя.

* * *

Проводив адмирала, Андрей Петрович со Степаном сразу же уединились в командирской каюте.

— Теперь наконец-то побудем одни, — заметил старший брат, предвкушая общение с младшим после столь долгой разлуки. — По установившейся традиции наших предков-мореплавателей, начиная с нашего прадеда, наиболее значительные события в нашем роду положено отмечать употреблением именно мадеры. — Степан прямо-таки расплылся в улыбке, с обожанием глядя на старшего брата. — Поэтому по прибытии во Владивосток я обошел его лавки и, уже потеряв надежду приобрести любимый напиток наших предков, все-таки обнаружил в одной из них то, что искал.

Он нашел нужный чемодан и вынул из него заветную бутылку вина.

— К сожалению, розлива не на Канарских островах, как было положено в соответствии с родовой традицией, но все-таки на испанских Балеарских островах, расположенных, правда, уже в Средиземном море, а еще точнее — в Пальма-де-Мальорке. Я сразу же купил дюжину бутылок, уловив при этом уважительный взгляд приказчика.

— Ты, Андрюша, всегда был заботливым братом. Ведь мы здесь живем практически в условиях сухого закона. Белобородов запретил продавать в лавке, открытой в бухте Нерпа Славянского залива, находящейся уже с другой стороны мыса Брюса, спиртное. Поэтому только офицеры малых номерных миноносцев, изредка ходившие во Владивосток, считай, контрабандой подкидывали нам кое-что, так сказать, для употребления, — заговорщицки улыбнулся Степан.

— Кстати, какое у тебя, братишка, сложилось мнение о старшем офицере?

— Тебе отвечать как старшему брату или как командиру крейсера? — усмехнувшись, спросил тот.

Андрей Петрович тоже усмехнулся:

— Как двуликому Янусу, если это тебя устроит.

— Вполне, — заверил тот и уже серьезным тоном пояснил: — Владимир Иванович — прекрасный исполнитель, то есть незаменим, как мне представляется, при сильном командире. Ведь он буквально загонял команду, когда перегружали с крейсера уголь и перетаскивали баковые орудия на корму, чтобы хоть как-то облегчить носовую часть корабля и несколько приподнять ее. Но, как мне показалось, теряется при необходимости принимать важные единоличные решения. Хотя я, может быть, и не совсем прав, — уточнил он, с некоторой неуверенностью глянув на брата.

— Спасибо, Степа, за «агентурные» сведения. Ведь если предупрежден, то, следовательно, и вооружен, — задумчиво произнес старший брат.

— А у тебя что, возникли сомнения в его компетентности как старшего офицера? — предвосхищая сомнения Андрея Петровича, предположил тот. — Так это зря, Андрюша. Если бы ты видел, как Владимир Иванович переживал июньскую неудачу по снятию «Богатыря» с камней! Так может переживать только человек, болеющий за общее дело, а не думающий о своей дальнейшей участи. Поверь мне.

— Будем считать, что этот вопрос мы закрыли, — заключил Андрей Петрович, посмотрев на бутылку с мадерой, стоящую на столе. — Пора бы, пожалуй, и отведать то, что Бог послал. — И позвонил в колокольчик: — Накрой, Федор, стол на двоих да сбегай-ка в кают-компанию и озадачь вестовых по поводу фруктов, если таковые имеются.

— Есть! — коротко ответил вестовой и, быстро сервировав стол и почтительно взглянув на бутылку с мадерой, скрылся из каюты. «Вот это да! Оказывается, братья будут употреблять не водку, коньяк или ром, а лишь крепленое вино!» — и, удовлетворенный этим открытием, с уважением подумал о новом командире.

— Вроде бы расторопный малый, — отметил Степан. — Он был вестовым еще у бывшего командира.

— Поживем — увидим. Хотя я бы, честно говоря, предпочел иметь, если так можно выразиться, «свеженького» вестового, не отягченного привычками старого хозяина.

— Какие проблемы?! — усмехнулся Степан. — С твоим-то характером ты быстренько «обломаешь» его под себя.

Андрей Петрович, хмыкнув, снова наклонился к чемодану и извлек из него несколько плиток шоколада, положив их на стол. Степан радостно улыбнулся.

— Вспомнил отчий дом? — ностальгически улыбнулся и Андрей Петрович. — Ведь наша матушка никогда не забывала побаловать им нас с тобой, сладкоежек.

— Как они там, в Петербурге? Волнуются, конечно, за нас… — взгрустнул Степан. — Ведь мы с тобой находимся в зоне боевых действий, — пояснил он. — А ты на «Новике» так вообще схлестнулся у Сахалина с японским крейсером первого ранга с вполне заранее предсказуемым исходом.

— Теоретически ты, конечно, прав, — задумчиво отметил тот. — Однако должен отметить, что и наши комендоры умудрились завалить у «Цусимы» одну из дымовых труб, окутав его дымом и паром. — Степан восторженно глянул на брата. — Да и из боя он выходил с небольшим креном на левый борт и, как мне показалось, управлялся вроде бы только машинами с перебитым штуртросом[96], потому как неуверенно петлял из стороны в сторону. Однако мы, получив три подводных пробоины от шестидюймовых снарядов, вынуждены были отойти к Корсаковскому посту и, свезя команду на берег, затопить «Новик», открыв кингстоны.

Степан слушал брата со слезами на глазах, прекрасно понимая, что значит для моряков затопить свой родной корабль. Однако Андрей Петрович, видя состояние брата и понимая всю гамму чувств, охвативших его, продолжил:

— Поэтому, как только прибыл во Владивосток, сразу же написал родителям письмо, так что скоро они должны получить его. Хоть немного успокоятся. Хотя отец, конечно, и так все знает об одиссее «Новика» по своим каналам. Однако письмо сына, сам понимаешь, более убедительный аргумент, тем более для мамы.

— Уж это точно. Мама еще будет и целовать его, как это она делала, когда получала письма из твоего кругосветного плавания на «Витязе», — заметил Степан, отходя от охватившего его подавленного состояния. — А вот папа у нас с тобой ох, какой большой начальник! — с гордостью за отца улыбнулся он. — Я в полной мере понял это только тогда, когда и сам стал офицером. А так он был для меня адмирал как адмирал и не более того. Однако надо признаться, и это было довольно приятно, — уточнил младший брат.

— Это, конечно, так. Но расскажи мне, Степа, как это вы умудрились посадить «Богатырь» на камни.

— Почему же это «мы»?! — возмутился тот, вскочив из кресла. — Для этого есть отцы-командиры!

— Не кипятись! Мне это надо знать не только как твоему брату, но и как командиру крейсера.

— А я и забыл, что ты с сегодняшнего дня командир «Богатыря»! — рассмеялся Степан, восторженно глянув на брата.

— Со вчерашнего, — уточнил Андрей Петрович. — Так что не спеша расскажи мне все по порядку.

— Контр-адмирал Иессен, желая лично ознакомиться с условиями морской обороны Посьетского района и для согласования с местным армейским начальством вопроса о постановке минных заграждений, утром 15 мая вышел на нашем крейсере в Амурский залив для дальнейшего перехода к заливу Посьета. Я был в это время на мостике в качестве вахтенного офицера. С утра стоял настолько густой туман, что, выходя из бухты Золотой Рог через проход в бонах[97], недавно установленных в ее устьевой части, чуть было не зацепили один из них.

Андрей Петрович понимающе кивнул головой.

— В проливе Босфор-Восточный пришлось из-за тумана даже стать на якорь, и было вроде бы принято решение о возвращении на внутренний рейд, если туман не рассеется к 10 часам. Но начало рассветать, и, несмотря на сомнения командира крейсера, адмирал решил идти дальше. Выходом корабля в Амурский залив Иессен руководил уже сам, приняв временное командование кораблем. Обнаружив по выходе из пролива, что видимость значительно улучшилась и стали ясно видны отдельные острова, а горизонт почти чист, командир согласился на дальнейшее управление кораблем.

Шли посредине Амурского залива со скоростью пятнадцать узлов. Однако туман вскоре опять стал сгущаться, и командир приказал мне снизить скорость до шести узлов. Но адмирал не согласился с решением командира и, как старший по чину и должности, приказал увеличить скорость до десяти узлов. Однако осторожный командир крейсера, отвечавший за безопасность корабля, приказал снова снизить скорость до шести узлов. Однако Иессен, оскорбленный этим, по его мнению, самовольством командира, «закусил удила» и, упрекнув командира за чрезмерную осторожность, снова увеличил скорость до десяти узлов. Штурманы, ведущие прокладку курса корабля по счислению, не успевали вовремя отслеживать постоянно меняющуюся скорость хода, и местоположение крейсера в акватории Амурского залива становилось все более и более неопределенным.

Было воскресенье. Время подошло к 11.30. По флотской традиции в воскресные дни адмирал и командир корабля обедали в кают-компании вместе с офицерами. Размолвка между обоими старшими начальниками привела к тому, что командир корабля в целях восстановления с адмиралом нормальных отношений, нарушенных их разногласиями, не только не отказался от намерения настоять на уменьшении хода, но вместе с ним спустился в кают-компанию.

Имея приказание Иессена изменить курс влево, не доходя на три мили до острова Антипенко, старший штурман при подходе исчисленного момента времени спустился в кают-компанию, чтобы спросить разрешения на указанный поворот.

Получив соответствующее подтверждение, он успел добежать назад до мостика и начать поворот влево, как перед носом корабля из тумана стали надвигаться на нас неясные очертания мрачных скал. У меня все оборвалось внутри, но я все же успел перевести ручку машинного телеграфа на «полный назад». Однако это уже не могло предотвратить катастрофы — инерционность крейсера была так велика, что он, ударившись тараном о камни, всей своей носовой частью, вспарывая с ужасным скрежетом днище, выполз-таки на прибрежные рифы.

Андрей Петрович встал, затем снова сел в кресло.

— Тут же на мостик взбежали адмирал с командиром, но туман был настолько густ, что находившиеся вплотную у носа корабля утесы вырисовывались сквозь туман лишь в виде расплывчатого силуэта. И командир крейсера, старый «морской волк», много повидавший на своем веку, не выдержал и разрыдался… Я молча смотрел на его вздрагивающие плечи, и сердце мое было готово разорваться от жалости к любимому всей командой командиру.

Степан отхлебнул мадеры из фужера, чтобы хоть немного успокоиться от нахлынувших на него трагических воспоминаний и автоматически, не чувствуя вкуса, разжевывал кусочек шоколада, всматриваясь в фотографию «Богатыря» невидящим взглядом. А Андрей Петрович не торопил его, вспомнив о посадке в тумане на мель «Витязя» у одного из островов возле Сахалина и связанных с этим своих переживаний.

— И надо же, — продолжил Степан, несколько успокоившись, — вскоре туман значительно поредел, а затем почти вовсе рассеялся. Крейсер плотно сидел на прибрежных камнях, поднявшись носом почти на два метра над ними. Разломленный по стыку форштевень был резко отвернут влево и открыл зияющую пробоину в таранное отделение. Носовые отсеки начали наполняться водой, но это пока не угрожало крейсеру непосредственной опасностью гибели.

Однако попытки сойти с камней задним ходом не увенчались успехом. Поэтому начали перегрузку угля из носовых угольных ям в кормовые. Во Владивосток был послан паровой катер с распоряжением о немедленной высылке ледокола «Надежный» и с просьбой прислать к утру один из крейсеров.

* * *

Утром со стороны моря начало разводить волну, а ветер от юго-восточных румбов, от которых крейсер не был прикрыт островами, начал постепенно свежеть.

Весь день 16 мая, несмотря на усиливающийся ветер, предпринимали попытки сойти с камней, однако помощь буксирных тросов ледокола «Надежный» была бесполезной. «Богатырь» так и не сдвинулся с места.

Крейсер «Россия», пришедший с миноносцами из Владивостока, даже не попытался стащить нас с камней, так как под вечер еще более засвежело, а затем ветер превратился уже в жестокий десятибалльный шторм. Стоя бортом к ветру, крейсер получал разрушительные удары от огромных волн о подводные камни. Один за другим от новых и новых повреждений корпуса заполнялись забортной водой водонепроницаемые отсеки. Положение становилось критическим, и командир приказал команде покинуть корабль.

На единственном гребном катере, который удалось спустить с подветренного борта, начали своз с корабля экипажа в защищенную от ветра с моря бухту Нерпа. В шесть часов утра последним рейсом катера покинули крейсер адмирал, командир, старший офицер, трюмный механик и флаг-офицеры. Крейсер остался безлюдным, продолжая испытывать жестокие удары корпуса о камни.

Степан замолчал и скорбно посмотрел на брата.

— Нелепая и страшная трагедия… — только и изрек Андрей Петрович. — То-то бывший командир «Богатыря» не может оправиться после нее.

— А с Иессена как с гуся вода! — зло заметил Степан, считая того одним из главных виновников аварии крейсера, на котором он служил с самого его производства в офицеры.

Старший брат строго посмотрел на него:

— Не суди других — да не судим будешь…

* * *

Андрей Петрович, надев рабочий комбинезон, заимствованный у машинной команды, в сопровождении трюмного механика прапорщика Игнатьева облазал все отсеки, в которых были обнаружены повреждения днища корабля. Когда он, перепачканный с ног до головы, поднялся на верхнюю палубу, старший инженер-механик штабс-капитан Ведерников восторженно воскликнул:

— Сразу виден наш человек!

— Надо признаться, Иван Иванович, что на мостике я чувствую себя несколько уютнее, чем в ваших катакомбах.

— Эх, Андрей Петрович, бывает иногда полезным ради пользы дела оказаться и в чужой шкуре.

— Полностью разделяю вашу точку зрения, Иван Иванович, — и повернулся к старшему офицеру: — Теперь, Владимир Иванович, можно вызывать и водолазов.

— Сегодня же, Андрей Петрович, отправлю во Владивосток паровой катер с нашей заявкой!

Когда прапорщик Игнатьев с бьющимся от волнения сердцем положил на стол перед командиром схему повреждений днища с торчащими из них вычерченных контуром верхушками камней, тщательно исполненную на ватмане в двух проекциях, тот воскликнул:

— Лепота! Сразу видна рука инженера!

Трюмный механик потупил глаза:

— Я, Андрей Петрович, к сожалению, окончил лишь техническое училище и только с началом войны был призван на флот.

— Честно говоря, не вижу большой разницы между инженером и техником. Схема сделана с большим искусством.

Лицо прапорщика порозовело от похвалы самого командира крейсера. Каково! Кто из офицеров машинной команды мог бы похвастаться этим?

Андрей Петрович внимательно рассматривал схему, а трюмный механик давал ему необходимые пояснения.

— Кстати, как вас зовут? Я, к сожалению, еще не успел полностью ознакомиться с личными делами даже строевых офицеров.

— Павлом Спиридоновичем, — снова порозовел прапорщик.

«Еще совсем юноша, — отметил про себя Андрей Петрович. — Краснеет, как девушка. Надо будет не забыть отметить его в случае успешного снятия крейсера с камней. Тьфу, тьфу, тьфу…»

— Еще раз спасибо за работу, Павел Спиридонович! — поблагодарил он прапорщика, когда ознакомился со схемой. — Теперь можно смело вызывать и горного инженера — не стыдно будет показать ему это произведение искусства.

Глаза прапорщика засияли.

* * *

В дверь каюты негромко постучали, и после разрешающего «Да!» появился Федор:

— Горный инженер, ваше высокоблагородие!

— Проси!

В каюту вошел мужчина средних лет в форменной одежде, на тулье фуражки которого белели серебром перекрещенные молоточки.

— Горный инженер Грызлов! — представился тот. — Направлен в ваше распоряжение Горным управлением Сучанских копей.

— Командир крейсера «Богатырь» капитан 2-го ранга Чуркин! Присаживайтесь! — указал он на кресло, стоявшее по другую сторону его стола.

— Андрей Петрович!

— Иван Кузьмич!

Еще раз представились они, пожимая руки.

— У меня к вам, Иван Кузьмич, есть ряд вопросов, касающихся вашей специальности.

— Я весь внимание, Андрей Петрович!

— Дело в том, что при посадке крейсера на камни некоторые вершины их через пробоины в днище оказались внутри его корпуса. Они-то и препятствуют его снятию с этих рифов.

Он развернул схему, лежавшую на столе, так, чтобы инженеру было удобнее рассмотреть ее.

— Прекрасное исполнение, — отметил тот, изучая схему.

— Мне она тоже пришлась по душе, — улыбнулся командир. — А посему необходимо эти выступы каким-то образом разрушить. У вас будут какие-либо предложения?

— Одну минуту, Андрей Петрович. Мне необходимо более подробно ознакомиться со схемой.

Командир согласно кивнул и позвонил в колокольчик.

— Позови ко мне прапорщика Игнатьева! — приказал он вестовому.

— Трюмный механик прапорщик Игнатьев, Павел Спиридонович! Горный инженер Грызлов, Иван Кузьмич! — представил их Андрей Петрович друг другу.

Пока инженер с прапорщиком вполголоса обсуждали свои вопросы, Андрей Петрович прохаживался по своей просторной каюте, чтобы не смущать их своим присутствием. «Вроде бы толковый мужик, — рассуждал он. — И вдумчивый — не стал с ходу выдвигать свои версии, пока не разобрался в сути вопроса. Интересно, что он предложит? И насколько я был прав, выдвигая свои предложения адмиралу?»

— Я готов, Андрей Петрович, огласить вам свои соображения.

— Вот и прекрасно! Слушаю вас, Иван Кузьмич, — сказал командир, усаживаясь в кресло.

— Что касается «сухих» выступов, как назвал их господин прапорщик, — Андрей Петрович утвердительно кивнул головой, — то здесь нет никаких проблем — их можно элементарно срубить отбойными молотками, тем более что на вашем корабле, как заверил меня ваш трюмный механик, есть мощный компрессор. А вот с «подводными» будет сложнее. Здесь отбойные молотки, естественно, исключаются, и остается только их подрыв, как мы это делаем при подземной проходке. Но в этом случае, ввиду наличия в отсеках довольно значительного слоя воды, потребуются для подготовки шурфов длинные сверла, которые очень хрупки и к тому же еще и дороги, — и он вопросительно посмотрел на командира.

— Морское ведомство оплатит все ваши расходы, — заверил тот.

Инженер удовлетворенно кивнул головой.

«Молодец ты, все-таки, Андрей Петрович! — мысленно похвалил он сам себя. — Не ударил лицом в грязь перед адмиралом! Придется «подводные» выступы все-таки подрывать».

— Кстати, Андрей Петрович, эти камни, случайно, не базальтовые? — с некоторой тревогой в голосе спросил инженер.

— Вроде бы нет, Иван Кузьмич.

— Но я должен буду осмотреть их лично. А заодно и наметить план работ на месте.

— Это уже прерогатива Павла Спиридоновича, — кивнул командир в сторону прапорщика.

Инженер удовлетворенно посмотрел на того.

— У меня есть к вам, Иван Кузьмич, еще один немаловажный вопрос.

— Я весь внимание, Андрей Петрович!

— Какова будет мощность зарядов и не вызовут ли они детонацию боезапаса, находящегося на крейсере, при их подрыве?

Инженер заметно вздрогнул и внимательно посмотрел на командира.

— А как далеко находится этот самый боезапас от «подводных» выступов?

Теперь уже командир вопросительно посмотрел на прапорщика.

— Если это возможно, я бы мог принести общий план крейсера в разрезе, — напряженным голосом предложил тот, так как допуск к этому документу имел строго ограниченный круг лиц исключительно командного состава.

— Надеюсь, уважаемый господин Грызлов не состоит в штате японской разведки? — улыбнулся командир.

— Вы очень прозорливы, Андрей Петрович! — откровенно рассмеялся инженер.

И командир утвердительно кивнул прапорщику.

— Отметьте на плане «подводные» выступы в соответствии с вашей схемой, — попросил Андрей Петрович прапорщика, подавая ему карандаш.

И когда тот выполнил эту кропотливую работу, инженер склонился над чертежом с грифом «Секретно» в верхнем правом углу, производя манипуляции измерителем, который принес с собой предусмотрительный прапорщик, и сравнивая полученные расстояния с масштабом, нанесенным на плане.

Наконец он вынес свой вердикт:

— Вроде бы расстояния достаточно безопасные, учитывая небольшую мощность зарядов аммонала, но чем черт не шутит, пока бог спит? А нельзя ли этот боезапас, на всякий случай, конечно, переместить на время подрывов выступов куда-нибудь подальше?

— А вы представляете себе, Иван Кузьмич, сколько этого самого боезапаса только в одном носовом пороховом погребе?

— Конечно нет, Андрей Петрович, — упавшим голосом ответил тот, уже сообразив, что предложил трудновыполнимую задачу.

— Однако безопасность корабля намного важнее. Так что постараемся переместить его куда-нибудь подальше.

Инженер заметно повеселел.

— Только подрывать заряды будете по одному, а не все сразу! — предупредил командир.

— Это само собой, Андрей Петрович! Только надо, чтобы все люки, или как они там у вас называются, ведущие в помещения, где будут подрываться заряды, были открытыми. Это снизит ударную волну.

— Договорились! А теперь предлагаю вам отправиться с Павлом Спиридоновичем в преисподнюю корабля, а я тем временем займусь вопросом по перемещению боезапаса.

Инженер рассмеялся:

— Вам бы, Андрей Петрович, хотя бы раз побывать в забоях наших шахт, вот тогда бы вы имели полное представление о преисподней.

— Каждому — свое, Иван Кузьмич!

— И то правда! — согласился он и вместе с прапорщиком вышел из каюты.

Командир позвонил в колокольчик.

— Старшего офицера и старшего артиллерийского офицера — ко мне! — приказал он вестовому.

Когда все технические вопросы по перемещению боезапаса из носового порохового погреба были оговорены, старший офицер задал волновавший его вопрос:

— А каким временем, Андрей Петрович, мы располагаем для выполнения этих работ?

Тот прикинул:

— Пока горный инженер обследует место проведения своих работ, составит план и график их выполнения и ознакомит с ними меня; затем доберется до Сучанских копей, согласует со своим руководством все вопросы, сформирует бригаду из навалоотбойщиков и подрывников и доставит их сюда, потребуется не менее недели.

— Вот и прекрасно! — облегченно выдохнул старший офицер. — Думаю, нам этого времени хватит, Константин Ильич? — обратился он к старшему артиллерийскому офицеру.

— Вполне, Владимир Иванович.

— Тогда за работу, господа офицеры! — подвел итог совещания командир. — Хотел бы только обратить ваше внимание на соблюдение необходимых мер безопасности — ведь не уголь перегружаем!

— Будьте спокойны, Андрей Петрович! Все меры безопасности будут соблюдены! — заверил старший офицер.

* * *

На водолазном боте прибыла из Владивостока команда шахтеров во главе с горным инженером.

— Ну что же, Иван Кузьмич, — обратился Андрей Петрович к горному инженеру, когда они прошли в командирскую каюту, — за время вашего отсутствия боезапас из носового порохового погреба перемещен на корму, так что можете приступать к работам в соответствии с планом, который был утвержден мной. Кстати, вы или ваши коллеги из Горного управления не внесли в него какие-либо коррективы?

— Нет, Андрей Петрович. В Горном управлении его тоже согласовали без всяких замечаний, — и извлек из своего кожаного портфеля с двумя клапанами план, утвержденный командиром крейсера, положив его перед ним. — Однако перед началом подрывных работ необходимо еще раз осмотреть место их проведения водолазами.

— Вот и прекрасно. Занимайтесь осмотром, а я займусь эвакуацией с корабля личного состава.

Инженер тревожно посмотрел на него:

— А это необходимо?

— Конечно, Иван Кузьмич. Вы не волнуйтесь — во время проведения на корабле взрывных работ личный состав, не участвующий в них, должен быть свезен на берег.

— А как быть с компрессором и динамо-машиной? Ведь без них мы не сможем произвести никаких работ, — растерянно пояснил тот.

Командир улыбнулся его страхам:

— Я же сказал, что эвакуированы с корабля будут все кроме тех, кто будет принимать участие в этих работах.

Инженер облегченно вздохнул.

Андрей Петрович вызвал старшего офицера и старшего инженер-механика.

— Сегодня будет проведено контрольное обследование водолазами отсеков с пробоинами. Завтра же начнутся подрывные работы. Поэтому, Владимир Иванович, — обратился он к старшему офицеру, — подготовьте своз с корабля команды сразу же после завтрака. Место эвакуации — бухта Нерпа. Организуйте на мысе Брюса сигнальный пост для связи со мной. Аварийную команду разместите у подножия мыса, но на безопасном расстоянии от корабля. На крейсере остаются: я, прапорщик Игнатьев, сигнальщик, обслуживающий персонал компрессора и динамо-машины, а также смена часовых у кормового флага.

— Будет исполнено! — заверил командира старший офицер, в то время как старший инженер-механик умоляюще посмотрел на него.

— Меньше героизма, Иван Иванович! — улыбнулся командир, посмотрев на расстроенного штабс-капитана. — Выделите лучших специалистов из состава машинной команды для обслуживания компрессора и динамо-машины, которые, как я объявил, тоже останутся на корабле.

— Но ведь для работы этих механизмов, Андрей Петрович, надо поднять пары хотя бы в одном из котлов.

— Вот и поднимайте, но, разумеется, заранее. Ведь после этого они не требуют обслуживания в течение нескольких часов. Не так ли, Иван Иванович?

— Так, конечно, Андрей Петрович, но нужен хоть какой-то присмотр за ними. Тем более что уголек-то надо будет периодически подкидывать в топку.

Командир уже откровенно рассмеялся:

— Уговорили-таки меня, Иван Иванович! Придется, видимо, и вас оставить на корабле.

— А как же, Андрей Петрович! Хозяйский догляд никогда лишним не бывает! — победоносно посмотрел тот на старшего офицера.

Вернувшийся после осмотра отсеков водолазами горный инженер возбужденно воскликнул:

— Вы знаете, Андрей Петрович, а каменные выступы уменьшились по высоте почти на полметра!

Командир невозмутимо заметил:

— А как же, Иван Кузьмич! Ведь из носового порохового погреба переместили в кормовой несколько сот тонн боеприпасов! Потому-то корма и осела, а нос, соответственно, приподнялся. Все в соответствии с механикой, с которой вы должны быть знакомы гораздо лучше, чем я, строевой офицер. Правда, флотский, — уточнил он, улыбнувшись.

— Это, конечно, так, Андрей Петрович! Но неужто так много?! — оторопело воскликнул горный инженер, потрясенный количеством этого самого боезапаса.

— Крейсер — боевой корабль, а не прогулочная яхта, уважаемый Иван Кузьмич!

— И сколько же все это богатство стоит?! — покачал головой инженер, прикинув примерную стоимость боезапаса, находящегося только в одном пороховом погребе корабля.

— Не дороже, уверяю вас, чем сам крейсер.

— А я, к своему стыду, обеспокоился стоимостью каких-то там сверл для бурения скважин! — корил тот себя.

— Каждый из нас, Иван Кузьмич, оценивает стоимость орудий труда в пределах своей компетенции, — успокоил того Андрей Петрович. — Только и всего.

Инженер благодарно посмотрел на командира.

— Корабль будет готов к проведению взрывных работ часам к 10 завтрашнего утра, — сообщил тот. — Вас это устроит, Иван Кузьмич?

— Вполне, Андрей Петрович!

— Тогда до завтра, Иван Кузьмич!

* * *

Команда покидала корабль молча, сосредоточенно. Не было слышно шуток, обычных при проведении авральных работ. Моряки партиями, по указанию старшего офицера, рассаживались по шлюпкам, и когда те отваливали от борта, матросы осеняли крейсер крестным знамением, а офицеры отдавали честь кормовому Андреевскому флагу с застывшим у флагштока часовым с винтовкой с примкнутым штыком в положении «у ноги».

Когда последняя из них во главе со старшим офицером покинула корабль, а водолазный бот отошел на безопасное расстояние, командир обратился к горному инженеру:

— С Богом, Иван Кузьмич!

* * *

Примерно через час на палубу поднялись трюмный механик и горный инженер с подрывниками, один из которых держал в руках подрывную машинку, за которой тянулись провода, уходящие в чрево корабля.

— Господин капитан 2-го ранга, первый заряд к подрыву готов! — доложил прапорщик Игнатьев.

— Ну что же, Иван Кузьмич, с Богом?

Горный инженер, сняв фуражку, широко перекрестился, а затем повернулся к подрывнику с машинкой:

— Подрыв!

Тот резко повернул ручку подрывной машинки.

Внутри корабля раздался глухой, но не сильный взрыв, и все стихло…

— Ура!!! — дружно кричали стоявшие на палубе, и этот клич подхватили команда водолазного бота и аварийная команда на берегу.

Старший же инженер-механик сосредоточенно вытирал платком пот с шеи.

Командир крепко пожал руки горному инженеру и трюмному механику, а затем приказал сигнальщику:

— Передай на сигнальный пост: «Произведен подрыв первого заряда!»

Тот взбежал на правое крыло мостика и замахал флажками. И сразу же после окончания передачи им семафора раздалось приглушенное расстоянием громогласное «ура!!!» Это команда крейсера в бухте Нерпа торжествовала первый успех подрывников. А через некоторое время с мостика прокричал сигнальщик:

— С сигнального поста передали: «Поздравляем! Ура!»

— Передай на водолазный бот: «Подойти к трапу крейсера!» — громко приказал ему командир.

И сигнальщик метнулся на левое крыло мостика выполнять приказ командира.

Под кормой бота забурлила вода, и он, развернувшись, направился к крейсеру.

— Когда подойдет бот, — обратился командир к инженеру, — пусть водолазы проверят, что там осталось от каменного выступа.

— Обязательно, Андрей Петрович! Я и сам сгораю от любопытства. Ведь это самый большой выступ, ближе всех расположенный к корме, и мне теперь по результатам осмотра будет необходимо скорректировать величину заряда аммонала.

— Бог вам в помощь, Иван Кузьмич!

— Андрей Петрович! Андрей Петрович! — инженер, запыхавшись, выбежал из двери, ведущей в трюмное помещение, на верхнюю палубу. — Каменный выступ как корова языком слизала! — выпалил он с радостно блестящими глазами.

— Поздравляю вас, Иван Кузьмич, с блестящим успехом! — от всей души поздравил тот инженера, пожимая ему руку. — Теперь, надеюсь, дела у вас пойдут быстрее?

— Безусловно, Андрей Петрович! — воскликнул тот, вдохновленный успешным подрывом первого выступа. — Думаю, что сегодня же подорвем все «подводные» выступы, а может быть, даже успеем ликвидировать отбойными молотками и «сухие».

— Лично я был бы не против этого, Иван Кузьмич! — улыбнулся командир.

* * *

Команда «По шлюпкам!», поданная старшим офицером, всколыхнула временный лагерь в бухте Нерпа. Матросы дружно занимали места на банках, разбирая весла и подшучивая над замешкавшимися товарищами. Шлюпки одна за другой дружно отваливали от пирса. Весла гнулись от мощных гребков матросов. У форштевней шлюпок вспенились буруны. Скорее, скорее на родной корабль!

Экипаж был построен на юте[98] вдоль обоих бортов так же, как и при подъеме флага. Командир, стоя между стройными шеренгами матросов, окинул их взглядом и громко, чтобы было слышно всем, даже стоявшим на их флангах, торжественным голосом произнес:

— Вчера наши доблестные подрывники и навалоотбойщики под руководством их горного инженера ликвидировали каменные выступы, которые препятствовали стаскиванию крейсера с рифов, и теперь путь на чистую воду ему открыт!

— Ура-а-а!!! Ура-а-а!!! Ура-а-а!!!

Чайки, кружившиеся над кораблем, испуганно шарахнулись в сторону от троекратного, протяжного, по флотскому обычаю, восторженного громового клича шести сотен мужчин. Шахтеры, стоявшие группой несколько в стороне, у кормовой башни главного калибра, смущенно улыбались, подавленные столь бурным проявлением восторга военных моряков в их честь. Ведь, как считали они, ими было сделано лишь то, чем они ежедневно занимались в Сучанских копях. И не в трюмах пусть и большого корабля, на борт которого они ступили почти с благоговением, а в забоях своих шахт на глубине нескольких сотен метров под землей.

— Объявляю сегодняшний день праздничным! В кают-компанию подать шампанское, а всем нижним чинам выдать по полкружки грога! — зычным голосом объявил командир.

— Разойдись!

И сотни людей тут же рассыпались по палубе крейсера, обнимаясь в предвкушении праздничного обеда с возлиянием грога, о котором уже успели забыть за эти месяцы «сидения» их корабля на каменных рифах и введенного исполнявшим обязанности командира крейсера старшим офицером «сухого» закона.

После праздничного обеда в кают-компании Андрей Петрович со Степаном уединились в командирской каюте.

— Ты знаешь, Андрюша, я случайно услышал в лагере в бухте Нерпа, куда была временно эвакуирована команда крейсера, как матросы говорили между собой: «С нашим командиром не пропадем!» — восторженно поведал Степан. — А это означает, что команда «Богатыря» признала твой авторитет как командира корабля!

— Спасибо тебе, Степа, за столь радостную для меня весть. Это действительно дорогого стоит! — дрогнувшим голосом произнес тот и невольно вспомнил моральные муки Шульца как непризнанного командой «Новика» командира корабля. А затем усмехнулся: — Неплохо, как оказалось, иметь на корабле «своего» человека, который сообщает «агентурные» сведения о настроениях, царящих в команде, своему же командиру.

Тот расплылся в улыбке:

— А посему цени, Андрюша, своего младшего брата — ведь еще не раз он может тебе пригодиться…

— В качестве тайного агента, — продолжил тот, поморщившись, его мысль. — Не слишком ли много чести для лейтенанта российского Императорского флота? — саркастически усмехнулся Андрей Петрович. — Не находите, Степан Петрович?

— Да ну тебя! — обиженно произнес Степан. — Дождешься, что я действительно подам прошение о списании меня с «Богатыря». Может быть, хоть тогда в тебе проснется хоть что-то человеческое по отношению к преданному тебе младшему брату.

Андрей Петрович обнял его.

— Извини меня, Степа! Я, кажется, действительно несколько перегнул палку.

— Не несколько, а очень даже сильно, пользуясь как своим старшинством, так и служебным положением, — высвобождаясь из его объятий, заметил младший брат.

— Еще раз прошу прощения у тебя, Степа, за некоторое высокомерие по отношению к тебе, которое я себе позволил. Но ведь это я любя, с позиции, так сказать, старшего брата, но ни в коем случае не как командира крейсера. Ну как же ты, бестолковый, этого не понимаешь?! — воскликнул Андрей Петрович. — А вот за твое сообщение из бухты Нерпа действительно огромное спасибо.

— То-то! Зная тебя, представляю, чего только тебе стоят твои извинения! А потому и не держу обиды на тебя, — заверил Степан, преданно глянув на брата и уже действительно позабыв о мимолетной обиде.

— Тоже мне, еще один психолог на мою голову нашелся…

— А ты кого это еще имеешь в виду? — непонимающе спросил Степан, подозрительно глянув на брата.

— Будешь много знать — быстро состаришься. Придет время — узнаешь, что к чему, — с налетом таинственности заметил он и подвел итог: — Ну да ладно, проехали. Ведь главное то, что мы с тобой братья, Степа!

И они крепко обнялись.

* * *

Начальник Владивостокского отряда крейсеров прошел с командиром «Богатыря» не в адмиральскую каюту, как это было бы положено в соответствии с его положением, а в капитанскую.

«К чему бы это?! — озадаченно подумал Андрей Петрович. — Что-то тут, однако, не так. Ладно, разберемся с этим по ходу дела», — решил он.

— Поздравляю вас, Андрей Петрович, с блестящей подготовкой корабля к снятию с каменных рифов!

Адмирал благодарно пожал ему руку.

— Не стоит благодарности, Карл Петрович! Ведь «Богатырь» для меня давно, еще с петербургских времен, стал почти что родным кораблем.

— Отчего же? — заинтересованно спросил тот.

— Дело в том, что сразу же после производства в мичманы мой младший брат Степан был направлен для дальнейшего прохождения службы на только что построенный крейсер «Богатырь». И перед его уходом на Дальний Восток он подарил мне вот эту фотографию крейсера, которая стоит на столе и которая с тех пор неизменно находится при мне.

Адмирал приложил руку к сердцу:

— Покорнейше прошу извинить меня за то, что я упустил из вида присутствие на «Богатыре» и Чуркина-второго.

Он взял фотографию и стал рассматривать ее.

— Что же это вы, Андрей Петрович, не следите за ее сохранностью? — укоризненно сказал адмирал, указав на скол стекла в углу рамки. — И при этом пытаетесь уверить меня в том, что она очень дорога для вас.

— Это, Карл Петрович, память о последнем бое «Новика» с «Цусимой» в заливе Анива, когда шестидюймовый снаряд японского крейсера разорвался под моей каютой, — пояснил тот.

Адмирал, и сам неоднократно участвовавший в боевых столкновениях с японцами, понимающе кивнул головой и аккуратно поставил фотографию на место.

— Сразу виден боевой офицер, — уважительно заметил он.

— Война еще не окончена… И дай Бог мне с командой «Богатыря» успеть еще хотя бы раз схлестнуться с врагом!

И его глаза вспыхнули мстительным огнем.

— Все в руках Божьих, Андрей Петрович. Все в руках Божьих… — заметил адмирал, пораженный переменой его взгляда.

«Видать, у него свои и к тому же немалые счеты с японцами», — понял он и решил сменить тему разговора:

— Кстати, когда вы думаете приступить к снятию крейсера с камней?

— Завтра, сразу же после подъема флага и завтрака.

— Ну что же, с Богом!

— А где вы, Карл Петрович, намерены находиться в это время?

Адмирал удивленно посмотрел на него.

— На «Богатыре», разумеется. А в чем дело, Андрей Петрович?

Командир посмотрел ему прямо в глаза:

— Я моряк, Карл Петрович, а потому и суеверен…

Адмирал изучающе посмотрел на него:

— Не хотите ли вы тем самым сказать, что мое присутствие на нем приносит несчастья? Не так ли, Андрей Петрович?! — уже откровенно, «в лоб», спросил он.

— По-моему, вы уже сами, не замечая того, ответили на свой же вопрос, Карл Петрович.

На скулах адмирала заиграли желваки, но он силой воли все-таки взял себя в руки.

— Я начальник отряда крейсеров, то есть ваш непосредственный начальник, а посему сам определяю место своего нахождения во время любой операции на любом из кораблей отряда. Или вы не согласны с этим, господин капитан второго ранга?!

— Отчего же, ваше превосходительство? У нас с вами разговор происходит, слава богу, тет-а-тет, и только потому я имею возможность обратиться к вам с просьбой.

— Это с какой же, разрешите полюбопытствовать? — задал он уже свой вопрос, отметив обращение командира к нему с титулованием, а не по имени и отчеству, впрочем как ответное на его официальное обращение. «Ершист… Однако свое дело не только знает, но и прекрасно исполняет. Настоящий командир крейсера первого ранга!» — удовлетворенно отметил адмирал и усмехнулся про себя своей неменьшей неуступчивости при решении принципиальных служебных вопросов.

Андрей Петрович собрался с духом:

— Прошу вас, Карл Петрович, во время операции по снятию крейсера с каменных рифов не вмешиваться в мои приказы и распоряжения как командира!

Неожиданно адмирал рассмеялся:

— Соблюдение принципа единоначалия! — воскликнул он. — Об этом, кстати, говорилось и на совещании Главного морского штаба, посвященного разбору причин посадки крейсера «Богатырь» на камни. Вам, кстати, об этом что-либо известно?

— Только от отца.

Иессен что-то прикинул про себя.

— Так что ваша просьба, — продолжил он, — а правильнее сказать, требование вполне законно. Считайте, Андрей Петрович, что я его принял к исполнению. В соответствии с требованием Главного морского штаба, разумеется, — уточнил адмирал.

Андрей Петрович с облегчением откинулся на спинку кресла — столь трудный разговор, начатый им со своим непосредственным начальником, благополучно завершился.

— Но право давать советы я все-таки оставляю за собой, — уточнил Иессен.

— Несомненно, Карл Петрович. Одна голова — хорошо, а две, пожалуй, все-таки лучше.

— Не могу не согласиться с вами, Андрей Петрович.

Деловые отношения между ними были восстановлены.

* * *

За кормой «Богатыря» стояли на якорях крейсер «Россия» и ледокол «Надежный». Недалеко от его левого борта находились спасательное и пожарное суда, а также водолазный бот. А вдалеке, у входа в Амурский залив, маячил силуэт крейсера «Громобой» в окружении миноносцев. Это на случай попытки японцев помешать спасательной операции.

Андрей Петрович еще раз по-хозяйски окинул взглядом верхнюю палубу корабля, команда которого заняла места по авральному расписанию. Лица моряков были обращены в сторону мостика — все напряженно ждали команды командира.

— Ну что, с Богом, Карл Петрович?

— С Богом, Андрей Петрович!

— Передать на «Россию» и «Надежный»: подать буксирные тросы! — приказал командир сигнальщику.

Старший офицер тут же перешел на корму — теперь она была его рабочим местом.

Ненормативная лексика главного боцмана, «подбадривавшего» своих орлов из боцманской команды, стихла, и поднявшийся на мостик старший офицер доложил о том, что буксирные тросы поданы на корму крейсера и надежно закреплены.

Андрей Петрович, сняв фуражку, широко перекрестился. Это же сделали адмирал и офицеры, находившиеся на мостике.

— Красная ракета! — приказал он сигнальщику.

Тот выстрелил из ракетницы, и ракета, шипя, взметнулась ввысь и, описав дугу, рассыпалась искрами. Теперь старший офицер метнулся на шкафут, где находились матросы, изготовившиеся к подводке пластыря под пробоины в днище крейсера, который уже был подведен с кормы до начала каменного рифа, на котором «сидела» носовая часть корабля.

«Россия» и «Надежный» выбрали слабину буксирных тросов и, когда они натянулись в струну, увеличили обороты своих машин.

— Полный назад! — приказал командир, и под кормой крейсера забурлила вода, вспененная его гребными винтами.

Корпус корабля задрожал, но не сдвинулся с места. «Давай, давай, родимый!» — умоляли моряки свой крейсер. И когда на буксировщиках еще прибавили оборотов, он вздрогнул, а затем стал медленно, со страшным скрежетом, рвущим души моряков, сползать с камней. Старший офицер метался с борта на борт, подгоняя матросов, подводящих пластырь под израненное днище корабля.

По мере схода крейсера с камней скорость сползания заметно увеличилась, и наконец он закачался на волнах.

— Стоп машина! — раздалась команда командира, и натуженное бурление под кормой крейсера стихло.

— Зеленая ракета! — приказал командир, и когда та, описав дугу, рассыпалась, ослабли буксирные тросы.

Но радоваться было еще рано — забортная вода быстро поступала в пробоины, и носовая часть корабля хоть и медленно, но все-таки стала погружаться. Теперь уже чуть ли не половина команды, выбиваясь из сил, помогала аварийной команде подводить тяжеленный, намокший в морской воде брезентовый пластырь.

Но всему бывает конец, и поднявшийся на мостик старший офицер, смахнув с лица струившийся пот, охрипшим от пережитого напряжения и подачи команд голосом доложил, что пластырь заведен. Командир крепко пожал ему руку.

— Запустить помпы! — приказал он старшему инженеру-механику и повернулся к сигнальщику: — Передать на спасательное и пожарное суда: подойти к борту крейсера!

Взбежавший на мостик прапорщик Игнатьев с сияющим от радости лицом доложил:

— Господин капитан 2-го ранга, погружение носовой части прекратилось!

— Добро! Доложите, когда у форштевня из воды покажется нанесенная по бортам ватерлиния![99]

— Есть! — коротко ответил тот и поспешил на бак[100].

Когда же с бортов вспомогательных судов фонтанами взметнулись упругие струи воды, в водяной пыли, срываемой с них ветерком, заиграла радуга, как бы символизируя победу над стихией.

Через некоторое время на мостик взбежал прапорщик Игнатьев и восторженно доложил:

— Господин капитан 2-го ранга, у форштевня из воды показалась нанесенная по бортам ватерлиния!

Андрей Петрович взял рупор:

— Поздравляю экипаж крейсера «Богатырь» со снятием с каменных рифов!

И тут же корабельный духовой оркестр грянул гимн Российской империи, а сотни мужских голосов дружно подхватили его торжественный мотив: «Боже, царя храни…» Офицеры взяли под козырек. А у Андрея Петровича побежали по спине мурашки…

После исполнения гимна все обнимались, поздравляя друг друга. Свершилось!

Адмирал горячо обнял командира. «Спасибо вам, Андрей Петрович! Вы сняли с моего сердца камень, который давил мне душу все эти долгие месяцы», — признательно сказал он полушепотом, чтобы, не дай бог, кто-то из его подчиненных не приписал ему обыкновенной человеческой слабости.

«Какой же камень на душе носил этот мужественный человек?!» — подумал командир.

А корабельный священник отец Иоанн шел по верхней палубе в сопровождении служек из матросов, державших в руках сосуды со святой водой, окропляя ею надстройки и батарейные палубы крейсера, как бы благословляя тем самым его второе рождение…

* * *

Вода из отсеков «Богатыря» была откачена, и «Надежный» малым ходом, чтобы, не дай бог, напором воды не сорвало пластырь, повел его на буксире во Владивосток в сопровождении целой флотилии кораблей и судов, участвовавших в его снятии с каменных рифов.

Адмирал, сопровождаемый командиром, сразу же решительно направился в командирскую каюту, как бы тем самым признавая его заслуги в успешном проведении спасательной операции.

— Вы заметили, Андрей Петрович, что я сдержал данное вам обещание не вмешиваться в ваши приказы и распоряжения?

— Вы, Карл Петрович, проявили истинный героизм! Ведь не вмешиваться в распоряжения подчиненного, имея на погонах орлы, сможет далеко не каждый. Уж я-то это хорошо знаю, уверяю вас.

Адмирал улыбнулся:

— Вы имеете в виду вашего отца?

— В том числе, Карл Петрович. Однако должен отметить, что отец как адмирал был со мной строг, но справедлив.

— Достойное качество руководителя столь высокого уровня. А вот у меня нервы — ни к черту! — голосом усталого человека, успешно закончившего тяжелую работу, признался он. — Нет ли у вас чего-либо, чтобы взбодриться? — И пояснил: — Не хотелось бы, чтобы кто-то еще, кроме вас, знал о моем душевном состоянии. Я же ведь уже признался вам в том, сколь тяготил меня все эти месяцы груз моей вины.

— Я прекрасно понимаю вас, Карл Петрович, и благодарю вас за проявленное ко мне доверие. Но должен предупредить вас о том, что в моей каюте есть только мадера.

— Мадера?! — удивленно вскинул брови адмирал.

— Это традиционный напиток нашей родовой флотской династии. И эта традиция восходит еще к моему прадеду.

— Традиция, достойная уважения! — заключил Иессен.

Андрей Петрович не спеша достал из тумбочки, стоявшей рядом с его письменным столом, бутылку вина и две плитки шоколада, а затем позвонил в колокольчик.

— Накрой, Федор, стол на двоих.

— А не пожелаете ли, ваше высокоблагородие, фруктов? — по-деловому предложил Федор, при виде бутылки с мадерой, с некоторой опаской покосившись на адмирала.

— На сей раз, думаю, обойдемся внутренними резервами? — вопросительно посмотрел Андрей Петрович на адмирала.

Тот утвердительно кивнул головой.

— И держи язык за зубами, Федор! По твоим плутовским глазам вижу нетерпение поделиться со своими дружками сногсшибательной новостью о том, что командир с их превосходительством балуются мадерой.

— Могли бы об этом и не предупреждать, ваше высокоблагородие! — обиделся тот.

— Ты что это себе позволяешь?! — вскипел командир, и вестовой вытянулся в струнку. — Захотелось снова драить палубу шваброй?! Могу устроить! — а затем, видя побледневшее лицо матроса, сменил гнев на милость: — И запомни, Федор, что на обиженных воду возят!

— Есть запомнить, ваше высокоблагородие! — с облегчением ответил тот, почувствовав, что гроза миновала.

— А теперь — ступай!

— Есть! — ответил вестовой и, четко повернувшись через левое плечо, вышел из каюты.

Адмирал молча, но с интересом наблюдавший за этой сценой, усмехнулся:

— Метод кнута и пряника в действии, Андрей Петрович?

— Как учили, Карл Петрович! Школа Морского корпуса! — в тон тому ответил командир, разливая вино по бокалам.

Адмирал поднял бокал:

— Еще раз огромное спасибо вам, Андрей Петрович, за то, что сняли с моей души груз, давивший меня в течение этих долгих месяцев, показавшихся вечностью!

— За успешное снятие «Богатыря» с рифов, Карл Петрович! — с подъемом произнес Андрей Петрович, только теперь окончательно убедившийся в том, какие душевные переживания испытал адмирал.

И они, стоя, по обычаю флотских офицеров, осушили бокалы до дна.

* * *

«Богатырь» стоял в доке, и рабочие «Дальзавода», как муравьи, копошились в его чреве. По расчетам корабельных инженеров, для ввода его в строй требовалось не менее трех-четырех месяцев.

— Многовато! — сокрушенно вздохнул контр-адмирал Иессен.

— Отчего же, Карл Петрович? Ведь почти столько же, да еще с гаком, он простоял на камнях у мыса Брюса, — недоуменно пожал плечами Андрей Петрович.

Адмирал подозрительно глянул на него: уж не подшучивает ли? Но встретив спокойный взгляд командира, успокоился.

— Командующий флотом передал, чтобы вы подготовили представления на отличившихся при снятии «Богатыря» с рифов.

— Будет исполнено! — отчеканил командир крейсера, держа руки по швам.

Вице-адмирал Скрыдлов внимательно просмотрел представления, переданные ему командиром крейсера «Богатырь», а затем, как бы изучающе, посмотрел и на него:

— У меня к вам есть несколько вопросов, требующих пояснений.

— Слушаю вас, ваше превосходительство!

— Вы считаете, как следует из документа, представленного вами, что старший офицер капитан 2-го ранга Белобородов достоин награждения орденом Владимира четвертой степени. Это ваше личное мнение, — подчеркнул он, — или, так сказать, дань необходимости?

— Старший офицер капитан 2-го ранга Белобородов исключительно добросовестный исполнитель, внесший большой личный вклад на всех этапах проведения работ по снятию крейсера с рифов. Это мое личное мнение.

Командующий задумался.

— Почему же тогда окончилась неудачей июньская попытка снятия крейсера с камней?

— Я, ваше превосходительство, дал характеристику капитану 2-го ранга Белобородову как старшему офицеру, а не как исполняющему обязанности командира крейсера.

— Логично. Тем не менее я все-таки хотел бы услышать ответ на свой вопрос.

«От командующего общими словами не отделаешься!» — уважительно подумал Андрей Петрович.

— Старший офицер Белобородов проявляет свои лучшие качества организатора при энергичном командире.

— Вы имеете в виду себя?

— В том числе, ваше превосходительство. — Адмирал улыбнулся про себя: «Такому палец в рот не клади — знает себе цену!» — При необходимости же принятия самостоятельных решений он, как мне представляется, испытывает чувство неуверенности в себе. В этом, по-моему, и кроется причина июньской неудачи.

— Пожалуй, я соглашусь с вами, — задумчиво произнес командующий. — Меня же, кстати, порадовало то, что вы не забыли отметить и горного инженера.

— Горный инженер Грызлов — ключевая фигура в успехе всей операции, — пояснил командир.

— Но, как мне докладывал Карл Петрович, идея подрыва верхушек скал, проникших в подводные пробоины, принадлежит именно вам? — испытующе посмотрел на него адмирал.

— Любая идея должна быть подкреплена расчетами, ваше превосходительство. — Тот утвердительно кивнул головой. — Однако у меня нет достаточных знаний как для расчета величины зарядов, так и по бурению для них скважин. В то время как для горного инженера это обыденная, можно даже сказать, каждодневная работа.

— А решение о перемещении боезапаса из носового порохового погреба тоже принадлежит ему?

— Не совсем так, ваше превосходительство. Проведенные горным инженером расчеты показали, что непосредственной опасности детонации боезапаса вроде бы и нет. Однако я, руководствуясь принципом: «Береженого и Бог бережет», принял решение о перемещении боезапаса на безопасное от места подрыва зарядов расстояние. Кроме того, тем самым я преследовал цель еще более облегчить носовую часть корабля и нагрузить корму. И это, надо отметить, оправдало себя, так как выступы скал, проникших в корпус крейсера, после этого уменьшились по высоте почти на полметра.

Командующий удовлетворенно расправил бороду.

— Еще одно замечание, — он поискал нужное место в тексте. — Вы представляете трюмного механика прапорщика Игнатьева к награждению орденом Станислава третьей степени. Я же, с вашего разрешения, припишу «с бантом и мечами».

Андрей Петрович вопросительно посмотрел на него — в соответствии со статусом этого ордена бант с мечами полагался лишь за боевые заслуги.

— Я рассматриваю снятие «Богатыря» с рифов как выполнение боевой задачи, — пояснил командующий.

— Нет вопросов, ваше превосходительство!

— У меня тоже, — заключил командующий, откладывая в сторону представления командира крейсера.

Андрей Петрович облегченно вздохнул.

— Однако, — адмирал взял еще один документ, лежавший на его столе, — контр-адмирал Иессен представил мне свое представление, касающееся уже лично вас. — Андрей Петрович напрягся. — Надеюсь, вас интересует его содержание?

— В некоторой степени, ваше превосходительство! — сдержанно ответил тот, хотя его сердце учащенно забилось.

— Выдержки вам, однако, не занимать! — улыбнулся командующий. — И все же я доставлю себе удовольствие ознакомить вас с этим документом. Вы представляетесь к производству вас в чин капитана 1-го ранга и к награждению орденом Владимира четвертой степени.

— Служу Отечеству! — взволнованно произнес Андрей Петрович, встав и приняв положение «смирно».

— Служите так, как служили и до сих пор! Однако я данной мне властью вношу в этот документ изменение.

Командующий взял ручку и зачеркнул в представлении Иессена «четвертой», надписав сверху «третьей».

— В соответствии с этим изменением вы будете представлены к награждению орденом Владимира не четвертой, а третьей степени. Теперь будете красоваться с крестом на шее!

— Благодарю вас, ваше превосходительство!

— Это я должен благодарить вас за то, что вернули в состав флота не миноносец или канонерскую лодку, а крейсер первого ранга! Кстати, по телеграфу на мое имя уже получены поздравления по этому поводу от государя императора и главнокомандующего.

Душа Андрея Петровича пела от радости и гордости за себя — он выполнил то, что было на него возложено! Это ли не счастье?!

* * *

Степан заскочил в командирскую каюту:

— Я на секунду, Андрюша. Хотел только выяснить у тебя, если это, конечно, не секрет, по какому это поводу старший офицер объявил о сборе офицеров в кают-компании в двенадцать ноль-ноль да к тому же еще и в парадной форме?

— Это называется использованием родственных связей для получения агентурных сведений, — улыбнулся тот.

— Называй, как хочешь, Андрюша! Но только не томи…

— По поводу награждения офицеров, отличившихся при снятии крейсера «Богатырь» с каменных рифов.

— Вот здорово! — как в былые, еще детские годы, воскликнул Степан. — Лично меня это, конечно, не касается, а вот за тебя, Андрюша, я с превеликим удовольствием осушу бокал шампанского!

— Откуда же у вас такая уверенность, господин лейтенант?

Тот задорно посмотрел на брата:

— В соответствии с Морским уставом, господин капитан 2-го ранга, за все, что происходит с кораблем, личную ответственность несет его командир.

— Быть и тебе, Степа, командиром корабля!

— Дай Бог сбыться твоему пророчеству, Андрюша!

— Сбудется, Степа, обязательно сбудется, поверь мне. Только всему свое время.

Тот радостно заулыбался:

— А мне это как-то и не к спеху, Андрюша.

В кают-компании к назначенному старшим офицером времени собрались офицеры. Эполеты на плечах, морские сабли с позолоченными эфесами у пояса… Всеобщее возбуждение… Негромкие, вполголоса разговоры…

Дверь распахнулась, и в нее вошел контр-адмирал Иессен в сопровождении командиров «Богатыря», «России» и «Громобоя».

— Господа офицеры! — подал команду старший офицер.

Все встали и приняли положение «смирно».

Адмирал подошел к торцу стола:

— Господа офицеры!

И те, придерживая сабли, сели на свои места.

Флаг-офицер подал адмиралу папку в кожаном переплете с двуглавым орлом золотого теснения — гербом Российской империи. Адмирал открыл ее:

— Объявляю высочайший рескрипт!

Все тут же встали.

— За успешное снятие с каменных рифов крейсера первого ранга «Богатырь» командир крейсера капитан 2-го ранга Чуркин производится в чин капитана 1-го ранга!

— Служу Отечеству! — отчеканил Андрей Петрович.

Офицеры крейсера многозначительно и радостно переглянулись.

— Капитана 1-го ранга Чуркина, — продолжил читать адмирал, — наградить орденом Святого Равноапостольного Князя Владимира третьей степени!

— Служу Отечеству! — снова произнес командир и, сделав пару шагов, подошел к адмиралу.

Тот открыл коробочку, поданную флаг-офицером, вынул из нее золотой крест, покрытый с обеих сторон красной эмалью с черными эмалевыми и золотыми каймами по краям, прикрепленный к черной с широкой красной полосой посередине орденской ленте и осторожно надел его на шею командира «Богатыря».

Сделав шаг назад, окинул того оценивающим взглядом:

— Вот теперь другое дело! Сразу виден боевой офицер!

— Ура, ура, ура! — коротко воскликнули офицеры, с любовью и уважением глядя на своего командира, а офицеры, стоявшие рядом со Степаном, украдкой пожимали ему руку.

Андрей Петрович, несколько смущенный проявлением столь бурного и доброжелательного отношения к нему подчиненных, отошел к командирам крейсеров, которые уважительно пожали ему руку. Уж они-то, как никто другой, знали цену этому отношению.

Тем временем адмирал продолжил:

— Старшего офицера капитана 2-го ранга Белобородова наградить орденом Святого Равноапостольного Князя Владимира четвертой степени с бантом!

Тот от неожиданности растерянно посмотрел на командира, который успокоительно кивнул ему головой: мол, все правильно.

— Служу Отечеству! — дрогнувшим голосом, что не укрылось от присутствующих, произнес со своего места старший офицер и подошел к адмиралу, который прикрепил к его груди с левой стороны такой же, как и у командира, крест, но несколько меньший по размерам, с бантом из орденской красно-черной ленты.

Адмирал продолжил оглашение рескрипта, а флаг-офицер подавал ему коробочки с орденами для вручения их награжденным офицерам.

Когда же адмирал произнес:

— Трюмного механика прапорщика Игнатьева наградить орденом Святого Станислава третьей степени с бантом и мечами!

— Служу Отечеству! — радостно воскликнул тот, и тут же устремился к адмиралу со своего места в самом конце стола, занимаемого в соответствии со своей должностью и чином, но зацепился саблей за ножку стула и чуть было при этом не потерял равновесие.

«Паша чуть не потерял голову от счастья…» — зашептались, улыбаясь, между собой механики.

Адмирал вручил ему коробочку с орденом.

— Служу Отечеству! — еще раз взволнованно произнес прапорщик, вызвав улыбки у присутствующих, и хотел вернуться на свое место, однако адмирал задержал его и продолжил оглашение рескрипта:

— В связи с награждением орденом и в соответствии с Уложением о прохождении воинской службы офицерами Российской империи произвести прапорщика Игнатьева в чин подпоручика!

— Служу Отечеству! — автоматически произнес новоиспеченный подпоручик, еще до конца не осмысливший произошедшего изменения в его служебном положении.

И только когда адмирал, улыбнувшись лишь уголками губ, приказал:

— Займите свое место, господин подпоручик! — тот наконец-то осознал реальность случившегося.

А когда он встал на свое место и рядом стоявший механик шепотом сказал ему: «С вас, Павел Спиридонович, двойной взнос в общий котел!» — все уже окончательно встало на свои места.

Адмирал закрыл папку:

— Прошу садиться, господа офицеры!

И когда все, придерживая сабли, уселись по своим местам, командир обратился к старшему офицеру:

— Прошу вас, Владимир Иванович, распорядиться насчет шампанского!

Когда вестовые кают-компании расторопно расставили на столе бокалы с шампанским, вазы с фруктами и конфетницы с шоколадом, адмирал встал. Встали и офицеры.

— По сложившейся традиции положено было бы в бокал уважаемого Андрея Петровича опустить звездочки, соответствующие его очередному воинскому чину. Но вот незадача — капитану 1-го ранга по чину звездочки не положены.

— Я, Карл Петрович, чрезвычайно расстроен этим обстоятельством! — притворно вздохнул тот.

Все дружно рассмеялись.

— А вот как быть с новоиспеченным подпоручиком?

Игнатьев растерянно посмотрел на адмирала, затем на командира. В кают-компании повисла пауза, которую нарушил старший инженер-механик:

— Есть выход, ваше превосходительство! Разрешите?

— Добро, господин штабс-капитан! Действуйте! — заинтересованно разрешил адмирал.

Тот достал перочинный нож, раскрыл его и, подойдя к трюмному механику, у которого на эполетах было по одной-единственной звездочке, сковырнул их и опустил в бокал подпоручика.

— Браво, господин штабс-капитан! — воскликнул адмирал, и все одобрительно заулыбались.

— А подпоручик пусть пока походит капитаном — я не буду на это в обиде! Тем более что его эполеты стали вроде бы и капитанскими, но, заметьте, господа, без бахромы штаб-офицера, — улыбнулся и старший инженер-механик, а Игнатьев даже порозовел от его шутки.

— Спасибо, Иван Иванович! Выручили! — и командир, повернувшись к адмиралу, пояснил: — Механикам зачастую приходится решать и не такие задачи при поломках машин и механизмов. Да к тому же в условиях ведения боя с неприятелем, в чем я лично убедился как на миноносце «Бесстрашный», так и на крейсере «Новик».

Механики благодарно посмотрели на своего командира. Не часто им приходилось слышать столь лестные слова, а тут еще в присутствии самого адмирала.

— Вы правы, Андрей Петрович. Корабль без хода — это уже вовсе не корабль… Достаточно вспомнить хотя бы печальную участь «Рюрика», оставшегося без хода во время боя в Корейском проливе с крейсерской эскадрой Камимуры, — и адмирал тяжко вздохнул.

Затем взял в руку бокал. То же сделали и все присутствующие.

— За офицеров крейсера «Богатырь», принимавших участие в великом деле — снятии его с каменных рифов и возвращении в боевой состав флота!

* * *

— Могу ли я, Андрей Петрович, пригласить господ командиров в вашу каюту? — спросил адмирал и, заметив оттенок недоумения в их глазах, пояснил: — Я хотел бы ознакомить вас, господа, с одной из родовых традиций командира «Богатыря».

— Вы заинтриговали нас, Карл Петрович! — сдержанно заметил командир «России», явно ревнуя к тому вниманию, которое их начальник уделяет командиру «Богатыря».

Это не ускользнуло от внимания адмирала.

— Мы же с вами, господа, в гостях у Андрея Петровича, командира крейсера, офицеры которого отмечены самим государем императором!

— Прошу вас, господа, проследовать в мои апартаменты!

Когда все уселись в кресла в командирской каюте, которые расторопный Федор дополнительно принес из адмиральской каюты, Андрей Петрович достал из тумбочки две бутылки мадеры и поставил их на стол.

— Вот это и есть одна из традиций рода Шуваловых — угощать гостей исключительно мадерой, — пояснил он.

— Шувалов, Шувалов… Это, случайно, не представитель вашего рода, автор приключенческого романа в двух частях, которым мы зачитывались еще в Морском корпусе? — заинтересованно спросил командир «Громобоя», а командир «России» поддержал его кивком головы.

— Один из них, господа, — с гордостью за предка подтвердил тот. — Андрей Петрович Шувалов, мореплаватель и ученый, — мой прадед.

— Вы можете гордиться своим предком, Андрей Петрович, тем более вашим полным тезкой! Однако фамилии Шувалова и Чуркина как-то не совсем сочетаются… — заметил командир «Громобоя».

— Все очень просто, Лев Алексеевич. У моего прадеда из наследников была только дочь. Она вышла замуж за Чуркина, а он скоропостижного скончался в Бухаре от желтой лихорадки, будучи там помощником русского посланника. Поэтому с трехлетнего возраста ее сына, то есть моего отца, воспитывал его дед, Андрей Петрович Шувалов. Потому-то мы и относимся к роду Шуваловых, — пояснил он командиру «Громобоя».

— У вас прекрасная родословная, Андрей Петрович. А главный герой этого романа, поручик, если мне не изменяет память, действительно любил, если так можно выразиться, «баловаться» с Фаддеем Фаддеевичем Беллинсгаузеном[101] именно мадерой.

— Должен уточнить, Лев Алексеевич, — заметил тот. — Главный герой романа, то есть мой прадед, действительно был поручиком, но гвардии.

— Прошу прощения, Андрей Петрович, но это действительно существенное упущение с моей стороны! — приложил тот руку к сердцу.

— Ну что же, господа, мы уже благополучно выяснили все аспекты традиции рода Шуваловых, и не пришло ли время приступить к исполнению этой самой традиции? — подвел итог адмирал.

— Вы, Карл Петрович, как всегда, не упускаете из вида содержательную нить любого события! — признательно произнес хозяин каюты и, вызвав вестового, приказал накрыть стол на четверых.

Когда это было исполнено, вестовой вопросительно посмотрел на Андрея Петровича.

— Все правильно, Федор, принеси фрукты из буфета кают-компании.

И тот метнулся выполнять приказание.

— Вы, Андрей Петрович, как вижу, уже научили своего вестового разговаривать с вами взглядами? — добродушно усмехнулся адмирал.

— Ничего удивительного в этом, Карл Петрович, нет. Ведь именно в вашем присутствии он получил от меня нагоняй как раз за эти самые фрукты. А дважды наступать на одни и те же грабли свойственно только идиотам, к коим мой вестовой ни в коем случае не имеет какого-либо отношения.

— Исчерпывающий ответ для бестолкового адмирала! — от души рассмеялся тот.

Заулыбались и командиры — только умный человек может позволить себе подшучивать над собой, да еще в присутствии своих подчиненных.

— Вообще-то я должен от всей души поздравить вас, Андрей Петрович, с еще одним моим немаловажным наблюдением!

— Это вы о чем, Карл Петрович? — озадаченно спросил тот, прикидывая на всякий случай в уме возможные варианты.

— С тем, что за столь короткий срок вас успели по-настоящему полюбить офицеры крейсера. Я имею в виду не уважение к командиру в соответствии с его служебным положением, а именно любовь. Ведь их взгляды, обращенные на вас во время процедуры вашего награждения, не могут обмануть. Ни в коем случае! — подчеркнул он. — Ведь это — главный индикатор отношения подчиненных к своему командиру.

— Наверное, это произошло потому, что я был назначен командиром в самый переломный момент — быть «Богатырю» боевым крейсером или нет, — смущенно ответил Андрей Петрович, хотя душа его пела от столь высокой оценки опытного адмирала.

— Это произошло потому, — не принял адмирал его ответа, — что их командиром был назначен инициативный и думающий офицер и, смею предположить, справедливый. Я, может быть, несколько кощунствую, но именно вследствие печальной гибели «Новика» этот офицер оказался во Владивостоке. И в нужный момент. Ведь инженеры-механики чуть было не прослезились, когда вы, Андрей Петрович, совершенно справедливо отметили значение их труда в жизни боевого корабля. А это, поверьте мне, дорогого стоит, господа командиры. Да вы это и сами знаете не хуже меня, — усмехнулся он.

Затем широко улыбнулся:

— Мы, господа, сидим рядом с офицером, произведенным высочайшим рескриптом в чин капитана 1-го ранга, а я что-то не наблюдаю соответствия этого с внешним видом мундира уважаемого Андрея Петровича.

Командиры понимающе заулыбались.

— Кстати, я располагаю сведениями, что вы заранее знали о моем представлении вас к этому высокому воинскому чину. Так в чем же тогда дело, Андрей Петрович?!

— Дело в том, что я моряк, Карл Петрович…

— А посему боялись сглазить столь знаменательное событие в вашей служебной карьере, — закончил за него адмирал.

Командиры с улыбками понимающе закивали головами.

Адмирал вынул из внутреннего кармана мундира погоны с двумя «просветами», но без звездочек на них.

— Предполагая именно такой ход рассуждений уважаемого Андрея Петровича, я, разумеется, не стал приобретать эполеты, но на погоны капитана 1-го ранга все-таки разорился, — и, улыбаясь, протянул их командиру «Богатыря».

— Благодарю за заботу, Карл Петрович!

— Не стоит благодарности, Андрей Петрович! Свой высокий воинский чин вы честно заслужили своими делами. Но, кроме того, мы располагаем бесценным опытом вашего старшего инженера-механика, — смиренно произнес адмирал и, подойдя к нему, сковырнул десертным ножом по три звездочки с каждой его эполеты. — Ну, чем не капитан первого ранга?!

Командиры крейсеров дружно зааплодировали.

Андрей Петрович открыл бутылку и разлил мадеру по бокалам. А тут подоспел и вестовой с двумя вазами, наполненными фруктами.

— Да этих фруктов, Федор, хватит, как минимум, на ящик мадеры! — озадаченно заметил командир.

— Так приказали их высокоблагородие господин старший офицер, — ответил тот.

— Узнаю Владимира Ивановича! — подтвердил командир и протянул вестовому погоны: — Смени их на моем повседневном мундире!

Тот взял погоны, быстро зыркнул на эполеты своего господина, а затем и на орденский крест на его шее, и его лицо просияло:

— Поздравляю вас, ваше высокоблагородие, с чином капитана 1-го ранга и орденом Владимира!

— Спасибо, Федор. Ступай!

— Я мигом, ваше высокоблагородие! — с сияющим лицом выскочил он из каюты.

— Ну вот, Андрей Петрович и вестового успел влюбить в себя! — притворно воскликнул адмирал и, встав, поднял бокал: — За великое дело, которое вы сотворили с вашими офицерами и всей командой!

Все, стоя, осушили бокалы.

На «Богатыре» пробили склянки — крейсер жив, крейсер будет жить несмотря ни на что!

Глава X

Нет худа без добра

Когда Петр Михайлович вернулся со службы домой, его встретила Александра Васильевна. Он был приятно удивлен радостным выражением ее глаз.

— Какие-нибудь приятные новости, Саша?

— Пришло письмо от Андрюши! — воскликнула она, даже не обратив внимания на то, чем это мог быть вызван его не совсем обыденный вопрос. — Он пишет…

— Может быть, ты дашь мне возможность самому ознакомиться с ним? — с улыбкой перебил он ее.

— Конечно, конечно, Петенька! Вот письмо, — и, взяв со стола уже вскрытый конверт, протянула ему.

Петр Михайлович взглянул на почтовый штемпель.

— Долго, однако, идут письма из Владивостока, — вздохнув, заметил он.

— Почти что с самого конца света, Петенька!

Петр Михайлович обнял супругу:

— Может быть, пройдем в кабинет, Саша, а то я прямо сгораю от нетерпения!

Пока Петр Михайлович читал письмо, Александра Васильевна с нежностью следила за выражением его лица.

Закончив чтение, он радостным взглядом посмотрел на супругу:

— Мы с тобой, Саша, можем гордиться нашим сыном! Командир крейсера… Капитан 1-го ранга… Кавалер ордена Владимира третьей степени… И все это, заметь, в тридцать четыре года!

— Чему удивляешься, Петя?! Просто Андрюша идет по твоим стопам. Только и всего, — пояснила Александра Васильевна как о само собой разумеющемся.

— Однако Владимира третьей степени я в его годы еще не имел, — возразил тот.

— А чего стоил твой Георгий четвертой степени вкупе со знаменитой седой прядью?! — и она нежно погладила его волосы.

— Слава богу, что он не испытал того, что пришлось испытать мне, — впервые за все время их совместной жизни признался он.

Ее женское сердце сжалось от ужаса, пережитого ее любимым мужчиной. И она, как за соломинку, ухватилась за очень важные для нее строки из письма сына:

— Слава богу, что «Богатырь» теперь будет стоять в доке не менее трех месяцев!

— Это почему же? — удивился Петр Михайлович, не в силах понять женскую логику.

— Так ведь целых три месяца наши ребята не будут участвовать в боях с японцами! — радостно воскликнула она, победоносно посмотрев на своего непонятливого супруга. — Неужели ты забыл о предыдущем письме Андрюши, где он описывал ужасный последний бой «Новика» с японским крейсером?!

— Нет, конечно. Хотя я и подозреваю, что он написал лишь самую малую толику пережитого им.

Глаза Александры Васильевны наполнились ужасом. Заметив это, Петр Михайлович усмехнулся:

— Наши сыновья посвятили свои жизни служению Отечеству, Саша, — укоризненно сказал он. — Это тяжелая мужская работа, и не пристало защитникам Отечества, давшим присягу на верность ему, уклоняться от нее. Это аксиома, не подлежащая обсуждению!

Александра Васильевна встала и горячо обняла мужа:

— Я все понимаю, Петя, но и ты пойми меня — я мать наших сыновей!

— Что поделаешь, Саша, если у нас с тобой разное понятие о любви к нашим детям. И это, наверное, тоже правильно. Уж так распорядился Всевышний…

— Как я рад за тебя, Андрюша! — Степан обнял брата. — А как будут рады наши родители! Да и сто пятьдесят рублей ежегодной пенсии за Владимира третьей степени будут явно не лишними.

— Это, конечно, так, Степа! Вот подремонтируемся, и неприятелю еще не поздоровится от залпов орудий нашего «Богатыря»!

— Скорей бы, Андрюша! — поддержал тот брата.

* * *

Однако 30 сентября «Громобой», перевозя батальон сухопутных войск из Владивостока в залив Посьета, наскочил на камни банки Клыкова и получил серьезные повреждения днища. Для их устранения крейсер пришлось срочно ввести в единственный во Владивостоке док, временно выведя из него крейсер «Богатырь», на котором так и не успели полностью исправить полученные им повреждения, временно заделав пробоины деревом. Ведь «Громобой» был броненосным крейсером с более мощной артиллерией главного калибра, чем бронепалубный «Богатырь», а потому и более ценным. К тому же считалось, что его повреждения значительно менее тяжелые, чем у «Богатыря», и, следовательно, на его ремонт потребуется меньше времени.

— Как же все это случилось, Лев Алексеевич? — спросил Андрей Петрович командира «Громобоя», когда они встретились перед выводом «Богатыря» из дока. — Теперь наши адмиралы, наверное, в отчаянии, не имея реальной возможности не то, что угрожать коммуникациям противника в Японском море, но и обезопасить Владивосток от его бомбардировок со стороны моря.

— И не говорите, Андрей Петрович! Стыдоба! Другого слова, пожалуй, и не подберу. А причина та же, что и с «Богатырем», — туман. Я вел «Громобой», разумеется, по счислению, но со скоростью всего шесть узлов. И только поэтому, выскочив на подводные камни уже почти у самой цели нашего перехода, которые и в ясную-то погоду не видны, повредил днище лишь с его прогибом и потерей им водонепроницаемости, но, слава богу, без подводных пробоин. Слабое, конечно, утешение, но все же…

— Такова уж наша командирская участь… — сочувственно произнес Андрей Петрович. — А как надолго «Громобой» становится в док? — с замиранием сердца спросил он.

Тот с пониманием посмотрел на него:

— Инженеры «Дальзавода» считают, что для устранения его неисправностей потребуется не менее двух-трех месяцев, — извиняющимся тоном произнес он. — Ведь повреждения днища, по докладам водолазов, наблюдаются на протяжении почти трети корпуса корабля. — И вздохнул: — А положение действительно аховое — во Владивостоке остался лишь один боеспособный крейсер «Россия», а девять малых номерных миноносцев, разумеется, не в счет. Правда, в Петербурге готовятся к отправке во Владивосток семи подводных лодок. Однако, не считая проблемы первой в истории перевозки таких кораблей по железной дороге, нашим морякам еще только предстоит освоить эти наспех построенные или закупленные за границей корабли. Так что их нельзя будет считать в полной мере готовыми к боевым действиям. Хотя, — улыбнулся он, — судя по агентурным сведениям, японцы уже сейчас проявляют беспокойство по поводу возможности появления подводных лодок здесь, во Владивостоке.

— Полностью согласен, Лев Алексеевич, с вашей оценкой боеспособности морских сил во Владивостоке. Теперь уже точно мы не сможем чем-либо помочь 2-й Тихоокеанской эскадре, если она даже благополучно дойдет до наших вод. Так что Рожественский[102] может оставить в покое великого князя с требованием замены командующего флотом Тихого океана, — усмехнулся Андрей Петрович.

— Вот это, пожалуй, и есть мой единственный личный вклад в стабилизацию положения с морским командованием во Владивостоке, — горько улыбнулся тот.

* * *

20 декабря 1904 года комендант крепости Порт-Артур генерал-лейтенант Стессель[103] подписал акт о ее капитуляции, и весь его гарнизон, в том числе и моряки затопленных кораблей эскадры, был пленен японцами.

Поэтому после гибели кораблей 1-й Тихоокеанской эскадры в Порт-Артуре должность командующего флотом Тихого океана была упразднена, и вице-адмирал Скрыдлов был отозван в Санкт-Петербург, а старшим морским начальником во Владивостоке стал контр-адмирал Иессен.

* * *

В начале января 1905 года «Громобой» был отремонтирован и выведен из дока с помощью неизменного помощника моряков ледокола «Надежный», который полностью оправдывал свое название, а «Богатырь» снова был поставлен в него.

Андрей Петрович, вернувшись с совещания, созванного контр-адмиралом Иессеном, тут же вызвал к себе в каюту Степана.

— Должен сообщить тебе, Степа, радостную для меня новость, — возбужденно сказал он.

— Судя по твоему виду, ты хочешь сказать мне о том, что Рожественский со своей 2-й Тихоокеанской эскадрой разгромил Соединенный флот Того, — усмехнулся Степан, видя не совсем понятную ему взволнованность брата.

— Не ёрничай! — строго сказал тот. — Такими делами не шутят! — И, видимо, считая, что проведенной «воспитательной» работы вполне достаточно, уже с энтузиазмом продолжил: — Во Владивосток прибывает медицинский персонал лазарета с госпитального судна «Монголия», отпущенного японцами из плена под подписку о его дальнейшем неучастии в военных действиях против Японии.

— Ну и слава богу! — воскликнул Степан. — Но чем это сообщение так взволновало тебя, Андрюша? — подозрительно спросил он.

Тот смущенно улыбнулся:

— Дело в том, что в штате этого медицинского персонала лазарета состоит и сестра милосердия Сперанская, Мария Ивановна, с которой мы питаем друг к другу признательные чувства.

— И с каких это пор, господин капитан 1-го ранга, разрешите полюбопытствовать? — с бегающими чертиками в глазах спросил Степан.

— Со дня прибытия в Порт-Артур командующего флотом Тихого океана вице-адмирала Макарова, господин лейтенант.

— Ну ты даешь, Андрюша! — восхищенно воскликнул тот. — Судя по должности Марии Ивановны, ей должно быть где-то около двадцати лет. Не так ли?

— Ты очень проницателен, Степа! — рассмеялся тот. — Ей тогда было действительно девятнадцать лет.

— И как это тебе, тридцатичетырехлетнему капитану второго ранга, удалось увлечь столь юную девушку? Чем ты смог так очаровать ее? — уже озадаченно спросил Степан, с восхищением глядя на старшего брата.

Андрей Петрович усмехнулся:

— А вот об этом ты спросишь у нее самой, когда познакомишься.

Степан с сомнением покачал головой:

— Ты же прекрасно знаешь, Андрюша, что я никогда не позволю себе сделать этого, — укоризненно посмотрел тот на брата, но тут же его глаза загорелись: — И как далеко, если это, конечно, не секрет, продвинулись ваши признательные чувства?

Андрей Петрович рассмеялся:

— Дальше некуда, Степа…

Тот с нескрываемой завистью вздохнул, что не осталось незамеченным братом.

— Ты же, Степа, уже девять лет служишь во Владивостоке. Неужели за это время так и не завел себе достаточно близко знакомую женщину?

— Если честно признаться, то нет. Не скрою, были, конечно, встречи с местными дамами, но на постоянную основу они так и не перешли.

— Это отчего же, Степа? — боясь задеть самолюбие брата, осторожно спросил Андрей Петрович.

— Видишь ли, Андрюша, причин, конечно, много, но основная заключается в демографии Дальнего Востока и Уссурийского края, в частности. Другими словами, здесь преобладает мужское население и вследствие этого катастрофически не хватает представительниц прекрасного пола.

— В таком случае прекратим наши изыски по поводу наших отношений с противоположным полом и приступим к решению конкретных дел, связанных с прибытием Марии Ивановны.

— Ты что же, всегда обращаешься к ней именно так? Ты что, разговариваешь со старшим офицером или с родным братом? — обиделся Степан.

— Извини меня, Степа, ты прав.

— Оказывается, ты, Андрюша, можешь признавать свои ошибки? Правда, иногда, — подчеркнул тот. — Тем не менее для меня это потрясающее открытие! — рассмеялся Степан. — Хотя, ради справедливости, должен признаться, что однажды ты все-таки принес мне извинение за свое высокомерное отношение ко мне.

— Кто старое помянет, тому глаз вон! Неужто забыл народную мудрость? А теперь давай перейдем к делу.

— С удовольствием! — бодро ответил Степан, радуясь тому, что несколько тяготившие его расспросы брата благополучно закончились.

— Надо найти во Владивостоке приличную свободную квартиру, желательно в центре города, и снять ее.

— Каких размеров — поменьше или побольше? — прикинув что-то в уме, уточнил тот.

— Лучше побольше.

— Барские замашки, в которых ты упрекал меня? — усмехнулся младший брат.

— Не совсем, — заметил тот, опустив возможность приструнить брата за сарказм, проскользнувший в его вопросе. — С Машей приедут и ее подруги, тоже сестры милосердия, которых надо будет разместить хотя бы на первое время, если этот вопрос не будет решен морским ведомством.

— Так это же, Андрюша, в корне меняет дело! — воскликнул Степан с разом загоревшимися глазами.

— Тогда приступай к выполнению полученного задания.

— За этим дело не станет! А вот от вас, господин капитан 1-го ранга, требуется, чтобы лейтенант Чуркин для выполнения особо важного задания командира имел право беспрепятственного схода с корабля на берег.

Андрей Петрович улыбнулся энтузиазму брата.

— Старший офицер получит соответствующие указания, господин лейтенант!

— Вот и прекрасно! — удовлетворенно заметил Степан. — Однако требуется одно уточнение: когда прибывает во Владивосток известная вам особа?

— Послезавтра, Степа.

Тот что-то прикинул в уме.

— Маловато, конечно, времени. Но не существует таких преград, которые бы не преодолел офицер Российского Императорского флота!

— Высокопарно, конечно, но тем не менее вперед, лейтенант!

* * *

С моря тянул промозглый, напитанный влагой ветерок, переметая по перрону железнодорожного вокзала, расположенного почти у самого берега бухты Золотой Рог, скованной льдом, поземку. И хотя был слабый, не более десяти градусов морозец, но даже в шинели было не очень уютно — сказывалась большая влажность воздуха.

Встречающих было немного, среди которых Андрей Петрович выделил офицера во флотской шинели с узкими серебряными погонами поручика медицины. «Похоже, что это встречающий от морского госпиталя», — удовлетворенно отметил он про себя.

Наконец из туннеля, проложенного под Светланской улицей, тянущейся вдоль обрывистого северного берега бухты Золотой Рог, вынырнул паровоз, окутанный паром, и, замедляя ход, подошел к перрону вокзала. Сердце Андрея Петровича учащенно забилось. Лязгнули буферы вагонов, и пассажирский поезд остановился. Проводники откинули площадки у тамбуров, быстро протерли поручни, и на перрон стали спускаться первые пассажиры.

Андрей Петрович, стоя со Степаном посередине перрона и не зная номера вагона, в котором прибыл медперсонал лазарета, напряженно вглядывался в выходящих из вагонов пассажиров. Затем, кинув Степану: «За мной!», быстро пошел к вагону, из которого вышел подполковник медицины, оглядывающийся по сторонам, в котором он сразу же узнал главного врача лазарета с «Монголии». Но не успел дойти до него, как его сердце екнуло — эту знакомую шубку он не смог бы спутать ни с какой другой.

— Маша! Марья Ивановна! — взволнованно окликнул он.

Девушка в шубке, только что спустившаяся на перрон, быстро оглянулась на его голос. Андрей Петрович подхватил ее и крепко прижал к себе.

— Андрюша! — чуть ли не простонала она. — Живой и невредимый! Какое счастье! А я чуть не сошла с ума, когда мы в Порт-Артуре получили сообщение о гибели «Новика»… — сбивчиво шептала она, и счастливые слезы катились по ее лицу.

— Как я рад видеть тебя, Машенька! — так же горячо прошептал тот и, вынув из кармана батистовый носовой платок, стал вытирать ее слезы.

— Извини меня, Андрюша, ничего не могу с собой поделать…

— Ты как всегда, верна себе, самая прекрасная девушка в мире! — целуя ее в заплаканные глаза, прошептал Андрей Петрович.

— Какое счастье, что ты опять нашел меня, Андрюша! — горячо шептала она. — А я боялась поверить своему сердцу, когда поезд подходил к Владивостоку, — призналась она и вздрогнула, осознав, что они не одни.

Она смущенно и несколько виновато за свой душевный порыв обернулась к главному врачу и своим подругам.

— Знакомься, Маша, мой брат! — представил ей Андрей Петрович Степана, видя ее замешательство.

— Степан Петрович, очень рада познакомиться! Я столько наслышана о вас!

Тот галантно поцеловал протянутую ею руку.

— Ты, братишка, рискуешь навлечь на себя гнев своего командира со всеми вытекающими отсюда последствиями! — заметил, улыбнувшись, Андрей Петрович.

— Вот это мне не грозит, Андрюша, ибо я четко соблюдаю положенную дистанцию по отношению к тебе и как к старшему брату, и как к командиру корабля.

Андрей Петрович улыбнулся и подошел к главному врачу лазарета, сопровождаемый Степаном и Марией.

— Здравствуйте, Геннадий Николаевич! С возвращением вас в родное Отечество!

— Рад видеть вас, Андрей Петрович, в полном здравии! Да к тому же поздравить с произведением в чин капитана 1-го ранга!

Они крепко пожали друг другу руки.

— Ой, Андрюша! А я этого и не заметила… — растерянно произнесла Мария, только теперь с восхищением посмотрев на его погоны с теми же двумя «просветами», но уже без звездочек.

— Вам, Мария Ивановна, явно было не до этого! — рассмеялся главврач, дружно поддержанный окружающими. — Констатирую это исключительно как доктор. Ведь я, Андрей Петрович, был чрезвычайно озабочен ее состоянием, когда миноносцем, прорвавшимся из Порт-Артура в китайский порт Чифу, было доставлено от нашего консула сообщение о гибели у острова Сахалин крейсера «Новик». Сообщение краткое, без каких-либо подробностей и комментариев. Слава богу, что мне удалось восстановить ее психологическое состояние.

— Огромное спасибо вам, Геннадий Николаевич, за заботу о Марии Ивановне! — признательно приложил тот руку к сердцу.

Главный врач улыбнулся:

— Не стоит благодарности, Андрей Петрович! Ведь я в течение почти полугода был невольным свидетелем ваших отношений и бесконечно радовался за Марию Ивановну, встретившую в вашем лице столь достойного мужчину.

— Надо отметить, господин подполковник, что Андрей Петрович был произведен в чин капитана 1-го ранга после того, как стал командиром нашего крейсера, — не преминул сообщить Степан.

— «Богатыря»?! — восторженно воскликнула Мария. Андрей Петрович утвердительно кивнул головой. — Стало быть, вы теперь служите на одном корабле?!

— На одном крейсере, — уточнил Андрей Петрович, — который сейчас благополучно стоит в доке, — вздохнул он.

— Так это же замечательно! — радостно воскликнула Мария.

— Это почему же? — не понял тот.

— Да потому что теперь вы же не будете воевать с японцами! — укоризненно глянула она на него. — Ну, хотя бы некоторое время, — уточнила она.

Тот лишь безнадежно махнул рукой:

— Вот, Степан, наглядный образец женской логики, не поддающейся нашему мужскому пониманию! Мы с тобой ждем не дождемся, когда наш «Богатырь» вновь вступит в строй, чтобы снова схватиться с японцами, а это, оказывается, Марии Ивановне вроде бы и ни к чему.

Окружающие заулыбались, а Мария смущенно опустила глаза.

— Мы со Степаном офицеры, верные присяге, данной Отечеству, — назидательно произнес Андрей Петрович. — И если ты, Маша, выбрала себе в спутники жизни офицера, то обязана учитывать это немаловажное обстоятельство.

В это время, видимо, воспользовавшись паузой в разговоре штаб-офицеров, к ним подошел поручик, примеченный Андреем Петровичем еще до прибытия поезда.

— Господин капитан 1-го ранга, разрешите обратиться к господину подполковнику?

— Обращайтесь!

— Господин подполковник, поручик Ракитин! — представился тот. — Направлен в ваше распоряжение для сопровождения медицинского персонала возглавляемого вами лазарета в расположение морского госпиталя!

— Очень приятно, господин поручик! Подполковник Петров, Геннадий Николаевич!

— Сергей Сергеевич!

Они пожали друг другу руки.

— Геннадий Николаевич, поскольку вопрос с размещением медперсонала, как я понял, решен, испрашиваю вашего разрешения на убытие Марии Ивановны вместе со мной.

— Нет вопросов, Андрей Петрович, тем более с вами. И как надолго, разрешите полюбопытствовать?

— На постоянное местожительство, — улыбнулся тот.

Подруги с нескрываемой завистью посмотрели на Марию, которая с благодарностью улыбнулась ему.

— Тем более! — подвел итог главный врач и пожал руку Андрею Петровичу.

— У меня к вам, Геннадий Николаевич, еще одна просьба.

— Слушаю вас, Андрей Петрович!

— Разрешите пригласить подруг Марии Ивановны, сестер милосердия, к нам в гости, чтобы отметить ваше благополучное прибытие во Владивосток, а тем самым и в свое Отечество?

— Весь медперсонал лазарета сейчас — практически свободные люди, связанные лишь ожидаемым решением командования об их дальнейшем статусе. Так что они вправе сами принимать соответствующие решения. Только разрешите уточнить: вы, Андрей Петрович, надеюсь, приглашаете девушек не на свой крейсер? — несколько озабоченно спросил он.

Тот широко улыбнулся:

— Не беспокойтесь, Геннадий Николаевич, я приглашаю их в довольно приличную квартиру, которую снял в центре города по случаю прибытия Марии Ивановны. И благодарю вас за исчерпывающее разъяснение по поводу, как вы выразились, статуса медперсонала лазарета. А вы сами переходите на службу в морской госпиталь?

— К сожалению, нет, Андрей Петрович. Я дал подписку японскому командованию о неучастии в дальнейших боевых действиях против японских вооруженных сил, — и, заметив ироническую улыбку, проскользнувшую по лицу капитана 1-го ранга, твердо сказал: — Это дело чести!

— Прошу извинить меня, Геннадий Николаевич, за мой неуместный скептицизм, — сказал тот, а затем обратился к подругам Марии: — Вы, надеюсь, согласны с моим предложением?

— Конечно, Андрей Петрович!

— В таком случае объявляю готовность, — он посмотрел на круглые часы на здании вокзала, — к 18 часам. За вами заедет Степан Петрович, — указал он на брата, заметив, как одна из девушек посмотрела на Степана, а он, перехватив ее взгляд, слегка порозовел и многозначительно улыбнулся.

«Сдается мне, что Степан уже “пристроен”, — усмехнулся Андрей Петрович про себя. — Хотя, кто его знает? Во всяком случае, пусть разбирается сам. А вот девушка вроде бы и ничего…» — отметил он уже достаточно опытным мужским глазом.

— А посему разрешите откланяться, Геннадий Николаевич!

— Всего доброго вам, Андрей Петрович, и вам, Мария Ивановна! Будьте счастливы!

Подполковник задумчиво смотрел на удалявшихся в сторону вокзала братьев и сестру милосердия.

«Дай Бог, чтобы у них все сладилось на долгие годы! — подумал он и тут же улыбнулся про себя: — А как же может быть иначе после всего, пережитого ими за этот неполный год войны?»

— Ну что же, Сергей Сергеевич, — обратился он к поручику, — принимайте под свою команду медперсонал бывшего лазарета.

Тот улыбнулся:

— Начальником лазарета, пусть и бывшего, остаетесь вы, Геннадий Николаевич, а я лишь буду сопровождать его медперсонал в морской госпиталь, — уточнил поручик. — А посему прошу дам проследовать за мной на привокзальную площадь.

* * *

Извозчик остановился у подъезда дома на Алеутской улице, указанного Степаном. Андрей Петрович огляделся, так как и сам был здесь в первый раз. Наискосок виднелась вывеска: «Ресторан “Золотой Рог”».

Степан уверенно открыл дверь подъезда и, подойдя к двери квартиры, открыл ключом и распахнул ее:

— Прошу вас проследовать в ваше место проживания! — торжественно произнес он.

Мария, пропущенная Андреем Петровичем впереди себя, быстро, с чисто женским любопытством окинув квартиру заинтересованным взглядом, поцеловала его в щеку:

— Какой же ты молодец, Андрюша!

— Эти восторги не по моему адресу.

Она непонимающе посмотрела на него.

— Квартирным вопросом занимался Степан, — улыбнувшись, пояснил Андрей Петрович.

— Спасибо вам, Степан, за столь дорогой подарок! Я уже не рискую поцеловать вас в щечку, опасаясь навлечь на вас гнев грозного командира, — улыбнулась Мария.

— Обучаемость — один из главных признаков полноценности личности, — заметил Андрей Петрович, — и я чрезвычайно рад, что именно к этой категории людей относишься и ты, Маша.

Она заулыбалась, выслушав его тираду.

— И не дай Бог, вам, Маша, всю жизнь прожить с этим тираном! — изрек Степан.

— Андрюша очень добрый и заботливый человек, — не согласилась с ним Мария.

— А что это ты, Степа, — перешел старший брат в атаку, — раскраснелся, как девушка на выданье, когда одна из подруг Маши взглянула на тебя?!

Мария лукаво посмотрела на Степана.

— Все, сдаюсь, Андрюша! Ты успел заметить даже и этот нюанс… — умоляюще посмотрел тот на брата.

— Этот взгляд, Степа, нельзя было не заметить, — примирительно произнес Андрей Петрович, обняв брата. — Да и Маша тоже сумела не только перехватить, но и оценить ваш красноречивый обмен взглядами. — Ну ладно, пошутили — и будет, — подвел итог их очередной пикировке Андрей Петрович. — Для подготовки к встрече гостей времени в обрез. Вы вдвоем подготовьте меню и в соответствии с ним перечень необходимых продуктов, а я тем временем ознакомлюсь с апартаментами, которые в рекордно короткие сроки «откопал» Степан в самом центре города.

— Вот видишь, иногда и брат бывает нужен, — отметил тот, польщенный похвалой старшего брата.

— Не иногда, Степа, а всегда, — уточнил Андрей Петрович. — Мы с тобой, как мне помнится, уже говорили на эту тему.

Тот смущенно кивнул головой.

— А ты, Андрюша, разве не хочешь принять в этом участие? — жалобно посмотрела на него Мария.

Андрей Петрович резко обернулся:

— Привыкай, Маша, хозяйственные вопросы решать сама! Тем более что в этих вопросах Степан даст мне сто очков вперед. Я лишь просмотрю меню и список продуктов, и не более того.

Мария растерянно посмотрела на Степана, а тот только многозначительно развел руками.

Когда Андрей Петрович взял подготовленное меню, Степан решил уточнить, какому горячительному напитку следует, по его мнению, отдать предпочтение. Тот улыбнулся:

— Маша в свое время отдавала предпочтение исключительно шампанскому. Я ничего не перепутал? — ласково посмотрел он на нее.

— Ты, Андрюша, никогда ничего не перепутываешь, — счастливо улыбнулась она, поняв его намек на их первый незабываемый и памятный вечер в ресторане «Звездочка» в далеком теперь Порт-Артуре и убедившись в том, что ее возлюбленный уже отошел от упрека, который она, по ее мнению, вполне заслужила.

Пробежав список необходимых продуктов, он озабоченно спросил Степана:

— Ты сможешь все это купить сам?

— О чем речь, Андрюша? Я могу нанять какого-нибудь китайца или корейца, которых во Владивостоке хоть пруд пруди. Так что не волнуйся, я справлюсь с этим делом.

— Хочу только предупредить тебя, Степа, чтобы ты был поосторожнее с этими азиатами. — Тот непонимающе посмотрел на брата. — Дело в том, — пояснил тот, — что, как меня предупредил Иессен, ставший теперь старшим морским начальником во Владивостоке, город кишит японскими шпионами в лице как раз китайцев и корейцев. Так что прошу тебя иметь это в виду.

Тот усмехнулся:

— А какая мне, спрашивается, разница, кто мне понесет продукты: просто китаец или китаец-шпион?

Андрей Петрович строго посмотрел на него:

— Ты, Степа, лейтенант Российского Императорского флота, а не просто обыватель! А посему прошу тебя быть начеку. Этих самых шпионов интересует каждая мелочь. На каком корабле служит тот или иной офицер, какова численность его команды, когда он собирается выходить в море и так далее, и так далее… И заметь на будущее, что любая информация, ставшая тебе известной от старшего начальника, не бывает лишней. Иначе можешь и не мечтать о должности командира корабля. Уразумел?

Мария переводила тревожный взгляд с одного брата на другого и никак не могла понять: то ли они ссорятся, то ли «пикируются» между собой. Однако командирский тон, с которым старший брат говорил младшему, убеждал ее, что это не то и не другое, а наставление начальника своему подчиненному. И она, зная твердый характер своего возлюбленного, уже с чисто женским состраданием посмотрела на Степана.

— Уразумел, Андрюша! — уже серьезно, отбросив небрежный тон, ответил тот. — И большое спасибо тебе за выволочку, которую ты устроил мне, неразумному…

— Ну и слава богу! — облегченно вздохнул Андрей Петрович. — Тогда вперед!

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин! — притворно склонился перед ним Степан, радуясь окончанию размолвки с братом, виновником которой был именно он.

— Не паясничайте, лейтенант! — взъярился Андрей Петрович.

— Есть не паясничать, господин капитан первого ранга! — озорно воскликнул Степан и выскочил из квартиры, дабы не схлопотать по шее уже не от командира, а от старшего брата.

Мария, призывно посмотрев на Андрея Петровича, горячо обвила его шею руками:

— Наконец-то мы с тобой одни, мой милый. Если бы ты знал, Андрюша, как я ждала эту минуту! Сколько выплакала слез в подушку… Когда на перроне вокзала ты окликнул меня, у меня, поверь, чуть не подкосились ноги. Ведь все эти полгода после получения известия о гибели «Новика» я будто не жила. А сейчас я наяву обнимаю тебя, дорогой мой. Это ли не счастье?!

* * *

Степан, наняв извозчика и помня наказ брата: «Флотский офицер всегда должен быть точным!» — велел ему ехать к морскому госпиталю.

Он с волнением вспоминал красноречивый взгляд подруги Марии, и его сердце сладостно билось в груди: «Неужели и я, как Андрюша, встретил свою избранницу?!» И, истосковавшийся по женской ласке, блаженно улыбался.

Девушки уже ожидали его, взволнованные предстоящим ужином в дружеской обстановке после неопределенности своего будущего во время нахождения в японском плену. И когда та же девушка, но на этот раз несколько смущенно и в то же время вопросительно взглянула на него, он откровенно улыбнулся ей. Она все поняла и радостно улыбнулась ему в ответ. «Правильно говорят, что взгляд может быть красноречивее слов, — подумал Степан с трепетным предчувствием желанной женской ласки. — Много ли надо человеку для счастья? Всего-навсего лишь откровенного взгляда другого», — усмехнулся он.

По прибытии в квартиру Андрея Петровича Мария на правах хозяйки показывала просторную прихожую, где девушки сняли верхнюю одежду, прихорашиваясь у большого зеркала, кухню, комнату для прислуги, гостиную с большим добротным столом и, наконец, спальню. Видя, как Мария прямо на глазах расцвела, сдерживая улыбки, понимающе переглядывались между собой.

По просьбе Андрея Петровича Мария представила своих четырех подруг. Ту, что симпатизировала Степану, звали Ольгой.

Когда Андрей Петрович пригласил всех к уже накрытому столу и все расселись, Ольга оказалась сидящей рядом со Степаном. Андрей Петрович с Марией многозначительно переглянулись.

После провозглашения первого тоста за возвращение в свое Отечество, девушки, заранее проинструктированные Марией, лишь пригубили свои бокалы с шампанским, в то время как мужчины осушили их до дна, а Мария даже смогла осилить его половину. Постепенно некоторая скованность исчезла, и за столом установились непринужденные дружеские отношения.

* * *

В дверь каюты негромко постучали.

«Федор…» — сразу же понял Андрей Петрович, уже успевший изучить повадки своего вестового.

— Входи!

Вестовой послушно открыл дверь:

— Вам письмо, ваше высокоблагородие!

Андрей Петрович взял конверт и взглянул на адрес отправителя. «От родителей!» — екнуло его сердце.

— Спасибо за весточку из дома, Федор!

— Рад стараться, ваше высокоблагородие! — ответил тот, искренне довольный тем, что доставил удовольствие своему господину.

Андрей Петрович положил конверт на стол, не вскрывая его. Он уже давно приучил себя делать паузу перед тем, как сделать то, что ему очень хотелось бы. Это он называл про себя «выработкой выдержки». Затем, стараясь не спешить, вскрыл конверт.

«Почерк отца — значит, что-то серьезное». Обычно письма писала ему мать. И хотя он знал примерное его содержание, тем не менее все-таки волновался.

Однако по мере чтения письма озабоченность на его лице сменилась улыбчивостью. Петр Михайлович писал, что их с Марией взаимные чувства, проверенные временем, вынужденной разлукой и пережитыми ими невзгодами в военное время, вызывают у них с матерью ответное чувство уважения. А характеристика Марии, данная в свое время Степаном Осиповичем Макаровым, мнением которого они очень дорожат, убеждает их в правильности выбора Андрея. А посему они благословляют их брак и желают им счастья в их совместной жизни.

Далее следовала приписка, написанная уже рукой матери, в которой она сообщала, что с нетерпением ждет внуков.

Андрей Петрович откинулся на спинку кресла: «Все, Рубикон перейден! Отступление уже невозможно». Да оно просто не могло иметь места — ведь важное решение, принятое им, логически вытекало из их отношений с Марией.

Затем позвонил в колокольчик.

— Накрой стол на двоих и позови лейтенанта Чуркина! — приказал он вестовому.

* * *

Андрей Петрович позвонил в квартиру условным сигналом: короткий — длинный — короткий, что в переводе с языка Морзе означало «рцы», а в соответствии со сводом морских сигналов — «Торпедная атака!». В душе он, в сущности, так и остался командиром миноносца, пренебрегающим собственной безопасностью в яростной торпедной атаке противника, осыпающего его быстроходный корабль, идущий на боевом курсе самым полным ходом, градом смертоносных снарядов. И заслышав за дверью торопливые женские шаги, улыбнулся.

— Проходи, Андрюша! — засветившись радостью, пригласила Мария, широко открыв входную дверь.

Войдя в прихожую и закрыв за собой дверь, он обнял ее, и они застыли в длительном и страстном поцелуе.

Когда он поставил на стол бутылку шампанского, фрукты, которые в разгар зимы купил в ресторане «Золотой Рог», и две плитки шоколада, Мария вопросительно, со смешанным чувством ожидания чего-то необычного посмотрела на него.

— Маша, я получил благословение своих родителей на брак с тобой! — Андрей Петрович решил сразу же взять быка за рога.

Та широко открытыми глазами смотрела на него:

— Ты хочешь сказать, что теперь мы с тобой можем обвенчаться?!

— Именно это, Маша, я и хотел тебе сказать, — улыбнулся он.

Она ахнула и обвила его шею руками:

— Все так неожиданно, Андрюша… — прошептала она, словно боясь спугнуть нежданное счастье, и вдруг отстранилась: — А как же мои родители? — и растерянно посмотрела на него.

Он усмехнулся:

— Нет ничего проще — напиши им, что я сделал тебе предложение. Думаю, что они тоже не будут против.

— Но ведь пока я получу ответ от них, пройдет не менее месяца! — в отчаянии воскликнула Мария.

— А что за это время может случиться? — недоуменно спросил Андрей Петрович, и тут же его глаза озорно блеснули: — Или ты боишься, что я могу опять куда-нибудь исчезнуть? Но «Богатырь» по-прежнему стоит в доке, и я даже при всем своем желании не смогу уйти на нем в море, как это было полгода тому назад с «Новиком».

— Да я совсем не о том, Андрюша! Ты, наверное, забыл, что я все-таки женщина. А каждая из нас стремится создать свою семью. Но у каждой это происходит по-своему. У нас с тобой все как в сказке, и я очень боюсь, что она когда-нибудь да закончится.

Он обнял ее.

— У нас с тобой, Маша, любовь с первого взгляда. А это особая любовь, которая не подвластна времени. Поэтому пиши письмо родителям и спокойно жди ответа.

Мария счастливым взглядом посмотрела на него:

— Правильно сказала врач нашего лазарета, что за тобой я буду как за каменной стеной…

— Просто она мудрая женщина, — улыбнулся Андрей Петрович. — А сейчас принеси бокалы и помой фрукты. Ведь надо отметить это важное для нас с тобой событие. Ты, надеюсь, не против этого? — лукаво спросил он.

— Конечно, не против, Андрюша! — засуетилась Мария со счастливым блеском в глазах.

Когда она поставила на стол вазу с фруктами, то не удержалась и спросила:

— Где это ты умудрился достать зимой свежие фрукты?

— Да там же, где я их доставал и в Порт-Артуре ровно год тому назад.

— Неужели в ресторане? — недоверчиво посмотрела она на него.

— В нем. Только не в «Звездочке», естественно, а в «Золотом Роге». Присаживайся-ка, Маша, рядом со мной, и мы отметим столь неординарное событие в нашей жизни.

— С превеликим удовольствием, Андрюша! Ты прекрасно знаешь, что с тобой я готова на все и даже на то, чтобы осушить бокал шампанского, да еще по такому случаю! — счастливо рассмеялась она.

Они выпили шампанского, и не по полному бокалу, так как Андрей Петрович, прекрасно зная возможности Марии, наполнял его ровно настолько, чтобы она могла выпить его до дна, и закусили шоколадом и фруктами.

— Ты, Маша, как мне показалось, что-то хотела сказать мне. Не так ли? — непринужденно спросил он.

Мария озабоченно кивнула головой, ничуть не удивившись его прозорливости.

— Сегодня утром я узнала, что командованием принято решение об отправке всего медицинского персонала бывшего лазарета во главе с Геннадием Николаевичем в Петербург. Ведь мы не можем работать в морском госпитале Владивостока из-за наших подписок, данных японцам. Теперь ты понимаешь, почему я испугалась, что надо ждать не менее месяца для того, чтобы нам с тобой обвенчаться? — с тревогой глядя на Андрея Петровича, сказала она.

— Мне бы твои заботы, Маша! — Тревога на ее лице сменилось надеждой. — Тебя я, разумеется, никуда не отпущу. Это не подлежит сомнению. — Лицо Марии осветилось радостью.

Мария благодарно чмокнула его в щеку.

* * *

— Пламенный привет хозяевам квартиры от квартирантов! — игривым тоном произнес улыбающийся Степан, входя в прихожую вместе с Ольгой.

— Проходите, проходите, дорогие гости! — радушно сказала Мария, успев многозначительно переглянуться с Ольгой.

Они вошли в гостиную, и Степан несколько смешался при виде накрытого стола и недопитой бутылки шампанского.

— Кажется, мы поторопились с тобой, Оля. — Она смущенно улыбнулась, преданно глянув на своего спутника. — Хотя, поразмыслив, я понимаю, что мы успели с тобой в самый раз — наши квартирные хозяева отмечают важное событие в их жизни! Поздравляю вас, дорогие мои, с преодолением очередного барьера к вашей совместной жизни!

— Ты откуда знаешь об этом, Степа? — удивленно спросила Мария.

— Ты, Маша, ослепленная любовью, совсем упустила из виду, что твой возлюбленный приходится мне родным братом. А письмо-то от наших родителей с благословлением на ваш брак пришло на наш крейсер, куда приходит вся корреспонденция для господ офицеров и нижних чинов.

Ольга с завистью взглянула на подругу.

— А посему, — продолжил Степан, — вношу и свою лепту в наше общее торжество, — и поставил на стол еще одну бутылку шампанского с двумя плитками шоколада. — К сожалению, не могу пополнить прекрасный набор фруктов, которые где-то смог приобрести Андрюша, — сокрушенно вздохнул он.

— А ты посмотри в окно наискосок, — усмехнувшись, посоветовал тот.

Степан послушно подошел к окну.

— Правильно говорят: — век живи — век учись! — раздосадованно воскликнул он. — Может быть, и мне последовать твоему примеру, Андрюша? — предложил он.

— Это ни к чему, Степа. Мне кажется, Маша, у нас есть некоторый запас фруктов?

— Ты, как всегда, прав, Андрюша. Ведь ты всегда все покупаешь с немалым запасом, — с нескрываемой гордостью в голосе заметила она, улыбнувшись и быстро взглянув на несколько притихших Степана и Ольгу.

— Тогда прошу всех к столу, дамы и господа! — объявил Андрей Петрович, когда Маша наполнила вазу фруктами. — С вашего разрешения, дамы, наполняю наши бокалы с таким расчетом, чтобы все смогли их осушить до дна. Уж слишком это для нас с Машей важное событие, чтобы оставлять в них, как принято говорить, зло.

* * *

— У нас с Олей возникла проблема, Андрюша, — со скрытой тревогой в голосе обратился Степан к брату, когда выпили и закусили.

— Это не проблема, Степа! — заверил его Андрей Петрович.

— Откуда ты знаешь, какая это проблема?! — озадаченно спросил тот, вопросительно глянув на брата.

— Тут все предельно просто, Степа. Если одна из подруг, разумеется, по секрету сообщила о чем-то другой, то это то же самое, как если бы она об этом громко сказала на площади, полной народу, — наставительно изрек Андрей Петрович.

Ольга укоризненно было посмотрела на Марию, а затем рассмеялась вместе со всеми.

— Я потрясен, Андрюша, твоими познаниями в области женской психологии. Во всяком случае, я непременно запомню эти твои столь глубокие наставления.

— Ты, Степа, — продолжил тот, оставив без внимания признания брата, — совершенно правильно упомянул только о своей проблеме, будучи твердо уверенным в том, что я ни при каких обстоятельствах не отпущу Машу от себя. — Та счастливо посмотрела на своего возлюбленного. — А посему смею предполагать, что и вы с Ольгой придерживаетесь тех же жизненных позиций. Не так ли?

— Ты совершенно прав, Андрюша! — напряженно ответил тот, а Ольга сидела ни жива ни мертва.

— В этом случае я переговорю по этому вопросу с контр-адмиралом Иессеном, который сейчас является главным морским начальником во Владивостоке, и, уверен, что ваша проблема будет снята.

— Ура! — воскликнул Степан и горячо обнял Ольгу, у которой от счастья выступили на глазах слезы.

— Все-таки здорово, — продолжил он, осушив очередной бокал, — когда у тебя есть старший брат, который не только командир крейсера и, соответственно, капитан 1-го ранга, но и почти что на «ты» с самим адмиралом, старшим морским начальником здесь, за тысячи и тысячи верст от нашей малой родины!

— Не зарывайся, Степа! — осадил его Андрей Петрович.

Тот непонимающе посмотрел на брата:

— Ты это о чем, Андрюша?

— О твоих откровениях насчет моего якобы общения на «ты» с адмиралом.

— А разве это не так? — несколько смутился Степан.

— Далеко не так. Контр-адмирал Иессен — мой непосредственный начальник, которого я уважаю, а тот, в свою очередь, как мне кажется, уважает и меня. И не более того, — наставительным тоном сказал Андрей Петрович. — А об обращении между нами на «ты» вообще не может быть и речи.

Степан обиженно посмотрел на него:

— Я же, Андрюша, сказал «почти». Разве ты не чувствуешь разницы?

— Не подхалимствуй, Степа! Просто мне показалось, что ты явно с пренебрежением относишься к заслуженному человеку.

Тот облегченно откинулся на спинку стула.

— Ни в коем случае, Андрюша. Когда Иессен возглавлял рейды Владивостокского отряда крейсеров по японским коммуникациям в Японском море, то все мы, офицеры, независимо от чинов, видели в нем решительного и в то же время осторожного флотоводца. А ведь наш отряд в то время состоял из трех броненосных и одного бронепалубного крейсеров. Грозная сила! А чего только стоил наш прорыв в Тихий океан через Сангарский пролив?! Ох, и попортили же мы кровушки английским «купцам», безнаказанно доставлявшим стратегические военные материалы в Японию! И сколько мы отправили их транспортов с призовыми командами во Владивосток уже через пролив Лаперуза? — И, увидев непонимание в глазах девушек, зачарованно слушавших его, пояснил: — Пролив между русским островом Сахалин и японским островом Хоккайдо, самым северным из Японских островов.

Степан встал и заходил по гостиной, стараясь хоть несколько успокоиться от нахлынувших на него воспоминаний о былых лихих рейдах русских крейсеров.

— Ведь не зря же, — продолжил он, сев на свое место, — Того, командующий Соединенным флотом, был вынужден ослабить морскую блокаду Порт-Артура, бросив против нашего отряда эскадру крейсеров адмирала Камимуры, — торжествующе посмотрел он на брата. — Однако трагедия, произошедшая с «Богатырем», изменила мое мнение о нем. И тут я ничего не могу поделать с собой. Уж извини меня, Андрюша…

Андрей Петрович с интересом слушал исповедь брата, не прерывая его. Он почувствовал, что в Степане как бы проснулась необходимость поделиться с ним своими переживаниями, которые он скрывал в себе до поры до времени.

— Я не буду стараться переубедить тебя, Степа, — задумчиво сказал он, решив наконец-то прервать откровения брата. — Каждый человек, естественно, волен иметь свое мнение. Однако если бы не было, как ты выразился, трагедии с «Богатырем», то я бы и не стал его командиром.

Степан молча смотрел на него, осмысливая сказанное. И вдруг рассмеялся:

— Я преклоняюсь перед тобой, Андрюша! Ты обладаешь уникальной способностью в один момент перевернуть все вроде бы устоявшиеся представления другого человека. Ведь из твоих слов следует, что я должен благодарить Иессена за то, что он посадил наш крейсер на каменные рифы! Выходит, что нет худа без добра… Великолепный ход мысли, братишка! Дай я тебя обниму, дорогой ты мой!

И он обнял Андрея Петровича.

Глава XI

Трагедия

Если сказать, что Владивосток, включая и его население, и моряков стоявших в бухте Золотой Рог кораблей, пребывал в унынии, то это ничего не сказать. Владивосток был в шоке. До него, конечной цели беспримерного перехода с Балтики на Дальний Восток 2-й Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Рожественского, усиленной 3-й Тихоокеанской эскадрой контр-адмирала Небогатова, шедшей через Суэцкий канал, после Цусимского морского сражения 14–15 мая 1905 года, дошли лишь крейсер второго ранга «Алмаз» и миноносцы «Бравый» и «Грозный». И это из тридцати двух вымпелов…

В кабинет контр-адмирала Иессена, начальника Владивостокского отряда крейсеров и старшего морского начальника во Владивостоке, были вызваны командиры крейсеров «Россия», «Громобой», «Богатырь» и «Алмаз», а также миноносцев «Бравый» и «Грозный», то есть всех больших кораблей, стоявших в бухте Золотой Рог. Офицеры молча, без обычных в таких случаях взаимных приветствий и дружеских шуток, расселись у большого стола, перпендикулярно приставленного к письменному столу адмирала. Подавленные несчастьем, они молчали. Конечно, все допускали неудачу прорыва во Владивосток, но никак не ожидали разгрома столь мощной русской эскадры.

Молчал и адмирал, думая свою нелегкую думу. Затем обратился к командиру «Алмаза» капитану 2-го ранга Чагину:

— Что же произошло, Иван Иванович?

Тот тяжко вздохнул и хотел встать со своего места, однако адмирал движением руки остановил его.

— 14 мая эскадра в предрассветной дымке подходила к восточной части Корейского пролива, названного японцами Цусимским, когда после шести часов утра к ней приблизился на шестьдесят кабельтов японский крейсер. Видимо, один из многих, высланных Того для разведки. Стало ясно, что эскадра обнаружена, так как радиотелеграфисты наших кораблей, соблюдавших молчание, засекли сигналы радиообмена между японскими кораблями.

В полдень, считая себя в центре Цусимского пролива и сохраняя девяти-узловую скорость, эскадра повернула на курс норд-ост двадцать три градуса — на Владивосток.

Командующий попытался выстроить строй фронта из двенадцати броненосцев, но в самом начале маневра отказался от его завершения, так как во мгле снова показались японские крейсера-разведчики.

Вскоре после тринадцати часов броненосец «Сисой Великий» сигналом доложил об обнаружении главных сил японского флота, пересекавших курс эскадры справа налево на дистанции около шестидесяти кабельтов.

Видимо, предвидя бой левым бортом, Рожественский дважды приказал крейсерам и транспортам «держать правее», и крейсера легли на курс норд-ост пятьдесят градусов. Таким образом, замыкающим боевой порядок главных сил, идущих в кильватерном строю, стал броненосец «Адмирал Ушаков».

Около 14 часов флагманский броненосец «Князь Суворов» произвел пристрелочный выстрел по броненосцу «Микаса», шедшему под флагом адмирала Того. Вслед за флагманом наши броненосцы открыли огонь, пытаясь сосредоточить его на головном броненосце противника. Тут же ответили и японцы. Началась артиллерийская дуэль.

Японские боевые отряды быстро продвигались вперед, охватывая голову нашей эскадры. Японские броненосцы и крейсера уклонялись от огня маневром, а наши, следуя за «Суворовым», стремились сохранить постоянство курса, что при девятиузловой скорости позволяло противнику буквально «засыпать» их снарядами.

Примерно через полчаса броненосцы «Князь Суворов» и «Ослябя» почти одновременно вышли из строя эскадры. С увеличивающимся дифферентом на нос и с креном на левый борт «Ослябя» повернул на обратный курс — большинство его орудий уже не могли отвечать противнику.

Через некоторое время с креном на левый борт и с пожаром на рострах броненосец «Император Александр III» тоже вышел из кильватерного строя. Теперь эскадру повел броненосец «Бородино», который повернул на север, сближаясь со своим поврежденным флагманским кораблем. Командир «Бородино» капитан 1-го ранга Серебренников все еще, видимо, ожидал сигналов флагмана и собирался прикрыть его от очередной атаки противника.

Наши крейсера, в том числе и мой «Алмаз», вместе с транспортами в начале боя главных сил уклонились вправо и вскоре подверглись нападению японских крейсерских отрядов, обходивших нашу эскадру с юга. Первым вступил в бой «Владимир Мономах», повредивший и заставивший отступить японский крейсер «Идзумо». Начальник отряда крейсеров контр-адмирал Энквист, видя замешательство в колонне наших броненосцев, повернул было с «Олегом» и «Авророй» им на поддержку, но был вынужден отменить свое решение из-за появления четырех японских крейсеров, атаковавших транспорты. Через несколько минут все крейсера нашего отряда вступили в бой с восемью японскими крейсерами.

И тут по крейсеру пронесся стон ужаса — броненосец «Ослябя» перевернулся, оголив свой киль. Мы видели, как три наших миноносца бросились вылавливать оказавшихся в воде людей.

Присутствовавшие в кабинете адмирала офицеры встали. Эти мужественные люди, не раз и не два смотревшие смерти в глаза, отдавали последнюю дань уважения русским морякам, до конца выполнившим свой воинский долг перед Отечеством.

После минуты молчания командир «Алмаза» продолжил:

— Японские малые крейсера не сближались с нами менее чем на тридцать пять-сорок кабельтов, а стрельба их на качке не отличалась точностью. Однако наши крейсера, транспорты и миноносцы второго отряда сбились в кучу и мешали друг другу. Среди них разрывались японские снаряды, временами находя себе жертвы. Поэтому контр-адмирал Энквист поднял сигнал: «Крейсерам быть в строе кильватера», но этот приказ удалось выполнить не сразу.

В это время адмирал Того отвернул способом «все вдруг» влево и вышел из боя. «Бородино» тем временем постепенно склонился к югу, выводя эскадру к району столкновения крейсерских отрядов. Наши броненосцы прошли между нами и японскими крейсерами, вступив в бой с отрядом Камимуры.

Поддержка своих броненосцев пришлась как нельзя кстати нашим крейсерам, отражавшим нападение четырех японских отрядов. Присоединение же быстроходного крейсера «Жемчуг» не могло изменить неблагоприятного соотношения сил в бою, основная тяжесть которого пришлась на большие крейсера отряда контр-адмирала Энквиста. Было видно, что «Олег» и «Аврора» понесли значительные повреждения и потери в людях. Крейсер «Светлана», видимо, через пробоину в носовой части принял много воды, осел носом и потерял значительную часть хода. Буксир «Русь» затонул, а поврежденный вспомогательный крейсер «Урал» был оставлен командой.

Однако вице-адмирал Камимура, должно быть, не собирался рисковать, сражаясь со всей русской эскадрой. Тем более что отряды японских бронепалубных крейсеров под огнем броненосцев поспешно отступили, оставив в покое транспорты. Вскоре после 17 часов отряд Камимуры также увеличил дистанцию, скрылся во мгле, и бой прекратился.

«Бородино» в очередной раз повернул эскадру на север. Его командир выполнял приказ адмирала, хотя и был вынужден оставить позади подбитый флагманский корабль, тотчас же атакованный японскими крейсерами.

Видимо, броненосец «Князь Суворов» исчерпал возможности сопротивления, хотя сохранял ход и плавучесть. Он был атакован четырьмя японскими миноносцами и, получив три попадания торпедами, скрылся под водой. Его судьбу разделил и весь экипаж.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Командиры кораблей, положив руки на стол, смотрели на его столешницу, представляя трагедию, разыгравшуюся по ту сторону Японского моря.

— Около 18 часов, — продолжил капитан 2-го ранга Чагин, — нашу эскадру, которую вел «Бородино», догнал отряд адмирала Того и открыл огонь с дистанции около сорока кабельтов по ее головным кораблям. Строй русских растянулся: строго в кильватер «Бородино» шел только «Орел», так как «Император Александр III» заметно отстал. За ним следовал отряд контр-адмирала Небогатова, позади и левее которого держались «Сисой Великий», «Наварин» и «Адмирал Нахимов», а чуть дальше — крейсера, транспорты и миноносцы.

«Бородино» и «Орел» энергично отвечали на огонь боевого отряда Того, заставляя последнего удерживать дистанцию свыше тридцати кабельтов. Но наша эскадра по-прежнему держалась пассивно, и большинство ее кораблей ввиду значительной растянутости кильватерного строя принимали лишь ограниченное участие в бою. Броненосец «Император Александр III» после 18 часов уже не мог держаться в строю и, очевидно, был близок к потере остойчивости. Он стал мишенью для крейсеров отряда Камимуры. Сделав последний выстрел по противнику, «Император Александр III» в 18.50 минут перевернулся через правый борт и вскоре затонул. Японские крейсера отогнали крейсер второго ранга «Изумруд», который пытался спасти уцелевших моряков, забравшихся на днище броненосца.

У командира «Алмаза» запершило в горле, и он, отхлебнув воды из стакана, поданного адмиралом, продолжил:

— Во время гибели «Императора Александра III» концевые корабли русской колонны пытались прикрыть его огнем по второму японскому боевому отряду. Двенадцатидюймовый снаряд с «Сисоя Великого» поразил флагманский крейсер Камимуры «Идзумо» и пробил ему котельный кожух, но, к счастью для японцев, не разорвался.

На «Бородино» и «Орле» бушевали пожары. Около девятнадцати часов головной броненосец, имевший уже устойчивый крен до пяти градусов на правый борт, получил два попадания двенадцатидюймовыми снарядами в кормовую часть, а через несколько минут еще один двенадцатидюймовый снаряд, вероятно, вызвал детонацию боезапаса: огонь и дым поднялись до высоты дымовых труб. Не выходя из строя, «Бородино» перевернулся через правый борт и вскоре исчез под водой.

Поврежденный «Орел» еще некоторое время вел строй эскадры, но вскоре во главе боевого порядка стал контр-адмирал Небогатов на «Императоре Николае I». Темнело, и адмирал Того, прекратив огонь, направился к острову Дажелет. Видимо, японский главнокомандующий освободил арену сражения отрядам миноносцев, сближавшимся с нашей эскадрой для ночных торпедных атак.

Командир «Алмаза», подавленный воспоминаниями, сделал несколько глотков воды из стакана. Адмирал понимал его состояние, а потому и не торопил. Несколько придя в себя, тот продолжил:

— С заходом солнца 14 мая контр-адмирал Небогатов, уклоняясь от атак японских миноносцев, повернул в юго-западном направлении. За ним в беспорядке последовали другие корабли. И многие из них в темноте потеряли друг друга из вида и далее действовали самостоятельно.

Так, контр-адмирал Энквист, видимо, посчитал прорыв во Владивосток невозможным и восемнадцатиузловым ходом уклонился к югу. За быстроходным «Олегом» смогли поспеть только крейсера «Аврора» и «Жемчуг». «Алмаз» не смог угнаться за ним. Поэтому я вынужден был действовать самостоятельно. Было такое ощущение, что все Японское море буквально кишит японскими кораблями. Посоветовавшись со старшим офицером, я принял решение идти на север, придерживаясь берегов Японии, которое полностью оправдалось — 16 мая, избежав встречи с противником, «Алмаз» прибыл в залив Стрелок залива Петра Великого. Там я решил переждать некоторое время, находясь под сильным психологическим давлением пережитого, а затем привел крейсер в бухту Золотой Рог.

— Вот, собственно, и все, что я знаю о судьбе эскадры, ваше превосходительство, — заключил капитан 2-го ранга.

— Огромное спасибо вам, Иван Иванович, за столь ценную информацию о трагедии, произошедшей в Цусимском проливе. Другого определения я дать не могу. Мы здесь, во Владивостоке, честно признаюсь, не ожидали победоносного завершения одиссеи многострадальной 2-й Тихоокеанской эскадры, но такого ее разгрома не мог предвидеть никто.

Может быть, вы, Павел Петрович, дополните сообщение уважаемого Ивана Ивановича некоторыми подробностями?

— Вряд ли, ваше превосходительство, — сразу же заявил капитан 2-го ранга Дурново, командир миноносца «Бравый». — Дело в том, что Иван Иванович настолько обстоятельно описал то, что видел своими глазами, что мне особо добавить нечего. Могу лишь отметить, что после окончания дневного боя 14 мая я так же, как и Иван Иванович, но независимо от него, решил прорываться во Владивосток вдоль берегов Японии. И оказался прав, беспрепятственно приведя «Бравый» в бухту Наездник у Владивостока.

При этом должен заметить, что мое присутствие здесь, среди уважаемых командиров, заслуга не столько моя, сколько машинной команды во главе с судовым механиком поручиком Береновым. Повреждения машины были настолько серьезными, что у меня как командира, честно говоря, были сомнения, что мы сможем дотянуть до Владивостока.

— Благодарю вас, Павел Петрович. Как я понял, на вашем миноносце нет подводных пробоин? — Дурново утвердительно кивнул головой. — Поэтому машину можно будет отремонтировать у стенки «Дальзавода» без постановки в док, который до сих пор занят «Богатырем». — И обратился к командиру миноносца «Грозный»: — Кирилл Константинович, можете что-либо добавить вы?

— К сожалению, да, ваше превосходительство, — заметил капитан 2-го ранга Андржеевский.

— Почему же это «к сожалению»? — насторожился тот.

— На то есть серьезные основания, ваше превосходительство, — неопределенно ответил командир «Грозного» и пояснил:

— В ночь на 14 мая разлучились с главными силами эскадры и самостоятельно шли во Владивосток крейсер первого ранга «Дмитрий Донской», миноносцы «Буйный», «Бедовый» и мой «Грозный». Ранним утром 15 мая с «Буйного», имевшего повреждения в машине, перевели на исправный «Бедовый» раненого командующего эскадрой вице-адмирала Рожественского и его штаб. А на «Дмитрия Донского» — спасенных моряков с броненосца «Ослябя». Затем на кратком совещании командиров было решено, что «Бедовый» и «Грозный», оставив позади тихоходный крейсер и неисправный «Буйный», будут самостоятельно прорываться во Владивосток.

Около 16.30 на подходах к острову Дажелет мы были настигнуты двумя японскими миноносцами. Раненый флаг-капитан эскадры, капитан 1-го ранга Клапье-де-Колонг, приказал мне продолжать движение к Владивостоку. Отойдя от «Бедового» на некоторое расстояние, я увидел, что на нем были подняты белый флаг и флаг Красного Креста и к нему сразу же подошел один из японских миноносцев.

Я, убедившись в преступных намерениях старших начальников на «Бедовом», приказал дать полный ход и пошел на прорыв, отбиваясь от другого японского миноносца. Тот добился нескольких попаданий в наш миноносец, однако был вынужден отказаться от погони ввиду нашего превосходства в скорости хода. Я был ранен, но после перевязки остался на мостике и утром 16 мая привел свой корабль к острову Аскольд и далее во Владивосток.

Все были подавлены сообщением Андржеевского о сдаче японцам «Бедового» — такого прецедента еще не было в русском флоте.

— Может быть, — предположил командир «Громобоя», — Клапье-де-Колонг и командир «Бедового» решили, что жизнь раненого командующего дороже миноносца?

— Вполне возможно, что и так, Лев Алексеевич, — задумчиво произнес адмирал. — Однако, с моей точки зрения, это ни в коей мере не снимает с них ответственности за сдачу противнику боевого корабля[104].

Командиры кивками единодушно поддержали его.

— Теперь закономерно встает вопрос: почему смогла произойти эта трагедия?! Почему четыре из пяти лучших броненосцев эскадры перевернулись и затонули при первом же столкновении с японским флотом? Я располагаю сведениями, что крейсера «Олег», «Аврора» и «Жемчуг» пришли в Манилу и по требованию американских властей были интернированы. Кроме того, до Шанхая добрался миноносец «Бодрый», да и то на буксире английского парохода, так как в пути перенес шторм и израсходовал весь запас угля. Туда же самостоятельно пришли буксир «Свирь» и транспорт «Корея». Вот и все. Смею предположить, что остальные корабли эскадры были потоплены японцами.

Адмирал тяжко вздохнул. Командиры сидели, опустив головы.

— Вот вы, Андрей Петрович, были участником боя в Желтом море порт-артурской эскадры с Соединенным японским флотом, имевшим практически тот же состав, что и в Цусимском сражении. И при этом ни один наш корабль не был потоплен. Ни один! Так в чем же тогда дело?

Все командиры тут же повернулись в его сторону.

— Мало того, Карл Петрович, — заметил командир «Богатыря», — в конце боя путь нашей эскадре к Корейскому проливу был открыт. Мы, конечно, понимали, что там нас будут атаковать многочисленные японские миноносцы, но видя, как с ними и с легкими крейсерами в придачу расправлялся наш пятитрубный красавец «Аскольд», это не вызывало особых опасений. И если бы не роковое попадание двенадцатидюймового снаряда в район боевой рубки «Цесаревича», нарушившего управление эскадрой с гибелью Витгефта, сейчас в бухте Золотой Рог было бы ох как тесно от наших кораблей. Но, самое главное, не произошло бы этого унизительного для русского флота разгрома 2-й Тихоокеанской эскадры, о котором теперь в течение веков с содроганием будут вспоминать наши потомки…

Эмоциональные слова командира «Богатыря» явно приободрили командиров.

— Господа, — продолжил он, — основную причину поражения 2-й Тихоокеанской эскадры я вижу в слабой боевой подготовке и необстрелянности экипажей ее кораблей, к тому же утомленных столь длительным переходом. Ведь моряки порт-артурской эскадры неоднократно сталкивались с главными силами японского флота, и ее комендоры и артиллерийские офицеры приобрели бесценный опыт ведения артиллерийской дуэли. К тому же должен отметить, что, по моим наблюдениям, японцы вели во время боя в Желтом море стрельбу с настолько большими перелетами, что отряду крейсеров пришлось отойти от линии броненосцев на двадцать пять кабельтов, чтобы не оказаться в зоне воздействия тяжелых снарядов японских броненосцев. Именно поэтому на «Пересвете» и были сбиты обе стеньги, что, кстати, не позволило младшему флагману князю Ухтомскому эффективно управлять эскадрой после гибели ее командующего Витгефта.

Однако надо учитывать, что Цусимское сражение произошло через год после боя в Желтом море. Вполне вероятно, что японцы, учитывая свои очевидные недостатки при ведении артиллерийской дуэли с броненосцами порт-артурской эскадры, все-таки успели за это время значительно поднять уровень подготовки своих комендоров и артиллерийских офицеров.

Что же касается преимущества японской шимозы по отношению к нашему пироксилину или к бездымному пороху, то это не имеет особого значения, так как оно относится и к тому и к другому сражению. Хотя разница в моральном воздействии на человека при разрывах наших и японских снарядов весьма существенная. Потому во время боя мне приходилось объяснять матросам, что прямых попаданий в японские корабли ничуть не меньше. Таковы ключевые причины разгрома эскадры Рожественского, разумеется, в моем видении.

— Итак, слабая боевая подготовка экипажей кораблей… — задумчиво подвел итог адмирал. — Это, конечно, важный фактор наряду с качеством вооружения и технического оснащения… Но тем не менее мне представляется и недостаточная тактическая гибкость нашего командования. Построив броненосцы в кильватерную колонну, которая шла постоянным курсом норд-ост двадцать три градуса, Рожественский дал возможность Того охватить ее голову и сосредоточить огонь своих броненосцев и броненосных крейсеров на наших головных, самых сильных броненосцах, по очереди выводя их из строя.

— Разрешите дополнить, ваше превосходительство? — подал голос командир «Алмаза».

— Прошу вас, Иван Иванович! — с готовностью разрешил адмирал.

— После длительной стоянки кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры на Мадагаскаре германские углевозы, сопровождавшие эскадру, отказались далее следовать за ней. Поэтому на броненосцах и крейсерах были не только доверху заполнены угольные ямы, но и пришлось сколачивать большие деревянные загородки на их верхних палубах и заполнять их углем. Ведь им приходилось периодически пополнять углем и скудные запасы наших девяти миноносцев. Это привело к тому, что остойчивость крупных кораблей и в первую очередь броненосцев, была существенно снижена и они при получении подводных пробоин и поступлении через них значительной массы забортной воды быстро переворачивались. Ведь ни один из них не пошел ко дну с дифферентом на нос или на корму, как положено кораблям в соответствии с теорией.

Кроме того, наблюдая объятые пламенем «Бородино» и «Орел», я понял, что это следствие не только наличия большого количества угля на их верхних палубах, но и наличие добротных деревянных настилов на них как дань парадной красоте, совершенно неуместной в боевых условиях.

— Спасибо за существенные замечания, Иван Иванович! — поблагодарил адмирал. — Мы с вами прекрасно понимаем, что причины этой катастрофы будут неоднократно и самым тщательным образом рассматриваться и изучаться во всех службах морского ведомства для подготовки правильных выводов на будущее. Эта война нами, безусловно, проиграна, — он тяжко вздохнул. — Но это не последняя война, в которой будет участвовать военный флот России. От меня потребуют высказать свою точку зрения на эту больную проблему. Именно поэтому я и воспользовался возможностью посоветоваться с вами, непосредственными участниками боевых столкновений с японским флотом, чтобы проверить свое видение причин жестокого разгрома нашей в общем мощной по составу кораблей эскадры и дополнить его вашими оценками и впечатлениями. Еще раз большое спасибо за высказанные вами мнения!

Сейчас же, господа командиры, наша основная задача — воспрепятствовать не столь уж значительными силами попыткам японцев, имеющим теперь абсолютное господство в Японском море, бомбардировать Владивосток своими корабельными орудиями. Высадка десанта в районе Владивостока для захвата морской крепости с суши, с моей точки зрения, им уже ни к чему — они и так добились своих стратегических целей.

* * *

В конце мая во Владивосток во главе с командиром капитаном 2-го ранга Ферзеном в полном составе по железной дороге прибыл экипаж крейсера второго ранга «Изумруд». Стала известна судьба еще одного корабля многострадальной эскадры.

Утром 15 мая уцелевшие корабли русской эскадры оказались рассеянными от острова Цусима до острова Дажелет. С контр-адмиралом Небогатовым держались кроме его флагманского броненосца «Император Николай I» только поврежденный «Орел», «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Сенявин» и крейсер второго ранга «Изумруд».

Ясная солнечная погода помогла японцам организовать разведку и преследование, и около 10 часов утра пять русских кораблей оказались в полукольце двадцати пяти броненосцев и крейсеров под командованием самого адмирала Того. В 10 часов 15 минут с дистанции около сорока трех кабельтов крейсер «Касуга» открыл огонь по «Императору Николаю I». Вслед за ним начали медленную стрельбу и другие японские корабли.

На русских кораблях все находились на своих местах по боевой тревоге и были готовы сражаться и умереть, потому что соотношение сил не позволяло надеяться на успех. Но ответный огонь с «Орла» и «Апраксина» был в самом начале прерван распоряжением Небогатова: на «Императоре Николае I» взвился сигнал о сдаче, набранный по международному своду сигналов. Флагманский броненосец застопорил ход, а вскоре и поднял на своей мачте японский флаг. Его примеру последовали и три других броненосца. Японцы прекратили огонь и пошли на переговоры, результатом которых стала безоговорочная сдача кораблей русского отряда и высадка на них японских призовых команд.

И только быстроходный крейсер второго ранга «Изумруд» не последовал сигналу своего адмирала и, густо задымив трубами, не спуская Андреевского флага, быстро набирал скорость, прорезая строй противника. Японцы, никак не ожидавшие, что командир одного из кораблей не подчинится приказу своего флагмана, опешили. К тому же у адмирала Того не было быстроходных крейсеров, которые могли бы его догнать.

Поэтому, оторвавшись от погони двух японских крейсеров, командир «Изумруда» заколебался в принятии решения по дальнейшим действиям. Небезосновательно предполагая появление японцев у Владивостока, он решил укрыться на время в одном из многочисленных заливов восточного побережья Уссурийского края, а затем, выяснив обстановку, благополучно перейти во Владивосток.

Реализуя принятое решение, командир поздним вечером 16 мая ввел «Изумруд» в залив Святого Владимира. Однако морские карты были еще далеки от совершенства, а акватории бухт и заливов мало изучены и в силу этих причин командир, решив прижаться как можно ближе к левому берегу залива, чтобы крейсер не был виден со стороны моря, посадил «Изумруд» на подводные камни у мыса Орехов. Вот-вот погоня могла захватить неподвижный, сидящий на каменном рифе корабль. И командир с сожалением отдал приказ взорвать крейсер.

Пороховые погреба рванули так, что моряки чуть не оглохли от силы их взрыва, а сами вдоль побережья сухопутным путем ушли во Владивосток, к которому так стремилась вся русская эскадра. Дойдя до железнодорожной ветки, идущей к Сучанским Копям, они уже на составе с углем прибыли во Владивосток.

* * *

Вернувшись на «Богатырь» после вызова контр-адмирала Иессена, Андрей Петрович приказал Федору накрыть стол на двоих и вызвать лейтенанта Чуркина.

— У нас, ваше высокоблагородие, остался совсем небольшой запас фруктов, поэтому, может быть, сбегать по-быстрому за ними в буфет кают-компании? — предложил вестовой, видя мрачное настроение командира.

— А сколько, Федор?

— Да самая малость, ваше высокоблагородие! — ответил тот, и, сбегав в свою каморку, принес вазу с двумя мандаринами и довольно большой кистью винограда.

— Вполне достаточно, Федор, — заключил Андрей Петрович. — У меня в тумбочке есть еще две плитки шоколада. Хотя, как я понимаю, для тебя это не является тайной? — оценивающе глянул он на вестового, лицо которого расплылось в улыбке, и понимающе улыбнулся. — А завтра сбегаешь в город и подкупишь и того, и другого.

— Есть, ваше высокоблагородие! — просиял тот, радуясь внеочередному увольнению на берег.

— Что случилось, Андрюша? — еще с порога каюты спросил Степан. — Накрытый стол и твой похоронный вид явно не гармонируют друг с другом.

— Присаживайся, Степа, — пригласил тот. — Радоваться особо нечему.

И он рассказал ему о четырех броненосцах, следовавших под флагом контр-адмирала Небогатова, которые, будучи окруженными главными силами адмирала Того, спустили по его команде Андреевские флаги. Степан широко открытыми глазами недоверчиво смотрел на брата.

— Сведения точные, Андрюша? — на всякий случай спросил он, хотя прекрасно понимал, что такими делами не шутят.

— Точнее не бывает, — вздохнул тот. — Об этом поведал Иессену командир «Изумруда», а тот уже рассказал нам, командирам кораблей.

Степан растерянно посмотрел на него.

— А где же тогда «Изумруд»?

— Его командир, капитан второго ранга Ферзен, оторвавшись от погони двух японских крейсеров, привел «Изумруд» в залив Святого Владимира, где уже в темноте посадил его на подводные камни.

— Надо же было прорываться из окружения, чтобы посадить корабль на камни, считай, у самого Владивостока! — чуть ли не простонал Степан.

— Беда не приходит одна, Степа… Боясь захвата крейсера японцами, командир приказал подорвать его, а сам с экипажем уже сухопутным путем добрался до Владивостока.

Степан, опустив голову, мучительно размышлял над происшедшим. Затем посмотрел на брата:

— Если бы подобная ситуация сложилась где-то в начале войны, когда боевой дух был очень высок, то наши моряки непременно бы вступили в неравный бой, повторив подвиг «Варяга» и «Корейца». Но сейчас, когда все Тихоокеанские эскадры разгромлены и уничтожены, а война фактически проиграна, героизм и самопожертвование уже не имеют никакого смысла. Потому-то, как мне кажется, Небогатов и принял столь трудное решение, стремясь спасти тысячи жизней моряков от неминуемой и, самое главное, бесполезной гибели.

Андрей Петрович, внимательно слушавший брата, произнес:

— Объяснить его поступок можно, но оправдать нельзя. Ведь это далеко не последняя война, Степа. А русский флот как раз и силен своими славными вековыми традициями еще со времен Петра Великого. И сдача остатков эскадры нанесла огромный ущерб чести Андреевского флага.

— Я горжусь тобой, Андрюша! — с чувством произнес Степан и горячо обнял брата.

Глава XII

Визит

Получив сообщение от сына о дате его венчания с Марией, Петр Михайлович обратился к шефу Военно-морского флота России великому князю Алексею Александровичу с просьбой о возможности посещения им Владивостока. Тот благосклонно выслушал его и, заметив, что отсутствие в течение трех недель военного чиновника столь высокого ранга нежелательно, удовлетворил его просьбу, рассчитывая, что он сможет поднять дух моряков, находящихся в подавленном состоянии после разгрома 2-й Тихоокеанской эскадры в Цусимском морском сражении. Великий князь также дал «добро» на ознакомление морского командования Владивостока, конечно, в общих чертах с разрабатываемой кораблестроительной программой с учетом опыта Русско-японской войны.

Андрей Петрович, с радостью узнав о том, что родители примут участие в его венчании с Марией, хотел снять для них соответствующие апартаменты. Однако Петр Михайлович по телеграфу попросил его не беспокоиться по этому поводу, так как морское командование Владивостока уже извещено о его предстоящем визите и займется его размещением.

Торжественная процессия, возглавляемая Андреем Петровичем и Марией Ивановной, вышла из храма под звуки марша Мендельсона. Его парадная форма с эполетами с густой бахромой, с красным крестом ордена Владимира на шее и золоченым эфесом морской сабли у левого бедра, а также прекрасное свадебное платье его супруги вызывали всеобщее уважение многочисленных празднично одетых жителей Владивостока, стоявших вдоль дорожки, ведущей к площади перед храмом. В этом не было ничего удивительного, ибо этот город-порт и существовал практически для нужд морского ведомства. Поэтому венчание командира одного из трех больших крейсеров вызвало столь значительный общественный интерес. Дамы густо посыпали дорожку перед новобрачными лепестками бело-розовых махровых пионов, в изобилии цветущих в это время года в Уссурийском крае, в том числе и в пригородах Владивостока.

За новобрачными шли Петр Михайлович, три черных орла на шитых золотом погонах которого вызывали всеобщее уважение к их обладателю, Александра Васильевна и Степан с Ольгой.

Далее следовали контр-адмиралы Иессен и Греве, начальник Владивостокского военного порта, командиры кораблей и подводных лодок. Замыкали шествие офицеры «Богатыря» во главе со старшим офицером, которого Андрей Петрович после некоторых колебаний все-таки решил в нарушение Морского устава отпустить с крейсера, к тому же стоявшего в доке, оставив его на попечение дежурного офицера. И когда он сообщил Владимиру Ивановичу о своем решении, на глазах старого «морского волка» выступили слезы благодарности.

Все степенно расселись по экипажам, и длинная вереница направилась в ресторан «Золотой Рог», зал которого был целиком снят на весь вечер Андреем Петровичем. А Петр Михайлович, приехавший с Александрой Васильевной во Владивосток буквально перед венчанием их сына, несмотря на протесты Андрея, внес и свой значительный вклад в это дорогостоящее для сына мероприятие.

* * *

После окончания торжества, отмеченного приподнятым настроением приглашенных, адмиралы и командиры крейсеров засвидетельствовали свое почтение Петру Михайловичу.

Когда Андрей Петрович на всякий случай негромко спросил отца, куда они всей своей семьей отправятся для продолжения торжества, он недоуменно посмотрел на сына:

— Конечно, в вашу с Марией квартиру! Тем более, как я понял, она находится где-то рядом.

Андрей Петрович облегченно вздохнул — трудами неутомимого Степана у него все было готово к приему родителей.

Алеутская улица, вторая по значимости улица города после Светланской, идущая от площади железнодорожного вокзала и пересекающая ее, была освещена уличными фонарями. Петр Михайлович с Александрой Васильевной с интересом рассматривали все, что было доступно их взгляду.

— Не думала я, Петр Михайлович, что во Владивостоке, где служат наши мальчики, такие большие каменные дома, — восхищенно заметила Александра Васильевна. — Прямо как в Петербурге.

— При этом надо учесть, что этому городу на берегу Тихого океана нет еще и полувека, — с гордостью улыбнулся тот.

— Ох, и велика же Россия! — восхищенно заметила Александра Васильевна. — Едем-едем, едем-едем по железной дороге, а она все никак не кончается… Я-то ведь дальше Костромской губернии, где мы с нашими детьми проводили каждое лето в родовом имении Шуваловых, нигде и не бывала. А тут путешествие через всю страну, да такую огромную… Спасибо тебе, Петр Михайлович, за эти незабываемые впечатления!

— Благодарить надо не меня, а его высочество великого князя Алексея Александровича, дорогая.

— Дай ему Бог здоровья на долгие годы! — суеверно воскликнула Александра Васильевна.

Они перешли улицу и остановились у подъезда двухэтажного особняка.

— Вот здесь мы и живем, — сообщил родителям Андрей Петрович.

— Неплохо устроились, господа офицеры! — усмехнулся Петр Михайлович, окинув дом оценивающим взглядом человека, понимающего толк в этих делах.

— Это заслуга Степана, — отметил Андрей Петрович.

— А он у нас всегда отличался отменным вкусом! — с гордостью за сына заметила Александра Васильевна.

— В отличие от его бестолкового брата, — не преминул, усмехнувшись, отметить Андрей Петрович.

— Который умудрился в тридцать четыре года стать командиром крейсера и капитаном 1-го ранга! — любовно глянув на сына, парировала она.

— А в тридцать пять обвенчаться со столь прекрасной девушкой! — добавил Петр Михайлович.

Даже при уличном освещении было видно, как зарделось лицо Марии, благодарно посмотревшей на свекра.

— Тем не менее время дорого, уважаемые дамы и господа! — заметил Петр Михайлович. — Завтра проведу совещание с морским командованием Владивостока, а уже послезавтра — в обратную дорогу, дорогая Александра Васильевна.

— А посетить «Богатырь»?! — растерянно воскликнула она. — Ведь ты, Петр Михайлович, и сам моряк, а посему должен знать, что для наших сыновей это дом родной! — И несколько смущенно добавила: — Я, как дочь флотского офицера, конечно, знаю, что женщинам не положено посещать военные корабли. Дурная примета, по мнению моряков, — мило улыбнувшись, пояснила она девушкам. — Но ведь сейчас «Богатырь» стоит в доке, и, таким образом, не является боевой единицей эскадры. Ведь так, Петр Михайлович?

Он обнял ее.

— Ты все правильно рассчитала, моя дорогая. Но принимать решение о посещении женщинами корабля может только один человек — его командир, коим является наш с тобой сын. Так что прошу с этим щепетильным вопросом обращаться именно к нему.

Женщины чуть ли не с мольбой в глазах посмотрели на Андрея Петровича.

— Мой отец прекрасно знает не только Морской устав, но и сложившиеся традиции русского флота, — заметил он, улыбнувшись. — Тем не менее я не могу и просто не имею права отказать просьбе моим горячо любимым матери и отцу с черными орлами на погонах.

Женщины захлопали в ладошки, предвкушая счастье побывать на боевом корабле с грозными пушками, на котором служили их дорогие и любимые мужчины.

— В таком случае завтра сразу же после совещания мы с Андрюшей отправляемся на «Богатырь», а ты, Степа, разумеется, с разрешения своего командира, — он кивнул на старшего брата, — устроишь нашим женщинам экскурсию по Владивостоку и его окрестностям, а затем подъедешь к доку, где мы и встретим вас с Андрюшей.

— Будет исполнено, ваше высокопревосходительство! — картинно взял под козырек Степан под восторженными взглядами женщин.

* * *

— Ну и как вы тут устроились? — заинтересованно спросил Петр Михайлович, передав в прихожей Степану фуражку и войдя в гостиную, в то время как Александра Васильевна с женским любопытством, но в то же время несколько ревнивым взглядом успела быстро осмотреть квартиру. — Неплохо, неплохо, господа офицеры… И, главное, холостяцким духом и не пахнет — сразу же чувствуется женская рука. — Лицо Марии порозовело от его похвалы. — Да и стол, Андрюша, тоже накрыт по полной программе, как говаривал мой дед, — любовно посмотрел он на сына.

А Андрей Петрович, извинившись, прошел в спальню, чтобы переодеться в повседневную форму одежды. И Александра Васильевна с благодарностью смотрела на Марию, которая, пройдя за супругом, приняла из его рук флотскую саблю и поставила на свое место в шкафу, затем подала ему повседневный мундир, а парадный с благоговением повесила в том же шкафу.

— Прошу всех к столу! — на правах хозяина пригласил Андрей Петрович, выйдя из спальни уже без регалий и сабли.

Когда бокалы были наполнены шампанским, Петр Михайлович еще раз поздравил молодых, закончив свой краткий тост традиционным «Горько!».

Андрей Петрович с Марией встали, и он нежно поцеловал ее в отзывчивые губы. При этом Петр Михайлович перехватил затаенный взгляд Ольги, брошенный ею на обручальное кольцо подруги, и понимающе усмехнулся: «Ох, уж эти женщины!..»

— Ну вот, Маша, — смиренно произнес Степан, — носили вы звучную фамилию Сперанской, а стали Чуркиной, — и рассмеялся, довольный своим «открытием».

— Не просто Чуркиной, Степа, — с некоторым вызовом ответила она, — а представительницей старинного рода Шуваловых.

— Браво, Мария Ивановна! — воскликнул Петр Михайлович. — По прошествии некоторого времени, как мне представляется, для решения проблемы продолжения нашего древнего рода будет привлечена и Ольга Павловна. Не так ли, Степа?

Он, не стесняясь родителей, с любовью посмотрел на смущенную, но счастливую Ольгу:

— Ты, как всегда, прав, папа! — отозвался тот, торжествуя, — благословение на его брак с Ольгой от родителей получено!

* * *

На совещание кроме адмирала Чуркина и контр-адмирала Иессена были приглашены контр-адмирал Греве и командиры крейсеров «Россия», «Громобой» и «Богатырь». Участники совещания были в приподнято-взволнованном настроении — ведь его проводил один из руководителей морского ведомства.

Иессен стал представлять председательствующему приглашенных, а когда очередь дошла до командира «Богатыря», смешался, несколько растерянно глянув на адмирала.

— Этот капитан 1-го ранга мне довольно хорошо известен, Карл Петрович, — пришел ему на выручку Петр Михайлович, и все понимающе заулыбались, освобождаясь от некоторой скованности, вызванной присутствием начальника столь высокого ранга.

Петр Михайлович достал из довольно пухлой кожаной папки лист бумаги с гербом Российской империи.

— Объявляю высочайший рескрипт!

Все встали.

— За безупречное выполнение воинского долга наградить командира крейсера второго ранга «Алмаз» капитана 2-го ранга Чагина, командира миноносца «Бравый» капитана 2-го ранга Дурново и судового механика миноносца «Бравый» поручика Беренова орденом Святого Георгия четвертой степени.

Таким образом, господа, эти офицеры стали первыми участниками Цусимского сражения, награжденными орденами.

Прошу садиться!

Участники совещания многозначительно переглянулись.

Затем адмирал достал из папки три коробочки с орденами и, вместе с рескриптом передав их контр-адмиралу Иессену, продолжил:

— С поражением в Цусимском сражении 2-й Тихоокеанской эскадры, усиленной к тому же кораблями 3-й Тихоокеанской эскадры, война Россией практически проиграна.

Тяжкий вздох присутствующих огласил кабинет. И хотя все уже давно поняли это, но сейчас они впервые услышали официальную оценку произошедшего из уст одного из высших руководителей флота.

— Американцы уже предложили свои услуги быть посредниками между Россией и Японией при подписании мирного договора между ними. Переговоры будут проводиться в Северо-Американских Штатах, в Портсмуте. Представителем России на них будет председатель комитета министров Витте.

В результате фактически проигранной войны мы лишились Маньчжурии, Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и протектората над Кореей. Кроме того, японцами оккупирован остров Сахалин. И главное, Россия практически осталась без флота, построенного по программе «Для нужд Дальнего Востока», затратив на нее огромные денежные средства. Из крупных кораблей на Балтике остался лишь эскадренный броненосец «Слава», который не успели до конца оснастить до ухода на Дальний Восток 3-й Тихоокеанской эскадры Небогатова. На Черном море — эскадренные броненосцы «Князь Потемкин-Таврический» и «Георгий Победоносец». Здесь, во Владивостоке, отряд крейсеров и несколько интернированных кораблей в иностранных портах от Циндао до Сайгона во Французском Индокитае, включая эскадренный броненосец «Цесаревич».

Офицеры слушали адмирала, скорбно опустив головы. И хотя в его словах не было вроде бы и ничего нового, однако изложенные в концентрированном виде факты угнетали. Ведь еще полтора года назад все они были твердо уверены в несокрушимости русского флота и безусловной победе над Японией.

— Однако русский флот жив и станет еще мощнее прежнего!

Контр-адмиралы и офицеры смотрели на адмирала с надеждой в глазах. Именно сейчас им, подавленным потерей всех трех Тихоокеанских эскадр, так не хватало этих слов.

— Сейчас англичане с учетом опыта Русско-японской войны разрабатывают проект принципиально нового броненосного корабля «Дредноут». Но и мы не дремлем! — Петр Михайлович обвел взглядом адмиралов и офицеров, напряженно слушавших его, а затем продолжил: — Мы уже сейчас ведем подготовительные работы к строительству кораблей нового класса, а именно линейных кораблей водоизмещением более двадцати тысяч тонн с артиллерией главного калибра до двенадцати двенадцатидюймовых орудий в четырех башнях и скоростью хода до двадцати трех узлов.

Он сделал паузу, дав возможность присутствующим выразить свое восхищение этим проектом. Ведь эти опытные моряки, принимавшие непосредственное участие в боевых столкновениях с кораблями японского флота, прекрасно понимали, что с появлением столь мощных кораблей в корне изменится и само представление о морском бое. Было от чего радостно забиться их сердцам…

— Кроме того, — продолжил адмирал, — предусматривается строительство нового класса кораблей — эскадренных миноносцев повышенного тоннажа с более мощным артиллерийским и торпедным вооружением, скоростью хода свыше тридцати трех узлов и значительным запасом хода, позволяющим длительное их пребывание в составе эскадры.

Офицеры оживленно переглядывались, а Андрей Петрович тут же подумал: «Да ведь это же и есть тот самый корабль, которым должен будет командовать Степан!»

— Но самым значительным событием, которое, на мой взгляд, перевернет существующие представления о войне на море, будет массовое строительство больших дизельных подводных лодок, способных автономно действовать на коммуникациях противника на удалении сотен, а то и тысяч миль от своих баз. И в этом заслуга подводников Владивостока, первыми в мировой истории участвовавших в его обороне. И хотя ими не было потоплено или повреждено ни одного неприятельского корабля, тем не менее само их присутствие заставило японское командование отказаться от систематических артиллерийских бомбардировок Владивостока с моря и ограничиться лишь разведывательными действиями миноносцев.

Это сообщение адмирала вызвало всплеск эмоций у присутствующих и в первую очередь у контр-адмиралов, в подчинении которых находился отряд подводных лодок. Они в силу своего служебного положения знали о том, какое воздействие на японцев оказывало только одно их присутствие во Владивостоке. Причем подводных лодок небольших и далеких по техническим характеристикам от совершенства. А тут речь шла о подводных лодках дальнего действия!

Да будь такие лодки в их распоряжении, судоходство между Японией и Кореей было бы просто невозможно. А это, в свою очередь, означало бы и невозможность ведения японцами сухопутных операций в Маньчжурии, то есть о блокаде Порт-Артура с суши не могло бы быть и речи. Они были потрясены. Ведь Владивостокский отряд крейсеров, несмотря на его рейды по японским коммуникациям в Японском море, так и не смог воспрепятствовать переброске сухопутных войск в Корею, как того требовал главнокомандующий адмирал Алексеев. Хотя, надо признаться, он отвлек значительные силы японского флота от морской блокады Порт-Артура.

— Должен также сообщить вам, — продолжил адмирал, — что Морской технический комитет привлек к работам по теории непотопляемости корабля академика Крылова. Как вам известно, на начальном этапе Цусимского сражения четыре наших самых мощных и вроде бы современных броненосца поочередно затонули, но не на ровном киле с дифферентом на нос или корму, как было бы им положено в соответствии с теорией, а переворачиваясь через борт, — горько вздохнул адмирал. — Следовательно, этому способствовали какие-то просчеты в конструкции этих кораблей. Логично?

— Безусловно, ваше высокопревосходительство! — подтвердил Иессен. — Мы только хватались за головы от ужаса, когда нам рассказывал об этой трагедии ее очевидец, командир крейсера «Алмаз», сумевший все-таки прорваться во Владивосток.

— Поэтому он и отсутствует на этом совещании? — усмехнулся адмирал.

— Отнюдь, ваше высокопревосходительство! — ничуть не смутился тот. — Ведь крейсер второго ранга «Алмаз», по сути, является яхтой, строившейся для наместника государя на Дальнем Востоке адмирала Алексеева, а потому имеет слабое артиллерийское вооружение. К тому же здесь присутствуют командиры крейсеров, внесших существенный вклад как в оборону Владивостока, так и в рейды отряда крейсеров в акватории не только Японского моря, но и у тихоокеанского побережья Японских островов.

— И особенно командир «Богатыря», — усмехнулся адмирал, взглянув на Андрея Петровича.

— Капитан 1-го ранга Чуркин — боевой заслуженный офицер, принявший участие как в бою в Желтом море, так и в бою с японским крейсером «Цусима» у Корсаковского поста на Сахалине, — почти с вызовом парировал Иессен. — А его организаторский талант и глубокие знания позволили снять «Богатырь» с каменных рифов у мыса Брюса, на которых тот простоял три с лишним месяца и тем самым вернул его в состав Владивостокского отряда крейсеров, ослабленного гибелью броненосного крейсера «Рюрик» в бою в Корейском проливе.

— И который до сих пор стоит в доке, — с упреком продолжил за него адмирал.

— Это не его вина, а заслуга, о чем свидетельствует орден Владимира третьей степени, которым он награжден рескриптом государя. К тому же я не снимаю и своей вины за посадку «Богатыря» на камни, о чем вам, ваше высокопревосходительство, должно быть хорошо известно.

— Вы, Карл Петрович, не только справедливый, но и мужественный человек, — признательно произнес адмирал. — А за характеристику, данную вами командиру «Богатыря», благодарю. Это я вам говорю уже как его отец, — улыбнулся он.

Заулыбались и все остальные, почувствовав, что некоторая напряженность, возникшая в отношениях между адмиралами, миновала.

— А теперь, ваше высокопревосходительство, разрешите задать вам вопрос относительно мужества?

— Слушаю вас, Карл Петрович.

— Как в Петербурге воспринята сдача японцам миноносца «Бедовый», на борту которого находился раненый вице-адмирал Рожественский, и четырех броненосцев отряда контр-адмирала Небогатова?

Адмирал несколько удивленно посмотрел на него.

— Да так же, как, думаю, и здесь, во Владивостоке, — пожал он плечами. — Могу лишь сообщить вам мнение его высочества великого князя Алексея Александровича, который считает, что виновные в сдаче японцам этих кораблей должны предстать перед военно-морским судом. Но, разумеется, после официального окончания войны, то есть после подписания мирного договора между Россией и Японией, — уточнил он.

Все облегченно вздохнули — справедливость восторжествовала!..[105]

— Надеюсь, больше вопросов нет? — он обвел взглядом присутствующих. — В таком случае, должен предупредить вас, что оглашенная мною информация о перспективах развития флота России является сугубо конфиденциальной, и вы, конечно, можете использовать ее в своей деятельности, но без ссылки на источник ее получения.

— В этом можете быть абсолютно уверенными, ваше высокопревосходительство! — заверил контр-адмирал Иессен.

Старший офицер, предупрежденный Андреем Петровичем о предстоящем посещении «Богатыря» адмиралом в сопровождении дам, разволновался.

— Почетный караул выставлять, Андрей Петрович?

— Это излишне, Владимир Иванович, — улыбнулся тот. — Ведь это частный визит. А вот порядок на корабле, несмотря на то, что он стоит в доке, желательно, насколько это возможно, довести до идеального.

— Это само собой, Андрей Петрович! Флотский порядок на крейсере будет обеспечен! — заверил командира старший офицер.

Стараниями старшего офицера деревянный настил верхней палубы был надраен до девственной белизны, медь блестела, резина была побелена, матросы щеголяли в выстиранном в нескольких водах рабочем платье. Рабочие «Дальзавода» на время визита были удалены с корабля.

Андрей Петрович переглянулся со Степаном — крейсер, стоявший в доке на ремонте, было не узнать.

— Вы прямо-таки кудесник, Владимир Иванович! Только флагов расцвечивания[106] не хватает! — негромко похвалил Андрей Петрович старшего офицера.

— Что это вы там шепчетесь за моей спиной? — обернулся адмирал и, увидев счастливое лицо капитана 2-го ранга, улыбнулся: — Сдается мне, что командир остался доволен порядком на корабле. Или я ошибся?

— Вы не ошиблись, ваше высокопревосходительство! — вытянулся в струнку старший офицер.

— Меня, между прочим, зовут Петром Михайловичем. А так как я нахожусь у вас на корабле с частным визитом, то прошу вас обращаться ко мне по имени и отчеству. Если я не ошибаюсь, вас зовут Владимиром Ивановичем?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — подтвердил тот и смешался: — Извините, Петр Михайлович, но у вас слишком высокий чин для такого обращения капитана 2-го ранга.

— Судя по порядку на корабле, стоящем в доке на ремонте, вы вполне достойны и более высокого чина. Не так ли, Андрей Петрович? — обратился он к командиру.

— Вполне разделяю вашу точку зрения, Петр Михайлович!

Старший офицер смущенно опустил глаза, хотя его сердце было готово выпрыгнуть из груди от счастья.

— Вот только разделяют ли эту точку зрения матросы, которым, сдается мне, пришлось изрядно потрудиться под «чутким» руководством старшего офицера? Как думаете, Андрей Петрович?

— Основная тяжесть подготовки крейсера к вашему визиту легла на плечи боцманской команды, Петр Михайлович, — пришел тот на выручку старшему офицеру.

Адмирал внимательно посмотрел на него, что-то прикидывая в уме.

— А могу я увидеть вашего главного боцмана?

— Главного боцмана ко мне! — приказал командир дежурному офицеру, стоявшему несколько в стороне.

— Есть! — коротко ответил тот и что-то приказал рассыльному, который опрометью метнулся по верхней палубе.

Через некоторое время к ним подбежал старший унтер-офицер:

— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться к их высокоблагородию господину капитану 1-го ранга?

— Обращайтесь! — разрешил тот.

— Господин капитан 1-го ранга, главный боцман крейсера «Богатырь» старший унтер-офицер Кульков по вашему приказанию прибыл!

Был он среднего роста, но с густым баритоном, привыкшим к отдаче приказаний. Он явно озадачен вызовом командира, да еще в присутствии адмирала с тремя черными орлами на его погонах с золотым плетением.

— Как много трудов положили для приведения верхней палубы в божеский вид? — заинтересованно спросил его адмирал.

— Изрядно, ваше высокопревосходительство, но в радость. За длительное время нахождения крейсера в доке матросы малость разболтались, — он опасливо глянул на старшего офицера, своего непосредственного начальника, — а теперь душа прямо-таки поет при виде флотского порядка на его верхней палубе.

Адмирал хмыкнул, а старший офицер облегченно вздохнул — вроде как пронесло…

— Сдается мне, что главный боцман достоин поощрения за свое усердие? — вопросительно посмотрел адмирал на командира.

— За приведение верхней палубы в образцовое состояние объявляю благодарность!

— Рад стараться, ваше высокоблагородие! — на одном дыхании ответил боцман, еще не веря в свое счастье — ведь его беспокойная должность чаще всего отмечалась замечаниями за упущения, допущенные командой.

— Свободен! — приказал командир.

— Есть! — ответил главный боцман и, четко повернувшись через левое плечо, отошел, печатая шаг.

— Достойный «начальник верхней палубы», как именуют боцманов на флоте, — заметил Степан, когда тот удалился. — Служит на «Богатыре» со дня его спуска на воду, как, впрочем, и мы с Владимиром Ивановичем.

— Полностью согласен с мнением Степана Петровича, — подтвердил старший офицер.

— Думаю после выхода «Богатыря» из дока произвести его в чин кондукто́ра, чтобы закрепить на долгие годы за крейсером. Надеюсь, что последующие командиры «Богатыря» скажут мне спасибо за это.

— Без сомнения, Андрей Петрович! — согласился с мнением командира старший офицер.

— Сдается мне, что Владимир Иванович хоть сейчас готов принять бразды правления крейсером из ваших рук, Андрей Петрович, — рассмеялся адмирал, которого дружно поддержали все, включая дам. И лишь старший офицер не знал, как вести себя — уж очень прозрачным был намек адмирала, который к тому же совпадал с его желанием.

— А почему бы и нет, Петр Михайлович, — заметил Андрей Петрович, видя растерянность своего ближайшего помощника. — Владимир Иванович будет вполне достойным моим преемником. Но всему свое время.

Старший офицер с благодарностью посмотрел на командира.

— Ну что же, Владимир Иванович, раз вложили свою душу в наведение порядка на верхней палубе крейсера, то показывайте ее нашим милым дамам, — распорядился адмирал. — Ведь они и напросились сюда именно для этого, а не слушать наши мужские флотские разговоры.

— Вы не правы, Петр Михайлович! — возразила Александра Васильевна. — Именно в ваших, как вы выразились, мужских флотских разговорах и проявляется та обстановка, в которой служите Отечеству вы, наши дорогие мужчины.

Тот только развел руками:

— Имейте в виду, господа офицеры, что женская логика практически неподвластна нашему мужскому пониманию.

Все рассмеялись и направились на бак за старшим офицером, который, видимо, решил начать осмотр верхней палубы крейсера именно оттуда.

* * *

— Какие огромные пушки! — испуганно, но с долей восхищения в голосе, воскликнула Мария, когда они не спеша проходили мимо батарейной палубы.

— Это орудия главного калибра, — уточнил Андрей Петрович.

— А как же из них стреляют, когда их стволы направлены вдоль борта? — не унималась она.

Тот усмехнулся:

— Сейчас увидите, Мария Ивановна. — И повернулся к старшему офицеру: — Объявите учебную боевую тревогу!

— Есть объявить учебную боевую тревогу! — ответил тот с загоревшимися глазами и быстро, чуть ли ни бегом стал подниматься на мостик.

По кораблю раздались прерывистые, требовательные звуки колоколов громкого боя. И женщины, судорожно схватив своих мужчин за рукава, испуганно прижались к ним.

Крейсер тут же превратился в огромный муравейник: из подпалубных помещений высыпали на верхнюю палубу сотни моряков, разбегаясь по своим боевым постам. Раздались короткие, рубленые команды офицеров и унтер-офицеров.

Комендоры быстро, отработанными до автоматизма движениями снимали заглушки с длинных стволов орудий и разворачивали их поперек борта. И корабль буквально на глазах ощетинился многочисленными стволами корабельных орудий. На мостике слышались приглушенные доклады с боевых постов о готовности.

Не прошло и нескольких минут, как быстро подошел старший офицер и, приложив правую руку к козырьку фуражки, доложил:

— Господин капитан 1-го ранга, корабль к бою готов!

— Добро, Владимир Иванович!

Женщины были буквально подавлены слаженностью действий и единым порывом команды и как бы наяву ощутили боевую мощь корабля. «И этими сотнями людей и всем огромным кораблем командует мой Андрюша! — со страхом, смешанным с гордостью за супруга, подумала Мария. — И как же ему не страшно?! Он спокоен и уверен в себе. Но ведь таких и еще бо́льших кораблей, которые я видела в гавани Порт-Артура, десятки. И ими тоже командуют чьи-то мужья или возлюбленные…» И она только сейчас, стоя на палубе корабля, изготовившегося к бою, по-настоящему поняла, что на самом деле скрывается за кораблями, привычно стоящими на рейде.

— Ну и как, Мария Ивановна, у вас есть еще вопросы по поводу боевых возможностей крейсера? — улыбнувшись, спросил ее его командир.

— Ой, Андрюша… — и смешалась, вспомнив, что они не одни. — Извините, господа, Андрей Петрович, — смущенно поправилась она, — это незабываемое зрелище!

— Зрелище бывает в цирке, уважаемая Мария Ивановна, — назидательно заметил молчавший до сих пор Петр Михайлович, — а здесь слаженная работа команды корабля по приведению его в боевую готовность. И незабываемым оно будет лишь до тех пор, пока молчат орудия, а неприятель не осыпает его градом снарядов, сея смерть и разрушения.

Глаза женщин наполнились ужасом.

— И не верьте тем, кто говорит про упоение боем. Бой, как и всякая война в целом, — омерзительная вещь, когда каждому нормальному человеку непременно кажется, что очередная вспышка орудия неприятеля направлена на то, чтобы послать снаряд именно в него. Когда решается, кто кого… Но работа есть работа, и эти страхи становятся ничтожными по сравнению с желанием каждого офицера, каждого матроса как можно лучше выполнить ее. Отсюда и самопожертвование, и героизм воинов по защите своего Отечества. Достаточно хотя бы вспомнить о подвиге команды крейсера «Варяг».

Александра Васильевна в порыве признательности встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Это в вашем лице, Петр Михайлович, всем защитникам Отечества от любящих их женщин.

Мужчины потупились, а женщины вытирали платочками выступившие на их глазах слезы благодарности…

Андрей Петрович, прокашлявшись, приказал старшему офицеру:

— Отбой учебной боевой тревоге!

— Есть отбой учебной боевой тревоге! — ответил он и поспешил выполнять приказ командира.

— А вас, дамы, прошу проследовать в мою каюту, — пригласил гостей гостеприимный хозяин.

— А капитанский мостик? — просительно посмотрела на супруга Александра Васильевна.

Петр Михайлович строго посмотрел на нее:

— Мостик — святая святых на корабле. И далеко не каждый матрос, прослужив много лет на корабле, имел возможность побывать на нем. А уж дамам тем более не престало даже и думать об этом. Тем более что подниматься на него по трапу в туфельках с каблуками и юбках не только неудобно, но и не этично.

Женщины явно смутились от отповеди адмирала: куда это вы собрались, дамочки…

— Так что прошу вас, дамы, проследовать вместо капитанского мостика в капитанскую каюту, — улыбнулся Петр Михайлович своему неожиданному каламбуру.

* * *

Андрей Петрович широко открыл дверь своей каюты:

— Прошу вас, дамы и господа, в мою берлогу.

— Ничего себе «берлога»! — восхищенно воскликнула Александра Васильевна, окинув каюту быстрым взглядом. — Да в ней можно годами жить!

— Вы бы посмотрели на капитанскую каюту парусного корабля! — заметил Петр Михайлович с ностальгическими нотками в голосе. — Широкие окна со шторами вместо иллюминаторов, а за задней переборкой — балкон с резными перилами. Красота!

— Вот бы и плавали себе на парусных кораблях в свое удовольствие, — рассмеялась Александра Васильевна.

— До первой встречи с неприятелем, — в тон ей ответил адмирал.

— То-то и оно, Петр Михайлович, — уже назидательным тоном сказала она. — Прогресс не остановить. Так что нечего и вспоминать о былом. Я бы вот тоже не отказалась вернуться в свои двадцать лет, — с ностальгическими нотками в голосе добавила она, лукаво глянув на девушек.

— Но, разумеется, со своим бесценным женским опытом и нашими сыновьями, — усмехнулся он. — А ведь этому былому нет и полувека…

— И то правда, — всплеснула руками Александра Васильевна, чрезвычайно довольная тем, что супруг вовремя сменил тему, так тяготившую ее, да еще и в присутствии невесток. — Ваша, Петр Михайлович, знаменитая седая прядь и появилась после крушения «Александра Невского», который как раз и был последним деревянным фрегатом русского флота. А это было перед самым рождением нашего Андрюши, — любовно посмотрела она на старшего сына.

— Который сейчас командует броненосным кораблем! — вставил слово Степан.

Александра Васильевна обняла его:

— Да как же мы с отцом разберемся без тебя, дорогой ты наш сынок?

Степан освободился из ее объятий.

— Я уже давно не сынок, мама, а лейтенант Российского Императорского флота!

— Надо же! — улыбнулась та. — Вы оба навсегда останетесь для нас с отцом сынками, будьте хоть адмиралами. Самыми родными и любимыми.

Мария и Ольга несколько ревниво посмотрели на нее.

— Не ревнуйте, девушки, своих мужчин к их матери! — назидательно произнес Петр Михайлович, непроизвольно обративший внимание на их вполне однозначные взгляды. — Жен, как, к сожалению, это иногда случается, у них может быть и не одна, а вот родители останутся одни до конца их дней. И они тут же придут им на помощь, случись с ними какая беда. И это закон, привнесенный свыше. А окончательно вы уясните его только тогда, когда сами станете матерями.

«Отец, пользуясь случаем, приступил к “воспитанию” своих невесток», — усмехнулся про себя Андрей Петрович, заметив ту же еле уловимую усмешку и на лице брата. А мимолетные взгляды, которыми они обменялись, подтвердили это.

— А кто так искусно накрыл стол? — спросила Мария, чтобы сменить тему разговора.

Уловив это, Петр Михайлович и Александра Васильевна понимающе переглянулись: «Ревнуют невестки…» Он усмехнулся про себя: «Они полагают, что у их возлюбленных не может быть никого более близкого, чем они. Святая наивность. В данный момент, когда они безоглядно увлечены друг другом, — да. Но ведь жизнь прожить — не поле перейти… И эту истину они непременно поймут. Но после того как переживут потрясения, которые неизбежны в жизни каждого человека. Всему свое время», — решил он, подводя итог своим размышлениям.

Андрей Петрович тем временем позвонил в колокольчик, и на пороге каюты тут же появился стройный матрос.

— Федор — мой вестовой, — представил его Андрей Петрович.

— Из каких мест ты будешь, мо́лодец? — спросил Петр Михайлович.

— Из Костромской губернии, ваше высокопревосходительство!

Петр Михайлович и Александра Васильевна многозначительно переглянулись.

— А не слышал ли ты об имении Шуваловых?

— А как же, ваше высокопревосходительство! Ведь наша деревня находится не так уж далеко от их владений, которые, как мне говорил еще мой дед, раньше принадлежали князьям Мещерским.

— Ты смотри! — удивленно воскликнул Петр Михайлович. — Прошло почти три сотни лет, а народная молва помнит и об этом! — задумчиво покачал он головой. — Тогда ты должен знать и о Сусанине, Федор?

— А как же, ваше высокопревосходительство! Ведь Сусанины — наши дальние родственники.

— Слава богу, что Федор не стоит за штурвалом «Богатыря», а то бы завел он вас, господа офицеры, в неведомые воды! — рассмеялся адмирал, дружно поддержанный остальными.

— Вы зря так думаете, ваше высокопревосходительство! — не на шутку обиделся тот. — Ведь это супостатов Иван завел в неведомую глухомань, где они и сгинули. А мы-то грудью за царя и Отечество! — заметил он, гордо вскинув голову.

Братья невольно переглянулись: «Ай да вестовой!», ожидая вспышки гнева у отца.

— Извини меня, Федор! Я просто пошутил, разве ты не понял? — не оправдал он их ожиданий.

— Понял, конечно, ваше высокопревосходительство! — улыбнулся Федор, отходя от обиды и преданно глянув на адмирала.

— Ну и слава богу! — облегченно произнес Петр Михайлович, виновато посмотрев на слегка покачавшую головой Александру Васильевну.

Возникла тягостная пауза.

— Ты, Федор, все купил из того, что я тебе велел? — нарушая ее, спросил Андрей Петрович.

— Так точно, ваше высокоблагородие! — бодро ответил тот, радуясь тому, что так благополучно закончилась его хамская, как считал он, выходка по отношении к самому адмиралу, да к тому же, отцу его командира. «И куда же это понесла меня нелегкая?! — сожалел он об этом, как и положено русскому мужику, уже задним умом. — Ведь мой барин, командир крейсера, не простит мне этого», — с тоской подумал он, переживая.

И они вместе вышли из каюты.

Андрей Петрович вернулся с тремя большими букетами розово-белых махровых пионов.

Женщины ахнули, глядя завороженными глазами на прекрасные цветы.

— Дары щедрой природы Уссурийского края! — торжественно произнес он и вручил женщинам по букету.

— Какой аромат! — воскликнула Александра Васильевна, вдохнув их аромат, и поцеловала сына в щеку. — Огромное спасибо тебе, дорогой, за столь приятный и неожиданный сюрприз, Андрюша!

— Вот если бы вы с папой были здесь во второй половине мая, то вдохнули бы аромат и местных ландышей, — мечтательно произнес тот. — Они здесь крупные и матово-белые. А аромат!.. Это совсем не те, которые мы со Степой собирали в угодьях нашего имения в Костромской губернии.

Тот утвердительно кивнул головой.

— А теперь прошу всех к столу! — на правах хозяина пригласил Андрей Петрович и, заметив некоторое замешательство женщин, позвонил в колокольчик.

— Вазы для цветов! — приказал он вестовому.

Федор быстро принес три заранее купленные им по приказанию своего господина вазы, украдкой глянув на него, и несколько успокоился: «Расплата будет позже, когда уйдут его гости», — благоразумно решил он и наполнил их водой.

Пока женщины ставили цветы в вазы, любовно расправляя их, и расставляли на столе, Андрей Петрович что-то шепнул Федору, который заговорщицки улыбнувшись, кивнул головой.

Когда все расселись за столом парами, Андрей Петрович поинтересовался, какому напитку отдают предпочтение дамы, так как на столе стояло и шампанское, и мадера. Александра Васильевна сказала, что за столько лет совместной жизни с Петром Михайловичем уже приучена к мадере, а Мария с Ольгой отдали предпочтение шампанскому.

— Таким образом, — подвел итог Андрей Петрович, — большинством голосов дамы будут употреблять шампанское, а мы, мужчины, соответственно, — мадеру.

Неожиданно Александра Васильевна нарушила ход подготовки к приему напитков, этому неизменному атрибуту встречи близких людей.

— Большое спасибо вам, дорогие мужчины, не только за визит на этот замечательный корабль, но и за возможность ознакомиться с Владивостоком. Ведь мы на извозчике, нанятом Степой, объехали не только весь город, но и его замечательные окрестности.

Девушки согласно закивали головами.

— А когда мы проезжали вдоль железной дороги, идущей вдоль Амурского залива, как подсказал нам Степа, то были поражены великолепными песчаными пляжами вдоль его берегов. Мы остались очень довольны этой поездкой.

— Особенно был доволен извозчик, когда я рассчитывался с ним, — хохотнул Степан.

Все дружно поддержали его «тонкий» юмор.

Андрей Петрович наполнил бокалы, а затем позвонил в колокольчик.

В каюту вошел Федор с большим серебряным подносом, на котором горкой лежали довольно большие, чуть дымящиеся ярко-красные ракообразные существа.

— Креветки! — радостно воскликнул Петр Михайлович, как будто встретил старых знакомых. — Ведь мы их, вот таких больших, а не тех, которыми нас угощали в английском ресторане в Портсмуте, впервые отведали с моим другом Ильей в бухте, открытой нами, в заливе Стрелок. Да еще угощали ими командира «Аскольда» Унковского и генерал-губернатора Восточной Сибири графа Муравьева-Амурского.

— Здесь, во Владивостоке, их называют чилимами, папа, — уточнил Степан.

— Принимается, Степа!

— И когда же это было, Петр Михайлович? — поинтересовалась Александра Васильевна не столько для себя, сколько для невесток.

— В 1859 году.

Девушки переглянулись — их тогда ведь не было еще и в проекте.

— Тогда я был лишь мичманом, а Владивостока не было и в помине, как и слова «чилим».

— Какие мы с тобой уже старые, Петр Михайлович, — с грустью вздохнула Александра Васильевна.

— Глядя на тебя, дорогая, — поцеловав ей руку, улыбнулся он, — этого никак не скажешь.

Александра Васильевна благодарно посмотрела на него.

Между тем Андрей Петрович деловито раскладывал по десертным тарелкам креветки, которые вызывали у женщин явную настороженность. Петр Михайлович, обратив на это внимание, усмехнулся. Взяв в руки одну из них, он отломил ее головогрудь и положил ее на тарелку, а затем, удерживая появившуюся розовую мякоть двумя пальцами, вытянул ее из панциря. Все, затаив дыхание, внимательно наблюдали за его нехитрыми манипуляциями. А когда он, блаженно зажмурившись, стал ее разжевывать, они дружно стали повторять его действия.

— Отменная, между прочим, закуска! — вынес свой вердикт и Андрей Петрович.

— И где же ты достал это чудо, Андрюша? — заинтересованно спросил Петр Михайлович.

— О креветках или чилимах, как правильно сказал Степа, я узнал от командира «Громобоя». Их ловили в бухте Парис Русского острова, что по ту сторону пролива Босфор-Восточный, — уточнил он, — умельцы из его команды. У меня с ним сложились довольно дружеские отношения, и поэтому по моей просьбе он сегодня же сразу после завтрака послал туда свой паровой катер, и пока мы были с ним на совещании, которое проводил ты, папа, его матросы под командой унтер-офицера наловили ведро чилимов и доставили их сюда, на «Богатырь».

— Спасибо тебе, Андрюша, за столь дорогой для меня подарок. Это напоминание о моей флотской молодости, — благодарно улыбнулся Петр Михайлович. — Не зря же граф Муравьев-Амурский так нахваливал креветок, предрекая большое будущее Уссурийскому краю. А когда «Аскольд» прибыл в бухту, которой он дал название Золотой Рог, то принял решение основать здесь военный пост Владивосток.

— Именно тогда, папа, и был назван твоим именем знаменитый мыс в бухте Золотой Рог? — спросил Степан.

— Ты прав, Степа, именно тогда, — ностальгически вздохнул Петр Михайлович, вспоминая молодые годы, когда все было еще впереди. — И самое интересное, что именно граф утвердил предложение командира «Аскольда» Унковского назвать этот величественный мыс «мысом Чуркина», правда, с существенной оговоркой — как аванс за будущие заслуги мичмана перед Отечеством.

Александра Васильевна с бокалом в руке произнесла тост:

— За твои, Петр Михайлович, заслуги перед Отечеством, которых ты достиг, я на правах матери хозяина этой замечательной каюты предлагаю осушить наши бокалы. А также за наших сыновей, несущих службу на крейсере «Богатырь», боевую мощь которого мы сегодня благодаря нашим дорогим мужчинам ощутили и увидели своими собственными глазами.

* * *

Когда Андрей Петрович со Степаном, проводив дорогих гостей, вернулись в свою каюту, к нему, не стесняясь присутствия лейтенанта, обратился его вестовой:

— Покорнейше прошу вас, ваше высокоблагородие, извинить меня за мою дерзость, проявленную по отношению к их высокопревосходительству, вашему отцу.

— Что, Федор, совесть заела? — усмехнулся тот.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — тяжко вздохнув, признался вестовой. — Места себе не нахожу от стыда…

— А ты бы, дурья твоя голова, вначале бы думал, что и кому говорить! — вспылил Степан Петрович. — Скажи спасибо нашей матери, а то бы шагом марш на гауптвахту, а затем и вообще вон с крейсера, чтобы и духа твоего здесь не было!

Вестовой слушал лейтенанта, низко опустив голову и признавая его правоту.

«Видимо, он все это время только и думал об этом», — догадался Андрей Петрович, а вслух сказал:

— Повинную голову, как известно, меч не сечет. А посему служи так же, как служил до сих пор, но при этом ворочай мозгами! А они у тебя, как я убедился, все-таки есть.

— Есть ворочать мозгами! — чуть ли не вскричал от радости вестовой, преданно глядя на командира.

Братья откровенно рассмеялись, видя резкую перемену в настроении матроса.

— А сейчас накрой стол уже на троих по малой программе и позови ко мне старшего офицера! — приказал капитан 1-го ранга. — Думаю, нам есть о чем поговорить с ним, — посмотрел он на брата. — Ведь так, Степан Петрович?

— Безусловно, Андрей Петрович! — с готовностью подтвердил тот.

— Есть накрыть стол на троих по малой программе и позвать к вам старшего офицера! — бодро ответил вестовой и выпорхнул из каюты.

— Много ли надо человеку для счастья?! — задумчиво сказал Андрей Петрович, глядя ему вслед.

— Только, как я понимаю, для счастья заслуженного, — уточнил тем не менее Степан.

Старший брат улыбнулся:

— Не будь таким уж привередливым, Степа. Любое счастье — оно счастье и есть.

* * *

Контр-адмирал Иессен не зря был озабочен противодействием попыткам японцев бомбардировать Владивосток со стороны моря — ведь он оставался единственным военным портом России на театре военных действий на Дальнем Востоке.

И если зимой 1904–1905 годов адмирал Того, несмотря на подавляющее превосходство в силах, не решался на активные операции против Владивостока, готовясь к встрече со 2-й Тихоокеанской эскадрой и опасаясь возможных потерь на русских минных заграждениях, часть которых прикрывалась артиллерийским огнем береговых батарей, усиленных за время войны и установленных на Русском острове, то после Цусимы обстановка коренным образом изменилась. Японцы из захваченных русских броненосцев сформировали в составе Соединенного флота свою 4-ю броненосную эскадру, и, казалось, могли начать наступление на Владивосток. Однако японскому командованию впервые в истории морских войн пришлось учитывать серьезную опасность: важное место в обороне Владивостока заняли русские подводные лодки.

* * *

В декабре 1904 года во Владивосток по железной дороге были доставлены шесть подводных лодок: «Касатка», «Скат», «Налим», «Фельдмаршал граф Шереметев», «Дельфин» и «Сом». А до конца лета 1905 года во Владивосток по железной дороге доставили еще шесть подводных лодок, построенных по проектам иностранных корабельных инженеров, которые после сборки и ввода в строй использовались главным образом для несения дозора у острова Русский и разведки в его бухтах.

Все подводные лодки были объединены в отдельный отряд под командованием старшего из командиров лодок лейтенанта Плотто, подчиненного контр-адмиралу Иессену.

29 января 1905 года Иессен провел на крейсере «Громобой» совещание с целью определения способов тактического использования лодок. Их предлагалось направить к японскому побережью для нападения на суда противника в Сангарском проливе, причем большую часть пути до него лодки должны были идти на буксире миноносцев. Второй вариант предусматривал перебазирование подводных лодок в порт Шестаков на восточном побережье Корейского полуострова, откуда они могли бы выходить для поиска вражеских кораблей в Корейский пролив.

Но эти варианты на практике реализовать так и не удалось: капризная техника отечественного подводного плавания находилась еще только на стадии освоения. Поэтому при фактическом уровне боеготовности недостаточно мореходных подводных лодок, риск дальних походов не мог окупиться вероятным успехом их боевого применения.

* * *

21 февраля 1905 года «Сом» и «Дельфин» после испытаний совершили первый разведывательный поход. В апреле начались торпедные стрельбы, за которыми последовали боевые походы с целью поиска противника в бухтах, расположенных на удалении до 120 миль от Владивостока.

28 апреля подводные лодки «Дельфин», «Сом» и «Касатка» находились в бухте Преображения. В этот день вблизи позиции «Сома», находившейся южнее острова Русский, в туманной мгле появились два японских миноносца. Командир лодки лейтенант Трубецкой срочно погрузился и начал маневрирование для выхода в торпедную атаку, но миноносцы, заметив его перископ по буруну, поспешно уклонились от атаки и отступили к югу, отказавшись от дальнейшей разведки.

Вскоре после ухода миноносцев забурлила вода, и на поверхности появилась подводная лодка, на флагштоке которой полоскался бело-голубой Андреевский флаг. Взревел двигатель, и лодка, окутавшись газолиновым дымом, двинулась вперед.

* * *

Андрей Петрович вскоре после отъезда родителей под впечатлением перспектив развития подводных лодок, озвученных Петром Михайловичем на совещании в кабинете контр-адмирала Иессена, встретился с лейтенантом Плотто, командиром подводной лодки «Касатка» и, по совместительству, отдельным отрядом подводных лодок.

— Разрешите, господин лейтенант, побеседовать с вами, так сказать, во внеслужебной обстановке?

— Для меня это большая честь, господин капитан 1-го ранга!

— Андрей Петрович, — пожал тот руку подводнику.

— Александр Васильевич, — представился и лейтенант.

— Подводные лодки — совершенно новый класс кораблей, которые впервые в мировой истории нашли боевое применение именно здесь, во Владивостоке. И мне бы хотелось поближе ознакомиться с ними, так сказать, во всех аспектах.

— Нет ничего проще, Андрей Петрович! — с загоревшимися глазами ответил командир подводной лодки. — Если у вас есть время и желание, то могу пригласить вас на «Касатку».

— С превеликим удовольствием, Александр Васильевич!

Они подошли к стенке, у которой стояла подводная лодка «Касатка».

«Будет, пожалуй, поменьше миноносца “Свеаборг”, которым я командовал до «Бесстрашного», — прикинул Андрей Петрович. — Обтекаемый корпус, вытянутый нос. Мачта для сигнальных флагов. На корме высокий флагшток с Андреевским флагом. Ближе к корме что-то вроде боевой рубки с капитанским мостиком. В общем, все, как и на надводном корабле», — с удовлетворением констатировал он.

Когда командир ступил на трап, раздалась команда «Смирно!». Отдав честь Андреевскому флагу, они спустились на палубу лодки.

— Вольно! — подал команду лейтенант.

Дежурный офицер продублировал его команду.

— Минный офицер мичман Голованов! — представил командир юного офицера с сине-белой повязкой на левом рукаве и улыбнулся: — Олег Степанович, кроме всего прочего, и старший офицер, и штурман в одном лице. Нас ведь всего два офицера на лодке, — пояснил он.

— Знакомая ситуация, — заметил Андрей Петрович.

Лейтенант вопросительно посмотрел на него.

— Я в свое время, будучи лейтенантом, командовал миноносцем «Свеаборг», — пояснил он.

— Типа «Або»? — со знанием дела предположил командир лодки.

— Совершенно верно, Александр Васильевич. И был он не так уж на много больше вашей «Касатки». И тем не менее я на нем дотопал, как любил говорить незабвенный Степан Осипович Макаров, в девяносто пятом году до Владивостока в составе Средиземноморской эскадры под его командой.

Оба офицера с уважением посмотрели на капитана 1-го ранга.

— Мы далее ста-ста двадцати миль от базы не отходим, — вздохнул лейтенант.

— Это пока, — заметил Андрей Петрович. — Пройдет не так уж много времени, и подводные лодки будут бороздить океанские просторы.

Офицеры уже с восторгом посмотрели на него.

— Откуда такая уверенность, Андрей Петрович, если это, конечно, не секрет? — с замиранием сердца спросил командир «Касатки», услышав замечание капитана 1-го ранга, так взволновавшего их с мичманом.

— Какой там секрет, Александр Васильевич! — улыбнулся тот. — Мой отец — председатель Морского технического комитета, — офицеры, многозначительно переглянувшись, чуть было не приняли положение «смирно». — Да вы, Александр Васильевич, видели его на моем венчании. — Лейтенант утвердительно кивнул головой. — Вот он-то и сообщил мне, что уже сейчас прорабатывается вопрос о строительстве принципиально новых дизельных подводных лодок относительно большого водоизмещения, способных действовать на удаленных коммуникациях противника.

Андрей Петрович решил не сообщать им о совещании, на котором отец довел до сведения морского командования Владивостока общие положения о предстоящей кораблестроительной программе.

Глаза офицеров засветились фанатичным огнем.

— Вы, Андрей Петрович, сказали «дизельных подводных лодок»? — недоверчиво переспросил лейтенант.

— Совершенно верно, Александр Васильевич. Именно дизельных.

— Вот это здорово! — воскликнул тот, заставив Андрея Петровича вздрогнуть — это было любимым восклицанием Степана еще с детских времен. — Теперь лодки действительно смогут действовать на больших удалениях от своих баз! — он порывисто обнял сияющего мичмана. — Да к тому же и не будут столь пожароопасными, как с бензиновыми двигателями.

— Тем не менее должен предупредить вас, господа офицеры, что это сугубо конфиденциальная информация. — Лица офицеров приняли сосредоточенное выражение. — Однако я счел нужным сообщить вам, подводникам, о ней. Поэтому прошу при ее обсуждении в кругу ваших единомышленников не ссылаться на источник ее получения.

— Огромное спасибо вам, Андрей Петрович, за эту бесценную для нас, подводников, информацию! У нас же словно крылья выросли! — горячо поблагодарил его командир и заверил: — Будьте уверены, что ни одна живая душа, кроме нас с мичманом, не узнает о ее источнике!

— Не стоит благодарности, Александр Васильевич! Ведь именно вам, первым офицерам-подводникам, и предстоит осваивать и командовать подводными лодками нового поколения. — Те были на седьмом небе от счастья. — Меня же пока интересуют два вопроса.

— Я к вашим услугам, Андрей Петрович!

— Меня, честно говоря, удивляет, что не видно на лодке матросов, кроме разве что рассыльного. В чем же дело, Александр Васильевич?

— Все очень просто, Андрей Петрович! Вся команда лодки ввиду ее небольших размеров проживает на берегу, в казарме. А сейчас как раз «адмиральский час», и все матросы, естественно, после обеда отдыхают.

— Существенное разъяснение для командира крейсера, — улыбнулся тот. — Я имею в виду его вторую часть. — Лейтенант смутился. — И каким же образом вы поддерживаете связь с берегом. Через рассыльного?

— В основном — да. Если же требуется экстренный вызов всей команды, то включается сирена.

— Но, как я понимаю, в казарме проживают команды и других лодок? — заметил капитан 1-го ранга.

Лейтенант утвердительно кивнул головой.

— И что же, по сирене одной лодки на свои корабли устремляются экипажи и всех других лодок?

— Не совсем так, Андрей Петрович! — снисходительно улыбнулся тот. — У сирены каждой лодки свой «голос», который совершенно четко различают их команды. Так что никакой неразберихи не происходит.

— Оригинально, — усмехнулся капитан 1-го ранга, — но, видимо, действенно. Теперь более существенный вопрос: являются ли ваши лодки именно подводными, способными длительное время находиться под водой, или, если так можно выразиться, лишь «ныряющими» для скрытного выхода в торпедную атаку кораблей противника?

Лейтенант вздохнул:

— К сожалению, «ныряющими», как совершенно верно и образно вы выразились. — И вдруг улыбнулся: — Однако и нырять-то нам, подводникам, было категорически запрещено.

И рассказал, как начальник Владивостокского военного порта контр-адмирал Греве, которому вначале был подчинен отдельный отряд подводных лодок для организации обороны базы, однажды на совещании удивил командиров лодок лаконичным приказом: «Не нырять!»

Андрей Петрович понимал, что, в сущности, этот несколько странный для подводников приказ диктовался логикой. Ведь лодки типа «Касатка» еще не были как следует освоены их командами и вдобавок страдали от множества, так сказать, конструктивных «детских болезней». Ведь иной раз при всплытии лодка получала такой дифферент на корму, что морякам приходилось хвататься за шпангоуты[107], трубы и механизмы, чтобы только лишь удержаться на ногах. Потому-то, по его мнению, адмирал благоразумно и рассудил, что поспешное освоение новой техники чревато авариями, а для обороны базы достаточно самого факта присутствия во Владивостоке соединения подводных лодок.

— Это естественная болезнь роста, — предположил Андрей Петрович.

Лейтенант согласно кивнул головой и, разумеется, «по секрету» рассказал ему о том, что приказ адмирала все-таки был нарушен. И не один раз. Все командиры лодок настойчиво изучали свои корабли, учились сами и учили свои команды. С его разрешения лодки выходили в море в любую погоду, отрабатывая правила совместного плавания и способы связи как между лодками, так и с берегом.

«Именно поэтому, — решил Андрей Петрович, — несмотря на техническое несовершенство лодок, подводники и внесли весомый вклад в дело обороны Владивостока. А само наличие отряда подводных лодок сыграло определенную роль при отказе японского командования от тесной блокады крепости. Именно поэтому оно ограничило свою деятельность в этом районе периодическими посылками одного-двух миноносцев для ведения разведки. Видимо, страх перед подводными «адскими машинами», как иногда называли подводные лодки в офицерской среде, способными торпедировать любой броненосец, оставаясь незамеченными, оказался для японцев сильнее огня крепостных орудий».

А самым же главным достоянием опыта применения подводных лодок по обороне Владивостока было, по его мнению, то, что многие флотские офицеры стали подлинными энтузиастами подводного плавания, твердо уверовав в будущее русского подводного флота.

На прощание Андрей Петрович поблагодарил командира «Касатки» за столь ценную для него информацию, полученную из первых рук. И, пожимая руки офицерам-подводникам, произнес:

— Эта война с разгромом 2-й Тихоокеанской эскадры уже практически окончена. Поэтому надеюсь со временем увидеть вас командирами подводных лодок нового поколения!

И мичман с благоговением смотрел на него — ведь ему, еще совсем юному офицеру, сам капитан 1-го ранга, сын полного адмирала, предсказывает командование не просто подводной лодкой, а дизельной подводной лодкой нового поколения с практически неограниченной дальностью плавания в морях и океанах! И не когда-то, в далеком будущем, а через сравнительно недолгое время. Было от чего закружиться его голове…

Примерно те же чувства охватили и лейтенанта, но он, будучи командиром подводной лодки и всем их отрядом, не сомневался в отличие от мичмана в своем будущем. Для него все зависело лишь от сроков рождения нового поколения подводных лодок.

— Огромное спасибо вам, господин капитан 1-го ранга, за греющее наши души ваше пророчество! И мы будем бесконечно счастливы оправдать ваши надежды!

Эпилог

Затянувшийся в связи с неожиданной аварией «Громобоя» многомесячный ремонт «Богатыря» был закончен, и он наконец-то мог быть выведен из дока.

Когда Андрей Петрович со Степаном после звонка вошли в прихожую, Мария с Ольгой встретили их.

— Наконец-то дождались вас, а то мы уже стали волноваться, — с укоризной сказала Мария, приняв фуражку у супруга.

— Теперь мы со Степой будем появляться дома, дай бог, раз в неделю.

— Это почему же?! — ужаснулась Мария.

— Приглашайте-ка, хозяйки, мужчин к столу, а там со всем и разберемся.

— Проходите в гостиную, а мы с Олей быстро накроем на стол, у нас уже все готово.

Поужинав, Андрей Петрович продолжил прерванный разговор, который так взволновал девушек:

— Завтра «Богатырь» выводят из дока.

— И вы сразу же после этого уходите в море? — перебила его, ужаснувшись, Мария.

Андрей Петрович улыбнулся ее горячности.

— «Богатырь» будет поставлен на бочку на внешнем рейде в проливе Босфор-Восточный для выполнения задачи «К-1». Ее цель — приведение как команды, так и самого корабля в боевую готовность после длительного стояния в доке. К сожалению, за это время матросы да и офицеры тоже, — он взглянул на Степана, который смущенно опустил глаза, — мягко говоря, несколько разболтались. Поэтому увольнения нижних чинов на берег отменяются, а господа офицеры смогут сходить с корабля лишь в экстренных случаях и исключительно с разрешения старшего офицера.

Девушки в смятении слушали его.

— Во время посещения крейсера вы видели только его верхнюю палубу, приведенную героическими усилиями Владимира Ивановича и всей команды в более или менее божеский вид. А что творится в его подпалубных помещениях после того, как было заменено и залатано днище на треть длины корпуса корабля? А в его машинном и котельном отделениях, в течение более года не приводивших в движение своих машин и механизмов? Машинной команде еще только предстоит развить максимально возможный ход крейсера для определения на мерной миле его ходовых качеств. И только после этого будут проведены учебные артиллерийские стрельбы на полигоне.

Андрей Петрович строго посмотрел на девушек:

— Нам со Степой просто повезло, что в течение всего времени после вашего приезда во Владивосток «Богатырь» стоял в доке на ремонте. А теперь, милые дамы, привыкайте к жизни с офицерами боевого корабля, вступившего в строй. Когда мы успешно, в чем я ничуть не сомневаюсь, выполним задачу «К-1», то будем чаще бывать дома. Во всяком случае, я, — улыбнулся Андрей Петрович. — Что же касается Степы, то он будет пореже.

— У тебя, Андрюша, не забалуешь! — рассмеялся Степан.

— Потому-то и стремись, братишка, стать командиром корабля.

— Да я готов хоть сейчас! — рассмеялся тот.

Андрей Петрович критически посмотрел на брата:

— Командовать крейсером тебе рановато, а вот эскадренным миноносцем будет, пожалуй, в самый раз.

— Это каким еще эскадренным миноносцем? — не понял Степан, настороженно глянув на брата.

И Андрей Петрович рассказал ему о намечавшейся программе строительства с учетом опыта Русско-японской войны нового класса кораблей — эскадренных миноносцев с достаточно большим водоизмещением, с более сильным вооружением, высокой скоростью хода и значительной дальностью автономного плавания.

— Это точные сведения, Андрюша? — с загоревшимися глазами спросил Степан.

— Точнее быть не может, Степа. От нашего отца.

— А что же он не сообщил мне об этом? — ревниво спросил тот.

— Потому что об этом и я узнал лишь на совещании командиров отряда крейсеров, которое проводил наш отец. Кстати, я исключительно для тебя нарушаю просьбу отца, оглашенную на этом совещании, не ссылаться на источник получения сведений об этой новой кораблестроительной программе. Представляешь, на что я иду ради тебя, братишка?!

Тот понимающе кивнул головой, преданно глянув на старшего брата.

— Так что сведения, Степа, более чем точные.

— Вот здорово! — воскликнул тот, вызвав улыбку брата. — А как это может произойти? — озабоченно спросил он.

— Да очень просто. После подписания мирного договора с Японией, который официально закрепит наше поражение в войне, наш отряд крейсеров непременно переведут на Балтику, так как там практически не осталось больших кораблей. И когда будут заложены на верфях первые эскадренные миноносцы, я напишу на тебя хорошую характеристику, — Степан радостно улыбнулся, — с выводом о целесообразности назначения лейтенанта Чуркина командиром одного из них с соответствующим испытательным сроком. А затем передам ее с соответствующим ходатайством в Главный морской штаб.

— И ты считаешь, что этого будет достаточно? — с явным сомнением спросил Степан.

— Вкупе с авторитетом нашего отца — вполне, — улыбнулся Андрей Петрович.

— Ну, если что так, — рассмеялся Степан, — тогда непременно мне быть командиром эскадренного миноносца!

— Непременно, Степа!

— Я буду, Андрюша, чрезвычайно благодарен тебе за это! — уже серьезно сказал Степан.

И они крепко, по-братски, обнялись под восторженными взглядами их боевых подруг.

* * *

Контр-адмирал Иессен срочно созвал совещание командиров отряда крейсеров.

— Я только что получил по телеграфу копию текста мирного договора между Россией и Японией, подписанного в Портсмуте, в Северо-Американских Штатах, 23 августа сего года.

Командиры насторожились, напряженно глядя на своего начальника.

— А посему кратко довожу до вашего сведения основные положения этого договора:

Война между Россией и Японией окончена.

Россия признает за Японией в Корее преобладающие политические, военные и экономические интересы.

Россия и Япония в кратчайший срок освобождают от своих войск территорию Маньчжурии.

Россия передает Японии с согласия правительства Китая права на аренду Ляодунского полуострова с Порт-Артуром.

Россия безвозмездно передает Японии Южно-Китайскую железную дорогу от Харбина до Порт-Артура.

Россия и Япония обязуются эксплуатировать принадлежащие им в Маньчжурии железные дороги исключительно в целях коммерческих и промышленных, но никоим образом не в целях стратегических.

Россия уступает Японии южную часть острова Сахалин и все прилегающие к ней острова по пятидесятую параллель северной широты.

Россия обязуется предоставить японским подданным право на рыбную ловлю вдоль берегов русских владений в Японском, Охотском и Беринговом морях.

И последнее. В возможно скорейший срок по введении в действие настоящего договора все военнопленные будут взаимно возвращены.

Кроме того, имеются еще две дополнительные статьи к этому договору, которые, видимо, ввиду их секретности не переданы по телеграфу.

Адмирал поднял глаза на подавленно выглядевших командиров.

— За что боролись, на то и напоролись… — выразил их общее мнение командир «Громобоя».

— Несколько, конечно, вульгарно, Лев Алексеевич, — заметил Иессен, — а по сути — правильно.

— Тут уж не до политесов, Карл Петрович. Не до жиру — быть бы живу…

— Что-то вас, Лев Алексеевич, потянуло на народные поговорки, — улыбнувшись, отметил адмирал.

— Это, Карл Петрович, к сожалению, не народные поговорки, а мудрость, накопленная нашим народом в течение многих веков. Мы, конечно, предполагали нечто подобное, однако в концентрированном виде в официальном документе все воспринимается совсем по-другому, — тяжко вздохнул он.

— Согласен с вами, Лев Алексеевич. Однако, как передал мне главнокомандующий адмирал Алексеев по телеграфу, председатель Комитета министров Витте, возглавлявший нашу делегацию в Портсмуте, сумел не только отстоять Северный Сахалин, но и отверг притязания японцев на значительную контрибуцию.

— Вот косоглазые! — возмущенно воскликнул командир «Громобоя». — Им дай только палец, так они норовят отхватить и всю руку!

— А почему бы и нет, Лев Алексеевич? — примирительно сказал Андрей Петрович. — Если бы Куропаткин не допустил блокады Порт-Артура с суши с последующей его сдачей японцам, то Того со своим Соединенным флотом был бы непременно разбит объединенными силами двух Тихоокеанских эскадр. И мы бы после этого предъявили Японии не менее жесткие требования. Но после драки кулаками, как известно, не машут.

— Спасибо вам, Андрей Петрович, за равновесие мнений. Потери России по результатам войны огромны. Еще, слава богу, что Китайско-Восточная железная дорога осталась за Россией, и мы имеем здесь, во Владивостоке, железнодорожную связь с ее центральными губерниями.

Командиры согласно закивали головами.

— А, кроме того, оставив Северный Сахалин за собой, Россия имеет свободный выход из Японского моря в Охотское через пролив Невельского, пусть узкий и мелководный, отделяющий Сахалин от материка. Ведь остальные проливы: Лаперуза, Сангарский и Корейский — находятся под полным контролем японцев. И в противном случае Японское море фактически превратилось бы во внутреннее море Японии.

— И на том спасибо господину Витте, — пробурчал Лев Алексеевич.

Адмирал улыбнулся:

— Кстати, за успешно проведенные переговоры с Японией Витте произведен в графское достоинство с приставкой «Сахалинский». А столичные острословы тут же окрестили его в «Полусахалинского».

— Этих бы острословов на броненосцы, да сюда, в Цусиму, — злорадно усмехнулся командир «Громобоя». — То-то было бы весело. Только их туда и поганой метлой не загонишь.

— Уж это точно, — поддержал его командир «Алмаза». — Шаркуны паркетные…

— Похоже, что вы, Иван Иванович, из мелкопоместных дворян, потому так негативно и настроены к аристократии, — осуждающе заметил Иессен.

— А шимозе, ваше превосходительство, совершенно безразлично, мелкопоместный ты дворянин или аристократ, — с некоторым вызовом отметил капитан 2-го ранга. — К примеру, светлейший князь Ливен на своей «Диане» после боя в Желтом море, встретившись с «Новиком», командир которого намеревался прорываться во Владивосток вокруг Японии после дозаправки углем в Циндао, тем не менее не присоединился к нему. А так рванул на юг, что остановился лишь в Сайгоне, миновав и Шанхай, и Манилу. А ведь «Диана» — крейсер первого ранга с более мощной артиллерией, чем у «Новика», который из-за поломок в машинах потерял свое главное преимущество — высокую скорость хода.

Андрей Петрович утвердительно кивнул головой.

— Но, как мне известно, и на погибших при Цусиме броненосцах были и князья, и графы, — с раздражением заметил адмирал.

— Это еще раз подтверждает мою мысль, что для истинных защитников Отечества, до конца исполнивших свой воинский долг, не имеют значения ни чины, ни титулы. Ведь там, — он поднял глаза вверх, — перед Господом Богом все равны.

В адмиральском кабинете повисла тягостная пауза.

— И что же, Карл Петрович, по вашему мнению, теперь ждет нас здесь, во Владивостоке? — поинтересовался командир «России».

— Да ничего особенного. Как мне представляется, наш отряд крейсеров будет отозван на Балтику, а отряд подводных лодок будет доживать свой короткий век здесь, во Владивостоке. Ведь они уже не представляют собой какой-либо ценности как боевые корабли. А вот боевой опыт, приобретенный подводниками, бесценен. И для новых подводных лодок, которые будут построены по кораблестроительной программе, о которой сообщил нам адмирал Чуркин, будут уже готовы командные кадры.

Так что, господа командиры, готовьте свои корабли к дальнему переходу на Балтику.

* * *

Они вчетвером стояли на площадке у Светланской улицы, проходившей вдоль высокого северного берега бухты Золотой Рог. Перед ними открывалась впечатляющая панорама этой величественной бухты.

Справа, у подножия Тигровой сопки, почти у самого берега бухты, виднелся железнодорожный вокзал с большой привокзальной площадью. Прямо перед ними на внутреннем рейде застыли крейсера, стоявшие на якорях. Слева, за изгибом бухты, просматривался ее единственный пологий восточный берег, получивший название Гнилой Угол. Ведь именно оттуда временами надвигался на город не то туман, не то морось, портившая настроение его жителям: дождя, как такового, не было, но одежда становилась неприятно влажной, да и дыхание затруднялось. А боцманы кораблей чертыхались — деревянный настил палубы становился предательски-скользким, а надраенная до блеска медь неизменно тускнела, вызывая у них уныние. А что уж говорить о якорных цепях?

А прямо перед ними на изгибе бухты возвышался каменной громадой мыс Чуркина. Петр Михайлович, не преминувший во время их приезда во Владивосток с Александрой Васильевной показать супруге этот мыс, названный его именем, сокрушался по поводу того, что вырублены обрамлявшие его широколиственные деревья. Были вырублены и все леса, пышно покрывавшие берега бухты. И как память о них остался лишь небольшой скверик по левой стороне Светланки, у входа в который был сооружен памятник контр-адмиралу Завойко, руководителю героической обороны Петропавловска-на-Камчатке в 1854 году во время Крымской войны. С этим сквериком было связано некое событие, передаваемое в офицерской среде из уст в уста.

Скверик был любимым местом встреч флотских офицеров, где можно было неспешно обменяться новостями под пиво за столиками, установленными под сенью раскидистых деревьев. И вот однажды проезжавший мимо контр-адмирал, начальник военного порта, решил проверить порядок в этом скверике. Увидев грозного начальника, один из мичманов, успевший уже изрядно поднабраться, забрался на дерево и, усевшись на его толстой ветви, стал кукарекать. Разгневанный адмирал приказал капитану 2-го ранга как старшему по чину среди присутствовавших офицеров спилить дерево с куковавшим на нем мичманом. Тот послушно направился к продавцу пива и, одолжив у того ножовку, стал невозмутимо пилить толстенное дерево. Раздосадованный адмирал чертыхнулся и, в сердцах махнув рукой, укатил восвояси к восторгу любителей пива.

* * *

Они прощались с Владивостоком. Завтра Мария с Ольгой уезжали на поезде, а через три дня, в соответствии с предписанием Главного морского штаба, и отряд крейсеров покидал бухту Золотой Рог. Уже было начало ноября, и через некоторое время и бухта, и пролив Босфор-Восточный покроются толстым льдом. Поэтому надо было спешить.

Еще накануне они решили, что девушки поедут в дома к своим родителям, а когда «Богатырь» прибудет не в Кронштадт, как ожидалось, а в Либаву, как было указано в предписании, и будет определено место его постоянного базирования, то братья, обустроившись на месте, привезут туда и их.

А Андрей Петрович внутренне улыбнулся, взглянув на Марию, сделавшую прошедшей ночью важное признание.

* * *

…Мария, прижавшись к Андрею Петровичу и положив голову на его согнутую в локте правую руку, прошептала:

— А у нас с тобой, Андрюша, будет ребенок… — и счастливо улыбнулась.

— Ты уверена в этом, Маша? — озадаченно спросил он, несколько ошарашенный ее признанием, хотя, надо признаться, давно ожидал этого.

— Конечно, Андрюша! Ты забыл, что я имею медицинское образование?

Мы же с тобой живем уже больше года, и только после нашего венчания я позволила себе «отпустить вожжи». И результат, как видишь, не заставил себя долго ждать, — счастливо прошептала она. — А ты, как я вижу, об этом и не задумывался? — улыбнулась Мария.

— Честно говоря, нет, — признался он, поцеловав ее в щеку. — Но аргумент более, чем убедительный. Ведь в этом деле я действительно полностью доверился тебе, моя умница. У меня же к тебе, Маша, в связи с этим одна просьба.

— Какая, Андрюша?

— Роди мне сына, наследника!

Она снова рассмеялась:

— Вот это от меня, дорогой мой, никак не зависит. Я, конечно, очень хотела бы родить мальчика, но все в руках Божьих.

— Ну что же, будем молить Бога о сыне. Другого выхода я не вижу.

— С превеликим удовольствием и надеждой, дорогой мой! — горячо воскликнула Мария.

* * *

— Прощай, Владивосток! — с чувством воскликнул Андрей Петрович. — Ты навсегда останешься в наших сердцах! Ведь именно ты связал всех нас, четверых, воедино.

— Прощай, мыс Чуркина, вечный символ нашего рода!

Степан благодарно сжал руку старшего брата.

А девушки в последний раз посмотрели на трехтрубный «Богатырь», стоявший на якоре в бухте Золотой Рог, на котором их дорогие мужчины вот-вот отправятся в дальний поход на Балтику через три океана. И их сердца переполнила гордость за них, смешанная с чувством тревоги…

Сноски

1

Кадет — воспитанник младших классов Морского корпуса.

2

Морской корпус — привилегированное военно-морское учебное заведение России, готовившее для флота строевых корабельных офицеров.

3

Гардемарин — воспитанник старшего класса Морского корпуса.

4

Корвет — винтовое парусно-паровое судно второй половины XIX века водоизмещением 800–3500 тонн, со скоростью до 14 узлов, с 12–32 орудиями на верхней палубе.

5

Макаров Степан Осипович (1848–1904) — русский флотоводец, океанограф, полярный исследователь, кораблестроитель, вице-адмирал. Родился в семье прапорщика флота, выслужившегося из солдат. В 1865 окончил морское училище в Николаевске-на-Амуре, в 1869 произведен в мичманы. В 1876 после перевода на Черноморский флот предложил оборудовать пароход «Великий князь Константин» для перевозки минных катеров в районы стоянки кораблей противника с целью их атаки, чем положил начало созданию миноносных кораблей и торпедных катеров. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 осуществил эту идею и провел ряд успешных атак турецких кораблей шестовыми минами, а также впервые использовал самодвижущуюся мину-торпеду Уайтхеда. В 1886–1889, командуя корветом «Витязь», совершил кругосветное плавание. В 90-х годах изобрел бронебойные наконечники (т. н. «наконечники Макарова») к артиллерийским снарядам, значительно увеличив их пробивную силу. В 1894–1896 совершил второе кругосветное путешествие. Выдвинул идею создания мощного ледокола для исследования Арктики и руководил постройкой ледокола «Ермак», совершив на нем два пробных арктических рейса. В 1897 опубликовал капитальный труд «Рассуждения по вопросам морской тактики», в котором изложил основы тактики парового броненосного флота. После начала Русско-японской войны 1904–1905 назначен командующим Тихоокеанской эскадрой. Успешно руководил действиями кораблей при обороне Порт-Артура, но вскоре погиб на эскадренном броненосце «Петропавловск», подорвавшемся на мине.

6

Стационер — иностранное судно, постоянно находящееся на стоянке в порту колонии или полуколонии, несущее полицейскую службу.

7

Бочка — железный или стальной поплавок с металлическим кольцом, имеющий вид закупоренного цилиндра, стоящего на мертвом якоре, т. е. на постоянно положенным на грунт. Бочки устанавливаются на рейдах и в гаванях и служат для постановки на них кораблей и судов.

8

Бриг — двухмачтовое парусное военное судно с прямыми парусами, имел 10–24 пушки только на верхней палубе. Предназначался для крейсерской, разведывательной и посыльной службы.

9

Коцебу Отто Евстафьевич (1788–1846) — русский мореплаватель, капитан 1-го ранга. Участвовал в трех кругосветных плаваниях: в 1803–1806 на шлюпе «Надежда» под командой И. Ф. Крузенштерна, в 1815–1818 руководил морской экспедицией на бриге «Рюрик», в 1823–1826 на шлюпе «Предприятие» в руководимой им экспедиции. С 1830 — в отставке по болезни.

10

Ленц Эмилий Христианович (1804–1865) — знаменитый русский физик, академик, профессор Петербургского университета, а впоследствии его ректор. Участвовал в кругосветном путешествии Коцебу на шлюпе «Предприятие». Результаты своих наблюдений, главный образом по океанографии, опубликовал в «Мемуарах Академии наук» за 1831 год. Известен своими замечательными работами по электромагнетизму и изучению теплового действия электрического тока.

11

Шлюп — трехмачтовое парусное военное судно с прямыми парусами на передних мачтах и косым — на кормовой. Имел 16–32 пушки. По размерам средний между корветом и бригом. Использовался с конца XVIII и до середины XIX вв. главным образом для научных и кругосветных плаваний.

12

Справка — Первая мировая океанографическая экспедиция проходила с 1872 по 1876 год на борту английского фрегата «Челленджер».

13

Врангель Фердинанд Петрович (1797–1870) — русский мореплаватель, почетный член Петербургской АН (1855), барон, адмирал. В 1817–1819 участвовал в кругосветном плавании В. М. Головнина на шлюпе «Камчатка». В 1820–1824 возглавлял Колымский отряд экспедиции для поиска сев. земель. В 1825–1827 возглавлял кругосветную экспедицию на военном транспорте «Кроткий». В 1829–1835 главный правитель Русской Америки. С 1840 по 1849 директор Российско-американской компании. В 1855–1857 морской министр. Был противником продажи Аляски США.

14

Шканечный журнал — современное название — вахтенный журнал. Книга, ведущаяся на кораблях с момента вступления их в строй и до исключения из списков действующего флота. Основной официальный документ, содержащий записи, которые отражают как повседневную, так и боевую жизни и деятельность корабля. Ведется вахтенным офицером.

15

Попов Андрей Александрович (1821–1898) — русский кораблестроитель, адмирал. Окончил Морской корпус. С 1838 служил на Черном море, участник Крымской войны 1853–56. В 1858–1861 командовал отрядом кораблей на Тихом океане, а в 1862–1864 эскадрой, с которой совершил визит в Сан-Франциско во время гражданской войны в США. С 1865 занимался научной работой, изучал военное кораблестроение. По его проектам в 1870–1899 были построены первые в истории броненосные крейсера типа «Генерал-адмирал», первые русские броненосцы, в том числе «Петр Великий», полуброненосные фрегаты и др. корабли. Попов являлся также автором проекта плавучей батареи, корпус которой имел форму круга (так называемой «поповки»).

16

Русская Америка — неофициальное название русских владений во 2-й половине XVIII — 2-й половине XIX века на полуострове Аляска, Алеутских о-вах, по северо-западному побережью Северной Америки.

17

Катер — гребно-парусная военно-морская шлюпка среднего размера на 10–18 весел.

18

Стенка — стационарный причал. Сооружается в морских портах из железа, железобетона, камня или дерева для защиты от размывания берега набережной волной и прибоем, а также для швартовки кораблей (судов).

19

Полубак — носовая надстройка любой высоты на баке (носовой части верхней палубы) корабля.

20

Штормовые леера — закрепленные с двух концов тросы, натягиваемые на верхней палубе перед штормом, держась за которые люди передвигаются по ней.

21

Полуют — возвышенная часть кормовой оконечности верхней палубы корабля.

22

Комингс — вертикальное ограждение люков и других вырезов в палубе корабля, предназначенное для защиты его внутренних помещений от попадания воды.

23

Планширь — самый верхний продольный брусок на ограждениях судна на верхней палубе.

24

Кают-компания — общее помещение на судне для командного состава, в котором собираются для обеда, отдыха, занятий, совещаний и т. п.

25

Патагония — природная область в Юж. Америке на юге Аргентины. Название дано экспедицией Магеллана в 1520 году.

26

Головнин Василий Михайлович (1776–1831) — русский мореплаватель, вице-адмирал, член-корреспондент Петербургской АН (1818). Окончил Морской корпус в 1792 году. Совершил два кругосветных плавания в качестве начальника экспедиций: в 1807–1809 году. на шлюпе «Диана» и в 1817–1819 гг. на шлюпе «Камчатка». С 1823 года генерал-интендант флота.

27

Грог — напиток из рома или коньяка с кипятком и сахаром.

28

Кубрик — самая нижняя жилая палуба на судне. Ниже нее расположен трюм.

29

Сигнальные фалы — снасти, служащие для подъема флагов или других сигналов.

30

Машинный телеграф — механический или электромеханический прибор внутрисудовой связи, предназначенный для передачи приказаний в машинное отделение.

31

Лаперуза пролив — проход между о-вами Сахалин и Хоккайдо, соединяющий Японское и Охотское моря.

32

Зюйд-ост — юго-восток.

33

Бакштаг — курс судна, когда ветер дует сзади и сбоку, причем от 135 до 180º — полный бакштаг.

34

Ост — восток.

35

Узел — мера скорости, равная количеству морских миль, проходимых судном в час. Морская миля равна 1852 м.

36

Траверз — направление, перпендикулярное диаметральной плоскости судна.

37

Шестерка — гребно-парусная военно-морская шлюпка среднего размера на 6 весел.

38

Рисири — остров у северо-западного побережья японского острова Хоккайдо.

39

Поворот через фордевинд — поворот парусного судна на другой галс по ветру, т. е. кормой против ветра.

40

Шкаторина — кромка паруса.

41

Фок — нижний парус на фок-мачте, т. е. на первой от носа мачте судна.

42

Шкоты — снасти, служащие для управления парусами, т. е. постановки их в нужное положение относительно ветра.

43

Батометр — прибор, с помощью которого берутся для анализа пробы воды с различных глубин моря.

44

Сивучи — водные млекопитающие семейства ушастых тюленей. Обитают по окраинам северной части Тихого океана. В водах Дальнего Востока встречаются от Японского моря до Берингова пролива.

45

Лот — прибор для измерения глубины моря. На парусных судах применялись ручные лоты, состоящие из свинцовой гири и привязанной к ней веревки, называемой лотлинем.

46

Леве́нтик — положение парусов, когда их плоскость находится на линии ветра; в таком состоянии паруса бездействуют, и судно не имеет хода.

47

Зрительная труба — оптический прибор, дающий возможность ясно видеть одним глазом удаленные предметы. Современное название — подзорная труба.

48

Тюлений остров — остров в Охотском море, расположенный в 20 км к югу от полуострова Терпения на восточном побережье о-ва Сахалин. Свое название получил за большое лежбище морских котиков, расположенное на нем.

49

Секстан — угломерный инструмент, применяемый при наблюдении небесных светил для определения местонахождения судна.

50

Ги́товы — снасти, которыми убирают паруса; «взять на гитовы» — собрать или подобрать паруса, не убирая их полностью.

51

Кабельтов — морская мера длины, равная 1/10 морской мили, или 185,2 м.

52

Счисление — определение места корабля без навигационных и астрономических определений.

53

Форпик — носовой отсек на судах, расположенный непосредственно у форштевня.

54

Верп — вспомогательный якорь на судне, который завозят на шлюпке для стягивания судна с мели, для перетягивания судна на другое место и пр.

55

Шлюпбалки — изогнутой формы железные балки, служащие для подъема на судно и спуска на воду шлюпок.

56

Брашпиль — ручная, паровая или электрическая лебедка для выбирания якоря на судне.

57

Рангоут — совокупность круглых деревянных или стальных частей оснащения судна, предназначенных для постановки парусов, сигнализации и пр.

58

Кардиф — высококачественный бункерный уголь, добываемый в английском графстве Кардифф, которому отдавали предпочтение все морские державы.

59

Тигровая сопка — названа так потому, что после основания военного поста Владивосток в 1860 году на батарее, оборудованной на ней, тигр напал на часового и утащил его в лесные дебри.

60

Обновление Мейдзи — реставрация в Японии власти императора (микадо) в 1868 г., после чего новое правительство направило свои реформы на ликвидацию феодальных отношений, т. е. был осуществлен переход от феодального государства к буржуазному.

61

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) — русский государственный деятель. Родился в семье крупного чиновника. Окончил физико-математический факультет Новороссийского университета в Одессе (1870). С 1889 директор департамента железных дорог Министерства финансов, с февр. 1892 министр путей сообщений, а с авг. 1892 министр финансов. Стремился противодействовать политике Японии на Дальнем Востоке и, проводя курс на сближение с Китаем, выступал против захвата Порт-Артура. В авг. 1903 получил отставку с поста министра финансов с назначением на пост председателя Комитета министров. Возглавлял делегацию, подписавшую Портсмутский мирный договор 1905 с Японией, за что получил графский титул. С окт. 1905 по апр. 1906 возглавлял Комитет министров. Однако оказался слишком «левым» для основной массы дворянства и верхушки правящей бюрократии и слишком «правым» для буржуазно-либеральных кругов октябристско-кадетского толка. 16 апр. 1906 подал в отставку, которая была принята. Оставаясь членом Государственного совета, был председателем Комитета финансов до самой смерти.

62

Вестовой — в русском флоте матрос, состоявший при офицере для личных услуг.

63

Алексеев Евгений Иванович (1843–1918) — русский адмирал (1903). Окончил Морской корпус (1863). С 1899 главный начальник и командующий войсками Квантунской области и морскими силами на Тихом океане, с 1903 наместник царя на Дальнем Востоке. За неудачи в Русско-японской войне 1904–1905 отстранен от должности.

64

Колокол громкого боя — электрический звонок с резким громким звуком, имеющий обычно вид небольшого колокола.

65

Кессоны — устройство для частичного осушения подводной части корабля, предназначенное для ее осмотра и ремонта. Представляет собой деревянный или металлический ящик, открытый сверху и со стороны, прилегающей к обшивке корпуса корабля, изготовленный по форме его обводов в данном месте.

66

Склянка — получасовой промежуток времени. Название происходит от стеклянных песочных часов, употреблявшихся в парусном флоте. Около получасовых часов безотлучно стоял вахтенный матрос, который каждые полчаса переворачивал склянку и отмечал это соответствующими ударами в судовой колокол.

67

Того Хэйхатиро (1847–1934) — японский адмирал флота (1913). Участник Японо-китайской войны 1894–1895, командир крейсера. В Русско-японскую войну 1904–1905 командовал эскадрой, затем главнокомандующий Соединенным флотом Японии, участвовавший в боевых действиях у Порт-Артура и в Цусимском сражении. С 1909 член Высшего военного совета.

68

Эссен Николай Оттович (1860–1915) — адмирал русского флота. Окончил Морской корпус (1880) и Морскую академию (1886). В 1892–1900 служил на кораблях Тихоокеанской эскадры и в отряде кораблей в Средиземном море. С 1902 командир крейсера «Новик», с 1904 — эскадренного броненосца «Севастополь» 1-й Тихоокеанской эскадры. Участник обороны Порт-Артура в Русско-японскую войну 1904–1905. В 1906–1908 начальник Морских сил Балтийского моря, в 1911–1915 командующий Балтийским флотом. Соратник и последователь адмирала С. О. Макарова.

69

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) — русский генерал от инфантерии (1901). Окончил Академию Генштаба (1874). Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 офицер для поручений при штабе действующей армии, начальник штаба дивизии. В 1878–1879 и 1883–1890 в Главном штабе, в 1890–97 начальник Закаспийской области, в 1898–1904 военный министр. С февраля 1904 командующий Маньчжурской армией, с октября главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке. Во время Русско-японской войны 1904–1905 после поражения под Ляояном и Мукденом снят с поста главнокомандующего и назначен командующим 1А. В 1-ю Мировую войну командир корпуса, командующий 5А, затем Северным фронтом. В 1916–1917 туркестанский генерал-губернатор.

70

Брандер — судно, начиненное зажигательными и взрывчатыми веществами и предназначенное для поджога кораблей противника или для перегораживания проходов в гавани в целях воспрепятствования выхода из них кораблей противника.

71

Флаг-офицер — должностное лицо офицерского состава в русском ВМФ при флагмане для выполнения его распоряжений.

72

Фонарь Ратьера — сигнальный фонарь особого устройства для ведения переговоров (по азбуке Морзе), скрытно от противника.

73

Кильватерная колонна — строй кораблей, при котором они следуют в кильватерной струе один за другим на установленном между ними расстоянии.

74

Брейд-вымпел — широкий и короткий вымпел с косицами и изображением военно-морского флага, поднимаемый на стеньге грот-мачты корабля, являющегося официальным местом пребывания командира соединения кораблей.

75

Стеньга — продолжение верхнего конца мачты.

76

Кингстон — большой забортный клапан в днище корабля, предназначенный для приема воды с целью затопления корабля.

77

В 1911 году в Петербурге сооружен памятник героическому подвигу экипажа «Стерегущего».

78

«Духи» — общепринятое на флоте название матросов и унтер-офицеров машинных команд.

79

Ялик — небольшая двух— или четырехвесельная шлюпка в военно-морском флоте.

80

Швартовы — тросы, при помощи которых судно швартуют, т. е. крепят к пристани, берегу или другому судну.

81

Штаб-офицер — наименование категории старших офицерских чинов в русской армии и на флоте до 1917 года, в общем соответствовавших VI–VIII классам Табели о рангах, т. е. майору, подполковнику и полковнику.

82

Митральеза — многоствольное орудие с системой быстрого заряжания (вторая половина XIX века).

83

Фальшборт — продолжение борта выше открытой верхней палубы. Служит перилами, предохраняющими от падения людей за борт.

84

Поворот «все вдруг» — поворот, осуществляемый путем одновременного поворота всех кораблей строя на новый курс.

85

«Дробь» — команда, подаваемая для временного прекращения артиллерийской стрельбы.

86

Шимоза — японское название взрывчатого вещества мелинита.

87

Грот-стеньга — продолжение грот-мачты в высоту.

88

Фор-стеньга — продолжение фок-мачты в высоту.

89

Найтовы — тросы, с помощью которых обвиваются два или несколько предметов. Принайтовить — привязать, положив найтов.

90

Интернирование — особый режим, устанавливаемый нейтральным государством в отношении команд военных кораблей воюющих государств, заключающийся в их задержании и разоружении при нахождении в его портах сверх установленного срока. По окончании военных действий интернированные корабли с их командами должны освобождаться.

91

Призовая команда — специально выделенная из состава своего экипажа группа моряков, которая направляется на захваченное судно, то есть являющееся призом в соответствии с нормами призового права, чтобы привести его в свой порт. С момента высадки призовой команды право собственности на приз переходит к собственнику призера.

92

Стеньговые флаги — военно-морские флаги, поднимаемые на стеньгах мачт при вступлении корабля в бой с противником.

93

Расстрел орудийных стволов — износ канала ствола в результате многократной стрельбы.

94

Рефракция — явление изменения направления распространения звуковых, оптических и других видов лучей в неоднородных средах.

95

Междудонное пространство — пространство, ограниченное наружной обшивкой днища и настилом второго дна корабля.

96

Штуртрос — трос, соединяющий штурвал с рулем и служащий для передачи усилия на перекладывание (поворот) руля в ту или иную сторону.

97

Боны — плавучее боносетевое заграждение, предназначенное для защиты входов в военно-морские базы, порты, на рейды и другие места стоянки кораблей от проникновения подводных лодок и торпед противника. Для прохода своих кораблей в боносетевом заграждении устраиваются ворота (разводная часть). Боносетевые заграждения крепятся на якорях.

98

Ют — кормовая часть верхней палубы судна.

99

Ватерлиния — линия соприкосновения поверхности спокойной воды с корпусом плавающего корабля. Накрашивается на бортах в виде белой полосы.

100

Бак — носовая часть верхней палубы судна.

101

Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич (1778–1852) — русский мореплаватель, адмирал. В 1803–1806 участвовал в кругосветном плавании на корабле «Надежда» под командой И. Ф. Крузенштерна. В 1819–1821 возглавлял кругосветную экспедицию на шлюпах «Восток» (командир Беллинсгаузен) и «Мирный» (командир М. П. Лазарев), посланную в Антарктику с целью максимального проникновения к южной полярной зоне и открытия неизвестных земель. 16 января 1820 экспедиция открыла Антарктиду, приблизившись к ней в районе шельфового ледника Беллинсгаузена. В 1821 открыл остров, названный именем Петра I, и берег, названный именем Александра I.

102

Рожественский Зиновий Петрович (1848–1909) — русский вице-адмирал (1904). Окончил Морское училище (1870), Михайловскую арт. Академию (1873). Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878. С 1903 начальник Главного морского штаба. В Русско-японскую войну 1904–1905 командовал 2-й Тихоокеанской эскадрой, совершившей переход из Балтийского моря на Дальний Восток, один из главных виновников ее поражения в Цусимском морском сражении.

103

Стессель Анатолий Михайлович (1848–1915) — русский генерал-лейтенант (1901). Окончил военное училище (1866). В 1903 комендант Порт-Артура, с 1904 командир 3-го Сибирского корпуса. В Русско-японскую войну 1904–1905 начальник Квантунского укрепленного района. Как главный виновник сдачи врагу крепости Порт-Артур в 1908 приговорен военным судом к смертной казни, помилован царем.

104

На суде, состоявшемся в Кронштадте в июне 1906 года, ответственные чины штаба и Баранов, командир «Бедового», объясняли сдачу тем, что жизнь раненого адмирала считали ценнее миноносца. Сам вице-адмирал Рожественский, бывший на «Бедовом» в тяжелом состоянии, в ходе судебного разбирательства мужественно взял на себя ответственность за то, что не предупредил возможность позорной сдачи корабля неприятелю. Адмирала суд оправдал, а инициаторов и участников сдачи — Клапье-де-Колонга, Баранова, полковника Филипповского и лейтенанта Леонтьева, подлежавших по закону смертной казни, в конце концов, приговорил «к исключению из службы».

105

В ноябре — декабре 1906 года в Кронштадте состоялся военно-морской суд, признавший виновниками позора бывшего командующего отрядом и семь офицеров. Небогатова и бывших командиров «Императора Николая I», «Генерал-адмирала Апраксина», «Сенявина» — Смирнова, Лишина и Григорьева — приговорили к смертной казни, замененной императором 10-летним заключением в крепости. По несколько месяцев заключения в крепости получили бывший флаг-капитан Кросс и старшие офицеры трех упомянутых броненосцев. Командовавший «Орлом» капитан 2-го ранга Шведе был освобожден от ответственности ввиду тяжелых повреждений его корабля. Суд оправдал и всех офицеров сдавшихся кораблей, которые не имели реальной возможности помешать намерениям командования.

106

Флаги расцвечивания — сигнальные флаги, поднимаемые на кораблях в дни праздников на специальных фалах, идущих от носа до кормы через верхушки мачт.

107

Шпангоуты — части набора корпуса корабля, придающие ему поперечную прочность. Они являются как бы ребрами, к которым крепится бортовая обшивка.

Content

Юрий Шестера
Последний поход «Новика»

Пролог

Глава I Кругосветное плавание

Глава II К дальневосточным берегам

Глава III Даешь миноносцы!

Глава IV Канун Русско-японской войны

Глава V Чрезвычайные события

Глава VI Будни войны

Глава VII Прорыв

Глава VIII Последний поход «Новика»

Глава IX Владивосток

Глава X Нет худа без добра

Глава XI Трагедия

Глава XII Визит

Эпилог

Сноски