Виктор Кожемяко

Тайны политических убийств

Кто виновники и когда ответят?

Вместо вступления

Жестокое, безжалостное время… Такими останутся 90-е годы двадцатого века в памяти тех, кто их пережил. Резко обесценилась жизнь человеческая. Убийства перестали быть чем-то чрезвычайным, превратившись чуть ли не в обыденное дело. И в способ захвата собственности, в грань политической борьбы…

Это не кончилось до сих пор: даже по официальной статистике число убийств в нашей стране за последние годы не сокращается, а растет. Начиналась же скорбная волна в сумрачные и не по-летнему холодные дни 1991 года, когда произошел роковой перелом в нашей стране. Словно зловещий пролог ко всему, что нас впереди ожидало, мелькнули среди бурного ликования победителей краткие сообщения трагического свойства.

Нет, я говорю не о троих «борцах за демократию», удостоенных официозной роли ритуальных жертв и посмертного (парадоксально!) звания Героев Советского Союза — страны, против которой, собственно, они боролись. Шум, поднятый вокруг случайной, но очень кстати пришедшейся гибели этих парней, не оставлял сомнений в его назначении.

Но вот другие три смерти, будто око за око и зуб за зуб. Все три — окруженные тайной.

Покончил с собой Маршал Советского Союза Ахромеев. Или его убили? Мало того, потом тело выкопали из могилы и надругались над ним.

Застрелился советский министр внутренних дел Пуго. Или его застрелили?

Выбросился из окна управляющий делами ЦК КПСС Кручина. Или выбросили его?

Проходит совсем немного времени — и кончает с собой известная всей стране женщина, фронтовая медсестра и знаменитый советский поэт Юлия Друнина. Что толкнуло ее на это? И нет ли здесь связи с тем, что в «демократической» прессе второй раз убивали в это время погибших на великой войне прославленных героев, в том числе юную и бесстрашную Зою Космодемьянскую? Поистине кощунству нет предела…

Все эти и многие другие последовавшие затем трагедии я называю убийствами при отягчающих обстоятельствах. Существует такое юридическое определение. Но, кроме юридического, есть во всем, о чем я рассказываю в этой книге, и безусловный нравственный смысл. То есть речь идет о преступлениях не только против права, но и против нравственности.

Едва ли не самой потрясающей из историй, которыми мне как журналисту довелось заниматься, стала судьба старого советского солдата Тимеряна Зинатова. Защитник Брестской крепости и Советской страны в 1941-м, он после разрушения СССР приехал на место прежних боев и лег под поезд — в знак протеста против политики Ельцина. Видимо, надеялся, что гибелью своей привлечет внимание страны и поможет ей образумиться. Увы…

За минувшие после 1991 года шестнадцать с лишним лет я прошел по следам целого ряда убийств и самоубийств, нередко окутанных тайной, рассказал о разных жертвах нового Смутного времени. Есть среди них такие, которые, в силу определенных причин, получили широкую известность, — например, молодой журналист Дмитрий Холодов или та же Юлия Друнина. Есть (их гораздо больше!) оставшиеся мало кому известными.

За время так называемых реформ Россия теряла ежегодно почти по миллиону человек. Это — статистика. Она безлична. Однако у каждого ушедшего нашего соотечественника было свое лицо, была своя биография и судьба. Обо всех безвременно и насильственно покинувших этот свет можно сказать, что их убило время, убила нынешняя жизнь. Но есть и конкретные виновники каждой смерти.

Кто же они, эти виновники, остающиеся безнаказанными? Когда ответят за содеянное? И ответят ли?

Хочется верить, что ответят обязательно. В конце концов, есть высший суд — он, как сказал поэт, недоступен звону злата. Так пусть на неотвратимом суде, желательно и на земном, который рано или поздно должен состояться, среди других свидетельств совершенных преступлений будут представлены расследования и рассказы, собранные в этой книге.

Глава первая

Это произошло в роковом 1991-м

Тайна смерти маршала Ахромеева

Время идет, и уже есть немало людей, которые не знают, кто такой был Сергей Федорович Ахромеев.

Обращаюсь к светлой памяти этого человека. Прежде всего, потому, что, глубоко восхищаясь им, считаю необходимым напомнить некоторые нравственные уроки его жизни, особенно актуальные сегодня. А еще не дает покоя во многом загадочная его смерть…

Вспоминая жертвы августа 1991-го, в средствах массовой информации называют обычно троих погибших при весьма неясной обстановке на Садовом кольце и ставших, кажется, последними Героями Советского Союза. Гораздо реже пишут и говорят, что были еще трое. Покончившие с собой.

Их не относят ни к жертвам, ни тем более к героям. Какие там герои, если сами руки наложили на себя! И потом — кто были-то они? Управляющий делами ЦК КПСС, то есть махровый «партократ». Министр внутренних дел СССР — член пресловутого ГКЧП. Советник Горбачева по военным вопросам, тоже ГКЧП поддержавший…

Надо заметить, что уже тогда, когда это произошло (а самоубийства последовали одно за другим сразу после поражения «путча»), многие считали: никакие это не самоубийства, а организованные убийства. С целью устранить особо неугодных и для кого-то особо опасных свидетелей.

Ныне такая убежденность в значительной части общественного сознания не уменьшилась. И можно не сомневаться: сколько бы времени ни прошло и какие бы дополнительные аргументы, подтверждающие реальность самоубийств, ни публиковались, мнение о том, что это были убийства, хотя бы тенью, но останется. Таковы уж туманные и в чем-то мистически загадочные, необъяснимые обстоятельства всей той августовской истории — разное можно зачастую предположить, а вот доказать многое, доказать стопроцентно и твердо, оказывается невозможным. По крайней мере — пока.

Не с намерением поставить окончательную точку в исследовании разных версий смерти маршала Ахромеева взялся я в 1996 году за его дело пятилетней давности. Было бы это, пожалуй, слишком самонадеянно. Однако я знал и в ходе этой работы еще более убедился: дело «по факту смерти», прекращенное пять лет назад, вызывает ряд очень серьезных вопросов! Стало быть, их надо поставить публично.

Образ этого человека по многим своим достоинствам на столько ярок и уникален, а его трагедия настолько характерна для пережитого нами времени так называемой перестройки, что, я думаю, понять эту трагедию — значит лучше понять время.

Он стал в моем представлении одной из самых горьких жертв смутного времени, отмеченного знаком коварнейшего предательства.

И одним из самых благородных героев на все времена.

* * *

Из материалов следствия:

«…24 августа 1991 года в 21 час 50 мин. в служебном кабинете № 19 «а» в корпусе 1 Московского Кремля дежурным офицером охраны Коротеевым был обнаружен труп Маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича (1923 года рождения), работавшего советником Президента СССР.

Труп находился в сидячем положении под подоконником окна кабинета. Спиной труп опирался на деревянную решетку, закрывающую батарею парового отопления. На трупе была надета форменная одежда Маршала Советского Союза. Повреждений на одежде не было. На шее трупа находилась скользящая, изготовленная из синтетического шпагата, сложенного вдвое, петля, охватывающая шею по всей окружности. Верхний конец шпагата был закреплен на ручке оконной рамы клеящей лентой типа «скотч». Каких-либо телесных повреждений на трупе, помимо связанных с повешением, не обнаружено…»

Дальше в цитируемом документе будет еще не одно обращение к этой теме: добровольная смерть или насильственная? То есть самоубийство или убийство? Обращения понятные. С такого вопроса всегда начинается следствие в подобных ситуациях и на него пытается в первую очередь дать ответ.

Заключение судебно-медицинской экспертизы в данном случае вроде однозначное: не обнаружено признаков, которые могли бы свидетельствовать об убийстве. Опрошены свидетели — никто из них имя убийцы не назвал.

Этого, оказывается, вполне достаточно, чтобы с абсолютной категоричностью записать:

«Лиц, виновных в наступлении смерти Ахромеева или каким-либо образом причастных к ней, не имеется».

И вот уже зам. Генерального прокурора РСФСР Е. Ли сов, тот самый Евгений Кузьмич Лисов, который вместе со своим шефом — прокурором Степанковым играл главную роль в подготовке «процесса над ГКЧП», спешит дело о смерти Ахромеева прекратить. «За отсутствием события преступления»…

Мы еще вернемся к этой теме — было событие преступления или нет, имелись причастные к смерти или таковых действительно не существовало. Пока же хочу обратить внимание читателей на одну дату: постановление о прекращении дела подписано четыре месяца спустя после начала его — 19 декабря.

При других условиях, понимаю, не было бы в том ничего особенного. Но тут… Честное слово, не могу отделаться от впечатления, что к концу года торопились обязательно «закруглиться».

Цель, что ли, такая была поставлена? Задание дано? Прекратить, закрыть и поскорее забыть. А ведь в деле оставалось столько темного, противоречивого, столько фактов, буквально кричащих о том, чтобы их как-то объяснили!

Но… о «невыгодных» фактах в итоговом постановлении просто не упомянуто. Они просто опущены, дабы любому (и сразу!) не стало очевидно, что концы с концами здесь во многом не сходятся.

Явно не сходятся они и по второму пункту этого постановления — о прекращении «уголовного дела в отношении Ахромеева С. Ф. в части его участия в деятельности ГКЧП». Очень слышен тут вздох облегчения: нет человека — нет проблемы.

Удивительно ли, что многих, в том числе наиболее близких Сергею Федоровичу людей, версия следствия не убедила?

* * *

Восстановим хронику некоторых событий, непосредственно предшествовавших роковому дню — 24 августа 1991 года.

6 августа, по согласованию с президентом Горбачевым, его советник Ахромеев отбыл в очередной отпуск в Сочи. Там, в военном санатории, он и услышал утром 19-го о событиях в Москве. И сразу принял решение: лететь.

Вечером он уже был на своем рабочем месте в Кремле. Встретился с Янаевым. Сказал, что согласен с программой, изложенной Комитетом по чрезвычайному положению в его обращении к народу. Предложил начать работу в качестве советника и. о. Президента СССР.

Конкретное дело, порученное ему, состояло в сборе информации с мест о создавшейся обстановке. Организованной им вместе с Баклановым группой было подготовлено два доклада. Кроме того, по просьбе Янаева работал над проектом его выступления на Президиуме и на сессии Верховного Совета СССР. Задача — обосновать необходимость мер, принятых ГКЧП. Участвовал и в заседаниях комитета — точнее, той их части, которая велась в присутствии приглашенных.

Излагаю все это по тексту его письма в адрес Горбачева («Президенту СССР товарищу М. С. Горбачеву»), где маршал как бы докладывал потом о степени своего участия в действиях ГКЧП. Другие свидетельства, содержащиеся в деле, эти факты подтверждают.

Письмо датировано 22 августа. Провал ГКЧП уже очевиден, и Ахромеев пишет, что готов нести ответственность. Однако раскаяния в письме нет. И про самоубийство — ни слова.

Значит, если письмо подлинное и если самоубийство все-таки произошло, решение о нем стало окончательным не 22-го, а позже?

Согласно материалам следствия, на рабочем столе в кабинете Ахромеева после его смерти обнаружены шесть записок. Так вот, по датам первые две относятся к 23 августа. Одна, прощальная, — семье. Вторая — на имя маршала Соколова и генерала армии Лобова с просьбой помочь в похоронах и не оставить членов семьи в одиночестве в тяжкие для них дни.

Как же прошел для него этот предпоследний день жизни, когда (если опять-таки не подвергать сомнению, что он убил себя сам) с жизнью и самыми дорогими ему людьми мысленно он уже прощался?

Было трудное заседание комитета Верховного Совета СССР по делам обороны и безопасности. И вел себя на нем Сергей Федорович, как запомнилось очевидцам, необычно. Если раньше он всегда выступал и вообще был очень активен, то на этот раз все заседание просидел в одной позе, даже не повернув головы и не проронив ни единого слова.

Есть и другие, аналогичные, показания видевших его на работе. Темное лицо, состояние заметно подавленное. Что-то писал в кабинете, стараясь, что бы входившие не видели, что он пишет. Можно предположить: те самые записки. Предсмертные…

Словом, налицо, кажется, признаки назревавшего и готовившегося им самим конца.

Но — немало серьезных оснований и для сомнения!

Прежде всего (это почти у всех и с самого начала) возникает вопрос: почему маршал вы брал такой необычный для военного способ самоубийства? Повеситься, да еще вот так — в сидячем положении, на куске шпагата, привязанного к ручке оконной рамы… Не по-военному это. Говорят, в криминальном мире, в тюрьмах, к такому методу самоуничтожения прибегают нередко, но откуда знать про него Ахромееву.

Следствие акцентирует внимание на том, что свой пистолет маршал сдал, уходя с поста начальника Генерального штаба; сдавал и оружие, которое позже дарилось ему высокими иностранными гостями.

Верно, сдавал. Однако были же у него снотворные и транквилизаторы, которые, как справедливо заметила в показаниях следствию его дочь, позволяли уйти из жизни гораздо менее мучительно. Почему не прибег к ним?

Почему, готовясь к смерти, местом ее определил не квартиру, которая в это время пустовала, поскольку семья находилась на даче, а (очень странно!) кремлевский кабинет? И кому адресована странная записка, судя по всему, самая последняя: «Я плохой мастер готовить орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40) не удалась — порвался тросик. Очнулся в 10.00. Собираюсь с силами все повторить вновь»? Перед кем это он отчитывался?

Обе дочери Сергея Федоровича, с которыми он провел на даче последний вечер и утро последнего дня, не заметили в нем ни малейших признаков предстоящей беды. Как обычно: ранним утром очень долго, полтора часа, делал зарядку на улице. Во время завтрака обсуждал с ними, как лучше встретить жену и внучку, которых ждали в тот день из Сочи: «Когда мама уточнит номер рейса, обязательно позвоните мне на работу». Уезжая, обещал младшей внучке после обеда повести ее на качели, то есть к обеду этого субботнего дня собирался быть дома.

Не укладывается в голове у дочерей и дальнейшее. Ведь после ожидавшегося звонка матери из Сочи Татьяна Сергеевна сразу позвонила отцу и сообщила, что едут в аэропорт встречать. Было это в 9.35 — выходит, как раз в то время, когда он готовился надеть на себя петлю. Но они же хорошо поговорили, и голос у него был бодрый, даже веселый!

Впрочем, если этот факт, как и что-то из предыдущего, можно мотивировать исключительной силой воли и самообладанием маршала, то затем, при изучении двух толстых красных томов, предоставленных мне в военной коллегии Верховного суда России, я наталкивался на факты, которые объяснить уже никак не мог.

Хотя бы относительно того же утра 24 августа. В показаниях Платонова Николая Васильевича, водителя автобазы Генерального штаба, который работал с маршалом, а тогда привез его в Москву с дачи, я прочитал:

«Приехали в Кремль. Ахромеев сказал: «Езжайте на базу, я вас вызову». И не вызвал. В 10 час. 50 мин. я позвонил ему в Кремль и отпросился на обед. Он меня отпустил и сказал мне, чтобы я в 13.00 был на базе. Более я с ним не разговаривал и его не видел».

Невольно подчеркнул я в этой выписке время: 10 час. 50 мин. Но ведь в 10 час. 00 мин. Ахромеев, согласно его записке, очнулся после неудачного покушения на свою жизнь и собирался «все повторить вновь»! Скажите, до того ли тут, чтобы поднимать трубку в ответ на телефонный звонок и разговаривать с шофером? Да и зачем?

Время смерти маршала судебно-медицинская экспертиза определила весьма расплывчато и приблизительно: «Смерть наступила не более чем за сутки до начала вскрытия трупа». Оговорены «значительные трудности при определении давности наступления смерти в том случае, если исследование трупа проводится более чем через 10–12 часов после наступления смерти и если перед этим не были проведены на месте специальные судебно-медицинские исследования». Но почему же они не были проведены?

А между тем вот еще одно показание — Вадима Валентиновича Загладина, тоже советника Президента СССР. Его кабинет под номером «19в» находился в общем коридоре с кабинетом Ахромеева «19а». Про день 24 августа Загладин свидетельствует следующее:

«Был на работе с 10 до 15 часов. Может, чуть дольше. Ахромеева не видел. Его кабинет был открыт, я это определил по тому, что в кабинет входили и выходили, но кто — я не знаю, я считал, что это входит и выходит Ахромеев, так как секретари в субботу не работали… Когда я уходил, то в двери Ахромеева ключ не торчал. Я выключил свет в коридоре между нашими кабинетами (там маленький коридор) и ушел. В кабинете Ахромеева было тихо. Я ушел из кабинета в 15–15.20 примерно. Я точно помню, что ключа в двери Ахромеева не было, иначе бы я не выключил свет в коридоре».

Ключ… Про этот ключ следователь переспрашивает: «Уточните, пожалуйста!» И Загладин, повторив то же самое, поясняет: «Обычно, когда С. Ф. Ахромеев был в кабинете, то ключ торчал в двери с наружной стороны».

Итак, в 15 или 15.20 ключа в двери не было, а в 21.50, когда дежурный офицер проходил мимо кабинета, его внимание привлек именно ключ!

Когда же он появился в двери?

И кто входил и выходил из кабинета после 10 часов утра? Сам Ахромеев?

Но, повторю, он же в 10.00 как бы очнулся и снова предпринимал попытку самоубийства…

Гречаная Алла Владимиров на, референт Ахромеева, свидетельствует: «От кого-то из охраны, его зовут Саша, я слышала, что он видел Сергея Федоровича около 2 часов дня в субботу». Обратите внимание: около двух!

Только этих трех загадочных фактов — со звонком шофера, с ключом и охранником Сашей, — по-моему, вполне достаточно, чтобы следствие было продолжено и попыталось ответить на возникающие в связи с ними вопросы. Нет, даже следов такой попытки я в деле не обнаружил! А Сашу, судя по всему, даже и не допросили. Дело, как уже выше сказано, поспешили закрыть…

Скажу еще об одном обстоятельстве, которое привлекло мое внимание, причем каким-то зловещим отблеском. В показаниях офицера охраны Кремля Коротеева Владимира Николаевича, который, осматривая вечером кабинеты, обнаружил С. Ф. Ахромеева «без признаков жизни», далее читаю: «Об обнаружении я доложил коменданту Резиденции Президента Барсукову М. И.».

Барсуков? Михаил Иванович?!

Да, тот самый. Один из двух человек, наиболее приближенных к Ельцину в течение нескольких последних лет, упоминавшийся все эти годы в неразрывной и многозначительной связке «Коржаков — Барсуков». Выходец из КГБ, возглавивший в конце концов новую, ельцинскую, спецслужбу…

Случайно ли именно он поя вился на месте смерти Ахромеева той таинственной ночью? И когда появился?

Согласно его показаниям, Коротеев доложил ему около 24 часов. Однако сам Коротеев называет другое время — 21 час 50 мин. Причем прямо говорит, что труп обнаружил он (помните, «без признаков жизни»?). Но в показаниях Барсукова происходит иначе!

«…Коротеев В. Н. доложил мне, что в 19 «а» — кабинете советника Президента СССР Ахромеева С. Ф. ключ в замочной скважине, а света в кабинете нет и что он просит меня прибыть… Я поднялся на 2-й этаж в 19 «а», заглянул в кабинет. У окна в неестественной позе я увидел советника на полу…»

То есть, выходит, Коротеев в кабинет даже не заглядывал, а труп обнаружил Барсуков? Странная разноголосица, ставящая под сомнение все остальное в этих двух показаниях:

Сам собой возникает и такой вопрос: кто же он был тогда, Михаил Иванович Барсуков? Официально, по должности — комендант комендатуры корпуса № 1 Кремля. Коротеев называет его комендантом Резиденции Президента. Разумеется, Президента СССР. Но не работал ли он уже и на казавшегося горбачевским антиподом Президента России?

В самом деле, один из будущей одиозной пары ельцинских приближенных уже неотлучно следует в те августовские дни за своим «хозяином» по коридорам и подвалам «Белого дома» и даже запечатлен рядом с ним на «историческом» танке. Другой в это время — в кремлевских коридорах, куда Ельцину победителем скоро предстоит войти. Кто-то ведь, наверное, должен был готовить место.

Много тайн, очень много, скрывают коридоры власти…

* * *

Итак, что же все-таки произошло 24 августа 1991 года в Кремле — самоубийство или убийство?

Если убийство, то чем оно было вызвано и как совершено?

Если самоубийство, то почему пошел на него Ахромеев — человек редкостно мужественный, волевой и жизнелюбивый?

Выше я уже назвал немало доводов, возникающих при внимательном изучении материалов следствия и вызывающих очень серьезные сомнения, что смерть марша ла была добровольной. Беседы с близкими ему людьми такие сомнения укрепляют.

Никогда не верила и до сих пор категорически не верит в самоубийство жена его Тамара Васильевна. Не верят дочери Наталья и Татьяна. Не верят генералы армии Валентин Варенников и Михаил Моисеев, учившиеся и работавшие рядом с ним долгие годы, хорошо его знавшие. Да многие, с кем я говорил, не верят.

Один из главных аргументов против самоубийства — характер этого человека.

«Я откровенно скажу, что такой человек, как Сергей Федорович Ахромеев, не мог, просто не способен покончить жизнь самоубийством».

Это говорит, давая свидетельские показания, Малинецкий Георгий Геннадиевич — зять, муж дочери Татьяны. Чувствуете, насколько твердо говорит? Он-то имел возможность соприкоснуться с характером своего тестя больше в бытовой, семейной обстановке, но и для него несомненны огромная сила воли и стойкость маршала, непоколебимый его природный оптимизм. Словом, крепчайший внутренний стержень, будто специально созданный и закаленный для трудной воинской службы.

Послушаем жену. Она знала Сергея Федоровича с детства — учились в одной школе. Знает его характер и жизнь, наверное, лучше всех.

— Он рано остался без отца, с матерью. В школе увлекался историей и литературой, даже собирался поступать в ИФЛИ — знаменитый в свое время Институт философии, литературы и истории. Но получилось так, что мама его вынуждена была уехать к дочке, вышедшей замуж, он остался один. Приходилось подрабатывать. Жил в кабинете директора школы. А в 1939 году по комсомольской путевке пошел в военно-морское училище.

— Это было призвание или долг?

— И то и другое. Сами знаете, какое было время: все дышало предчувствием войны. Она через два года и началась…

— Сергей Федорович сразу попал на фронт?

— Фактически сразу. Он был в училище имени Фрунзе в Ленинграде. Ну вот, июль — отражение морских и воздушных десантов в Прибалтике, затем — блокада, тяжелое ранение. Выжил чудом. Буквально с того света его вытаскивали. Между прочим, врач в госпитале сказал ему тогда: хочешь жить — бросай курить. Больше он за всю жизнь не вы курил ни одной папиросы. Это к вопросу о характере.

— И он всегда был таким?

— Сколько его помню. За 51 год службы не имел ни одного выходного дня, ни одно го полностью использованного отпуска. Подъем каждое утро — в 5.20, полтора часа — зарядка во дворе в любую по году. В 7.30 уезжал на работу, а возвращался в 23.00. В общем, сила воли действительно необычайная.

— Вам доводилось видеть его в разных состояниях, связанных со службой?

— Мы много кочевали. После войны и Академии бронетанковых войск — Дальний Восток, потом Белоруссия, Украина, опять Белоруссия и опять Дальний Восток… Знаете, у него как у командира, отвечавшего за очень большие коллективы людей в войсках, бывали тяжелейшие ситуации, всякого рода ЧП. Естественно, переживал, иногда очень остро переживал, он ведь не железный. Но в растерянности, а тем более — в панике я не видела его ни разу. Вот и поэтому не верю, что мог руки на себя наложить…

* * *

Да, судьба испытывала его на излом не раз, но он стойко держался.

Мало кто знает, что Ахромеев, в то время первый заместитель начальника Генерального штаба, один из немногих в военном руководстве, решительно возражал против ввода наших войск в Афганистан. Мало кому известно, какую роль сыграла наша армия в ликвидации последствий чернобыльской катастрофы, и Ахромеев, тогда начальник Генштаба, стал одним из ведущих организаторов этих беспрецедентных по масштабу и сложности работ.

Получается что же? Выдержал и Великую Отечественную, и Афганистан, и Черно быль, а тут, когда ни войны, ни аварии ядерного реактора, вдруг проявляет непонятную слабость.

В самом деле, трудно это понять и принять.

Николай Николаевич Энгвер, народный депутат СССР, много общавшийся с депутатом Ахромеевым по делам воинов-«афганцев» и не раз говоривший с ним об «афганском синдроме», знает, что маршал считал самоубийство для военного именно слабостью. Допускал его лишь в од ном случае: когда являешься носителем информации вы сшей секретности и не можешь предотвратить захват себя врагом. Ибо пытки, а особенно — современные психотропные средства позволяют многое «вытянуть» из человека, даже против воли его…

Еще тогда, вскоре после рокового августа-91, возникла версия, что Ахромеева принудили к самоубийству, угрожая репрессиями против семьи. На такую мысль наводят, в частности, и строки из адресованного семье прощального письма:

«Всегда для меня был главным долг воина и гражданина. Вы были на втором месте…

Сегодня я впервые ставлю на первое место долг перед вами…»

Если представить, что окончательную и теперь вполне конкретную угрозу расправы с семьей он услышал, уже приехав на работу в послед нее утро, то получают объяснение и спокойный его уход из дома, и намерение быть к обеду, когда прилетят из Сочи жена с внучкой, и записка, в которой он с кем-то объясняется по поводу неудачной первой попытки убить себя. Кстати, те, с кем он объясняется, могли предложить ему и этот используемый в криминальном мире способ самоубийства.

Кому и зачем понадобилось убрать маршала?

Есть разные варианты ответа на этот вопрос. Но все сводятся по существу к тому, что он слишком много знал и для многих стал слишком неудобен.

Известно, например: в тот критический момент готовился выступить на сессии Верховного Совета СССР, которая была назначена на 26 августа. Честное и прямое его слово представляло серьезную опасность для тех, кто приступил в это время к решающему акту осуществления своих коварных планов.

Впрочем, кристальная честность, несгибаемая принципиальность этого человека давно уже стали опасностью и для него самого. В свидетельских показаниях Г. Малинецкого читаю:

«Неоднократно говорил, что его политическая борьба как депутата и общественного деятеля может угрожать благополучию его семьи, его свободе, а возможно и жизни. После опубликования статьи в «Советской России» «Кому мешают генералы», по его словам, звонили на работу и угрожали расправой».

Да что там телефонные звонки и анонимные письма! Грозили весьма недвусмысленно даже с газетных страниц. У меня все дрогнуло внутри, когда в одном из набросков ахромеевского выступления в Верховном Сове те, где он намеревался сказать, в частности, о кампании травли и клеветы, организованной против него «демократической» прессой, я прочитал: называют военным преступником, пишут, что Ахромеева должна постигнуть «судьба Шпеера и Гесса».

Оба, как известно, были осуждены Нюрнбергским трибуналом, а Гесс, приговоренный к пожизненному заключению, в конце концов умер в петле.

Что-то уж чересчур прозорлив оказался «демократический» автор в зловещем своем предсказании, каким образом маршал должен уйти из жизни…

* * *

Я написал: кампания травли и клеветы. Но ведь многие, наверное, уже забыли, а молодые и не знают, что это была за кампания и почему объектом ее, одним из центральных объектов стал Ахромееев.

Напомню. Шло наступление на нашу Родину. В этот раз оно началось не одномоментно и не прорывом внешних границ, как в июне 41-го. Главное направление его было организовано изнутри страны.

Оно не было военным и вообще никаким наступлением не называлось: ему дали вполне мирное название «перестройка».

Да никто ведь и не говорил (разве можно!), что цель начатого — уничтожение Отчизны. Лозунги звучали хорошие: «Ускорение и эффективность!», «Больше демократии — больше социализма!» А вот на деле…

На деле постепенно стало проясняться, что социализма не должно быть совсем. Более того, не должно быть Советского Союза!

Путь к этому, вспомните, прокладывался массированными атаками на главные духовные и государственные наши опоры и скрепы. На историю нашу. На партию. На армию.

Многие ли сразу поняли смысл и конечную цель этих оглушительных психических атак? Многие ли встали против них? Оглядываясь назад, скажем прямо: нет, не многие.

Маршал Советского Союз Ахромеев встал одним из первых. Решительно и смело, как поднимались солдаты в бой под вражеским огнем и как сам он на фронте не раз поднимался.

Жена сказала так:

— Слова «раньше думай о Родине, а потом о себе» он понимал буквально и всю жизнь следовал им. Они не были для него высокопарной фразой.

И вот он почувствовал, что над Родиной совершенно неожиданно опять нависла угроза. Нет, пожалуй, не сразу и он, как и все мы, осознал глобальные масштабы этой угрозы. Восприняв всей своей открытой, широкой душой провозглашенные цели перестройки, благородные и красивые, поначалу считал коробившие его публикации в некоторых изданиях просто плодом безответственности отдельных журналистов в погоне за сенсацией. Так сказать, издержки гласности.

Однако и эти «отдельные издержки», особенно связанные с фальсификацией истории Великой Отечественной войны, молча терпеть не мог. Помню, как стал привозить и присылать статьи к нам в «Правду». Меня еще удивляло: военачальник такого ранга находит время и силы, чтобы спорить с какими-то мелкотравчатыми писаниями! Но однажды услышал ответ маршала моему коллеге по редакции примерно на тот же вопрос:

— Молчать нельзя, когда лгут. Надо давать сдачу. Иначе совсем обнаглеют.

Они наглели, несмотря на голос Ахромеева и других, кто пытался говорить правду, но чьи голоса вскоре уже многократно перекрывались шумным гвалтом «демократической» прессы.

И тогда он поймет, тогда напишет: «Они осуществляют вполне определенную политическую линию. Все наше прошлое перекраивается. А ведь без достойного прошлого у страны не может быть и нормального настоящего, не может быть будущего. Дорого обойдется Отечеству разрушительная работа новоявленных демократов».

Как часто вспоминаю я сегодня эти его пророческие слова! Впрочем, теперь многим очевидно, насколько правы были предупреждавшие, что мы можем лишиться нормального настоящего и будущего.

А в то время этих предупреждавших постарались опорочить в глазах людей, дабы люди их просто не слушали. Если недостаточно было ярлыков типа «консерватор» и «противник перестройки», если после этого человек не отступал и не прекращал борьбу, а его борьба приобретала все более впечатляющий характер, против него организовывалась целенаправленная «персональная» кампания. И тут уж, что называется, все средства хороши — не останавливались ни перед чем.

Читаю в дневнике Ахромеева:

«По отношению ко мне, например, сегодня органы печати, начиная с газеты «Известия» до «Литературной газеты», развернули настоящее преследование, изо дня в день пишется заведомая неправда. Совершенно бесполезно говорить о какой-то справедливости. Шабаш преследования можно сравнить с кампаниями, которые были организованы против Лигачева Е. К. Цель одна — заставить меня замолчать. Не удастся — скомпрометировать».

Поразительно, до какой оголтелости доходили в обвинениях его! Больно читать наброски выступлений и статей, в которых он вынужден доказывать нелепость многочисленных обвинений.

«Военный преступник» — это, конечно, за Афганистан, где около двух лет он был начальником штаба оперативной группы Министерства обороны. Выполняя решение высшего руководства страны.

А вот из письма Ахромеева главному редактору «Известий», которое, как и многие другие подобные его обращения, осталось не только не опубликованным, но и безответным:

«Газета «Известия» говорит неправду:

— что скрывал данные о состоянии Вооруженных Сил в своей стране и раскрывал их в США;

— изображает меня сегодня воришкой, залезающим в карман государству…»

Боже мой, вот это, последнее, осталось у меня в памяти как верх позора для тех, кто в тоге «борцов с привилегиями» травил честнейшего человека! Это ведь было не только в «Известиях». Может, и вы вспомните горящие глаза и холодный прокурорский голос белокурой девицы, вскакивающей на телеэкране из депутатских рядов и обличающей, обличающей, обличающей…

А о чем, собственно, шла речь? Маршалу предложили на госдаче, где он жил с семьей из восьми человек, по государственной цене выкупить мебель, которую он до этого арендовал. Старую мебель.

Сопоставьте это с тем, как вскоре «борцы с привилегиями» разворуют и распродадут всю страну.

Видя сегодня на телеэкране модно одетую белокурую мадам, что-то лепечущую о социальной защите сирых и бедных, я всегда думаю: неужели не является тебе по ночам тень маршала Ахромеева? Того, который за величайшую скромность и аскетическую неприхотливость друзьями был назван спартанцем. Который, перейдя на должность советника президента, отказался от повышенного в полтора раза оклада. Который, даже прощаясь с жизнью, не забыл, что он должен в столовую несколько рублей, и в одной из последних записок попросил вернуть долг, приложив деньги.

Вы, нравственные пигмеи, злобно и жестоко травившие такого человека, разве вы способны — ну не подняться до его высоты, нет, а хотя бы эту высоту понять?

* * *

Наконец, еще об одной, важнейшей, стороне пережитой им драмы, которая обернулась трагедией.

Давайте повнимательнее подумаем: с кем боролся он в эти последние годы своей жизни?

«Мне понятно, — пишет в дневнике, — что соответствующая пресса свое дело будет делать и дальше. Всегда найдутся бойкие перья, которые за хорошие деньги напишут любую гнусность, тем более что отвечать за это никто не будет. И есть политические силы, которые им эту гнусность закажут».

Так в каких же политических силах видит он своих противников?

Называет печатные издания: «Огонек», «Московские новости», «Аргументы и факты»…

Использует вошедшие в обиход определения: «демократы», «межрегионалы»…

Резко критикуя перевертышей типа Волкогонова, отмечает: «Теперь генерал-полковник Волкогонов — антикоммунист. Сегодня он изменил делу КПСС и встал под знамена одного из бывших руководителей КПСС, а теперь воинствующего антикоммуниста Б. Н. Ельцина».

Значит, противники — антикоммунисты…

Но с кем он, коммунист Ахромеев, вступивший в партию на фронте, не менявший и не предававший своих убеждений, оказался в этот сложный исторический момент?

Он был, как принято говорить, в команде Горбачева. Был, волею судеб, в ближайшем окружении его. Но кто был Горбачев?

Вскоре после смерти Ахромеева в издательстве «Международные отношения» вышла последняя его книга, написанная в соавторстве с бывшим заместителем министра иностранных дел Г. Корниенко, «Глазами маршала и дипломата». Критический взгляд на внешнюю политику до и после 1985 года. Очень маленьким тиражом вышла, да и то удивляюсь, как это выпустили ее тогда! Читая дневник Сергея Федоровича, я видел, с какой настойчивостью, несмотря на нездоровье и занятость многими другими делами, работал он все последние месяцы над книгой, давая себе задания буквально на каждый день. Словно боялся, что не успеет высказаться. Так вот книга эта, в чем-то исповедальная, вместе с дневником помогает конкретнее представить очень непростые его отношения с тем, в чью «команду» он входил, и глубже понять драматизм положения, в которое был поставлен.

Тема горькая и большая. Возьму для примера один факт.

Известно, что Ахромеев, будучи начальником Генштаба, а затем советником президента страны по военным вопросам, принимал активное участие в подготовке важнейших советско-американских переговоров, связанных с сокращением вооружений. В 1987 году на повестке дня был договор по ракетам средней и меньшей дальности.

«Упорная борьба», «напряженное противоборство», «настоящая дуэль» — такие выражения в книге Ахромеева нередки. Понятно, вести дело так, чтобы согласие достигалось, и решения, в конце концов, принимались, но без ущерба для наших государственных интересов, было нелегко. Американцы-то о своей выгоде ни на минуту не забывали!

В этот раз наиболее серьезное «перетягивание каната» возникло по поводу советской ракеты «Ока», именовавшейся на Западе СС-23. Почему? Ракета новая, последнее достижение нашей военно-технической мысли. Американцы заинтересованы, чтобы у нас ее не было.

Но под условия договора она не подпадает. Ликвидации подлежат ракеты средней дальности — от 1000 до 5500 километров и меньшей — от 500 до 1000. Максимальная испытанная дальность «Оки» — 400 километров. И тем не менее… она попала под уничтожение! Каким же образом это могло произойти?

Ахромеев, конечно, твердо стоял на своем, парируя все хитрые уловки американской стороны. Как всегда. Недаром имевшие с ним дело американские военные так уважали его за патриотизм и высочайший профессионализм. Вот и теперь, в конечном счете, им было предложено: что ж, давайте по-честному — запретим все ракеты в диапазоне не с 500, а с 400 до 1000 км. Тогда была бы поставлена преграда для создания модернизированной американской ракеты «Лэнс-2» с дальностью 450–470 км. Паритет был бы сохранен.

Однако, приехав в Москву, госсекретарь США Шульц ставит вопрос перед Шеварднадзе о подведении СС-23 под понятие «ракеты меньшей дальности». И получает ответ: для нас это не будет проблемой.

На встречу экспертов, состоявшуюся в тот же вечер в МИД, представителей Генштаба даже не приглашают. А во время состоявшейся на следующий день беседы Горбачева с Шульцем о включении СС-23 в понятие «ракеты меньшей дальности» говорилось уже… как о решенном вопросе. Без всяких оговорок, что нижний предел дальности должен уменьшиться и для американцев!

Ахромеев в книге пишет:

«На состоявшейся 23 апреля беседе М. С. Горбачева с Дж. Шульцем мое участие не планировалось, и первая половина ее (в ходе которой была закреплена упомянутая договоренность о ракете «Ока») прошла без моего участия. Однако в середине их беседы я совсем неожиданно был вызван Генеральным секретарем для выяснения некоторых обстоятельств переговоров в Рейкьявике в составе рабочей группы Нитцке — Ахромеев. Я дал необходимые разъяснения и был оставлен на беседе, где пошел разговор о конкретных вопросах будущего договора по сокращению СНВ. О решении же в ходе первого этапа этой беседы вопроса о ракете «Ока» я узнал только на следующий день из газет, прочитав сообщение о встрече М. С. Горбачева с Дж. Шульцем, да еще с указанием, что на беседе присутствовал начальник Генерального штаба».

Вот оно как! На вторую часть беседы его и пригласили-то, видимо, для того, чтобы дать именно такое сообщение в газетах. А по существу — обманули. И его, и всех.

«Военное руководство было возмущено случившимся», — замечает Ахромеев. Он пишет предельно сдержанно, хотя чувствуется, что и спустя время в душе его все клокочет. О непосредственной же реакции мне рассказывал Валентин Иванович Варенников, который был тогда первым заместителем Ахромеева в Генштабе:

— Приехал я из Афганистана, где находился в длительной командировке, и сразу к нему. А он, как будто предвидя мой первый вопрос, буквально бросился мне навстречу: «Не думай, что это сделал я!» Видно было, сильно мучается.

Поводы для мучений возникали все чаще. Однако и в конкретных ситуациях, подобных вот этой, и при оценке ухудшавшегося положения страны в целом он еще долго не сможет прямо сказать: виноват Горбачев.

Ему уже ясно, разумеется, что дело не только в «межрегионалах», в так называемой демократической оппозиции. Он видит своих противников уже в руководстве страны. Называет уже поименно: Яковлев, Шеварднадзе, Медведев… А для Горбачева все-таки находит оправдания — наверное, его «подставляют».

Драма честного человека, живущего по совести и не представляющего, что совесть может быть эластичной, что можно думать одно, говорить другое, а делать третье. Драма доверия и верности!

Между тем, как я уже тогда почувствовал, а теперь совершенно отчетливо понимаю, для Горбачева и действительно близких ему людей Ахромеев не был «своим». И становился все более неприемлемым.

Запомнился случай, происшедший где-то в конце 1989-го или в начале 1990-го. Главным редактором в «Правду», сменив «консерватора» Афанасьева, был уже прислан «прогрессивный» Фролов — полномочный и доверенный ставленник Горбачева. Однажды дает мне статью. С недовольным, каким-то брезгливо-кислым видом:

— Ахромеев написал. Поглядите.

— Готовить к печати?

— Я же сказал: поглядите!

Кричать на подчиненных Иван Тимофеевич умел — по поводу и без повода, а в данном случае причина раздраженности его стала мне абсолютно ясна, когда прочитал статью. Это был сгусток боли, резкий протест против того, что вело все к большему и большему развалу страны.

Конечно же, статья не была напечатана, хотя я довел ее до газетного объема и сдал Фролову.

— Позвоните автору, пусть подождет, — был его ответ.

Пришлось что-то невнятное бормотать в телефонную трубку. Увы, это не раз бывало в связи с острыми статьями и других неудобных авторов, которые, без всяких объяснений, «заворачивались» главным редактором. Простите меня, Сергей Федорович!..

По-моему, он все понял. Даже «Правда», которую считал самой своей газетой, переставала быть таковой. Что оставалось? «Советская Россия» и «Красная звезда»? Пожалуй, вот и все печатные трибуны, где он мог выступить.

А ведь так много нужно было сказать! Словно чуткий сейсмограф, воспринимает он всем существом своим нарастающую трагедию Родины. В дневниковых его заметках бьется напряженная мысль, и оценки происходящего — все резче, все определеннее.

«1. Люди потеряли перспективу — веру в Президента и КПСС. 2. Сломать все сломали — ничего не сделали. Бедлам, никакого порядка нет. 3.1985–1991 годы. Когда было лучше? В чем Вы нас хотите убедить!!! 4. Нет сырья, нет комплектующих. Производство расстроено. 5. Все продано в Румынию».

Эта запись сделана, очевидно, после поездки в Молдавию, откуда он был избран народным депутатом СССР. Начался уже 1991 год. И он не может больше уходить от прямого ответа на вопрос о вине Горбачева.

Задолго до августа, где-то весной, работая над выступлением в Верховном Совете, записывает:

«О М. С. ГОРБАЧЕВЕ. После 6 лет пребывания М. С. Горбачева главой государства коренным вопросом стало:

— КАК ПОЛУЧИЛОСЬ, ЧТО СТРАНА ОКАЗАЛАСЬ НА КРАЮ ГИБЕЛИ. Какие причины создавшейся ситуации объективные, они должны были проявиться независимо от того, кто возглавил бы страну в 1985 году, а чему виной является политика и практическая деятельность Горбачева.

В 1985–1986 годах М. С. Горбачев, да и другие члены Политбюро вели себя как легкомысленные школьники.

И это делали серьезные люди?

Кто и почему организовал антиармейскую кампанию в стране.

Как нам сегодня относиться к нашему прошлому.

Словом, делалось все, чтобы кризис доверия в стране наступил.

Кому и зачем он был нужен?

С чьей стороны имело место это легкомыслие или злой умысел?»

Ответ четкий: «Путь Горбачева — не состоялся. Страна ввергнута в хаос».

Я вижу, что Ахромеев как человек исключительной честности в злой умысел до последнего поверить не может. Однако недопустимость дальнейшего пребывания Горбачева у руководства страны для него уже несомненна:

«О ЧЕМ НАПИСАТЬ М. С. Остался один шаг до отставки. Виноват в первую очередь сам М. С. — его приспособленчество и компромиссность… Отставка неизбежна. М. С. Горбачев дорог, но Отечество дороже».

* * *

Написал ли он это Горбачеву? Наверняка. Или написал, или высказал. Упоминавшийся уже Энгвер, со слов самого Сергея Федоровича, так передает его кредо президентского советника: говорить не то, что хочет услышать Горбачев, а то, что есть в действительности.

Но почему не выступил с требованием отставки Горбачева публично?

Георгий Маркович Корниенко, работавший в то время вместе с Ахромеевым над книгой, вспоминает, что публично выступать лично против президента Сергей Федорович считал неэтичным, поскольку был «при должности»: советник же его!

Трижды писал заявления о собственной отставке. Ссылался на ухудшение здоровья, на последствия ранения и контузии, что было правдой. Но еще большая правда была в том, что должность советника при главном руководителе государства, на которой он надеялся сделать для государства немало полезного, теперь, в критической ситуации, не позволяла ему сделать, может быть, самое необходимое — во всеуслышание выступить против этого руководителя.

А Горбачев не давал ему отставки, думаю, именно потому, что знал: тогда-то уже он будет выступать без всяких «самоограничений». Кстати, следующую свою книгу Ахромеев собирался написать о Горбачеве. Представляю, какая это была бы книга!..

Но 19 августа ринется в Москву не против Горбачева лично выступать. За Отечество!

Ему, остававшемуся официально Президентом СССР, через три дня напишет:

«Дело в том, что начиная с 1990 года я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Я искал способ громко заявить об этом».

И тут же, опять-таки как советник президента (не освобожденный от этой проклятой должности!), пишет о своей ответственности за участие в работе ГКЧП…

Мне давно хотелось услышать из уст Горбачева, а что он чувствовал, когда узнал о трагической смерти Ахромеева, что чувствует и думает в связи с этим теперь.

Поймать в Москве бывшего президента страны, а ныне — личного фонда очень нелегко. «10 сентября Михаил Сергеевич улетает в Германию. Вернется только 25-го. Но 30-го опять улетит. В Америку. Это до 12 октября. А 19-го снова в Америку»…

И все-таки, после четырехмесячных настойчивых моих звонков, разговор состоялся. Что же услышал я?

Горбачев, по его словам, тяжело пережил смерть Ахромеева. Относился к нему с большим уважением и доверием. Он повторил это два раза: «Я верил ему». Назвал человеком морали и совести: «Покраснеет, но прямо скажет все, что думает». А прилет его в Москву тогда, в августе, воспринял «как удар».

— Это была тяжелая ситуация для президента и Генсека. С одной стороны, близкие люди выступили против. С другой — набирала силу российская власть, российское руководство, они считали, что они на коне. Я должен был пойти на российский Верховный Совет…

Разговор все дальше уходил от Ахромеева — Горбачев говорил о себе, и пришлось прервать его вопросом, который особо меня волновал:

— Скажите, а нет ли у вас хоть какого-то чувства вины перед маршалом? Ведь смерть его стала, так или иначе, следствием трагического положения, в которое была ввергнута страна. Написал же вам: «Вскоре она окажется расчлененной».

— У меня чувства вины не было и нет.

Гулом отдалось во мне это: «Не было и нет», «не было и нет»!..

Он говорил, что собирался пригласить Ахромеева для беседы, но «был заверчен» — как раз встречался в Верховном Совете российском, тогда же делал заявление о снятии с себя полномочий Генсека. А я подумал: кажется, в день его смерти Горбачев и делал это потрясшее меня заявление — отрекся от партии, объявив по существу о роспуске ее! Успел ли услышать Сергей Федорович? Каким же ударом для него это было…

Вряд ли нужно еще комментировать разговор с Горбачевым. Может, только одно слово, которое остро резануло меня:

— Ахромеев был переживальщик большой.

Слово это, походя и небрежно брошенное, по-моему, выразительно характеризует и того, о ком сказано, и того, кто сказал.

Когда свой вопрос: «Самоубийство или убийство?», с которым я обращался ко многим, задал генералу армии М. Гарееву, Махмут Ахметович ответил так:

— В любом случае это было убийство. Его убили подлостью и предательством, тем, что сделали со страной.

— Но ведь с этим не один он столкнулся! Если допускаете, что сам мог руки на себя наложить, почему именно он?

— Он наиболее совестливый из нас.

Что ж, такое поймет только совестливый. А для тех, в чьем представлении совесть — понятие абстрактное, он останется странным «переживальщиком».

* * *

«Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь дают мне право из жизни уйти. Я боролся до конца».

Принимал ли он смерть добровольно или насильно, в этих последних словах — главное: Отечество гибнет! Он отдал за него все, что мог. В конце концов, окруженный врагами и преданный, отдал жизнь.

Во время Великой Отечественной, храбрым бойцом которой он был, про героев так и писали: «Отдал жизнь за Родину».

Вскоре после его смерти, как он предвидел, Родина окажется расчлененной. Выходит, напрасными были его борьба и смерть? Думаю, нет.

Когда-то мы говорили о погибших наших героях, как о горьковском Соколе: «Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером»…

Сейчас редко звучат эти слова. «Поле боя после битвы принадлежит мародерам» — название одной из современных пьес довольно точно обозначает, кто сегодня хозяева жизни. В этом смысле надругательство над могилой Ахромеева (неслыханное, чудовищное надругательство!) стало зловеще символическим — ознаменовало, так сказать, вступление в новую эру.

Только не будет же так всегда. Битву за Родину мы продолжим, дети встанут потом в этой битве на место отцов.

И они должны знать: в наше время были не одни лишь «герои» Фороса и Беловежья. Был маршал Ахромеев. Он был и навсегда останется Маршалом Великой Державы — Союза Советских Социалистических Республик, — не предавшим свои идеалы.

Невозможно представить его вписавшимся в «новый режим». Не представляю, например, сидящим на каком-нибудь нынешнем официальном мероприятии — в советском маршальском мундире, но с нашивками из триколора и двуглавого орла.

На его могильном камне — три слова, выражающие самую суть этого человека: Коммунист, Патриот, Солдат. И недаром на могилу приходят борцы из оппозиции самых разных, порой несовместимых направлений — он как бы объединяет их всех. Так же, думаю, своим высоким авторитетом мог объединить в жизни, если бы остался жив. Может, именно поэтому не оставили его в живых?

Дмитрий Тимофеевич Язов, тоже Маршал Советского Союза, оказавшись в камере Матросской Тишины и узнав там о гибели своего боевого друга, записал в тюремной тетради: «Появится когда-нибудь талантливый автор и создаст об этом удивительном человеке, настоящем человеке чести, достойную книгу, которая дополнит и украсит серию «Жизнь замечательных людей».

Замечу: сам Дмитрий Тимофеевич жизнью своей тоже заслужил право на хорошую книгу.

Да, сегодня честь не в чести. Но в нынешнем политическом и нравственном беспределе, когда правят бал корысть и чистоган, шкурнические интриги и бандитские разборки, светлый пример людей, для которых Родина воистину дороже собственной жизни, особенно необходим.

Давайте помнить, что у нас были такие люди. Давайте верить, что они обязательно будут.

Ими спасется Россия.

«Не могу, не хочу смотреть!»

Поэт Юлия Владимировна Друнина была достойным представителем фронтового поколения. Она прошла ад войны, сполна испив горькую ее чашу, и многое сумела сказать о войне в своих стихах. Дело литературных критиков расставлять поэтов по ранжиру, определяя каждому ту или иную ступеньку на лестнице заслуг перед отечественной словесностью. Про Друнину можно сказать главное: народ принял и полюбил ее стихи. Значит, их уже невозможно исключить при разговоре о военной литературе нашей, а стало быть, и о военном поколении.

Другая причина особого интереса к этой личности состоит в трагизме ее судьбы. Известно, что Юлия Друнина покончила с собой 20 ноября 1991 года. Как могло произойти такое? Что заставило человека, очень многое в жизни испытавшего и мужественно перенесшего, вдруг собственной рукой прервать свою жизнь? В этом тоже своеобразно отразилась судьба поколения…

Я познакомился с Юлией Владимировной в редакции «Правды», где последние два года перед трагической кончиной она печатала не стихи, а нервные, взвихренные и тревожные публицистические статьи. Потом, уже после ее смерти, говорил о ней с давними ее товарищами, с другом юности и первым мужем Николаем Старшиновым — тоже замечательным поэтом фронтового поколения, который ушел от нас несколько лет спустя. И, наконец, в издательстве «Русская книга» вышел необычный сборник Юлии Друниной, составленный дочерью этих двух поэтов-фронтовиков. Она, Елена Липатникова, назвала его строкой одного из последних стихотворений матери, которая звучит поразительно современно: «Мир до невозможности запутан…»

Обратите внимание: запутан не как-нибудь, а ДО НЕВОЗМОЖНОСТИ! Таково ощущение поэта в конечный год ее жизни — 1991-й. А разве так она чувствовала себя тогда, в 1941-м? Почитаем, сравним, подумаем.

Тогда они не колебались

Основной интерес новой книги Юлии Друниной именно в том, что она дает возможность сравнить. И, сравнив, сопоставив разные состояния ее души — в начале жизни и в конце, мы невольно задумаемся о чем-то очень важном для каждого человека.

Нет, никакой запутанности не было роковым летом 1941 года для московской школьницы Юли Друниной. Как и для другой школьницы-москвички — Зои Космодемьянской, как для многих и многих сверстников их. Была ясность. Тогда они не колебались.

…Школьным вечером,

Хмурым летом,

Бросив книги и карандаш,

Встала девочка с парты этой

И шагнула в сырой блиндаж.

Беседуя с Николаем Константиновичем Старшиновым, я задал ему однажды такой вопрос:

— Вот вы прожили вместе пятнадцать лет. Скажите, что в характере Юлии Владимировны раскрылось вам как самое преобладающее?

— Пожалуй, решительность и твердость. Если уж она что решила, ничем ее не собьешь. Никакой силой. Наверное, это особенно проявилось, когда она добровольцем прямо со школьной парты уходила на фронт. Их семью тогда эвакуировали из Москвы в Заводоуковку Тюменской области, они едва успели кое-как там устроиться, и родители — школьные учителя — были категорически против этого ее шага. Ведь единственный ребенок в семье, да еще очень поздний: отцу тогда было уже за шестьдесят, он там, в Заводоуковке, и умер. Словом, Юля рассказывала мне, как родители уговаривали ее остаться, как плакали, просили. Но она все-таки настояла на своем.

Я ушла из детства в грязную теплушку,

В эшелон пехоты, в санитарный взвод.

Дальние разрывы слушал и не слушал

Ко всему привыкший сорок первый год.

Я пришла из школы в блиндажи сырые,

От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,

Потому что имя ближе, чем Россия,

Не могла сыскать.

Скажу от себя: две последние строки здесь мне всегда казались по форме не очень точными. Но по смыслу… Вот это резкое сближение самого, казалось бы, низкого («мать-перемать») и наиболее высокого (Россия!) — не оно ли в сочетании с негромкой, искренней интонацией так задевает сердце?

Это вообще огромная тема — соединение на войне высокого и низкого, героического и самого что ни на есть тяжелого, кровавого, страшного. Об этом, еще со времени своих «Севастопольских рассказов», думал Толстой, написав, что главный герой его есть правда. Об этом по-своему скажет и Юлия Друнина:

Я только раз видала рукопашный,

Раз — наяву. И сотни раз — во сне…

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Однако замечу: умышленно поставленная злая цель, сосредоточившая объемное полотно об Отечественной войне в основном лишь на одной неизбежной той стороне — «мать-перемать», привела большого современного писателя (кстати, сверстника Друниной) не к созданию новой «Войны и мира», что почти прямым текстом было читателям обещано, а к очевидному едва ли не для всех поражению. Начиная со злого названия: «Прокляты и убиты». Кем они прокляты? Как ни гадай, ни прикидывай, получается, что проклял-то их, в конце концов, сам автор…

Я вернусь к Юлии Друниной. К войне и миру в ее жизни и в ее стихах. Еще был вопрос Николаю Старшинову:

— Делилась с вами, каково ей пришлось на войне?

— Кое-что рассказывала. Да я и сам из фронтового опыта знаю, что значит для женщины война, где и мужику-то зачастую невмоготу. Надо еще подчеркнуть, кем на войне Юля была. Медсестрой, санитаркой в пехоте, самом неблагоустроенном роде войск, и не где-нибудь в госпитале, а на самой передовой, в пекле, где под огнем приходилось некрепкими девичьими руками вытаскивать тяжеленных раненых. Смертельная опасность и тяжкий труд вместе. В общем, намучилась и насмотрелась…

В газетах того времени нередко можно было прочитать, что поголовно все выздоравливающие из госпиталей рвались обратно на фронт. Нет, не все. Я помню, как при мне двое контуженых в палате симулировали потерю речи, чтобы не возвращаться в этот ад. А Юля дважды ходила туда добровольцем.

— Как дважды?

— Ее тяжело ранили, осколок чуть не перебил сонную артерию — прошел буквально в двух миллиметрах. Но, едва поправившись, опять рванула на передовую. Только после второго ранения ее списали вконец. Тогда она пришла в Литинститут.

Там они и познакомились — в Литературном институте имени A. M. Горького. В конце 1944 года.

Мне хочется когда-нибудь написать очерк о них обоих. Есть даже заголовок: «Николай и Юлия». Уж очень типичны их судьбы и сама эта встреча для своего времени! Он пришел в институт на костылях, прямо из госпиталя. Весной. Она — несколькими месяцами позже. Как и многие другие, в солдатских кирзовых сапогах, в поношенной гимнастерке, шинели. Позже она напишет:

Я принесла домой с фронтов России

Веселое презрение к тряпью —

Как норковую шубку, я носила

Шинельку обгоревшую свою.

Пусть на локтях топорщились заплаты,

Пусть сапоги потерлись — не беда!

Такой нарядной и такой богатой

Я позже не бывала никогда.

Удивительно ли, что и первая книжка ее стихов была названа соответственно — «В солдатской шинели». Но это потом. А красоту девушки, несмотря на грубоватую и стандартную мужскую одежду, Николай оценил сразу. Подумал: на Любовь Орлову похожа! Это была самая популярная тогда киноактриса. И после лекции пошел Юлю провожать…

Наш первый большой разговор с Николаем Константиновичем о Юлии Друниной состоялся два года спустя после ее смерти — поздней осенью 1993-го. Ну а с тех далеких времен их студенческой юности и подавно столько воды утекло. Однако нельзя было не заметить, с каким волнением он, по-моему, человек весьма сдержанный, вспоминал разные подробности и детали первого провожания. Как они взахлеб всю дорогу читали друг другу стихи. Как говорили о фронте. Как, коснувшись довоенного времени, неожиданно выяснили удивительное обстоятельство: оказывается, в конце тридцатых годов оба ходили в литературную студию при Доме художественного воспитания детей, которая помещалась в здании Театра юного зрителя. А спектакль «Том Кэнти» даже смотрели вместе.

Я слушал и думал: вот прошла целая жизнь, они были женаты, затем развелись, у каждого была другая семья, в чем-то, может быть, даже более счастливая, но… Он же ее до сих пор любит!

Недавно точно таким впечатлением поделился вдруг со мной в разговоре о Друниной и Старшинове Юрий Васильевич Бондарев. Ему Николай Константинович однажды рассказывал примерно то же, что мне. Правда, было это еще при жизни Юлии Владимировны. Бондарев сказал:

— Слушай, Коля, да ты ее любишь и сейчас!

— Наверное, да, — помолчав, сказал Старшинов.

Многое об их общей юности я прочитаю и в посмертно вышедшей книге интереснейших его воспоминаний «Что было, то было…». Одна из самых больших глав здесь — «Планета «Юлия Друнина». О ней, которую он любил и к которой мысленно возвращался все время, особенно в последние годы. Название же главы подсказано фактом, имевшим не только в восприятии Николая Константиновича значение символическое: «Крымские астрономы Николай и Людмила Черных открыли новую малую планету, получившую порядковый номер 3804, и назвали ее именем Юли. Это не только естественно вписывается в ее жизнь, но и говорит об уважении и любви, которые живут в сердцах ее читателей и почитателей…»

Он упомянул, что, как романтик, она нередко писала о космосе, о необъятной Вселенной. Однако больше всего — о войне.

«Думаю, — отметил он, — что среди поэтов фронтового поколения Юля осталась едва ли не самым неисправимым романтиком от первых шагов своей сознательной жизни и до последних своих дней».

И вдруг оказалось, что жили — «не так»…

На этом определении Николая Старшинова я остановлюсь.

«Среди поэтов фронтового поколения осталась едва ли не самым неисправимым романтиком…»

Если она — осталась, то, значит, в свое время романтиками были они все?

Возьму на себя смелость сказать, что в определенном смысле именно так и было. Ведь даже автор упомянутой «черной эпопеи» под названием «Прокляты и убиты» создал в свое время о той же войне другое произведение — «Пастух и пастушка». Романтическое, светлое, возвышенное. Может быть, он был неискренен тогда? Приспосабливаясь, врал? Не думаю.

Боже упаси противопоставлять одну «военную» правду какой-то другой. Совсем не об этом речь! Война страшна и кровава, война несет смерть, на войне убивают. Они-то, солдаты и поэты фронтового поколения, знали это лучше других. Но они знали на войне и необыкновенную дружбу, верность, самопожертвование. С ними была вера в Родину и надежда на нее, великая к Родине любовь. А как и что потом рассказывать обо всем пережитом — дело совести и таланта. Нам ли их поучать? Двадцатилетний Старшинов выразился на сей счет предельно прямо еще в победном 1945-м, отвечая как раз «поучавшим»:

Солдаты мы. И это наша слава,

Погибших и вернувшихся назад, —

Мы сами рассказать должны по праву

О нашем поколении солдат.

О том, что было, — откровенно, честно…

А вот один литературный туз

Твердит, что совершенно неуместно

В стихах моих проскальзывает грусть.

Он это говорит и пальцем тычет,

И, хлопая, как друга, по плечу,

Меня он обвиняет в безразличье

К делам моей страны. А я молчу.

Нотации и чтение морали

Я сам люблю. Мели себе, мели.

А нам судьбу России доверяли,

И кажется, что мы не подвели…

Прекрасно сказано!

Однако настал час, пришло время, когда нотации обрушились на них уже не по литературной части. Больше, нежели о грусти, проскальзывающей в стихах, и серьезнее, чем даже обвинения в безразличии кого-то когда-то к делам своей страны. Их всех, все поколение обвинили, что и жили они не так, как надо бы, и воевали не так, и делали не то, и с судьбой России, оказывается, подвели очень сильно.

В чем подвели? Попробуешь теперь выразить это от имени обвинителей четко и коротко — не получится. Так много всего было свалено в мусорную кучу «перестройки», так много разного наговорено. Хотя… Есть, пожалуй, короткая и четкая формула, в которой выразилось главное обвинение им. Звучит так:

«Лучше бы фашистская Германия в 1945-м победила СССР. А еще лучше б — в 1941 — м!»

Так написал знаменитый журналист-«демократ».

Это было в разгар «перестройки», когда на головы наших ветеранов обрушивалось все больше и больше обвинений, завершившихся вот этой жуткой кульминацией: «Лучше бы фашистская Германия в 1945-м победила СССР…» Значит, они, теперешние ветераны (кто же еще?), виноваты, что этого «лучше бы» не допустили!

Не прошедшим ту священную войну, по-моему, невозможно вполне представить ошеломляющую силу воздействия такого изуверского психологического удара. Он воистину выбил у людей землю из-под ног. Что получалось? Жизнь прожита зря. Война, которая была главным в их жизни, оказалась никчемной и даже вредной. Герои — никакие не герои, враги — молодцы, предатели — настоящие патриоты. Впрочем, и патриотизм вскоре был объявлен «прибежищем негодяев». А Родина… Да чем уж тут гордиться, — начали яростно внушать из всех рупоров и со всех трибун, — за что любить ее, такую нелепую и ничтожную, коли «живут победители хуже побежденных». И никого она не освободила. На самом деле, оказывается, была она и есть — «империя зла»!

«Мир до невозможности запутан…» Вот когда выдохнула Юлия Друнина эту горестную строку.

Еще не понимала, не могла понять, как и многие, под напором нахлынувшего со всех сторон, что запутанность эта вовсе не случайная и совсем не стихийная, что она продумана и по-своему организована. Ах, эти романтики-идеалисты! Все-то они привыкли воспринимать с доверчивой бесхитростностью и чистотой. Для них по-прежнему друг был друг, хотя, может, давно уже таковым не был…

Сейчас, в новом посмертном сборнике, где некоторые ее стихи прочитаны мною впервые, я увидел: Друнина растерялась, когда начала вдруг ощущать, что друзья и враги странно смешиваются — порой невозможно разобрать, кто есть кто.

«Там было легче!» Как ни странно,

Я понимаю тех ребят,

Кто, возвратившись из Афгана,

«Там было легче», — говорят.

«Там было легче, — одноглазый

Спокойно повторял земляк, —

Поскольку ясно было сразу:

Вот это — друг. А это — враг».

Если бы она смогла тогда разобраться! Если бы все мы вовремя смогли…

«Не могу, не хочу смотреть!»

Смятение и внутренняя растерянность — вот что почувствовал я в ней очень скоро, при первых же встречах наших в те хитро запутанные «перестроечные» дни. Хотя внешне она старалась этого не выдавать. Какой запомнилась? Порывистой, всегда спешащей, энергичной и казавшейся очень практичной — «деловой». Это я после понял, что только казавшейся… Сама приезжала на машине. В редакционный кабинет не входила, а вбегала, разметав шарф и распахнув кожаное пальто, которое тут же летело в кресло. И — скорее за стол: читать гранку или черновую газетную полосу.

Лишь когда все срочное бывало сделано, она, кое-как перекусив в буфете, позволяла себе просто поговорить. Это были разговоры о всяком и разном, но, естественно, прежде всего о нашей круто изменившейся жизни. Многое в этой жизни крайне ее волновало!

Помню, меня даже несколько удивило поначалу, сколь легко она, известный поэт, приняла мое предложение писать публицистику для газеты. После, когда мы уже не раз поговорили, причем, по-моему, достаточно откровенно, я больше не удивлялся. Мне стало совершенно ясно: человек этот настолько остро переживает все перипетии происходящего, так близко к сердцу их принимает и до того нетерпеливо хочет поделиться своими нелегкими раздумьями с многочисленными читателями, что прямое публицистическое слово оказывалось здесь наиболее подходящим.

Главной темой из вороха тем, перемежавшихся у нас тогда в беседах, было соотношение нашего прошлого и настоящего. Понятно: она — поэт-фронтовик, а фронтовые годы подвергались все большему пересмотру.

— Вот купила газетку. «Начало» называется. Статья: «Кто победил под Москвой». А в журнале «Столица» еще более прямо: «Разгром советских войск под Москвой». Что вы думаете по этому поводу?

Она любила раньше, чем высказаться самой, озадачить вопросом. Но и своих мыслей и чувств сдержать не могла. А они, эти мысли и чувства, чаще всего, пожалуй, были связаны с судьбами ее сверстников — людей фронтового поколения. Ничто, кажется, не повергало ее в такое смятенное состояние, близкое к шоковому, как утверждение, что воевали мы зря. Известная, ставшая расхожей именно тогда байка о том, что, «если бы не победили, давно пили бы прекрасное баварское пиво и не знали никаких забот», раздражала ее до предела.

— Как можно такое говорить! — возмущалась она. — А не скорее бы изо всех нас мыла наделали?

Некоторое время спустя после ее смерти я познакомился с двумя ее одноклассниками, товарищами со школьных лет, двумя Борисами — Кравцовым и Афанасьевым. И оба подтвердили, насколько «зациклена» она была на этой теме.

Борис Васильевич Кравцов, кончивший войну начальником разведки дивизиона и ставший затем юристом, — Герой Советского Союза.

ИЗ РАССКАЗА БОРИСА КРАВЦОВА: «Вы знаете, у нас был создан московский клуб Героев Советского Союза и кавалеров ордена Славы трех степеней. И вот — случай, который буквально потряс Юлю, когда она о нем узнала. На одного из членов нашего клуба, который только что выписался из госпиталя и, опираясь на палочку, возвращался домой, напала группа подростков. Избили, сорвали геройскую звезду. Да еще кричали всякие оскорбительные фразы. Это ведь стало таким распространенным — оскорбления в адрес армии, и особенно ветеранов! Когда я Юле про этот случай рассказывал, верите ли, у нее слезы на глазах появились. А это редкость для нее — слезы при людях.

В беседе той нашей я упомянул: многие мои товарищи говорят — лучше бы мы погибли тогда, чем дожить до такого. Юля слушала, слушала, а потом сказала: «Знаешь, я их очень понимаю».

Да, вовсе не преувеличенным было мое ощущение, что раскаленным гвоздем пронизывают ее неотступно страшная боль и горькая обида за свое поколение — поруганное, оплеванное, оскорбленное. Конечно же, это ворвалось и в стихи, обращаясь такими обжигающими душу строчками, как в поразившем меня тогда «Нет Поклонной горы»:

…В котлован,

Где бульдозеры спят,

Собираются мертвые однополчане —

Миллионы убитых солдат.

Миллионы на марше,

За ротою рота,

Голоса в шуме ветра слышны:

«Почему, отчего

Так безжалостен кто-то

К ветеранам великой войны?

Дайте, люди,

Погибшим за Родину слово,

Чутко вслушайтесь

В гневную речь.

Почему, отчего

Убивают нас снова —

Беспощаден бездарности меч…»

Сейчас, перечитывая это, я вижу не вполне точные слова. То был, разумеется, меч не чьей-то «бездарности», а расчетливой и рассчитанной операции по уничтожению достоинства народа, его истории, его армии, его славы. По уничтожению великого социалистического Отечества!

Но… Как сказал другой поэт, большое видится на расстоянье. Не только большое в добре — и во зле тоже. Можно ли обвинять сегодня поэта Друнину, что она тогда чего-то не различила, недопоняла или даже неверно поняла?

Одолевая подступавшее отчаяние, по-прежнему искала душевную опору в том, в чем была она для нее всегда и что теперь жестоко выбивали из-под ног. Снова и снова чувствую это, читая ее сборник, выпущенный дочерью Юлии Владимировны.

Вот она громко провозглашает, как бы бросая вызов всем, кто хулит людей в военной форме:

Я люблю тебя, Армия,

Юность моя!

Мы — солдаты запаса,

Твои сыновья.

Вот опять возвращается туда, где было труднее и страшнее всего, испытывая вроде бы странную, а на самом деле совершенно понятную ностальгию:

Ржавые болота,

Усталая пехота

Да окоп у смерти на краю…

Снова сердце рвется

К вам, родные хлопцы,

В молодость армейскую мою.

А вот говорит о Родине, на которую за последнее время вылито столько грязи и яда, но у нее, дочери родной страны, чувство к ней — самое трепетное и нежное:

Только вдумайся, вслушайся

В имя «Россия»!

В нем и росы, и синь,

И сиянье, и сила.

Я бы только одно у судьбы попросила —

Чтобы снова враги не пошли на Россию.

И все же полностью удержаться на тверди привычных опор, которые до сих пор были неколебимо надежными, ей не удалось. Подумать только, даже ей (пусть ненадолго, пусть неглубоко, однако…) сумели-таки тогда внушить, что жизнь прожита «не так». Что чуть ли не все наше семидесятилетнее советское прошлое — ошибка. Что необходимо это прошлое — перечеркнуть.

О, для нее такое не просто, слишком не просто! Вы послушайте:

Живых в душе не осталось мест —

Была, как и все, слепа я.

А все-таки надо на прошлом —

Крест,

Иначе мы все пропали.

Иначе всех изведет тоска,

Как дуло черное у виска.

Это сперва она написала. Вроде бы решительно и твердо. Однозначно вроде. И вдруг, тут же, — наперекор себе:

Но даже злейшему я врагу

Не стану желать такое:

И крест поставить я не могу,

И жить не могу с тоскою…

Она мучилась. Она хотела, чтобы стало лучше. Не ей только — всем. Ради этого (с искренними надеждами!) пришла в избранный на новой основе Верховный Совет СССР. Но как передать то сложнейшее переплетение радости и досады, эпизодического удовлетворения и какого-то обвального негодования, которые слышались мне в ее признаниях этого времени?

Наверное, высшая точка сложного душевного процесса — ее решение выйти из Верховного Совета, о чем она стала говорить, когда это решение только-только у нее обозначилось.

— Я не могу больше, понимаете, не могу! — говорила она даже с каким-то не свойственным ей надрывом. — Ну зачем я там? Что могу сделать? Какой толк от всей нашей говорильни, если ни на что в жизни она по существу не влияет и все идет себе своим чередом?

Между тем уже не шло — катилось…

ИЗ РАССКАЗА НИКОЛАЯ СТАРШИНОВА: «Зная ее нелюбовь и даже отвращение ко всякого рода совещаниям и заседаниям, я был удивлен, когда она согласилась, чтобы ее кандидатуру выдвинули в депутаты Верховного Совета СССР.

Даже спросил ее: зачем?

— Главное, что побудило меня сделать это, — желание защитить нашу армию, интересы и права участников Отечественной войны, «афганцев».

А когда поняла, что ничего реального сделать невозможно, вышла из депутатов. Со свойственной ей решительностью».

ИЗ РАССКАЗА БОРИСА АФАНАСЬЕВА: «Юля несколько раз жаловалась мне на безрезультатность своих усилий в Верховном Совете. Мне-то всегда казалось, что эта неудовлетворенность у нее — в основном от особой совестливости и присущего ей максимализма: если уж делаешь что-то — обязательно чтобы был немедленный и зримый результат. А здесь такового не было. Вот и терзалась она, переживала всей душой. Сперва от депутатских денег отказалась: за что они? А потом и вовсе заявление подала о выходе…

Если бы все с такой ответственностью относились к своему долгу — служебному ли, семейному, нравственному! Совсем другой, думаю, была бы тогда наша жизнь, да и все отношения между нами были бы другими. Максимализма такого честного многим из нас сильно не хватает».

Заметим: честный максимализм, а точнее, максимализм честности. Не он ли позвал ее в августе 91-го к «Белому дому»? Она рванулась туда не как некоторые «предприниматели» — защищать свое нажитое, или попросту наворованное. Она, как и тогда, в 41-м, шла защищать идею справедливости и добра, которая казалась ей воплощенной в Ельцине, в новой российской власти. По крайней мере, сама она после объясняла мне примерно так.

И об этом была ее поэма, написанная под свежим впечатлением от событий. И о том же — последняя статья в «Правде», которая называлась «В двух измереньях». Это два измеренья жизни и времени, в которых она жила: военное и сегодняшнее. А в связи с тремя днями, проведенными у «Белого дома», вспомнились ей слова популярной лирической песни: «Три счастливых дня было у меня…»

Пригрезилось, показалось. Теперь, в сборнике «Мир до невозможности запутан…», читаю:

И в смертной, должно, истоме

Увижу сквозь слезы вдруг

Студенточек в «Белом доме»

В кругу фронтовых подруг.

Это — «Белый дом» не 93-го, а 91-го года. Обманулась! Как многие, обманулась она…

Но сильным и высоким оказался в те дни ее душевный подъем. В чем-то она почувствовала себя снова девчонкой военных лет. Эта романтика: костры, греющиеся вокруг них парни с девчатами, дух обороны… Можно ее понять, вырвавшуюся из будничной прозы жизни к рискованному и возвышенному, как ей представилось, — освещенному идеей свободы.

Но… Вот опять это «но». Я спрашивал себя: а можно ли потом так скоро, буквально за несколько недель, пережить разочарование тем, чем, кажется, только что была всепоглощающе очарована? Я не считаю тех недель и не знаю по дням и часам, как происходил в ней труднейший процесс пересмотра и переоценки переломного августа. Охлаждающее отрезвление. Невидимым был этот процесс и для ее близких. Но что он происходил (и произошел!) — несомненно.

Уже когда шла в газету ее последняя статья, посвященная во многом августовским событиям, она стала говорить, что «как-то не так» оборачивается все вокруг.

— Скверно. А я думала, что будет просвет.

Тогда же очередное свое стихотворение начала так: «Безумно страшно за Россию»…

А вскоре родятся и самые исповедальные, прощальные ее строки:

Ухожу, нету сил.

Лишь издали

(Все ж крещеная!)

Помолюсь

За таких вот, как вы, —

За избранных

Удержать над обрывом Русь.

Но боюсь, что и вы бессильны.

Потому выбираю смерть.

Как летит под откос

Россия,

Не могу, не хочу смотреть!

ИЗ РАССКАЗА БОРИСА КРАВЦОВА: «Мы в те дни никак не могли созвониться. То я ее на заставал, то она меня. Потом наконец дозвонилась до моей мамы. И та сказала мне, что Юля была очень расстроенная. Дескать, бардак такой кругом творится. Она могла быть крайне резкой и слово это повторила несколько раз. Я понял, что ей плохо, даже очень плохо. Бросился опять звонить. Но — оказалось уже поздно».

Всегда драматично, если уязвимая душа поэта больно ранится, столкнувшись с неустроенностью и несправедливостью жизни. Честно говоря, я считал, что она, фронтовик, должна быть более выносливой к любым испытаниям, которые посылает судьба. Однако в последнюю нашу встречу нечаянно проговорилась, что измучена бессонницей — уже много лет не может жить без снотворных и успокаивающих таблеток. Старшинов потом пояснил: «Это у нее от войны. Действительно, бессонницей мучилась ужасно, а в последнее время, насколько знаю, все сильнее».

Был и еще момент, который повернул ее неожиданной для меня стороной. Вычитывая полосу со своей последней статьей, она несколько замешкалась при сокращении «повисших» строк, и я, торопя ее, сорвался, повысил голос. Тут же увидел, как она нервно изменилась в лице. Но впопыхах не придал значения. А вечером, повинуясь какому-то настойчивому внутреннему голосу, позвонил ей и искренне извинился. Она сказала коротко: «Спасибо. Хорошо, что позвонили». И я понял, что для нее это было небезразлично, даже важно — грубость моя невольная глубоко задела ее.

ИЗ РАССКАЗА БОРИСА АФАНАСЬЕВА: «Да, при всей своей энергичности и оптимизме она была ранимым человеком. Я позвонил ей дня за два до смерти и почувствовал, что она очень сильно переживает происходящее в нашей жизни. Услышал от нее и про тот самый бардак, и про бессонницу. Чем помочь ей? — думал я. Чем помочь? Мы договорились обязательно встретиться в ближайшие дни. Увы, встрече уже не суждено было состояться».

Воздастся каждому по делам его

Православные верят: так будет. Воздастся непременно. Конечно, хочется, чтоб было это еще при земной жизни и по возможности — скорее. Сегодня, когда мир вновь потрясен неслыханными злодеяниями «цивилизованных» варваров, даже ураган над американскими штатами может быть воспринят как справедливое возмездие. Только вот миновал президентский кабинет…

Православие осуждает самоубийц. Но как быть с теми, кто доводит людей до самоубийства?

На счету губителей нашей страны много чудовищных преступлений. И одно из самых жестоких — это судьба поколения, одержавшего победу в Великой Отечественной войне.

Юлия Друнина в статье незадолго до своей кончины написала: «Тяжко! Порой мне даже приходят в голову строки Бориса Слуцкого: «А тот, кто больше терпеть не в силах, — партком разрешает самоубийство слабым…»

Терпеть не в силах. Если это — человек, вытерпевший самую страшную войну, то как же ему должно быть плохо, как тяжко!

Воздастся каждому по делам его. Я верю: воздастся! Героям — вечная слава, предателям и убийцам — вечный позор. Так будет. Так обязательно должно быть.

Ее убивали дважды

29 ноября 1941 года в подмосковной деревне Петрищево гитлеровцы, пришедшие сюда как оккупанты, повесили восемнадцатилетнюю комсомолку, которая назвала себя Татьяной. Партизанка подожгла дома, где находились вражеские солдаты, и сарай с немецкими лошадьми; была схвачена при выполнении боевого задания и подвергнута жесточайшим, нечеловеческим пыткам, проявив сверхъестественное мужество и стойкость… Об этом, когда Петрищево освободили наши войска, страна узнала из очерка корреспондента «Правды» Петра Лидова «Таня». А позже стало известно ее настоящее имя — московская школьница, десятиклассница Зоя Космодемьянская.

Люди, помнящие войну, подтвердят, что значило для всех нас это имя. В самую трудную пору оно придавало веру и силы тем, кто их, казалось, утрачивал. Убежден: если бы даже мы не воспроизвели сегодня ее портрет, все равно перед мысленным взглядом едва ли не каждого моего сверстника возникло бы прекрасное девичье лицо, каким мы впервые увидели его тогда на фотографиях в газетах. А до того было другое фото — сделанное правдистом Сергеем Струнниковым у свежеразрытой могилы. Потрясающее, ставшее историческим. Голова мертвой девушки с разметавшимися по снегу короткими волосами и обрывком петли на шее, истерзанное врагами тело.

И все это вошло в нашу душу. Как волнующие строки написанной вскоре поэмы Маргариты Алигер «Зоя», как одноименный фильм, как книга матери — Любови Тимофеевны Космодемьянской — «Повесть о Зое и Шуре». Надо же! Зоин брат, танкист, павший смертью храбрых под Кенигсбергом, тоже стал Героем Советского Союза…

Мог ли я подумать, что на светлый образ героини моего детства и юности когда-нибудь падет черная тень? Нет, и в дурном сне такое не приснилось. Однако произошло.

Черная тень

Первым сообщил мне эту новость мой племянник — человек другого поколения, но, как и я, свято чтивший память Зои. Вернее, он не сообщил даже, а спросил:

— Дядя Витя, значит, Зоя Космодемьянская — вовсе не героиня?

— Откуда ты взял?

— В «Аргументах и фактах» напечатано.

Нет-нет, да и ловлю себя на мысли: наивный я все-таки человек! Вроде уж пора бы ничему не удивляться. Кажется, окончательно и бесповоротно доказано, что не было и просто не могло быть никаких героев в нашей стране за 74 года Советской власти. Ну по крайней мере до августа 1991 года. Не велено им быть, не разрешено. В других странах или у нас до октября 1917-го — пожалуйста. А после — ни в коем случае.

Может, впрочем, и не вполне оправданна эта моя ирония? Что толковать, ведь немало бывших героев, которым мы искренне поклонялись, не выдержав исторической проверки, в самом деле предстали вдруг перед нами за последние годы фигурами идеологически дутыми, а то и настоящими злодеями, подлецами. История делается делами людей, но пишется-то она перьями, причем не всегда добросовестными. Так что принцип «подвергай все сомнению» давайте признаем и будем следовать ему.

И все же, все же, все же…

Сдается мне, что и переписывать историю, как бы исправляя и уточняя ее, берутся перья не всегда добросовестные. Примеров тому наши последние годы тоже дают немало. Происшедшее с Зоей, думается, — один из них.

Напомню для тех, кто читал, и расскажу тем, кто не знает. В 38-м номере еженедельника «Аргументы и факты» за 1991 год появилась статья А. Жовтиса «Уточнения к канонической версии». Подзаголовок: «К обстоятельствам гибели Зои Космодемьянской». Что же «уточнил» неизвестный мне писатель?

Невероятно, но факт: исследованиями в статье и не пахнет. Жовтис ссылается на другого писателя — Н. Анова, ныне покойного, который когда-то (судя по всему, еще во время войны) вроде бы побывал в Петрищеве и от одной учительницы (безымянной!) услышал неожиданную версию, связанную с гибелью Зои. Под страшным секретом (все жители деревни были настолько запуганы советскими властями, что не могли говорить правду) она, дескать, сообщила: немцев в Петрищеве, оказывается, вообще не было. Они располагались «в другом населенном пункте» («к сожалению, я не помню, в каком именно», — походя делает сноску Жовтис). А в деревне Петрищево однажды ночью загорелась изба. Придя к выводу, что это поджог, на следующую ночь жители выставили караульных. И поймали девушку, которая пыталась поджечь другой дом. Караульные избили ее, затем втащили в избу к некоей Лукерье, а утром староста отправился к немцам и доложил о случившемся. «В тот же день девушка была повешена приехавшими в Петрищево солдатами спецслужбы…»

Вот вкратце «неканоническая версия», изложенная А. Жовтисом. Ну ладно, согласимся: при восстановлении исторической правды не стоит и слухи сбрасывать со счетов. Но их ведь, наверное, надо проверять! Человек же, называющий себя писателем, в данном случае не только не озаботился и не утрудился ни малейшей проверкой. Он даже общеизвестные и совершенно бесспорные факты извратил. Так, реальная и легко узнаваемая всяким более или менее осведомленным читателем Прасковья Кулик у него становится Лукерьей, перевираются инициалы матери Зои Космодемьянской… Мелочи? Допустим. Но они тоже говорят о методе автора.

Впрочем, об этом писателе, как и об Анове, достаточно хорошо и убедительно рассказал их коллега по перу Владимир Успенский, знавший обоих не один год, живший одновременно с ними в Алма-Ате. Он многие годы собирал материалы о Зое Космодемьянской, издал книгу о ней. В одном только согласиться с Успенским не могу. Дважды в своей статье он замечает: нелепостей у Жовтиса так много, «что нет необходимости опровергать или хотя бы перечислять их — они говорят сами за себя»; и далее: «Нет смысла опровергать, доказывать».

А по-моему, есть. Далеко не все нынче верят на слово даже самому квалифицированному специалисту. Далеко, далеко не все помнят и знают подробности событий многолетней давности, уверенно разбираются или хотя бы ориентируются в них. Да и сомнения после той публикации могут возникнуть: даже у меня, немало знавшего, началась в голове некоторая сумятица. Словом, я решил, что надо все еще и еще раз основательно перепроверить. Особенно после того, как в 43-м номере «Аргументов и фактов» появилась уже целая подборка писем «Зоя Космодемьянская: героиня или символ?», большинство которых по существу «развивают» и «углубляют» версию Жовтиса.

Немцев не было?

Я встретился тогда с боевыми подругами и друзьями Зои — их, живших в Москве, собралось двенадцать человек. Побывал в архиве, где хранятся десятки папок с материалами, относящимися к той давней истории. Наконец, промозглым и сумрачным ноябрьским утром 1991-го отправился в Петрищево, где поговорил со всеми жителями, помнящими 41-й год.

И что выяснилось? Начну с исходного, на мой взгляд: были или не были немцы в Петрищеве. Согласитесь, если их не было, то получается, что Зоя как бы боролась против своих.

Из показаний, написанных по-немецки пленным унтер-офицером 10-й роты 332-го пехотного полка 197-й пехотной дивизии Карлом Бейерлейном:

«Уже 10 дней мы были в боях, и вот наконец пришло спасительное известие: смена. Наш батальон отошел в эту ночь в деревню Петрищево, лежащую в нескольких километрах от фронта. Мы были рады отдыху и вскоре ввалились в избу. В небольшом помещении было тепло. Русскую семью выставили на ночь на улицу. Только мы вздремнули, как стража подняла тревогу. 4 избы вокруг нас пылали. Наша изба наполнилась солдатами, оставшимися без крова. Наше волнение быстро улеглось, и, выставив полроты для охраны от поджога остальных домов, мы довольно неудобно провели остаток первой ночи…»

Это — документ из архива. А старые люди, с которыми я виделся в Петрищеве, не просто подтверждали, что немцы стояли здесь, причем долго, до 14 января 1942 года, когда деревня была освобождена бойцами нашей 108-й стрелковой дивизии. Люди приходили в искреннее удивление от самого моего вопроса. Ведь оккупанты, заняв большинство крестьянских домов, поначалу даже выгнали жителей, которым пришлось перебраться в более глухие деревни за восемь — десять километров отсюда — в Богородское, Златоустово и другие.

Только потом, после унизительных просьб и всяческих хитростей, удалось вернуться домой. Да и то ютились здесь кое-как — на кухнях да в запечках, спали на полу.

Мария Ивановна Шилкина, 62 года:

«Это как же немцев у нас не было? Битком набита ими была вся деревня. Почти в каждой избе, разве что кроме самых плохих, — по нескольку человек. Мой старший брат сперва в лесу прятался. Нас же с сестренкой мама на санках в Златоустово перевезла. А когда мы вернулись, в домах немцы уже нары двухъярусные понаделали, чтобы спать на них, нам же места почти не оставалось».

Егор Степанович Тарасов, 63 года:

«У нас в доме жил какой-то важный немецкий начальник, офицер. Помню, по утрам приходили брить его. А вообще немцы размещались почти во всех избах. Когда Зоя подожгла соседний с нами дом Кареловых и сарай с лошадьми возле него, немцы выскакивали полуодетые. Это я тоже запомнил».

Много деталей, которые не придумаешь. К примеру, Антонина Семеновна Филиппова (ей 76 лет) рассказывала, что немцы устроили за ее домом кузню, где ковали и перековывали своих лошадей. Стоял во дворе молодой вяз — на ствол его нанизывали подковы. Они так и остались потом, заросли. Вяз нынче в обхват толстенный. «Распилите, — говорила Антонина Семеновна, показывая на дерево, — и увидите там железо это заросшее».

Мария Ивановна Седова (сейчас 81 год) и ее дочери Валентина и Нина (было им тогда соответственно 11 и 9 лет) жили в доме на самом краю деревни, куда немцы сначала привели схваченную Зою и где обыскивали ее. Так вот, в этом доме тоже было полно незваных постояльцев. Они и кур перестреляли на еду, и овец, поросенка, и корову у бабушки Седовой. Перед Рождеством елку срубили около избы (в лес пойти, очевидно, боялись) и установили ее в комнате. Перепились, бросались бутылками в стену, орали песни. А потом вывалились на улицу. Известно, что тело казненной Зои оставалось на виселице — для устрашения жителей — полтора месяца, до самого прихода наших, и в ту рождественскую ночь пьяные солдаты еще раз надругались над ним: искололи штыками, кинжалами, отрезали грудь…

А насчет того, что подожгла Зоя три дома (унтер Бейерлейн ошибся, назвав по памяти четыре), в газетах писалось уже тогда, вскоре после событий. Известны и фамилии владельцев этих домов — Кареловы, Солнцевы, Смирновы.

Кто поймал Зою? У Лидова в первом очерке сказано: в тот момент, когда она собиралась поджечь конюшню, где стояли обозные лошади, часовой подкрался и обхватил ее сзади руками. Уточню: первым Зою заметил один из местных жителей, которых после поджога немцы тоже выставили в караул. И схватил ее или он сам, или солдаты, которых он позвал.

Кто ее истязал

Да, в истории все гораздо сложнее, нежели в газетном очерке, написанном даже талантливым и честным журналистом, но оперативно, срочно, когда для подробного расследования просто не было времени. Учтем и суровые тогдашние военные табу. Что-то в очерк не вошло просто из-за недостатка места, что-то, возможно, было опущено сознательно, а какие-то моменты были переданы не совсем точно. Все это так. В подтверждение жизненной сложности обстоятельств могу привести не только факт поимки Зои, но и ряд других. Скажем, хозяева сожженных домов (а не только немцы) вполне естественно досадовали, оставаясь без крова. Кто-то из них, когда Зою схватили, прямо сказал ей об этом, кто-то даже ударил ее. Но достаточное ли это основание, чтобы утверждать теперь, что избили Зою жители деревни, а никаких фашистских зверств, о которых в свое время столько писалось, совершено не было? Ведь так же получается в статье Жовтиса!

Из показаний унтер-офицера Карла Бейерлейна:

«На следующий день по роте пронесся шум и одновременно вздох облегчения — сказали, что наша стража задержала партизанку. Я пошел в канцелярию, куда двое солдат привели женщину. Я спросил, что хотела сделать эта 18-летняя девушка. Она собиралась поджечь дом и имела при себе 6 бутылок бензина. Девушку поволокли в помещение штаба батальона, вскоре туда явился командир полка подполковник Рюдерер. Через переводчика он хотел не только добиться признания, но и выяснить имена помощников. Но ни одно слово не сорвалось с губ девушки… На улице ее продолжали избивать до тех пор, пока не пришел приказ перенести несчастную в помещение. Ее принесли. Она посинела от мороза. Раны кровоточили. Она не сказала ничего…»

Так это было. О пытках, жестоких мучениях, которым была подвергнута фашистами Зоя, рассказывала в свое время Прасковья Кулик — хозяйка дома, где все это происходило. Рассказывали и хозяйки других домов, где допрашивали Зою, — Воронина, уже знакомые нам Мария Седова с дочерьми, которые живы до сих пор. Кощунство отрицать это сейчас! Кощунство подгонять под новую заданную схему то, что произошло в Петрищеве тогда!

А ведь Жовтис именно подгоняет.

«Трагедия в подмосковной деревушке, — пишет он, — явилась результатом того, что, срочно создавая партизанские отряды из готовых к самопожертвованию во имя правого дела мальчиков и девочек, их, видимо, ориентировали на осуществление тактики «выжженной земли». Ведь, как свидетельствует участник событий писатель В. И. Кожинов, «отряды подрывников уничтожали не только стратегические объекты, но и прихватывали обычные селения».

Что сказать? Хорошо, по-моему, написала об этом семья Лидова в «Аргументы и факты» (увы, редакция не сочла возможным или нужным напечатать это место из письма, как и многое другое из прочих писем, «невыгодное» и «неудобное» для этой газеты). Цитирую:

«У войны не женское лицо. Почти дети уходили на фронт и становились одновременно ее героями и заложниками, поджигали свои дома, чтобы в них сгорали чужие. Бывало, люди палили и собственные хаты. Из сегодняшнего далека можно пожалеть не только о сожженных пятистенках, но и о сгоревших лошадях. Но то было другое, жестокое время, которое нужно мерить его же собственной меркой».

Разве неверно сказано? О том же, хоть и по-своему, говорила мне в Петрищеве старая крестьянка Мария Ивановна Шилкина: «Да можно ли судить о военном времени с нашей нынешней колокольни? Надо в ту пору вникнуть…»

Нет, Жовтис внушает свое: «Заблуждался ли П. Лидов, обманутый смертельно запуганными жителями деревни, или сам создал выгодную сталинской пропаганде версию событий, но именно эта версия стала признанной и вошла в историю».

Об этике и совести

Однако и этим «работа» газеты, охотно пошедшей вслед за сенсационным автором, не кончилась. Многое из того, что специально отобрано для публикации откликов, я бы назвал уже полным беспределом.

Представьте себе, нашлись медики из ведущего научно-методического центра детской психиатрии, которые написали (а редакция опубликовала!) письмо со ссылкой на историю болезни 14-летней Зои. Замечу: на историю, которой в архиве больницы нет — якобы изъята после войны. Но, положим, она была. И о чем же это свидетельствует? Что Зоя Космодемьянская, признанный эрудит и школьная отличница до 10-го класса, из которого ушла воевать, — психически больной человек, шизофреник? Говорят, Жанне д'Арк порой слышались неземные голоса, но французам и в голову не придет объявлять свою национальную героиню сумасшедшей. Неужели не стыдно вам, врачи-соотечественники? И вам не стыдно, коллеги из «Аргументов и фактов»?

Владимир Успенский правильно поставил вопрос об этике писателя. Но есть еще и этика врачебная, этика журналистская. Есть и редакционный профессионализм, который не позволяет — при любой гласности и свободе слова — публиковать заведомую нелепость. А именно таковой я считаю заметку некоего В. Леонидова из Москвы, напечатанную в той же подборке писем.

Автору хочется доказать, что Зоя — это вообще не Зоя, а кто-то другой. И он ставит под сомнение опознание тела, проводившееся после освобождения Петрищева зимой 42-го года. Причем как это делает!

«Расскажу вам, что я слышал примерно в 1948 году от жителей д. Петрищево», — так начинает он. Опять «слышал»… Ну ладно. А что же слышал-то?

«Бои в Петрищеве не шли. Немцы ушли. Через некоторое время в деревню приехала комиссия и с ней 10 женщин. Выкопали Таню. Никто в трупе не определил своей дочери, ее снова закопали. В газетах тех времен появились фотографии издевательств над Таней. Наконец, за подвиг девушке посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Вскоре после этого указа приехала комиссия с другими женщинами. Вторично вытащили из могилы Таню. Началось чудо-представление. Каждая женщина в Тане опознавала свою дочь. Слезы, причитания по погибшей. А потом, на удивление всех жителей деревни, драка за право признать погибшую своей дочерью. Побоище было страшное. Всех разогнала длинная и худая женщина, впоследствии оказавшаяся Космодемьянской. Так Таня стала Зоей».

Ну почему Зоя назвалась Таней — давно и широко известно: по имени своей любимой героини Гражданской войны Татьяны Соломахи. Но вдумайтесь как следует в то, что вы прочитали. Я уж не говорю еще об одном грязном кощунстве, относящемся на сей раз к матери Зои. Однако оскорблена-то, по сути, не только она, потерявшая на войне дочь и сына, поседевшая и оглохшая от нервного потрясения при опознании дочери. Оскорблены и многие неназванные матери, тоже приезжавшие к могиле в надежде найти свое пропавшее без вести дитя. Но вы вдумайтесь: того, что описано, просто не могло быть по элементарной логике!

Получается: при первом приезде комиссии и матерей Зою не опознали. И тем не менее вскоре ей присвоили звание Героя Советского Союза. Но кому же присвоили? Бесфамильной Тане? Такого, естественно, не было и не могло быть. Бесфамильным, неизвестным званий и наград не выдавали. Звание Героя Советского Союза было присвоено Зое Анатольевне Космодемьянской (именно ей!) Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 февраля 1942 года. Акт опознания, который я держал в своих руках, будучи в архиве, подписан 4 февраля. Значит, не было уже надобности после этого вторично вскрывать могилу и свозить матерей. Невозможен был никакой спор, а тем более драка, побоище (!) за право стать матерью Героя Советского Союза. Мать уже была установлена. Где же она, логика? Как же можно было не заметить явной нелепости? Нет, скорее всего сознательно «не заметили», потому что нелепость-то выгодная…

Раз уж речь зашла об опознании, скажу немного, как это было на самом деле. Жителям Петрищева, близко видавшим Зою (а таких оказалось немало), показали фотографии нескольких девушек из разведывательно-диверсионной части 9903 под командованием майора Спрогиса, — девушек, пропавших за последнее время без вести. Мария Ивановна Седова и две ее дочери сказали мне: принесли целую стопу комсомольских билетов с фотографиями. И среди них все смотревшие — каждый сам по себе — признали Зою.

Это первое. Второе: на опознание, кроме Любови Тимофеевны, знавшей некоторые интимные приметы дочери, приехала также ближайшая подруга Зои по отряду — Клава Милорадова. Незадолго они вместе были в бане, и какие-то приметы запомнились. Нашлись и характерные предметы одежды.

Но и это еще не все. В 1943 году под Смоленском у убитого немецкого офицера, а потом уже в 1945 году, в Германии, были обнаружены фотографии казни Зои (о том, что ее казнь гитлеровцы фотографировали, писал еще в своем первом очерке Лидов). Так вот, на этих фотографиях, сделанных в разных ракурсах, Зоя узнается совершенно четко и, думается, безошибочно.

Какие мы сегодня

Кстати, свидетелем неожиданного продолжения той истории я стал, приехав в Петрищево. Здесь, в музее, мне показали недавнее письмо из Воронежа от юриста Игоря Юрьевича Дубинкина. К нему от умершего отца, работавшего в саратовской областной газете, попала фотография (не репродукция — подлинник!), на которой воспроизведен еще один, ранее неизвестный ракурс Зоиной казни. Игорь Юрьевич поспешил послать этот уникальный снимок в петрищевский музей, сопроводив искренним, прочувствованным письмом.

О, благодарная человеческая память! Не все мы, к счастью, утратили ее, не все окончательно озверели в эти смутные годы. Есть и настоящие люди среди нас…

Считаю нужным сказать в связи с этим еще об одном эпизоде, связанном с разысканиями вокруг Зои. Елена Сенявская, аспирантка Института истории России, тоже послала в «Аргументы и факты» свое письмо. Дело в том, что некоторые студентки бывшего Московского геологоразведочного института, увидев в 1942 году в «Правде» фотографию казненной Тани, признали в ней свою однокурсницу Лилю Азолину.

У нее с Зоей много общего. Известно, что Лиля осенью 41-го ушла добровольцем в Коммунистический батальон Красной Пресни, что с ней беседовал майор Спрогис — командир Зоиной части. Но в эту часть Лиля почему-то не попала. Была в отряде Иовлева, который действовал в районе Звенигорода. Это примерно в 60 километрах от Петрищева. Где-то там, наверное, и погибла. Однако подруги продолжают поиск. Загоревшаяся их гипотезой, подключилась к ним и 24-летняя аспирантка Лена Сенявская.

Более увлеченного человека, увлеченного и историей Великой Отечественной, по которой она пишет диссертацию (тема — «Духовный облик фронтового поколения»), и личностью Лили Азолиной, пожалуй, трудно представить. Есть тому объяснение: ее отец, в юности — фронтовик, всю войну носил в комсомольском, а затем в партийном билете фото Зои Космодемьянской. Первой любовью его тоже стала девушка, сражавшаяся и погибшая в истребительном батальоне. Ей и Зое он, доктор исторических наук, после войны посвятил свою повесть «Лунная соната».

Но вдруг, когда он уже умер, Лена узнает, что есть еще одна, безвестная, но прекрасная героиня — Лиля Азолина. Стремление сделать ее тоже известной всецело овладевает девушкой.

Она показывала мне Лилин портрет. Сходство с Зоей действительно удивительное. Хотя это по существу единственный аргумент. Нет, имеется еще один — Лиля тоже могла назваться Таней, потому что так звали ее младшую сестру, и ей очень нравилось это имя. Лена Сенявская хочет непременно провести криминалистическую экспертизу, чтобы исследовать и квалифицированно сличить два портрета. Ведь жива еще Лилина мама — ей 95 лет, и она по-прежнему ждет свою дочку, пропавшую без вести.

Что ж, я считаю, дело, которым увлечена Лена Сенявская, не только правомерное, но и по-своему святое. Никогда нельзя ставить последнюю точку в военной истории, в поиске героев, которые где-то и когда-то погибли за Родину. Надежда умирает последней…

А теперь — вопрос, который ставили при нашей встрече все боевые друзья и подруги Зои. Да и не только они. Передо мной он, этот вопрос, тоже возник сразу после прочтения тех материалов в «Аргументах и фактах»: а случайно ли они появились именно в нынешнее время, да еще накануне 50-летия разгрома немецко-фашистских войск под Москвой?

Думаю, не случайно. У известного поэта есть известные строки: «…если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?» Признаем и другое: если гасят звезды, это тоже нужно кому-нибудь. А сейчас (разве не видно?) идет целенаправленная стрельба по героическим звездам нашей истории. Добрались и до Великой Отечественной. Стреляют, как в тире по мишеням, выбивая одну за другой.

Говорят, мертвым не больно. Не знаю. Вижу только: стреляют в мертвых, а попадают нередко в живых. Покончила с собой поэт-фронтовик Юлия Друнина. Узнав о невольном перезахоронении из Вильнюса своего боевого товарища, прославленного полководца Ивана Черняховского, и спеша на неожиданное новое прощанье с ним, скоропостижно скончался полковник в отставке, писатель и ученый Акрам Шарипов: сердце не выдержало…

Впрочем, трагический список можно бы привести большой. Довольны вы, гробокопатели?

Авторы ряда откликов, направленных в «Аргументы и факты», в разговорах со мной сетовали, что их материалы так и не появились в этом издании. Разумеется, в чем-то я понимаю его сотрудников: увы, всего не напечатаешь. Но в данном-то случае и авторы некоторых напечатанных заметок тоже огорчены и удручены. Считают, что их сократили и отредактировали весьма тенденциозно, из-за чего оказался или не вполне донесенным, или даже искаженным главный смысл. Приведу хотя бы два абзаца, которые — по техническим или более серьезным причинам — редакция «Аргументов и фактов» сочла нужным опустить.

Из письма кандидата исторических наук ветерана Отечественной войны Владимира Ивановича Залужного:

«Складывается впечатление, что некоторые сотрудники еженедельника, защищая свой мундир в связи с опубликованием провокационного материала А. Жовтиса, решили идти до конца и любой ценой попытаться развенчать светлый образ казненной немецкими фашистами Зои Космодемьянской. Если это так, то подобная затея должна квалифицироваться как аморальный поступок».

Из письма Елены Сенявской:

«Что же до обстоятельств гибели… На Руси мучеников всегда считали святыми. А то, что девушка погибла мученически, думаю, ни у кого не вызывает сомнений. И кто бы она ни была — Таня, Зоя, Лиля, — будем помнить. Ее и других, известных и безымянных, положивших жизнь на алтарь Победы. Большей жертвы не бывает. Сестры по судьбам, они совершили каждая свой подвиг во имя Отечества».

Полностью разделяю эти мысли — и ветерана, и юной исследовательницы великой войны. Но как огорчило ее, что, украв из этого абзаца мысль о жертвенном мученичестве героев для редакционной сводки, какая-то жестокая и расчетливая рука две последние фразы вычеркнула, вписав свою: «Другое дело — насколько оправданна была эта жертва». К счастью, Лена Сенявская так не думает. В оправданности героизма наших людей у нее нет сомнения.

Вновь и вновь вслед за ней я пытаюсь представить себя на месте тех совсем молодых ребят и девчат, которые, не очень-то и обученные воевать, добровольно, группами и поодиночке уходили в ночь, в мороз, в зимний лес, каждую минуту рискуя попасть в лапы жестокого врага. Кто-то из них стал известен потом стране и всему миру, о ком-то мы до сих пор ничего не знаем. Но воздадим славу им всем — заслуженную и неделимую. Низкий поклон и вечная память героям, достойно представляющим целое поколение нашего народа. Фронтовое поколение. Да святится в веках имя твое, Зоя, Лиля, Таня!.. Все вы, которых было так много, в страшные военные годы отдали за нас действительно самое дорогое — свою жизнь. И мы не можем, не должны, не имеем права забывать, а тем более предавать вас.

* * *

Скажем прямо, в развернувшейся целенаправленной кампании тотального охаивания всего нашего советского прошлого Зоя стала одной из жертв. Некоторые газеты договорились до того, что Космодемьянская — вовсе не Космодемьянская, а кто-то другой.

В ответ газета «Правда» провела свое журналистское расследование. Так, ровно полвека спустя после гибели героини появилась в номере за 29 ноября 1991 года эта моя статья о трагедии Зои Космодемьянской. О девушке-комсомолке, которую теперь убивали вторично.

Статья вызвала более тысячи откликов, и они убедительно свидетельствуют, как все-таки неравнодушны честные люди к своей истории и сколь дороги им ее герои.

Посмертная судьба Зои больше всего, наверное, жгла души ее боевых друзей и подруг — былых воинов разведывательно-диверсионной части 9903, действовавшей на Западном фронте под командованием мужественного, бесстрашного Артура Карловича Спрогиса. Ведь это сюда она, совсем юная и слишком красивая для разведчицы (которая ни в коем случае не должна бросаться в глаза и привлекать внимание своей внешностью), пришла проситься, целую ночь проведя в кинотеатре «Колизей», где формировалась часть, и одолела в конце концов своей настойчивостью даже волю сверхтвердого командира. Это здесь, в той части, принимала суровое фронтовое крещение на ближних подступах к столице — «в белоснежных полях под Москвой». Это они, тогдашние комсомольцы и комсомолки, были рядом с ней все безмерно тяжелые оборонные дни, а потом в стылую ночь провожали на последнее задание, с которого девушке уже не суждено было вернуться.

Так вот теперь их сердца первыми отозвались на кощунство некоторых газет по отношению к Зое. Отозвались болью и протестом, которые и привели ветеранов в «Правду». Да и после нашей публикации до конца не успокоились они. Возмущались: как может кто-то утверждать, будто Зоя не есть Зоя? Разумеется, память любого отдавшего жизнь за Родину священна, каково бы ни было имя его. Но Зоины однополчане верили, твердо верили, что в подмосковной деревне Петрищево 29 ноября 1941 года фашистами была казнена именно она, Зоя Космодемьянская.

Возникало у разных людей сомнение: а она ли действительно на известной фотографии Сергея Струнникова, опубликованной некогда в «Правде» вместе с очерком Петра Лидова «Таня»? Лицо девушки, снятой с виселицы и пролежавшей несколько недель в земле, искажено смертной мукой, сковано морозом. На первый взгляд и в самом деле могло показаться кому-то непохожим на другое известное фото — задумчивой школьницы с округлым, аккуратным белым воротничком вокруг нежной шеи.

Что же делать? Как все-таки доказать, что это — одно и то же лицо? И тогда у нас в «Правде» появилась мысль: надо прибегнуть к экспертизе. Известно, эксперты-специалисты разгадывают самые мудреные жизненные загадки. И хотя мысль эта многих друзей Зои с самого начала приводила в смущение («выходит, и мы вроде сомневаемся, да и нет ли тут тоже своего рода кощунства над памятью павшей: технически как бы препарировать ее»), большинство все же сошлись на таком решении. Своих союзников ветераны нашли в Центральном архиве ВЛКСМ, где хранится обширное «дело» Зои…

И вот передо мной официальный пакет, из которого я достаю бланк с грифом и подписью заведующего архивом В. Хорунжего. Приведу текст полностью:

«В редакцию газеты «Правда». Мы глубоко благодарны вам за статью «Трагедия Зои Космодемьянской», все положения и факты которой полностью разделяем. Убеждены, что материал этот служит восстановлению правды о славной героине нашего народа вопреки распространяемым о ней некоторыми изданиями лжи и клевете.

В связи с рядом спорных вопросов, возникших вокруг подвига и имени Зои Космодемьянской (публикация еженедельной газеты «Аргументы и факты» №№ 38, 43, 1991 г.), Центральный архив ВЛКСМ обратился в Научно-исследовательский институт судебных экспертиз Министерства юстиции Российской Федерации с просьбой провести экспертизу по установлению личности погибшей. Для этого были направлены фотографии 3. Космодемьянской, Л. Азолиной и повешенной девушки. Всего 9 фотографий.

Заключение специалиста: «…на фотографии трупа повешенной девушки запечатлена Зоя Космодемьянская».

Заключение подробное, обстоятельное, с детальным описанием проделанного исследования. Проведение его, как следует из текста, было поручено одному из опытнейших и самых квалифицированных специалистов — кандидату юридических наук Александру Александровичу Гусеву, работающему в области судебно-портретной экспертизы с 1948 года.

Я позвонил ему и задал несколько вопросов.

— Трудная была работа?

— Да, трудная. Но легких у нас не бывает.

— Приходилось ли вам в вашей практике сталкиваться с чем-то подобным?

— Не один раз доводилось устанавливать по фотографиям личности наших партизанских командиров, действовавших в том числе, например, и на территории Польши. У них были измененные имена, какие-нибудь псевдонимы. Многим удалось вернуть подлинное имя.

— Но ведь Зоя Космодемьянская, согласитесь, имя особенное.

— Да, в народе оно всегда пользовалось особой любовью, и я рад, что внес какую-то лепту в восстановление правды о ней.

— А нет ли сомнения в достоверности результата?

— Ни малейшего. Абсолютно убежден, что вывод полностью соответствует действительности.

С меня будто свалился тяжелый груз. Повторюсь: любая девушка, которая была бы на месте Зои, достойна не меньшего уважения и поклонения. Но Зоя за многие годы уже вошла не только в историю, но и в сознание нашего народа. И отрадно, что это никакой не миф, а суровая и героическая действительность, память о которой, надеюсь, останется навсегда в народной душе.

Об этом, собственно, и говорится во многих сотнях писем, пришедших в редакцию после статьи «Трагедия Зои Космодемьянской».

Л. Педченко, г. Новая Каховка: «От души благодарны за статью в защиту Зои Космодемьянской. Все, кому я давал ее читать, были сильно взволнованы. Очень рады, что коллектив газеты борется с несправедливостью, в чем бы она ни выражалась, честно несет людям слово правды».

М. Шибалис, бывший редактор газеты 132-й стрелковой дивизии «В атаку», г. Минск: «Надругательство над памятью таких героев, как Зоя, ничем нельзя оправдать! Во время войны мне довелось писать о многих ее сверстницах. С какой искренней душевной чистотой рвались они защищать Родину! И как твердо шли на смерть во имя нее».

В. Соловьев, г. Борщев Тернопольской области: «Мы с женой два с половиной года находились в действующей армии и хорошо знаем, что такое война. Цену победы никогда не забудем, пока не остановится сердце. А Зоя — символ нашей великой борьбы и великой победы».

В. Белов, профессор, председатель этической экспертной медицинской комиссии совета федераций обществ психиатров и наркологов: «Наша комиссия однозначно расценивает публикацию в «Аргументах и фактах» о Зое Космодемьянской как явное нарушение этических медицинских принципов и нормативных документов. Наши настойчивые попытки выяснить через редакцию «АиФ» источник получения этой информации оказались безрезультатными».

В. Кувабин, г. Калининград Московской области: «Пишет вам пятидесятилетний сотрудник НИИ, ровесник подвига Зои, ни разу не произнесший слова «папа» (отец, ушедший на войну в первые же дни, погиб под Смоленском в 1943 году). Я и моя мама низко, по-российски вам кланяемся за ваше горячее сердце, нетерпимость ко лжи и заботу о будущих поколениях. У меня сын семи лет. И на каких примерах я буду его воспитывать, если верх возьмут всякие предатели?»

Верю все же: будущее — за истиной.

Глава вторая

Череда трагедий продолжилась

Лег на рельсы старый солдат

Бывают в жизни события, которые нравственной силой своей подобны мощному взрыву. Именно так прозвучали мелькнувшие недавно в нескольких газетах беглые сообщения о трагедии, происшедшей в городе Бресте. Один из защитников легендарной крепости-героя, приехав сюда осенью 1992-го из Усть-Кута Иркутской области, где он жил и работал последние годы, бросился под поезд.

Строки предсмертного письма, повторенные газетами, в том числе «Правдой», заставили вздрогнуть. «Если бы тогда умер от ран, — написал старый солдат, — я бы знал: погиб за Родину. А вот теперь — от собачьей жизни… Не считайте меня сумасшедшим».

Боже, думалось мне, до чего же мы докатились! Человеку, защищавшему Отечество в годину смертельной опасности, не оказалось места на этой земле.

Дни бегут за днями, газеты выходят своим чередом, печатая очередные новости, перекрывающие одна другую, а эта, ставшая вчерашней, кое-кем уже и забывается. Но мы не можем, не имеем права забыть! Мы обязаны разобраться и вдуматься, вникнуть и понять: что же за человек он был, Тимерян Зинатов, какая у него была жизнь, каковы обстоятельства и уроки страшной трагедии? Да и его ли только личная это трагедия? Или целого поколения, всей страны?

…Вместе с научным сотрудником мемориального комплекса «Брестская крепость-герой» Аллой Соболевской иду по двору цитадели. Алле Фаритовне хорошо знаком здесь каждый уголок, и она подробно рассказывает о местах, где в роковые июньские дни 41-го вместе с боевыми товарищами держал оборону юный Тимерян — курсант полковой школы 44-го стрелкового полка.

— Видите вон те развалины? — показывает она в сторону руин, поросших высокой травой. — Это как раз остатки казармы, где размещались курсанты и возле которой, на берегу реки Мухавца, приняли они утром 22 июня свой первый бой. Начальником полковой школы был старший лейтенант Василий Иванович Бытко, награжденный еще за финскую войну орденом Красного Знамени. «Наш Чапай» — называли его воспитанники.

Здесь произошло памятное событие, о котором рассказал в своей знаменитой книге исследователь и летописец брестской обороны писатель Сергей Смирнов. Он привел выдержку из письма бывшего курсанта Зинатова: «Когда наш штаб горел, мы — Амосов, Гущин и я — из огня вытащили полковое знамя и спрятали под кухней столовой 44-го полка в подвале». Тогда же, во время неудавшегося прорыва к Северным воротам, Тимерян был ранен.

Постояли мы с Аллой Фаритовной возле подвала казармы 333-го стрелкового полка, куда отправили раненого Зинатова. Он был очень слаб, но обузой для товарищей оставаться не хотел. Снаряжал пулеметные и автоматные диски, брел за патронами в склад боепитания. А через день и сам взялся за оружие.

Из воспоминаний Тимеряна Зинатова: «26 июня решили прорваться через Мухавец. С легкоранеными собралось человек сто. К воде под сплошным вражеским огнем ринулись внезапно. На другую сторону переправилось чуть больше десятка. Заняли один из казематов против Трехарочных ворот.

Патронов мало. Еды и воды не было совсем. Днем отстреливались от наседавших гитлеровцев, а ночью пытались найти щель в боевых порядках врага. Но каждый раз нас обнаруживали».

К 30 июня из всей группы осталось четверо. Трое вели огонь через окна, а вторично раненный Зинатов охранял подступы к дверям. Ему отдали единственную гранату. Метнул ее в наступающую группу фашистов. Тут и самого оглушило сильным взрывом…

Дальше — плен, все тяготы концлагеря. Неудачная попытка побега. Второй побег, и возле чехословацкой границы летом 1944 года они вместе с другом выходят навстречу одной из наших частей. Войну он закончил рядовым в составе 277-го гвардейского отдельного истребительного противотанкового артполка.

Здесь мне надо бы сделать паузу, поскольку биография солдата Зинатова сменяется биографией Зинатова-строителя. И воспроизводил я ее для себя по письмам, адресованным им в Брестский музей-мемориал и бережно собранным тут с 1958 года в толстой зеленой папке его «дела».

О, как много отразилось на этих листках, исписанных размашистым, быстрым почерком! Характер, работа, быт, география… Татарин, родившийся в Башкирии, он стал после войны сибиряком и нашел в этом крае, можно сказать, свою новую судьбу. По адресам вижу, как эта судьба бросает его с одного места на другое и уводит все дальше на восток, в тайгу, в необжитые места. Сначала строил дома в Кемерове и Прокопьевске. Потом трест «Южкузбассэнерго». Томь-Усинская ГРЭС. Затем трест «Ангарскстрой» — строительство железной дороги Братск — Хребтовая — Усть-Илимск. Наконец — БАМ.

Нынче многие склонны злословить по поводу тех «ударных строек» и «совков», которые рвались туда, где труднее. Что ж, история рассудит. Но у меня лично нет ни малейших сомнений в чистоте помыслов таких людей, как Тимерян Хабулович. В домах, которые он построил, живут и будут жить люди. «Люблю что-то сделать и полюбоваться делом рук своих», — вырвалось у него в одном из писем. И в партию он вступил не ради карьеры: какая уж карьера у рядового каменщика и плотника! И медали «За строительство Байкало-Амурской магистрали», которая прибавилась к боевым орденам Славы и Отечественной войны, искренне радовался.

Но вот читаю письма, приближаясь к последним его дням, и чувствую, вижу: будто черная туча наползает на их былой оптимизм. Нарастают тревога и озабоченность, все чаще звучит горькая усмешка.

Из последних писем в музей Тимеряна Зинатова: «Мы живем «хорошо» и «счастливо». Магазины «полны товаров», и «тепло» в домах. И морозов сибирских даже больше, чем надо, и для мяса не надо холодильников, оно на балконе хорошо сохраняется, да вот только талоны мешают. Их так много, а продуктов так мало… Вот все В. И. Ленина винят, когда сами работать не умеют, а все заседают по Маяковскому и ждут от немцев и др. помощи. Даже смешно»…

«Привет из далекой Сибири! Поздравляю вас всех, всех, всех с Новым, 1991 годом. Желаю вам счастья и здоровья. Дай Бог нам всем, чтобы мы надолго, навсегда забыли, что есть такое слово — «война». Мы многое пережили, как бы трудно ни было, и разрушенное восстановили. Теперь надо бороться, чтобы построенное не было глупцами разрушено. Это будет страшнее войны. Некоторые дышло истории хотят повернуть по-своему. Надо бороться, чтобы был единый наш Советский Союз, только тогда мы будем уверены, что над нами не повиснет вновь 1941 год. Если мы не будем делить страну на карманные государства. Вот что страшнее войны! Я этого боюсь. Этого нельзя допускать! Это будет смерть всем. Не хотел огорчать вас, но высказать всем об этом — моя обязанность. Это наши предсмертные наказы ветеранов войны».

Читатель, обрати внимание! Письмо это написано в канун 91-го года, который, как и 41-й, стал роковым для нашей страны. Невероятно больно, однако, то, чего так боялся и о чем предупреждал ветеран («страшнее войны»), произошло. И по какой-то зловещей иронии судьбы произошло именно здесь, в Беловежской Пуще, то есть на той самой брестской земле, которая пятьдесят лет назад была обильно полита кровью людей всех национальностей нашего великого Союза, его защищавших. Можно представить, как отозвалось это в сердцах воинов-ветеранов…

Мне хотелось по возможности восстановить последние дни Тимеряна Хабуловича, и по моей просьбе наш иркутский корреспондент Владимир Ермолаев связался с Усть-Кутом. Там, в строительно-монтажном поезде № 288 треста «ЛенаБАМстрой», о нем рассказали очень много доброго. Мало того, что мастер — золотые руки. Скромнейший человек. Никогда для себя ничего не просил. Вон в военкомате даже не помнили, что в городе живет защитник Брестской крепости. Но за справедливость, когда это касалось других, всегда вставал горой.

Семья? Хорошая, дружная. Настроение же его в последнее время (скверное настроение!) объяснялось, конечно, тем, что творится в стране. Когда ветераны войны еле сводят концы с концами, когда их избивают омоновскими дубинками, когда боевыми наградами, омытыми кровью, торгуют на толкучке, какое может быть настроение?

А в Брест он на этот раз уехал неожиданно для родных и знакомых (вроде не собирался), хотя раньше старался съездить туда почти каждый год: встретиться со старыми друзьями, возложить цветы погибшим. Увы, ныне и здесь его ждало мало приятного. Мемориал, некогда принимавший до миллиона туристов в год со всей страны, теперь зачастую пустует. Понятно: не поедут же сейчас сюда из Таджикистана или Грузии, Армении или Азербайджана, охваченных военным пожаром. Да и многие приезжающие откуда-нибудь скорее побегут на вещевой рынок, нежели в музей. Вот он, холодный ветер забвения!

Тимофей Петрович Домбровский, один из четверых защитников цитадели, живущих ныне в Бресте, с горечью рассказывает: впервые в этом, 1992-м, году (впервые!) 22 июня городские власти не провели в крепости торжественно-траурную церемонию, посвященную началу войны и обороны. Возмущенный ветеран позвонил председателю горсовета И. Венцелю.

— А мы этот праздник не отмечаем, — ответил тот.

— Да не праздник — начало всенародной трагедии!

— Не вмешивайтесь не в свое дело.

А сколько горького, обидного поведал мне директор мемориала Павел Нестерович Панасюк! Брошенные на произвол судьбы городскими властями, варварски громятся и растаскиваются по дачным участкам бывшие казармы полковой школы 84-го стрелкового полка на Госпитальном острове. Все городские предприятия и организации прекратили многолетнее шефство над мемориалом. Из светильников и прожекторов воруют лампы. Украли даже ящик, в который собирались пожертвования на восстановление мемориала. А в Вечный огонь подвыпившие в соседней столовой гуляки могут бросить бутылку и дважды уже сбивали с плиты бронзовые буквы: «Стояли насмерть. Слава героям!»

Ну что это? Святотатство. Кощунство. И все это узнал при своем последнем приезде в священный для него город Тимерян Хабулович. Есть люди, которые, по-моему, как бы собирают и концентрируют в себе душевную боль многих. Такой была Юлия Друнина. Таков и Тимерян Зинатов.

Из письма в газету «Вечерний Брест» инвалида войны второй группы С. Антипорука: «Умирают по своей воле люди, сильные духом и преданные своим идеалам. Это вызов нашему обществу. Всех ветеранов оно обворовало, обесценило их труд, сбережения и бросило в пропасть нищеты. К сожалению, нередко теперь можно услышать упреки и насмешки в адрес ветеранов. Награды для кого-то — «бляшки», пролитая кровь — «водица», победа — «историческая ошибка»… Молодежь натравливают на стариков. Мол, мы виноваты во всех грехах истории…

Очень больно переживаешь унижения и оскорбления, ведь шли на тяжелые испытания ради лучшей жизни. А что получили на старости лет? И есть ли будущее у такого общества, которое не почитает своих стариков?»

В заключение должен сказать еще об одном: как проводили Зинатова в последний путь. Я-то думал, что станет это событием для всего города, если даже не области. Ведь один из последних участников исторической обороны уходит!

Нет, на похороны, кроме прилетевших родственников, собрались только сотрудники музея и несколько ветеранов. Всего человек двадцать. Один-единственный венок — от мемориала. А как же опять-таки городские власти? Почему от них-то не было ни-ко-го?

— Но ведь город взял расходы по захоронению на себя, — говорит начальник производственного объединения жилищно-коммунального хозяйства Брестского горисполкома В. Воробей.

Взял расходы — это правильно, хорошо (могло ли, впрочем, быть иначе?). Но вот ветеран в предсмертном письме просил похоронить его «в зоне Брестской крепости»: тут, рядом, гарнизонное кладбище, где, кстати, покоится майор Петр Гаврилов — командир полка, где Зинатов служил. Верно, четыре года назад кладбище это закрыли для захоронений, хотя, как говорили мне, «в порядке исключения» хоронят. Собственно, об этом и просило руководство мемориала, обращаясь к руководству горисполкома. Не вняли просьбе.

— А почему? — спрашиваю того же Воробья. — Ведь, по-моему, здесь и воинский салют был бы не лишним.

— Да знаете, — мнется мой собеседник, — тут исполком надо было собирать, чтобы решить. Да и вообще… Самоубийство все-таки.

Ах, Василий Борисович, уважаемый вы мой! Самоубийство… Не самоубийство это было, а самое настоящее убийство. Причем, как определяется в Уголовном кодексе, при отягчающих обстоятельствах. Государство нынешнее убило человека — нищетой и жестокостью, бездушием и отчаянием.

Из предсмертного письма Тимеряна Зинатова: «Извините, что таким образом объявляю протест нашему ельцинско-гайдаровскому правительству. Конечно, это не метод борьбы, но другого выхода у меня нет бороться с теми, кто нас, ветеранов, поставил на колени. Но я хочу умереть стоя, чем так жить на коленях и просить нищенское пособие для продолжения своей старости и дотянуть до гроба с протянутой рукой!..»

Наверное, все помнят: Президент России клялся лечь на рельсы, если допустит ухудшение уровня жизни народа. Однако пока на рельсы ложится старый солдат — защитник Отечества. Кладет жизнь за други своя. За всех нас.

Вечная память!

Расправа над легендарным разведчиком

Сначала я должен привести полностью это большое письмо, которое автор адресовал мне как журналисту газеты «Правда». По телефону сказал: «Я вас постоянно читаю, уважаю, поэтому надеюсь на вас. Убивают моего боевого товарища! Надо его защитить…»

Письмо ветерана, прямо скажу, меня потрясло. Прочтите и вы.

«На днях внук принес мне свою любимую газету «Московский комсомолец» за 29 октября 1992 года и, ликуя, воскликнул: «Вот, дедушка, прочти про своего боевого друга Николая Кузнецова!» Внук хотел обрадовать меня, а получилось — сильно огорчил: очерк Артема Рондарева «Подвиг разведчика» оказался гнусным пасквилем на человека, под началом которого мне довелось участвовать в боевых операциях, помогать ему в трудную минуту, а в перерыве между боями нарисовать с натуры его портрет.

Здесь я не собираюсь рассказывать об этом поистине удивительном человеке, поскольку имя его не нуждается ни в пояснениях, ни в рекламе. Оно овеяно мировой славой, а подвиги легендарного разведчика эхом отозвались в великих свершениях советских людей послевоенных поколений. Приведу лишь два из множества восторженных отзывов о нем.

Выдающийся ученый двадцатого века, лауреат Нобелевской премии, первый председатель Всемирного Совета мира Жолио-Кюри в интервью одной из парижских газет сказал: «Если бы меня спросили, кого я считаю самой сильной и привлекательной личностью среди плеяды борцов против фашизма, я бы без колебаний назвал Николая Ивановича Кузнецова, великого гуманиста, уничтожавшего тех, кто хотел уничтожить человечество».

Первопроходец космоса Юрий Гагарин видел в бесстрашном партизане образец для подражания. «Образ народного мстителя Кузнецова Николая Ивановича, — говорил он, — всегда являлся для меня примером беззаветного служения своему народу, своей Родине».

Но сегодня, как это ни горько сознавать, славное имя героя нуждается в защите и реабилитации.

В городе Львове, именно там, где разведчик-герой совершал акты возмездия над гитлеровскими сатрапами, недавно демонтирован памятник, воздвигнутый ему — славному сыну русского народа, отдавшему жизнь за освобождение Украины от фашистской нечисти. Подобный акт вандализма готовится и в Ровно, где городская управа уже приняла решение о сносе памятника Николаю Кузнецову.

Инициаторы этих кощунственных акций готовились к ним давно и осмотрительно. «Демонтажники» понимали, что их деяния могут вызвать вспышку народного гнева. Поэтому они исподволь обрабатывали общественное мнение, распуская о Кузнецове всяческие небылицы и инсинуации. За это грязное дело взялись и некоторые тамошние газетчики.

Закоперщиком дегероизации народных мстителей выступил ровенский журналист Ким Закалюк. Под видом журналистского поиска он принялся «уточнять» обстоятельства трагической гибели Кузнецова и его товарищей. Результаты своих изысканий он изложил в нескольких газетных очерках под общим названием «Кто убил Кузнецова»?

Из книг командира нашего отряда Дмитрия Николаевича Медведева, на основе документов и воспоминаний других участников тех событий миллионы читателей знают, что Николай Кузнецов, Янек Каминский и Ваня Белов были убиты бандеровцами. Факт трагической гибели наших товарищей подтверждается обнародованными шифрограммами из гестаповских архивов, а также — и это особенно важно — хвастливыми рапортами убийц в штаб «Украинской повстанческой армии». А недавно в Канаде нашлись живые свидетели зверской расправы бандеровцев над партизанами.

Все это известно Закалюку, тем не менее, он, как говорится, наводиттень на плетень. Выдавая собственные домыслы за свидетельства партизан, уже ушедших из жизни (поди проверь!), Закалюк намекает читателям на якобы истинного виновника гибели Кузнецова. Вот характерный пассаж из названного очерка: «Не могу утверждать, что это истинная правда, но мне не раз рассказывали бывшие бойцы этого отряда про то, что командир говорил Кузнецову: «Иди в город и убей кого-нибудь… Ведь ты знаешь, что так или иначе, а пули тебе не миновать».

Вот каким монстром изобразил прославленного партизанского вожака, полковника Медведева незадачливый ровенский журналист. Кузнецова же он аттестует как «заурядненького террориста», да к тому же еще и «боягуза».

В том же очерке читаем: «Когда Кузнецова постигла неудача с Кохом, а уничтожение рейхскомиссара для Николая Ивановича было боевым приказом, Медведев арестовал Николая Ивановича и приказал привязать его к дереву, вероятно, чтобы не сбежал. Так он и сидел, бедолага, и днем и ночью, ожидая своей участи». Что может быть уродливее столь злой карикатуры на любимого народом героя?!

Выполнив «социальный заказ» последышей убийц Кузнецова, Закалюк предоставил отходы своего «творчества» корреспонденту «Московского комсомольца» Артему Рондареву. Последний перевел бредни Закалюка с украинского языка на приблатненный сленг и дополнил их собственными измышлениями. А редакция столичной молодежной газеты предоставила для очередной клеветы на Кузнецова и Медведева чуть не целую полосу.

В своем озорном памфлете «Подвиг разведчика» Рондарев именует книги Медведева «опусами», полными нелепостей, «брехней чистой воды», «историей для дефективных детишек» и т. п., Кузнецов же в интерпретации новоявленного интеллектуала предстает как… «простой сибирский валенок», не получивший даже среднего образования, «выпертый из комсомола» стукач. «Словом, как ни верти, — заключает Рондарев, — а образ разведчика «от сохи» не слепишь. Да и кому это нужно?»

Я позволю себе повернуть сей риторический вопрос другим концом. А кому выгодно развенчивать и всячески опошлять образ легендарного героя, павшего от рук украинских коллаборационистов? Ответ здесь напрашивается сам собой: это прямо-таки необходимо сегодняшним украинским воинствующим националистам, которые под видом борьбы за суверенитет Украины разжигают межнациональную вражду, с восхищенной ностальгией вспоминая о тех багровых ночах на территории Западной Украины, когда бандеровцы по приказам гитлеровских карателей поголовно истребляли, или, по выражению Рондарева, «метелили» евреев, поляков, москалей и своих единокровных братьев, не согласных с политикой геноцида.

Необандеровцы снесли памятник Николаю Ивановичу Кузнецову, переименовали названные его именем улицы. Но осталась еще могила героя на львовском Холме Славы; в Ровно еще функционирует музей — конспиративная квартира медведевских разведчиков; город ровенских атомщиков пока еще именуется Кузнецовском. Поэтому руховские экстремисты, не гнушаясь методами, не избегая прямой лжи, активно продолжают собирать «компромат», порочащий эти места всеобщего поклонения. И вот к услугам самостийников еще одна «журналистская версия» Закалюка — Рондарева: «Под мемориальной плитой на Холме Славы лежит фашистский офицер». Это черным по белому напечатано в «Московском комсомольце». Очередная «сенсация», как и предыдущие, подкрепляется байкой о том, как бандеровцы, расстреляв «червоних шпигунов», то есть красных шпионов, организовали торжественные похороны их с панихидой, траурной процессией, возложением венков на могилы и другими почестями.

Разве можно поверить во все это? Поскольку медведевский партизанский отряд «Победители» действовал в районах разгула банд так называемой «Украинской повстанческой армии», то уж кто-кто, а мы насмотрелись, как бандеровцы глумились над своими жертвами. И не только мы, а все люди старшего поколения, оказавшиеся в то время в Полесье, на Волыни и в Галиции, никогда не забудут обгоревших трупов на пепелищах польских хуторов и чешских колоний, колодцев, заполненных изуродованными трупами стариков, женщин и детей, повешенных на придорожных черешнях и телеграфных столбах людей с вырезанной шестиконечной звездой на спинах. Ну а участь партизан, попавших в руки бандеровцев, была всегда одинакова: бандиты сдирали кожу с живых людей. Именно такой мучительной смертью погиб упомянутый Рондаревым наш разведчик Вася Дроздов.

Не решаясь воспользоваться самыми цветистыми выражениями Рондарева, скажу лишь, что его «журналистская версия» вместе с «попыткой реконструкции судьбы исторической личности» есть сущая «бодяга».

Что же касается нескрываемой радости автора памфлета по поводу сноса памятников и провозглашенного им в конце бандеровского лозунга, то все это лишний раз указывает на тех, кому служит своим грязноватым пером Артем Рондарев.

Наконец, нельзя не заметить того, конечно же, не случайного совпадения, что оба памфлетиста — и Закалюк, и Рондарев — выступили на страницах молодежных газет, соответственно, первый в ровенской «Змiне» («Смене»), а второй — в «МК» (полное название сего печатного органа давно уже звучит анекдотически). Авторы публикаций и их вдохновители делают ставку на молодежь, зная, что юное, доверчивое сознание легче отравить ядом национализма и антипатриотизма.

…Вот уже много дней мой телефон не умолкает. Звонят боевые друзья Кузнецова, члены Совета ветеранов отряда «Победители», звонят бывшие воины прославленной отдельной бригады особого назначения (ОМСБОН), в составе которой числился Герой Советского Союза Николай Иванович Кузнецов, звонят воспитанники кузнецовских пионерских дружин. И все они сурово осуждают редакцию «Московского комсомольца» за циничное поношение имени легендарного разведчика.

В. Ступин, председатель Совета ветеранов партизанского отряда «Победители», г. Москва».

* * *

Он сам привез это письмо в нашу редакцию («почте ныне трудно доверять»), хотя ехать через всю Москву ему очень нелегко. Вошел в мою комнату, опираясь на палочку: сказываются ранение военной поры, множество болезней, да и возраст тоже.

Сейчас, в 1992-м, Владимиру Ивановичу Ступину 75-й год. А в 1941-м, когда началась война, было едва за 20. И он, студент Московского архитектурного института, сразу же пошел в военкомат, чтобы записаться добровольцем на фронт.

Можно сказать, ему повезло: попал в отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) — одну из самых ударных боевых частей, выполнявших труднейшие задания. Защищали Москву, держа оборону под Дмитровом и на Ленинградском шоссе. А потом… потом, после недолгого отдыха, его отобрали в отряд Дмитрия Медведева, который создавался для борьбы в глубоком тылу врага.

Имя Владимира Ступина, разведчика медведевского отряда, упоминается во многих книгах, посвященных Николаю Ивановичу Кузнецову — человеку из легенды. Ступин был среди тех, кто темной августовской ночью 1942 года на заболоченном лесном лугу близ хутора Злуй, у границы Ровенской и Житомирской областей, встречал парашютно-десантную группу, с которой прибыл в отряд Кузнецов. Впрочем, все знали его тогда здесь как Николая Васильевича Грачева: была строжайшая конспирация.

Ступину посчастливилось участвовать в нескольких боевых операциях Кузнецова — в частности, когда были захвачены майор граф Гаан и имперский советник связи полковник фон Райс. Бывший студент архитектурного института по заданию комиссара отряда Сергея Стехова нарисовал портрет прославленного разведчика — единственное его художественное изображение, сделанное с натуры. Одна из связных Кузнецова, Ванда Пилипчук, стала женой Ступина (они вместе до сих пор). И, наконец, Владимир был одним из последних, кто провожал Николая Ивановича, одетого в привычный мундир фашистского офицера Пауля Зиберта, слуцкого партизанского «маяка» во Львов, откуда тому уже не суждено было вернуться…

К чему я рассказываю все это? Чтобы читатель знал: автор публикуемого письма, как и другие немногие оставшиеся в живых медведевцы, имеет особое моральное право высказать свое нелицеприятное мнение по поводу статьи, чернящей светлый образ народного мстителя. И с этим мнением мы не можем не считаться: Ступин не только был достаточно близок к Кузнецову в партизанском отряде, но и подробно изучал впоследствии все имеющее отношение к его жизни и работе.

Знаете, о чем я думал при встрече с Владимиром Ивановичем? Как сердце его, совсем недавно перенесшее третий инфаркт, выдержало такой коварный выстрел в спину боевого товарища. Нелегко, страшно тяжко пережить такое! Мне уже доводилось писать: нередко стреляют сегодня в мертвых, а попадают в живых. Самоубийство защитника Брестской крепости Тимеряна Зинатова, о котором некоторое время назад писала «Правда», — тоже ведь результат подобных выстрелов в нашу историю.

Автор «Московского комсомольца» Артем Рондарев в подзаголовке к своему материалу заявил: «Половина написанного о Николае Кузнецове — вранье». Вот так: половина! Вычислил… Ясно же, что эта сенсационная фраза рассчитана на резкий удар по мозгам читателей. Остальное, может, и не очень внимательно прочтут, а это заявление, специально набранное крупным шрифтом, наверняка в памяти останется.

Что же касается остального… О методе, которым пользовался Рондарев, он сам пишет так: «Здесь мы вступаем в область догадок… остается только фантазировать»… В результате получился чудовищный по замыслу и весьма грязный по исполнению коктейль из правды, полуправды и безудержного вымысла. Последний преобладает.

Но при этом — претензии на «открытия», даже если они известны давным-давно. Вот одно из них: НКВД специально и еще задолго до войны готовил Кузнецова к работе среди немцев. Несколько лет он провел за границей и, как писал в одном из своих писем, «особенно крепко изучал Германию». Звоню Рондареву:

— Ведь это письмо, на которое вы ссылаетесь как на открытие, приведено в нескольких книгах еще в 70-80-е годы.

— Разве? — искренне удивился он.

Не читал, значит…

Вообще, разговор у нас получился нервный. Надо сказать: еще больше, чем что написал Рондарев, меня поразило, как он это написал. С издевкой, глумливо, доходя до прямой матерщины. Я четко высказал ему свое мнение на сей счет:

— Так нельзя писать о героях, отдавших жизнь за Родину.

— Это мое дело, — ответствовал молодой журналист. — Меня и без вас уже замучили письмами и телефонными звонками, обзывая «негодяем» и «подлецом».

Стало быть, раскусили, поняли люди истинный смысл его творения! Беда только, что творений подобных становится все больше, и вот уже 24-летний сочинитель вносит свой вклад в позорное дело. «Не мог понять он нашей славы. Не мог понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал». Не мог или не хотел понять?..

Нет, конечно же, в истории великой войны, в том числе и связанной с Николаем Кузнецовым, еще немало белых пятен. И тут в поисках истины слово — за честными историками и архивистами. Но ведь мы-то видим совсем другое. Все интенсивнее идет настоящий отстрел наших героев, дабы не осталось никакого святого примера для молодого поколения. Например, «Правда» защищала Зою Космодемьянскую, добившись судебно-медицинской экспертизы, которая окончательно и твердо установила: Зоя есть Зоя. Защищала наша газета от черных наветов и Олега Кошевого. Теперь — Николай Кузнецов. Кто же следующий?

Словно гнусы, слетаются на яркий свет героизма всяческие гробокопатели и осквернители могил. Бесчинствуют в своем святотатстве. Предают издевательству честь и славу нашу. Позор вам и презрение во веки веков!

В петле безысходности

Старый житель Тамбова прислал мне газетную вырезку, где тревожно, будто знак беды, нервной кроваво-красной линией был обведен заголовок: «Безработная покончила с собой». А дальше — краткий информационный текст: «Узнав о том, что стала безработной, покончила с собой 38-летняя работница завода «Тамбоваппарат». Жертва наступающего рынка приняла страшное решение, несмотря на то, что у нее были малолетний ребенок и старушка мать».

Помнится, как нечто далекое, почти потустороннее воспринималось нами в советское время само слово «безработица». Это где-то там, у них. И трагедии, связанные со столь непонятным явлением, — тоже там. Читали, конечно, Маяковского про Бруклинский мост: «Отсюда безработные в Гудзон кидались вниз головой». У них, в Америке! А вот теперь — здесь… Дожили. Сподобились. Дождались.

…Галина, сославшись на то, что болит голова, осталась дома, когда ее мать, прихватив внука, поехала на выходные в деревню. Впрочем, мать и сама видела: с дочерью неладно. Плохо ей. Плохо с тех пор, как известили о предстоящем увольнении. Ходила вместе с внуком в отдел кадров просить за нее, чтоб оставили. Невыносимо было видеть, как мучается. Пыталась успокоить: «Да проживем как-нибудь».

И вот, вернувшись вечером в воскресенье, они застали калитку своего маленького дома запертой. Внук полез через забор, чтобы открыть. Но вдруг раздался его отчаянный крик:

— Мама повесилась!

В этом доме и в конструкторском отделе, где работала Галина, я побывал уже изрядное время спустя после трагедии. Однако след ее, память о ней, кажется, витали в воздухе. Я уж не говорю про осиротевшую семью, где бабушка, отправив внука в дальнюю комнату, сперва тяжко молчала, а затем не могла сдержать бурных рыданий. На работе тоже многие опускали головы и замолкали, едва разговор заходил на эту тему, а некоторые смахивали слезы с глаз.

— Жалко, очень жалко Галю, — говорила, например, инженер-конструктор Вера Брагина, проработавшая рядом с ней тринадцать лет.

Это ей, Вере, первой позвонила наутро мама Галины — сказать, что дочери нет больше. Вера собирала и деньги среди коллег, чтобы принять участие в помощи семье. Все откликнулись, все сочувствовали. Много доброго и хорошего услышал я здесь о Гале.

Но… один голос в том самом конструкторском отделе прозвучал вроде бы диссонансом по отношению к другим. Нет, инженер Николай Рязанов тоже сожалел о случившемся. Однако он вдруг резко, даже грубо спросил меня:

— А зачем вы приехали-то? Коллектив обвинить? Так мы ни в чем не виноваты. Администрацию, директора? Тоже их вины нет. Ситуация такая в обществе создана, положение у нас в стране теперь такое!

И, знаете, пройдя по многим инстанциям и ступеням заводской, городской, областной жизни, поговорив здесь со многими людьми, вспомнив многое, с чем сталкивался ранее, я с этим инженером согласился.

* * *

Коллектив… Ну в чем его можно обвинить? Они рассказывали, как потрясло Галину извещение о ее предстоящем сокращении. Пришла в отдел, села, словно окаменевшая. А щеки пунцовые, огнем горят. И, разыскав телефонный справочник, стала названивать чуть не подряд по всем номерам: «Вам не нужны работницы?» Всюду отвечали: «Нет». Подруги по отделу искренне ее тогда уговаривали: «Не торопись, что-нибудь найдется». Правда, ходатайствовать за нее к начальству никто не пошел — признавались, что каждый думал о себе: «Ведь если не ее, то меня…» Согласитесь, это для нашей общественной психологии уже нечто новое.

Администрация, директор… О, директор «Тамбоваппарата» Василий Михайлович Инин, как и большинство других хозяйственников области, изо всех сил старается, чтобы в создавшейся кризисной обстановке максимально сохранить заводской коллектив. Любой ценой. Как-то перебиться, пережить нелегкое время. Вот и на этот раз планировалось сократить 280 человек, а удалось ограничиться 83. Правда, про Галину зам. директора по кадрам В. Павлов заявил мне: «Она же больная, сумасшедшая. О чем говорить? Другой бы в петлю не полез, нашел бы себе работу. Нынче только ленивый да больной не работают».

Так ли на самом деле? В Тамбовской области, да и в других местах, изучая эту проблему, я убедился: далеко не так. В Тамбове за 1992 год, о котором идет речь, только число официальных, то есть зарегистрированных, безработных возросло с 58 до 3790 человек — в 65 раз! В области — с 284 до 6100. В России, по самым минимальным данным, больше миллиона человек сейчас ищут работу. Что же, все они ленивые или больные? После исследования обстановки в Тамбове скажу твердо: нет!

Угодничающие перед властями издания стараются всячески преуменьшить масштабы бедствия. Дескать, что там один-полтора процента безработных от числа трудоспособных! Благополучный показатель даже для высокоразвитых стран. Вон в США уровень безработицы — 7,5 процента, в Германии — 4,5, во Франции — 10,3, Великобритании — 10,1. Чуть ли не торжествуя, сообщают: даже в Швеции, где долгое время этот показатель составлял полтора — два с половиной процента, он приблизился сейчас к десяти.

Только, увы, что-то мало все это утешает. Во-первых, мы знаем: материальное положение безработного в тех странах все же существенно отличается от нашего. Средний размер пособия у нас в 1000 рублей при бессовестно заниженной официальной средней стоимости набора основных продуктов питания в 3200–3500 рэ о чем-то говорит.

Во-вторых, безработица нарастает в России обвальными темпами. По прогнозам специалистов, в нынешнем году она может достигнуть уже 6–8 миллионов. Вполне вероятно ее увеличение за столь короткий срок до десяти процентов, а потом и еще более. Ведь на биржи труда обращается все больше и больше людей — ежемесячно уже свыше двухсот тысяч; около ста тысяч молодых специалистов, окончивших дневные отделения вузов, остались нетрудоустроенными. Более трети!

Ну а еще. Давайте все-таки трезво взглянем и отдадим себе отчет: чем в основном порождена обвальная безработица в России и других республиках бывшего Советского Союза? Нет, конечно же, не рационализацией производства, даже не конверсией, к которой тоже, разумно-то подходя, надо было бы серьезно готовиться. Обвал рухнул на головы людей вслед за бездумным прыжком в капитализм, а больше всего — за безудержным разрывом устойчивых связей, сложившихся между республиками и одним коварным ударом разрубленных в роковой Беловежской Пуще.

Так что спасибо, господин Ельцин и компания! Вас не волнует, не тревожит, что где-то в Тамбове молодая мать, оставив сиротой маленького сына, покончила с собой? Вы спите спокойно? Вы даже с удовлетворением отмечаете в своем Новогоднем обращении к народу, что злокозненное обещание наплыва многих миллионов безработных за год пока не сбылось. Один миллион вас не огорчает. Подумаешь, миллион… А ведь это миллион человек, миллион индивидуальных судеб. Великий поэт, разумеется, лишь в полемическом запале мог сказать, будто единица — вздор, единица — ноль. Единица — это очень много, если речь идет о человеке. Живом человеке, который становится вдруг мертвым…

А наше затравленное, разоренное общество позволяет нынешним правителям издеваться над собой. Всем все сходит с рук, в крайнем случае, кто-то уйдет в отставку, сохранив, правда, свои привилегии. «Неудачник» же пусть плачет или даже прощается с жизнью.

Вот оно, реальное испытание гуманизма, который ваша власть неустанно провозглашает и которому интеллигенция (цвет нации!) традиционно присягает. Испытание на излом.

Ладно, с властью-то все более-менее ясно. Ее всегдашний удел — защищать и выгораживать себя, заботой о человеке оправдывая любую, хоть бы самую разбойничью, свою бесчеловечность. Но мне стыдно и больно, что не только кадровик на «Тамбоваппарате», которого к интеллигенции я ни за что не причислю, но и люди вроде бы действительно интеллигентные вдруг с абсолютным равнодушием, мало того — с каким-то циничным, до садизма, бездушием говорили и говорят о трагедиях, подобных тамбовской. Стоит ли, мол, нагнетать и обострять, очернять и дискредитировать? Зачем обобщать единичные факты?.. Какая знакомая старая песня! И поют ее, вслед за властью, некоторые благоденствующие пока ин-тел-ли-ген-ты, начисто забывая об истинной гуманности, которая неотделима от сострадания и милосердия.

Тот кадровик сказал предельно просто: сумасшедшая. Имел в виду, что лечилась в психоневрологическом диспансере. И для многих моих не только властных, но и интеллигентных собеседников этого уже достаточно: вопросов нет. А вот заведующий диспансером кандидат медицинских наук И. Красаянский констатирует, что болезнь ее относилась к неврозоподобным заболеваниям с периодическими обострениями — как при язве желудка, например. Инвалидность не положена. «Однако к таким людям требуются особое внимание и понимание». Всегда ли мы понимаем их?

Между прочим, трагический случай с Галиной оказался в Тамбове не единственным. Почти одновременно, как мне стало известно, покончила с собой (тоже повесилась), оставшись без работы, вальцовщица здешнего завода резиновых изделий Людмила В. Тут объяснение тоже готово: пила. В крови при вскрытии обнаружен этиловый спирт.

Но разве не понятно, что в критических ситуациях ломались и будут ломаться прежде всего люди именно наиболее слабые — самые впечатлительные, ранимые, с уязвимой нервной системой? Недаром женщины преобладают среди них. Известно: где тонко, там и рвется. А число самоубийств и попыток свести счеты с собственной жизнью на территории бывшего Союза увеличилось за последние пять лет почти вдвое. Однозначно осудим всех этих людей? Я знаю: даже православная церковь осуждает. Но у меня, прямо скажу, язык не поворачивается укорять погибшего человека за то, что у него не хватило сил терпеть страдания. Нет, конечно, я не призываю именно так выходить из положения, кажущегося безвыходным. Однако знаем ли мы, что происходит у таких людей в душе, какой ад кипит там, что неотвратимо толкает их за крайнюю черту? И какова доля вины общества в подобных трагедиях? Нередко, по-моему, слишком легко рассуждают об этом. «Литературная газета», беседа с известным писателем, главным редактором журнала «Знамя» Григорием Баклановым. В ответ на вопрос корреспондента, бывают ли у него минуты отчаяния, знаток (не скажу по-сталински — инженер) человеческих душ счастливо и уверенно отвечает: «Отчаяния — нет!» А потом выставляет безапелляционную, предельно категоричную оценку трагической жизненной коллизии, о которой «вот прочел недавно: мать, оставшись без работы, на двадцатый день убила детей своих и выбросилась из окна». Каков же писательский приговор? «Мы в это время курьера искали на неплохую зарплату. Да иди полы мой в подъездах, улицы мети, вся Москва вон в грязи, а не детей убивать».

Я тоже против того, чтобы убивать детей, да и себя. Но жизнь, особенно наша сегодняшняя, полна трагических ситуаций. Скажем, другая многодетная мать, не имея возможности прокормить детей, застраховала свою жизнь, вышла на дорогу и погибла в автомобильной катастрофе. А заметьте, с какой вальяжной легкостью и надменным высокомерием главный редактор, сам, естественно, не помышляющий подъезды мыть или улицы мести, все враз рассудил и решил в сложнейшей человеческой судьбе, о которой он ничегошеньки не знает: только где-то что-то мельком прочел. Ой, лихо! Узнав после этого в конце беседы, что названный автор собирается подарить нам новую свою книгу — о любви («получится ли — Бог весть»), я, честно говоря, подумал: может, что и получится, Григорий Яковлевич, но уж наверняка не «Мадам Бовари» и не «Анна Каренина»…

Меня удручает и бодряческий тон розовощекого, самодовольного Игоря Ефимовича Заславского, генерального директора департамента труда и занятости правительства Москвы, который с восторгом сообщает, что кандидат химических наук (наконец-то) стал электросварщиком, а инженер — «ночным директором», то есть вахтером, будто бы найдя в этом свое истинное призвание. Не верю! Простите меня, но не верю. И хотя бывает, наверное, когда, пройдя сквозь железные зубья безработицы, люди невольно открывают в себе новые способности и таланты, но все-таки, думаю, всегда это сопряжено с определенной драмой, весьма непростой. Потому и воспринимаешь как хитро поставленное пропагандистское шоу очередную телевизионную «Тему», где развязно хохмит тот же Заславский, мелко суетится Влад Листьев, а умело подобранная безработная все время улыбается от уха до уха.

Что-то не видел я таких безработных ни ранее — в Москве, ни теперь — в Тамбове. Увы, все они, с кем встречался (а встречался с очень многими!), были неулыбчивы и угрюмы. Замечу, кстати, что из пятерых сокращенных в конструкторском отделе вместе с Галиной трудоустроиться близко к специальности удалось за полгода лишь одному. Это мужчина. Одна женщина, тоже с высшим образованием, вынуждена была стать кондуктором троллейбуса. Остальные, опять женщины, до сих пор без работы.

— Не знаю, что бы и делала, если б не работающий муж. Может, за Галиной бы ушла, — призналась Ирина Лемешенко. — Двое детей, платят на них по 90 рублей в месяц. Издевательство…

А сколько таких ходят и ходят на городскую биржу труда, бесконечно перерегистрируясь и получая однообразный ответ: «Предложить ничего не можем». Потолкавшись в тесных, душных коридорах и кабинетах, где царит устойчивая атмосфера безысходности, насмотревшись и наслушавшись горя людского, скажешь: нет повести печальнее на свете. Здесь сосредоточены сюжеты сотен человеческих драм.

Да и помощь-то этим людям, оказавшимся «лишними», так сказать, обслуживание их поставлено из рук вон худо. Мало того, что биржу засунули, пожалуй, в самое неудобное место города, названное, видимо, тоже в порядке издевательства бульваром Энтузиастов. Крайне плохо налажена информационная служба. В зачаточном состоянии находится переобучение безработных. На деле, которое по сути своей требует особой душевной чуткости и квалификации, — множество совершенно случайных людей и ни одного (!) профессионального психолога.

— Да что уж толковать? — с горечью говорит мне директор областного центра занятости населения Виктор Степанович Мануйлов, человек, глубоко болеющий за свой тяжкий крест. — Все общество наше, в том числе и мы, абсолютно неподготовленным оказалось к этому жуткому обвалу. Надо бы сперва хорошую, основательную службу занятости создать, а потом идти на массовое сокращение рабочих мест. У нас же, как всегда, телега впереди лошади. Ох, сколько сделать предстоит, чтобы реально поддержать людей, не дать им потеряться в этом суровом мире, помочь каждому спастись от жизненного краха и обрести настоящую надежду! Будем стараться.

…Я уже заканчивал эту статью, когда на стол мне положили очередную пачку читательских писем. Почти механически стал вскрывать конверты, просматривая их содержимое. Екатеринбуржец Владимир Павлович Жарков, пенсионер, ветеран войны и труда, шлет вырезку из «Уральского рабочего». Заглянул я в нее и — вздрогнул:

«В петле из шнурков китайских кед покончил жизнь самоубийством 29-летний безработный из Североуральска, уволенный полгода назад»…

Продолжение следует?

Дети бизнеса

Это произошло на исходе 1992 года в Костроме. Восьмилетний Женя после школы, как обычно, пошел во двор поиграть. Но в назначенное время домой не вернулся. Родительские поиски кончились ничем, а дома в двери ждала записка.

Вот она, передо мной. Нарочито измененным почерком, с массой грамматических ошибок в ней сказано: «Тов. родители, мы похитили вашего ребенка, и вы его увидите, если уплатите сумму в 300 тысяч рублей (наличными). Мы с каждым днем будем давать вашему чаду все меньше и меньше еды. И в дальнейшем исход его жизни зависит только от вас».

Потом указывалось место, куда родители должны принести названную сумму, чтобы передать посреднику. Жаловаться «в органы» авторы записки не советовали, так как «у нас там есть свой человек». Если же такое случится, «вашему чаду будет очень хреново». Заключение твердое и однозначное: «Так что судьба ребенка в ваших руках. И хотим вас предупредить, что мы можем все. Итак, время пошло».

Что было делать несчастным родителям? После трудных колебаний они все-таки обратились в милицию. Однако, хотя едва ли не все ее подразделения были подняты по тревоге, найти злоумышленников не удалось. И тогда решили пойти на крайнюю меру. Мать, которой вручили требуемые деньги (в семье такой суммы, естественно, не было) в назначенное время пошла к пожарной каланче, где ее должен был ждать посредник. Это оказался подросток — ему она 300 тысяч и отдала.

Вымогатель был взят под милицейское наблюдение. Но малыш дома не появился. Ни через два часа, как обещал посредник, ни через шесть — такой срок назвали авторы записки. Тогда этого подростка, приходившего к пожарной каланче, задержали. А Женя… Его в конце концов нашли. Но — мертвого.

Нет, не посредником был тот самый подросток. Организатором и исполнителем всей этой жестокой акции с похищением ребенка. А в конечном счете — его убийцей. Четырнадцатилетний (всего-навсего!) Максим действовал в одиночку.

Первые данные расследования таковы. Похититель, подкараулив свою жертву, предложил мальчику записаться в лыжную секцию. Тот доверчиво и радостно согласился, пошел вместе с «тренером». А он привел мальчика в сарай и, разузнав, где он живет, спокойно убил приготовленной заранее гантелью. Затем прикрыл труп пустыми ящиками и понес записку родителям убитого. Два следующих дня, как выяснилось, убийца провел в полной невозмутимости. И если хоть немного волновался, то лишь по одному поводу: получит ли деньги сполна?

Жутко, не правда ли? Но вам станет, думаю, еще более жутко, если я расскажу, как готовился этот юный изувер к своему преступлению. В его записной книжке были намечены, даже разработаны два тщательно продуманных варианта действий с целью обогащения — главной целью, которая с некоторых пор стала смыслом жизни подростка. Цитирую: «План № 1. Тема: «Кража денег из магазина». Такой способ, замечу, он использовал, но дело сорвалось. «План № 2. Тема: «Похищение и убийство ребенка с целью получения выкупа за него в 1 миллион рублей». А дальше — все в деталях, поэтапно: написать письмо, взять гантель, можно мешок, положить все это в сумку, найти жертву (он так и написал!), выпытать все о ней, найти подходящий способ и при удобном моменте убить, запихать труп в найденное заранее место, отправить письмо родителям…

Мне кажется, у меня волосы на голове шевелились, когда я читал это, написанное детским почерком, опять же с грамматическими ошибками, но вполне хладнокровно. Повторю: четырнадцатилетним подростком, проявившим вдруг расчетливость и методичность опытного преступника.

Вдруг? — спрашиваю я себя. А может быть, нет? Конечно, происшедшее в Костроме даже на нынешнем мрачном криминальном фоне привлекает внимание какой-то особо бесчувственной жестокостью малолетнего убийцы. Однако подобные-то случаи, как мне рассказывали в российском МВД, становятся уже чуть ли не обыденной нормой, приобретают характер системы.

Приведу лишь несколько фактов из сводок министерства за последние недели. В городе Сургуте Тюменской области задержана группа подростков, которые похитили девятилетнего мальчика и требовали у отца, директора предприятия, в качестве выкупа 12 миллионов рублей. За вымогательство задержаны и двое малолетних друзей в Железноводске Ставропольского края. А в Москве пятнадцатилетняя девочка подговорила своего сверстника убить ее мать. И тот вдвоем с приятелем задушил женщину. Цель — выгодная продажа освободившейся приватизированной квартиры…

Улавливаете внутреннюю связь между всеми этими драматическими историями? Связь, выстраивающую их в определенную и страшную закономерность, которая захватывает все большее число людей — с самого юного возраста. И, пожалуй, наиболее ужасное, что захватывает она детей с едва завязывающимся сознанием.

Ну как сформулировать эту закономерность, это властное кредо, внедряемое в неокрепшие детские умы всем укладом нашей жизни сегодня? Включите хотя бы телевизор. Посмотрите. Послушайте. Самые азартные передачи — «Поле чудес», «Час фортуны», «Лотто «Миллион». На что они рассчитаны? Воспитать страстную мечту о деньгах, которые без труда могут как бы свалиться с неба. И вот на том же телеэкране девчушка лет трех, только вчера научившаяся говорить, вытягивая ладошку с поднятым вверх пальцем, картавит: «Я стану во-от такой миллионершей!» А ей вторит мальчик детсадовского возраста в коротких штанишках: «Я стал миллионером — вот повезло!»

Так и хочется спросить: что же вы делаете, взрослые дяди и тети, с эдаких лет настойчиво вдалбливая в детские головы всепоглощающий дух стяжательства? Некоторые говорят, будто это совсем неплохо — мол, с интереса к деньгам начинается предприниматель, бизнесмен, становящийся обязательным действующим лицом рыночной экономики. Может быть. Но вопрос в том, как эти деньги добывать. Честным трудом — это одно. А если, как говорится, любой ценой? Значит, и убийством, и грабежом, и рэкетом. Мы ведь вступили фактически в стадию первоначального накопления, то есть дикого капитализма.

Главное — добыть миллион, а как — неважно. Вот основная идея новой пропаганды. Не знаю, почему Максим из Костромы в последний момент довольствовался тремястами тысячами, в записной-то книжке у него значился именно миллион. Правда, скоро при нашей инфляции, видимо, уже миллиард будет стартовой целью. Единственный яркий и манящий свет в окошке жизни для нашего подрастающего поколения! Единственный идеал.

* * *

Да, увы, это надо признать сегодня. Всех других идеалов наша молодежь в результате огромной работы определенных сил за последнее время лишена. И в этом смысле она, по-моему, более обездолена, нежели мы, люди старшего поколения. Обидно, разумеется, что наши идеалы в предыдущие годы всячески искажались и извращались. Но тем не менее они все-таки были в наших душах. Не только классовая ненависть, но и трудолюбие, честность, порядочность, человеческая взаимопомощь, доброта, чувство справедливости, наконец, — справедливости как высшей цели социализма.

Где все это теперь? «Крутые» мальчики и девочки только посмеиваются да издеваются над «предками» с их старомодностью и сверхскромным достатком. Чего, дескать, вы достигли своим пресловутым трудом и зачем нас к тому же зовете?

— Вакуум нравственности создан в нашем обществе, — так сказал мне Александр Никитович Карымов, зам. начальника управления профилактики правонарушений МВД России. — А вакуум чем-то неизбежно заполняется. Прежде всего — культом денег, «золотого тельца».

Сошлюсь на результаты социологического исследования, проведенного среди подростков по заказу органов внутренних дел города Кирова научно-методическим центром «Авторитет». По всем данным видно, что нынешняя молодежь — это в основном прожженные прагматики, почти начисто лишенные малейшего юношеского романтизма. Абсолютное большинство опрошенных учащихся школ отдали предпочтение профессиям, которые, по их представлению, смогут быстро обеспечить высокий жизненный уровень или даже богатство: бизнесмен, работник торговли, манекенщица, фотомодель. Возможно, в этом не было бы ничего особенно дурного, если бы не сложившееся у молодых людей представление о бизнесе: «Это шикарная жизнь, умение делать деньги из воздуха. Для этого не нужно высокого образования, достаточно четко знать — кому и когда дать взятку». А разве может не пугать ситуация, если более двух третей опрошенных подростков считают, что, трудясь законно, материального благополучия невозможно достигнуть?

Приведу и кое-какие данные из обследования социолога Евгении Пановой, частично опубликованные в «Комсомольской правде». Ответы на вопрос, каким ты представляешь себя через пять лет, то есть о чем мечтаешь:

«Учебу я оставлю, буду работать по профессии «предприниматель».

«Учиться не буду, а буду ювелиром. Буду ходить в валютные магазины и дружить с красивой девочкой и доброй».

«Я выйду замуж за богатого молодого иностранца. У него будет вилла на берегу моря, дом с бассейном. Мы будем путешествовать на яхте, ходить на приемы, он будет меня шикарно одевать… Будем ездить на шикарном автомобиле. Каждое утро он будет приносить мне завтрак в кровать. Работать я не буду или буду немного…»

Честно признаюсь, меня поразили такое однообразие мечтаний сегодняшних школьников, такая прозаическая приземленность в сочетании с «возвышенной шикарностью». Но еще более поразил редакционный комментарий по поводу этих молодых: «Нормальные. В центре внимания почти у всех — тема денег. А разве это повод для беспокойства? Все хотят жить хорошо. И мечты о «завтраке в кровать» тоже всегда были и будут. Нормально, ребята».

Далеко же пойдут эти ребята, вдохновляемые такими газетными напутствиями! Ладно, может, и понятно, что нынче далеко не все молодые мечтают стать космонавтами, полярниками или учеными-атомщиками. Но неужто не заметили в редакции молодежной газеты, что многие вообще не хотят ни учиться, ни работать? Или это тоже нормально?

Однако тогда надо признать нормальным и случившееся в Костроме, а от такой мысли (только от мысли одной!) душа содрогается. Известно, за 1992 год преступность среди несовершеннолетних в России возросла по сравнению с предыдущим годом на 13,5 процента; если раньше на их долю приходилось каждое десятое преступление, то теперь — каждое шестое. Известно, четверть преступлений, совершаемых подростками, приходится на тех, кто нигде не работает и не учится. И еще, может быть, самое тревожное: подростковая преступность приобрела ярко выраженную корыстно-стяжательскую направленность (до 75 процентов преступлений имеют такой характер — это вам уже просто мелкое хулиганство).

* * *

О причинах резкого роста преступности среди несовершеннолетних написано и сказано немало. Мне и самому не раз приходилось об этом писать. О неполных семьях, которых становится все больше; о социальном расслоении общества, которое все резче углубляется; о коммерциализации досуга, которая делает недоступным для большинства детей многое из того, что еще вчера способствовало развитию их разума и воспитанию чувств. Взамен же — «порнуха» видеосалонов, кинофильмы, наполненные сценами насилия и жестокости, примитивные книжки о том же самом. Ясно ведь, откуда почерпнул костромской Максим не только идею своего кошмарного преступления, но и способы исполнения его.

Да, мы много писали о подростковой преступности. Однако сейчас (и на этом делали особый акцент работники МВД, с которыми мне довелось беседовать) во весь рост встает проблема «дети и бизнес». В самых разных ракурсах. От участия их в уличной и «комковой» торговле (в Якутске и ряде других городов, например, недавно во время рейдов были выявлены несовершеннолетние, торговавшие водкой и спиртом от лица всевозможных малых предприятий и имевшие лицензии на право торговли алкогольными напитками, выданные на их имя), от реализации принципа «укради и выгодно продай» (в Калининградской, Псковской и Ленинградской областях за прошлый год совершено более 30 преступлений, связанных с хищением и незаконным вывозом в ближнее зарубежье стратегического сырья цветных металлов, в чем участвовали 44 подростка) до похищения детей и убийств, с чего мы начали сегодняшний разговор.

Все это нарастает стремительными темпами, охватывая Россию и другие страны бывшего СССР. Подрастающее поколение наше буквально катится в пропасть. В тяжко больном обществе оно заражено опасной бациллой, которая поражает самую душу молодых. И каков же выход? Наверное, только один: общество должно принять радикальные меры для своего лечения, чтобы спасти детей, спасти наше будущее.

Глумления не стерпел

В тот день городские газеты Мелитополя вышли с траурным сообщением: на 88-м году трагически ушел из жизни Герой Советского Союза, участник Великой Отечественной войны, ветеран Вооруженных Сил полковник в отставке Штанько Филипп Феофанович.

Некролог — жанр краткий, много о большой жизни человека в нем не скажешь. Только отдельные факты, беглые штрихи. Прошел путь от красноармейца до полковника, отдав воинской службе 28 лет. Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени и многими другими орденами и медалями. В 1944-м за мужество и отвагу, проявленные в бою с фашистскими захватчиками, присвоено звание Героя Советского Союза. После службы в армии свою жизнь посвятил патриотическому воспитанию молодежи.

Вот, собственно, и все, что мог узнать читатель из официального извещения, кончавшегося традиционным выражением глубокого соболезнования семье, родным и близким покойного. Но ведь было здесь еще и слово «трагически». Что за ним?

Местные газеты, прореагировавшие потом на смерть ветерана своими выступлениями, сосредоточили внимание на драматическом эпизоде, который действительно сыграл в судьбе Штанько немалую роль. И об этом, конечно же, надо рассказать.

…Был полдень, когда в квартире Филиппа Феофановича раздался тот роковой звонок. Дверь открыла жена — Прасковья Андреевна. Перед ней стояли двое молодых людей. Представились: студенты института механизации сельского хозяйства, а цель визита — собрать материал про жизнь героя, чтобы написать о ней.

Естественно, гостей радушно пригласили в комнату. Один из них раскрыл блокнот, и Филипп Феофанович стал рассказывать. Супруга тем временем готовила на кухне чай. Затем все переместились туда, продолжая разговор. «Студенты» по очереди выходили — якобы в туалет, возвращались, задавали какие-то вопросы. Когда же ушли совсем, Филипп Феофанович обнаружил: на парадном кителе, висевшем возле книжного шкафа, нет Золотой Звезды Героя, а также орденов Суворова и Богдана Хмельницкого. Их не просто сняли — их вырвали, что называется, «с мясом»…

Через две недели ветеран покончил с собой.

* * *

Предвижу, читатель спросит: что, всего лишь из-за наград? Серьезный вопрос. Ища ответ на него, я и поехал в Мелитополь.

Теперь знаю, что горестный случай с боевыми наградами, как я уже сказал, и в самом деле многое определил в трагическом решении старого солдата. Для него, проливавшего кровь за Родину (трижды был ранен!), искренне и глубоко преданного ее идеалам, коммуниста более чем с 50-летним стажем, это оказалось гораздо больше, чем «всего лишь», — делом оскорбленной воинской чести. Добавьте сюда драму обманутого доверия: ведь мошенниками стали молодые люди — из тех, кого он надеялся и пытался воспитать достойной сменой своего поколения. Выходит, тщетно?

Прасковья Андреевна и друзья покойного поведали мне, как мучился он, каким подавленным, угнетенным был все эти две недели, безнадежно порываясь мыслями уйти от происшедшего. Последняя запись в дневнике: «Приходил милиционер Попелешко, которому поручено вести дело. Положительного ничего не мог сказать. Всему этому конец». А в предсмертном письме, названном им «Последнее письмо жизни», есть такие слова: «Пользуясь моим доверием, эти подлецы нагло украли то, что я заслужил своей кровью в борьбе с врагами, защищая Родину. Они не подумали, что эти награды стоят мне жизни, и этого удара я не в силах пережить».

Да, вот так и получилось в конце концов. И все же, побывав в Мелитополе, поговорив с десятками людей, хорошо знавших Филиппа Феофановича, познав жизнь и мысли других ветеранов войны, утверждаю: драма с наградами стала каплей, переполнившей чашу. Детонатором взрыва, который назревал и готовился давно. Потому что мучился ветеран не только две последние недели своей жизни — все последние годы. Как и многие его товарищи по трудной и благородной фронтовой судьбе.

* * *

Местные газеты, словно сговорившись, назвали свои материалы о гибели Штанько так: «Подлости не смог перенести». Согласен. Правильно. Это — подлость! Но чья? Только ли двух молодых подонков, коварно проникших в его дом и покусившихся на святая святых — боевые награды? Или значительно шире — подлость в государственном масштабе? Разве не стали те двое чудовищным порождением дикой вакханалии по охаиванию всего советского прошлого, которая под лозунгом плюрализма и демократии целенаправленно развернулась как в России, так и на Украине за «перестройки» и «реформы»?

Будто предвидя неизбежность такого вопроса, сильно «демократическая» газета «Мелитопольские ведомости», руководимая, кстати, бывшим инструктором горкома партии, поеживаясь от неловкости положения, написала в своем комментарии: «Нет, мерзавцам, ставшим причиной гибели ветерана, не по восемь лет, воспитывались они не с восемьдесят пятого, и это — никакая не демократия».

Неужели? Вы так считаете, господа? Позвольте с вами не согласиться. Это как раз и есть ваша «демократия» в самом ярком ее проявлении. Когда нет ничего заветного, когда все дозволено, когда за деньги, которые повелевают всем и вся, можно продать чуть ли не мать родную. Как же! Рынок есть рынок. Он заменяет совесть.

И за аргументами в этом споре с вами мне далеко идти не надо. В том же вашем номере, где помещен некролог в связи с гибелью Штанько и ваш насквозь фальшивый, лицемерный комментарий, на той же странице, совсем рядом вы публикуете ничтоже сумняшеся следующее объявление: «Магазин «Меценат» реализует и купит за наличный расчет предметы антиквариата (ювелирные изделия, иконы, картины, бронзу, фарфор, часы, награды и др.). Награды… Это ли не кощунство — провожать в последний путь ветерана таким циничным объявлением? О чем думали вы, заверстывая его в газетную полосу?

Журналистская и прочая братия определенного пошиба отнюдь не бездумно открыла стрельбу по нашим героям. Вы помните, что сделали новоявленные палачи с Зоей Космодемьянской? Филипп Феофанович со своими бойцами освобождал подмосковное Петрищево, где она была казнена. И мне рассказывали, какой острой болью отозвалось нынешнее издевательство над светлой памятью героини в сердце старого воина.

Он освобождал и Краснодон. А как надругаются сегодня над комсомольцами «Молодой гвардии»! Тут не только клеветнические пасквили в прессе — были сброшены с пьедесталов бюсты юных подпольщиков в городском сквере Луганска, потом исчез бюст Олега Кошевого. Причем одна из газет откликнулась на это заметкой под ерническим заголовком «Исчезают герои, убегают собаки», демонстративно смешав в одну кучу памятник патриоту, погибшему за Родину, и… собак, загрязняющих сквер.

Характерный факт: Президент Украины не внял просьбе общественности Краснодона отметить 50-летие создания «Молодой гвардии» на государственном уровне. Зато одновременно, словно в пику героям-комсомольцам, активно поддержал празднование 50-летия УПА. Той самой «украинской повстанческой армии», которая повинна в смерти более тридцати тысяч мирных граждан, партизан, воинов Красной Армии. Той самой, с которой командир 56-й мотострелковой бригады Филипп Штанько не раз сталкивался в боях и последыши которой зверствовали в районах вокруг Луцка, где он служил в первые послевоенные годы. Теперь они, верные прислужники немецких фашистов, наглые, самодовольные, будто новые хозяева жизни, вышагивают по улицам украинских городов, по площадям столичного Киева, по экранам кинотеатров и телевизоров. На щит славы поднята и дивизия СС «Галичина», объявленная в свое время международным Нюрнбергским трибуналом, как и другие боевые формирования СС, а также СА и СД, преступной организацией.

Заветной мечтой и главной целью Гитлера было уничтожить Советский Союз. Не удалось! Сорвалось! Обломал зубы. Но его мечту осуществили нынешние наши правители. На горе всем честным людям, и, разумеется, в первую очередь — ветеранам, не щадя себя, строившим и в огне защищавшим великую страну. Ни с чем не сравнимая трагедия… Ближайший друг Штанько подполковник в отставке Иван Иванович Солдатенков говорил мне, как страдал Филипп Феофанович в связи с этим:

— Какой я теперь Герой Советского Союза! Нет больше Союза, который мы, люди разных национальностей, отстояли в борьбе.

И людям разных национальностей (мы видим это!) стало гораздо хуже жить. Мой приезд в Мелитополь совпал с днем незалежности, то есть независимости, Украины. Однако совсем непраздничным выглядел в городе этот солнечный августовский день 1993 года. Едва ли не главная его примета — длиннющие очереди возле хлебных магазинов. Оказывается, перебои с хлебом стали, как и в других украинских городах, обычным явлением. И это — при богатейшем урожае, выращенном в республике в этом году. Нехватка товаров, гиперинфляция, дороговизна, остановка заводов, безработица — тоже новые будни.

Когда я поздравил с праздником еще одного друга Штанько — Героя Советского Союза Николая Александровича Опрышко, он искренне возмутился:

— Вы что? Для меня это никакой не праздник! Да и для кого он в радость?

Почти все, с кем встречался я в Мелитополе, говорили мне то же самое…

* * *

А в заключение — еще несколько слов о боевых наградах, с которых мы начали наш сегодняшний разговор. Они — символ воинской славы народа, символ чести страны, одержавшей великую Победу в величайшей войне. «Святыни» — не просто громкое слово. Это действительно святыни. И отношение к ним в обществе о многом свидетельствует.

Меня глубоко взволновал случай, о котором рассказал машинист-инструктор Мелитопольского локомотивного депо Виктор Васильевич Сорочан. При нем на автобусной остановке развязный парень вызывающе и пренебрежительно бросил стоявшему в очереди Штанько, указывая на Золотую Звезду:

— Эй ты, дед, сними свою побрякушку! Немодно это нынче.

Старик побледнел, сжался — его словно ударили по щеке…

А вот во Львове и Тернополе, Ивано-Франковске и Ровно ветеранов Великой Отечественной по-настоящему били. Распоясавшиеся боевики из национал-фашистских отрядов так называемой украинской народной самообороны (УНСО), повторяющих путь гитлеровских штурмовых отрядов, били и с ненавистью срывали ордена и медали, заслуженные в боях с фашистами.

Ну и, конечно, на Украине, как и в России, награды за боевые и трудовые подвиги стали предметом бессовестного торга, спекулятивного ажиотажа, попадая в руки грязных базарных барыг. Причем некоторые издания не противостоят этому, а, наоборот, гнусный ажиотаж подогревают. Наградные знаки они рассматривают и рекламируют просто как выгодный, дорогой товар.

Чего стоит хотя бы заметка в газете «Киевские ведомости» — с подробной информацией о содержании драгоценных металлов в советских орденах. Красноречив заголовок: «Если вам предложат за орден Суворова «Мерседес», откажитесь, орден стоит дороже». Не отстают и уже упоминавшиеся «Мелитопольские ведомости». Противно читать бухгалтерские подсчеты некоего Николая Оксы, который с доскональным знанием торговой конъюнктуры составил свой рекламный проспект под заголовком «Орден Ленина. Дорого. Кто больше?» Истекая сладострастной слюной, автор излагает, сколько в каком ордене платины, золота, серебра, как распределяются знаки по редкости награждений, сколько стоят на сегодня в рублях и долларах.

Плоды подобной рекламы? Налицо! Развернулась настоящая охота за орденами и медалями. В Мелитополе пострадал не один Штанько — почти одновременно похищены награды у полного кавалера ордена Славы В. Полупана, участника Парада Победы В. Симоненко, полковника А. Тихомирова, в соседнем Бердянске — у дважды Героя Советского Союза Е. Кунгурцева…

Заметьте: бизнесмены, наживающиеся на необычном товаре, который становится уже обычным, ничем особенно не рискуют. Была в украинском Уголовном кодексе статья, предусматривавшая наказание за куплю и продажу государственных наград, но в прошлом году исключена. Как объяснили мне в мелитопольском суде, речь шла о государственных наградах СССР. Ну а поскольку СССР больше не существует, чего там церемониться. Остался лишь пункт в Кодексе об административных правонарушениях: предупреждение или штраф… до половины официально установленного минимального размера зарплаты. Килограмм вареной колбасы! Сильно, ничего не скажешь…

* * *

О каждом обществе, наверное, можно судить по отношению к его героям. Режимы, утвердившиеся на развалинах уничтоженного Советского Союза, истинных героев предали. Героями делают предателей: в России — генерала Власова, чей флаг стал государственным, на Украине — Степана Бандеру. Торжествуют торговцы в храме — торговцы орденами и Родиной.

Не в силах вынести жестокое глумление, униженные, оскорбленные, оплеванные, некоторые из наших героев предпочитают не жить, а умереть. Так ушли фронтовая медсестра Юлия Друнина и защитник Брестской крепости Тимерян Зинатов… Теперь вот комбриг Филипп Штанько. Русская, татарин, украинец. Обнаженные нервы и обостренная совесть соединили их в скорбной жертвенности. Безнравственная, безжалостная власть убила их! Нет прощения за это!

Последний выстрел сержанта кондратьева

Мысли об этой смерти неотступно и мучительно преследуют меня. Не только потому, что Вячеслав Леонидович Кондратьев — один из любимых моих писателей. Не только потому, что посчастливилось встречаться с ним и впечатления от тех встреч остались памятные. Есть и еще причина.

Сразу, тогда же, в конце сентября 1993 года, возникло в связи с сообщениями о его кончине чувство какой-то противоречивости и недосказанности. Одна газета даже написала: «Тайна смерти Кондратьева окутана мраком».

Обтекаемо-минорно «ушел из жизни» — и шоково-пронзающе «застрелился».

«Умер» — и «покончил с собой».

«Несчастный случай» — и «самоубийство».

Это из разных газетных заметок. Почему же оказались они столь неоднозначными?

* * *

Факт несомненный и бесспорный — выстрел. Он был, этого уж не опровергнет никто.

Он грянул на исходе темной сентябрьской ночи, и Нина Александровна, жена, спавшая в соседней комнате, мгновенно пробудившись и метнувшись к мужу, увидела его залитым кровью.

«Скорая помощь», реанимация, отчаянные усилия врачей.

Через двое суток он скончался.

Увы, вот это все действительно бесспорно и неопровержимо. А остальное… Оно вызвало в газетах ту самую разноголосицу.

Реагируя на нее, литературный критик Александр Коган, друживший с Кондратьевым, напечатал в «Московской правде» свое письмо. Основная мысль: не надо выдавать догадок по поводу смерти писателя за непреложные истины.

Что ж, мысль правильная. В принципе. Но, что касается оценки конкретных версий, в чем-то существенном автору захотелось возразить.

Он считает одинаково бездоказательными и утверждение о несчастном случае, и суждение о сознательном самоубийстве — из того же ряда, что уход Юлии Друниной. «Доказательств нет. И уже никогда не будет. Никакой записки, подобной предсмертным стихам Юлии Друниной, Кондратьев не оставил».

Верно, не оставил. Но остались люди, которые знают обстоятельства его смерти и то, что ей предшествовало. Прежде всего — жена. Да и вы сами, Александр Григорьевич, знаете прекрасно (говорили же мне!), что в том состоянии, в котором находился в ту ночь Кондратьев, рисуемая ситуация — «чистил именное оружие, и курок сработал» — не просто бездоказательна, но абсолютно невозможна. Не мог он, тяжко больной, да еще глубокой ночью, заниматься чисткой оружия! Так давайте тогда отбросим эту версию раз и навсегда.

Нет же, кому-то она очень нужна. Кому? И зачем?

* * *

По-моему, нынче всем известно, что литературный мир наш, как и общество в целом, драматически расколот. Проявления этого бывают — безо всяких преувеличений! — ужасными. Меня потрясло, например, когда недавно, после смерти великого русского писателя Леонида Леонова, нескольким литераторам (известным, популярным) было предложено подписать некролог — и четверо из них отказались: «Он не из нашего союза». Боже мой, и это перед лицом Вечности! Перед памятью человека, который давно уже принадлежит к союзу бессмертных!

Раскол жестко поставил по разные стороны литературно-политических баррикад даже бывших фронтовиков, которые, казалось бы, навсегда должны быть спаяны общей кровью, пролитой в тяжелейшие для Родины годы. Но — нет: демократы, патриоты… Скажем, Григорий Бакланов и Юрий Бондарев, оба лейтенанты военных лет, сегодня никогда и ни в чем не бывают вместе.

Кондратьев был с теми, кто назвал себя демократами. И вот нельзя не обратить внимания, что именно издания такого толка предпочли или вовсе умолчать о выстреле, прервавшем его жизнь, или написали о «чистке оружия» и «нечаянно спущенном курке». Случайно возник на их страницах этот «несчастный случай»? Зная теперь многое, что наслоилось вокруг смерти его, могу сказать убежденно: нет!

Тот же Коган рассказывал мне, как отнесся к известию о самоубийстве Кондратьева один из активнейших деятелей «демократического» Союза писателей Москвы.

— Ну вот, — сказал он, — теперь из Кондратьева будут делать вторую Друнину.

Ясно: событие с точки зрения «партийных» интересов невыгодное. Получилось, что человек — вольно или невольно — вроде подвел или даже предал «своих». Потому и решили замолчать, как ушел из жизни этот писатель, или представить происшедшее результатом нелепой случайности. Будто никакой трагедии и не было. Так себе, дескать, досадное недоразумение. Ну горе, конечно, что говорить, однако причин глубоких искать не надо…

А один видный писатель этого же лагеря на мой вопрос, из-за чего, по его мнению, застрелился Вячеслав Кондратьев, пренебрежительно бросил:

— Да пил он! Не знаете, что ли?

Вот вам и все. Как просто. И нечего голову ломать.

* * *

Нет, все гораздо сложнее.

Я согласен с Коганом, что никакой одной причиной такое, пожалуй, не объяснишь. Вообще ад, который бушует в душе человека, решившего добровольно оборвать свою жизнь, полностью непостижим и непередаваем. И что стало доминирующим при слиянии разных болей, вызвавших, в конце концов, этот выстрел, мы со стопроцентной точностью не узнаем. Но можно все-таки приблизиться к пониманию внутреннего состояния человека в то время.

Коган написал в «Московской правде»: обострилась давняя, периодически навещавшая Кондратьева болезнь; замаячила угроза инсульта; возможно, он боялся оказаться в тягость окружающим… Думаю, это отразилось на настроении писателя, которое (о чем говорили мне многие) в последнее время почти постоянно было подавленным, даже мрачным.

Все это причины, можно сказать, личного характера. У Друниной они тоже ведь были. Однако в предсмертных стихах она написала:

Как летит под откос Россия,

Не могу, не хочу смотреть!

То есть думала на роковом пороге не только о личных своих невзгодах. А он, Кондратьев?

Да, записки его с объяснением причин ухода у нас нет. Но он оставил многочисленные статьи и интервью, где излил состояние своей души в те неимоверно тяжелые для него два года, которые предшествовали концу. Можно ли игнорировать эту его исповедь?

…Мы сидим с его женой в их квартире — в кабинете, где Нина Александровна сохраняет все так, как было при нем. Словно бы приготовленная для работы машинка, стопки книг с закладками, огромные кипы газет и журналов на низком столике перед широким диваном.

Вот, сидя на нем, мы и разговаривали с Вячеславом Леонидовичем весной памятного 1991-го, когда я несколько раз приезжал сюда, чтобы подготовить беседу с ним для «Правды» — к 50-летию начала Великой Отечественной. Тогда, на излете горбачевской перестройки, многое из нашего прошлого уже было в корне пересмотрено. Все большим переоценкам подвергались и военные годы. И хотелось услышать в связи с этим мысли о войне человека, который прошел ее в самой трудной, солдатской должности и на одном из самых трудных участков — на набухшей кровью ржевской земле, о чем поведал потом с такой неприкрашенной правдой в своих повестях и рассказах.

Признаюсь: мы спорили. Не о войне — тут оценки наши мало в чем расходились. Разве что по поводу советской идеологии, которая в восприятии Вячеслава Леонидовича не играла в те годы почти никакой роли. Но ему, как и мне (да нет, думаю, гораздо острее!), больно было слышать набиравшие силу лихие декларации иных и вовсе не юных «переоценщиков», кричавших о том, что наши фронтовики воевали чуть ли не зря, потому что спасали сталинский режим, что шел в бой наш народ под пулеметными дулами заградотрядов, что подвигов никаких не было, все это выдумано и т. д. и т. п.

— Народным подвигом была вся война, — сказал он, и в этом главном о войне мы были едины.

Спорили о другом. О нашем сегодняшнем и завтрашнем дне. Если кратко сказать, у меня тут в оценке преобладала тревога, у него — радость ожидания и надежды. Не принимавший КПСС и существовавшую государственную систему, давно находившийся, по его признанию, во внутренней оппозиции к ним, он был всецело захвачен ощущением их близящегося конца. Когда же я говорил о настораживающем, доходящем до безумства радикализме ельцинского толка, который способен разнести общество вдрызг, он внимательно слушал, но не соглашался:

— Обойдется. Главное — систему изменить. Главное — выйти нам из загона.

Материал, который мы готовили, появился в номере «Правды» за 20 июня — под заголовком «Какая же она, правда о войне?».

Тем временем Вячеслав Леонидович уехал в подмосковную Малеевку, в Дом творчества. А ровно через два месяца разразилась августовская гроза. ГКЧП, Ельцин на танке у «Белого дома»…

Естественно, финал этих событий Вячеслав Леонидович однозначно приветствовал. Для него не было сомнений: нас хотели вернуть в ГУЛАГ — попытка не прошла. Теперь начнется новая, справедливая жизнь!

— Вы что, не понимаете? — возбужденно кричал он мне в телефонную трубку.

Вот это, как я уловил, было для него самое основное: отныне больше станет в нашей жизни справедливости. И, переполненный чувством восторга, он находился в явном состоянии эйфории. Такое состояние бывает у человека, который долго чего-то ждал, на что-то надеялся — и вот ожидание сбылось, а надежды начинают осуществляться.

Увы! Состояние это продолжалось у него недолго.

Уже очень скоро я стал слышать в голосе его совсем иные ноты.

Особенно запомнился телефонный разговор в один из первых дней Нового, 1992 года. Я позвонил, чтобы поздравить, но диалог у нас получился далеко не праздничный. Только что были отпущены цены — началась «шоковая терапия». И он не мог скрыть крайней растерянности.

— Ну что, Вячеслав Леонидович, вы и теперь будете оправдывать то, что происходит?

— Не знаю. Право, трудно сказать. Экономисты вроде говорят, что должно наладиться. Но, конечно, многое смущает. Очень смущает…

В этой смятенной, недоумевающей интонации, при которой он пытался сохранить какую-то видимость остаточной бодрости, и закончился тот наш разговор.

* * *

Потом я слышал голос его уже не по телефону и не во время личных встреч, а в газетах. В разных. От супердемократических «Курантов» до коммунистической «Гласности». Он действительно очень часто стал выступать с публицистикой. И публицистика эта…

Да что говорить: она в его устах, особенно поначалу, была для меня ну совершенно неожиданной. Такой резкий поворот в отношении к тем, кто установил новую власть! Недаром демпресса, поеживаясь и смущенно пристраивая «неудобные» его тексты под компромиссные рубрики типа «Свободная трибуна» или «Свой взгляд», нередко сопровождала их к тому же амортизирующими предисловиями: «Яростный сторонник всех демократических преобразований, он вдруг принес в нашу редакцию статью, которая, казалось бы, не должна принадлежать его перу — из-за симпатий к тем, за кого он сам голосовал».

Вот именно: и голосовал, и еще недавно всячески поддерживал, но теперь симпатий значительно поубавилось.

Я помню, какое сильное впечатление произвели на меня многие из этих материалов уже тогда, по мере их появления. А сейчас, когда Нина Александровна раскладывает передо мной высокий газетный ворох и я начинаю перечитывать публикации одну за другой, они как бы сливаются в единый страстный монолог, проникнутый горечью и болью.

* * *

«После августовской эйфории наступила апатия…»

Это «Литературная газета», 26 февраля 1992 года. Полгода спустя после «победы демократических сил».

Ну вот, эти силы, на которые он так надеялся, теперь у власти. И что же?

«Не хочется что-то мне умиляться и выражать восторги по поводу нашего демократического правительства. Не могу восхищаться и современными нуворишами и петь хвалу «рыночным» в кавычках реформам, ударившим по самому незащищенному слою нашего народа — по пенсионерам. Представляют ли наши молодые правители из команды Е. Гайдара, кто является ныне пенсионером?.. И вот на этих спасших Россию на фронтах Отечественной, восстановивших разрушенное войной хозяйство, честно трудившихся всю жизнь за нищенскую зарплату обрушились новые цены, сразу превратившие их в нищих, обесценившие их жалкие накопления, которые правительство не может, как выяснилось, компенсировать. Мало того, у ветеранов отнимается единственная значимая привилегия — освобождение от подоходного налога… Мне часто пишет один голландец. Так вот он, живущий в благополучной стране, чуть ли не в каждом письме говорит, как они обязаны русским, которые спасли их от фашистской чумы. А родное русское правительство не помнит этого. Позор!»

Вы поняли? Первая боль его — ветераны. Их положение, которое с приходом новой власти не улучшилось, а резко ухудшилось. Из самых глубин души вырывается у него:

«И если хоть один ветеран Отечественной войны помрет от голода, я первый выйду к «Белому дому» и стану требовать отставки правительства».

В устах демократа Кондратьева это прозвучало подобно разорвавшейся бомбе. А дальше… Дальше, от выступления к выступлению, его страдающий и гневный голос набирает все большую силу.

«Грабить вообще плохо, а грабить нищих стариков — этому и слов не найти. Негоже и президенту, если он дорожит уважением народа, бросать слова на ветер… Непримиримая оппозиция оказывается права. Вопит она, что Ельцин не выполняет обещаний, что ограбил народ, а он действительно обещаний не выполняет».

«Реформу начали делать люди, которые очень хорошо питались в детстве, а потому и смогли без особых колебаний и сомнений изъять у населения то, что они годами копили, как говорится, на черный день. Этот день, увы, наступил, а то, что собиралось для него, превратилось в пыль».

Он как бы бьет и бьет в эту точку, добиваясь хоть элементарной помощи хотя бы старикам.

«В первую очередь надо индексировать сбережения пенсионеров… Ветеранов-то войны, кстати, на всю Россию менее трех миллионов, наверное, осталось. Невелика цифра, к тому же с каждым годом уменьшающаяся на сотни тысяч. Если несколько лет промариновать, так и некому компенсировать будет, но как жить, господа, будете после этого, если, конечно, совесть какая-то есть в душе?»

Совесть… Это он обращается к власть имущим, которые принялись осуществлять свои цели за счет народа. Не обижая, однако, себя. Его остро задевает, что о себе-то новые хозяева позаботились не меньше, а гораздо больше прежних.

«К сожалению, марксистский тезис о том, что бытие определяет сознание, оказался в определенной мере справедливым — когда тебе живется неплохо, ты не хочешь видеть недостатки и несчастья вокруг. А именно в таком состоянии явно пребывают новые власти, начавшие среди прочего и с установления себе приличных окладов, и обеспечения других условий комфортного существования. Когда основная масса народа нуждается, это выглядит безнравственно».

«Повторяю: мы готовы терпеть, но, когда мы видим, что власти предержащие этого делать не собираются, мы их внутренне отторгаем. Не знаю, на кого будет дальше опираться Ельцин».

Да, мечталось о большей справедливости, а обернулось вопиющей несправедливостью.

«Вот и вышло: для кого — «шок», для кого — коммерческий шоп».

«В правительственных кругах слишком уж спокойно относятся к резкому, безжалостному делению общества на богатых и бедных. Надо поддерживать все, что хоть как-то работает или работало на народное благо».

Несправедливость в любых проявлениях вызывает у него бурное негодование и решительный протест. Вот напечатали «Куранты» беседу с одним из руководителей столицы под хлестким заголовком «Центр Москвы — не для бедных». Он тут же откликается в газете «Вечерний клуб»:

«И такое заявляет демократическая мэрия!.. Неужели уважаемый или не очень уважаемый зам. префекта не чувствует потрясающего цинизма своих высказываний?.. Во всяком случае, я, коренной москвич, защищавший город в 42-м, много написавший о Москве и москвичах, не буду голосовать за теперешний состав мэрии и за мэра».

Поводов для возмущения и тревоги более чем достаточно. Многое глубоко травмирует его. И он говорит об этом с предельной откровенностью. По толстовскому принципу: не могу молчать!

О развале СССР: «Мне и самому сговор в Беловежской Пуще показался не только малоэтичным, но и ведущим к непредсказуемым последствиям… Я сразу же написал об этом, но «Московские новости» не опубликовали, сказав, что поздно уже. Но происходящие события показали, что высказанные мной тогда сомнения в СНГ большей частью оправдались — ломать, как говорится, не строить».

О ваучерной приватизации: «Эта затея как раз и есть нагляднейший пример не слишком здравых, а еще и нравственно неразборчивых действий правительства. Здесь все удивляет и раздражает, начиная с келейности принятия решения…»

О судьбе отечественной культуры: «Рубим сплеча. Культуру, например. Разумеется, она была культурой тоталитарного общества, приноравливалась к режиму. Но в ней были и большие достижения, был, в высоких ее проявлениях, дух достоинства, несший людям утешение и надежду. А что происходит сейчас? Чем, например, каким утешением и надеждой потчуют нас с американизированного телеэкрана?..»

15 августа 1992 года в связи с годовщиной демократической победы газета «Культура» опубликовала ответы нескольких видных политиков, экономистов и деятелей культуры на вопрос о том, что же принес нам этот минувший год. Слово Кондратьева, в отличие, скажем, от бодренького Лужкова, прозвучало с едкой язвительностью и нескрываемым отчаянием.

«Все, на мой обывательский взгляд, делается не так и не то», — вот его вывод. Это не я, а он выделил, подчеркнул: не та к и не то!

А затем, в последующих его выступлениях, я почти физически ощущал, как нарастает и сгущается это чувство безысходного отчаяния от всего происходящего в стране, как надвигается на него душевный кризис.

И кризис разразился…

* * *

Он выстрелил в себя 21 сентября 1993 года.

В тот день, когда был оглашен зловещий указ под номером 1400, положивший конец законной парламентской демократии в стране и предвестивший расстрел Верховного Совета.

Нет, конечно, Кондратьев еще не знал об этом указе, который стал известен только вечером. Но мне представляется символичным такое совпадение во времени. Как будто одиночным выстрелом своим он хотел остановить угрозу многих выстрелов и в конце концов — танковую канонаду, которая через две недели прогремит в центре Москвы. Ведь он чувствовал (уж это можно сказать уверенно), всей своей незаурядной человеческой и писательской интуицией чувствовал да и умом осознавал приближение большой крови. И все существо его противилось этому.

Один факт — но весьма значительный. О нем потом поведал уже поминавшийся мною литературный критик Александр Коган:

«За несколько дней до своего трагического конца мне позвонил Кондратьев. «Только что звонил Оскоцкий, предложил подписать коллективное письмо президенту». — «Подписали?» — «Нет, конечно». — «И это вы, подписывавший до сих пор все обращения демократов?» — «Да, подписывал! И не сожалею, и ни одной подписи назад не возьму. Но я взывал к разуму, а не к крови».

Речь шла о подстрекательском обращении 37 писателей с требованием досрочных, не позднее осени, перевыборов парламента, то есть фактически немедленной насильственной ликвидации законных органов представительной власти. Кондратьев понял: гуманисты накликают кровь.

«Как в воду глядел! — замечает сегодня А. Коган. — Разговор происходил в середине сентября… О том, что произошло дальше, Кондратьев уже не узнал. Я иногда думаю, хорошо, что не узнал. Хорошо, что последние залпы он слышал «на той, далекой» — на Отечественной…»

Да, страшных залпов на Краснопресненской набережной он уже не услышал. Но горькое разочарование всем, что вело и привело к этому кошмару, успел пережить. В том числе — разочарование в Ельцине, которым он восхищался.

Вот интервью в канун президентских выборов 91 — го года. Ответ на вопрос, почему он, Кондратьев, будет голосовать за Ельцина. Один из доводов — Б. Н. не похож на всех прежних руководителей компартии и нашего государства, которые не приближали к себе тех, кто мог бы создать им хоть малейшую конкуренцию. Вот и Горбачев «освободил свою команду от неординарных личностей, заменив их посредственностями».

«Не так сделал Ельцин, — говорит Кондратьев. — Мы знаем, что в его команде совсем другие люди. Мне кажется очень удачным выбор Ельциным кандидатуры вице-президента. Руцкой тоже сильная личность, и он не станет карманным вице-президентом, а наверняка будет иметь свое мнение и резать правду-матку. Но Ельцина это не пугает, и в этом проявляется прекрасное человеческое качество настоящего руководителя — окружать себя не безликими посредственностями, а людьми яркими, высокоинтеллектуальными. И это, по-моему, является определенной гарантией успехов в деятельности президента».

Ах, как он ошибся, Вячеслав Леонидович! Известно же, чем кончилась та «гарантия». А рушилась она на глазах у Кондратьева — рушилось его восторженное представление о ельцинском демократизме и терпимости.

Не потому ли за все время нараставшего диктаторского антипарламентского наступления президента, взахлеб поддержанного бесовской вакханалией «демократической» интеллигентской тусовки, Кондратьев о своей поддержке этих действий не заявил? Ни разу. Ни коллективно, ни индивидуально. Во всяком случае, ни в одной из его публикаций (повторюсь: весьма многочисленных), которые мне удалось собрать, я таких заявлений не отыскал.

А последний день прощания его с нашей грешной землей тоже ознаменовался пронзительным символом.

День похорон, 29 сентября. Москва, в абсолютном большинстве вовсе и не знавшая об этих похоронах, замерла в невыносимо напряженном предчувствии другой трагедии. Уже почти достигло критической точки острейшее противостояние на задымленной ночными кострами и опутанной «колючкой» площади перед «Белым домом». Уже озверевшие омоновцы избивали дубинками всех, кто пытался проникнуть сюда из прилегающих станций метро. Уже плотными вооруженными кольцами были оцеплены улицы вокруг. И вот гроб с телом погибшего писателя, который везли в Центральный дом литераторов, опоздал к назначенной панихиде.

Так трагедия страны последний раз отозвалась в его трагедии.

Впрочем, нет, что я говорю: это же было как раз последнее подтверждение, что трагедия его и родной страны — одна! Общая. Вплоть до конечного своего земного срока он, теперь даже бездыханный, как всегда, разделял с Россией выпадавшие ей испытания.

Шла среда, 29 сентября 1993 года. До расстрела российского Дома Советов оставалось пять дней…

* * *

Сегодня можно только предполагать, как отнесся бы он к тому трагическому расстрелу. Рискну все-таки сказать: если не подписал письмо 37 рьяных «демократов», звавшее к крови, то вряд ли подписал бы и следующее — письмо 42-х, которое, появившись сразу после расстрела, не только его оправдывало, но и требовало от правительства и президента не церемониться с оппозицией, добить ее.

Между прочим, под обоими этими кровожадными документами — автографы нескольких утонченных эстетов и интеллектуалов. Вот парадокс! Ладно там фигуры подписантов, которых и писателями-то можно назвать лишь с большой натяжкой и которые всю свою известность получили на подобного рода скандальных коллективных акциях. Им кровь не кровь — прут напролом. Но вот и люди вроде душевно тонкие не остановились перед вопиющей жестокостью!

Кондратьев — остановился.

А уж, казалось бы, ему ли, бывалому солдату, уступать в непримиримости нежной лирической поэтессе, пороху не нюхавшей…

Когда я думал об этом, мне вспомнился кондратьевский рассказ «На сто пятом километре» — о довоенной еще службе его на Дальнем Востоке.

Есть там такой эпизод. Герой рассказа — сержант, в котором легко угадывается автор, подстрелил по просьбе бойцов дикую козочку. На подкорм коллективу, так сказать. И вдруг, увидев большие влажные глаза недобитого животного, ловит себя на мысли, что не в состоянии вторично нажать на спусковой крючок.

«Неужели я такой хлюпик? Ведь впереди война!»

«И думаю еще: в нас не воспитали жестокость. Нас учили воевать, но жестокости не учили».

А я думал, перечитывая это: он и прошел потом жесточайшую войну, но жестокости все равно не научился! Потому, собственно, и родилась знаменитая повесть «Сашка».

Он сам, как Сашка его, остался человеком среди всяческого бесчеловечия войны.

Он остался человеком и среди бесчеловечия нашего времени.

* * *

А может, как раз война, испытывавшая на излом, укрепила в нем лучшие человеческие качества? Есть же у него откровение в одном из интервью 92-го года: «Не хочу хвастаться, но, когда человек прошел опыт самопожертвования во время войны, высокая точка нравственного отсчета остается навсегда. Конечно, не у всех, но все-таки остается, даже несмотря на то, как сложилась жизнь. И вот, пожалуй, только в самое последнее время я осознал, насколько глубока нравственная деградация нашего общества и людей, пришедших к власти, в том числе».

Оговорка — «конечно, не у всех» — тоже кажется мне значительной. Ведь среди подписавших те жестокие письма были и писатели-фронтовики. А раньше эти же несколько известных писателей одобрительно приняли неимоверную жестокость ельцинско-гайдаровского шока, ударившего по самым беспомощным и слабым. Не подняли голос и против несправедливого разделения общества на очень богатых и очень бедных, против циничной, необузданной безнравственности новой власти. Значит, та высокая точка нравственного отсчета, о которой говорил Кондратьев, сохранилась в полной мере действительно не у всех прошедших опыт военного самопожертвования? Или тут перевесили соображения демократической «партийной принадлежности»?

Наверное, проблема такого нравственного выбора будет существовать всегда: закрыть глаза на несправедливость, если она проистекает от «своих», — либо сказать правду.

Мы уже знаем, какой выбор сделал Кондратьев.

* * *

Довелось слышать, что Кондратьева теперь будут перетягивать на свою сторону и демократы, и патриоты. Хорошо знавший его журналист Александр Николаев сказал по-другому:

— Он был демократ и патриот.

И с этим, пожалуй, можно согласиться. Я добавил бы: истинный демократ и истинный патриот.

Чтобы убедиться в его патриотизме, достаточно перечитать то, что он написал. Особенно о войне. Здесь не только тяжелейший окопный быт и горькая правда нередко безжалостного отношения к людям, противостоявшая официозной, парадной «правде», но и трепетное чувство любви к родному дому, к Москве с ее дорогими сердцу улочками и переулками, к России.

Может, потом, с годами, взгляд у него на это переменился? Да нет. Вот публикация в ярославской газете «Очарованный странник» — одна из последних, она после была даже названа «Последнее интервью Вячеслава Кондратьева».

Корреспондент, понятно, не мог не задать ему вопрос, который определенными силами все больше нагнетается и подогревается: «Не возникает ли у вас сейчас мысли, что такие огромные жертвы, принесенные в войну, были напрасными?»

— Нет, нет, — твердо отвечает Кондратьев. — Мы воевали за свой дом, за свою улицу, за свою Москву, за свою деревню, за своих близких. Мы воевали за Россию… И выиграл войну, конечно, русский патриотизм.

Вот так. Яснее, по-моему, не скажешь.

Вообще, что касается оценки войны, которая стала камертоном всей его жизни, он ведь во многом — да в самом главном, пожалуй! — так и не сошелся с наиболее рьяными своими однопартийцами-«демократами». Для тех-то сомнений нет: поскольку Гитлер и Сталин одинаковы, «мы всерьез и не отличались от немецких фашистов» (слова Б. Окуджавы). Раз воевали два тоталитарных режима, нечего торжествовать по поводу победы одного из них…

Кондратьев судит иначе. При всей острой критике наших политических и военных просчетов, при всем однозначно отрицательном отношении к Сталину и сталинизму, он не переставал, однако, повторять: «То, что готовил Гитлер нам, — это несравнимо, это ужасно». И напоминал: «Мы спасли свое государство».

Спасли не потому, что в спины советских солдат были нацелены дула пулеметов, которые, дескать, и гнали людей в атаку. Он, вспоминая свой первый бой на Овсяниковском поле да и многие другие бои, снова и снова категорически опровергал такое: «Это сегодня некоторые, которые хотят умалить беспримерный подвиг народа, вопиют о том, что всю войну мы воевали под угрозой стоящих за нашей спиной заградотрядов. Чушь это!»

Не менее определенно реагировал на книгу предателя Резуна-Суворова «Ледокол». В ней, как известно, автор выдвинул такое обвинение: Советский Союз — главный виновник и главный зачинщик войны.

Многие «демократы» встретили это на «ура». «Суворова прочитал с интересом и не склонен подозревать его в фальсификации», — заявил, например, Окуджава. А оголтелая критикесса Татьяна Иванова даже провозгласила это сочинение «великой книгой».

Совсем не то — Кондратьев. «Саша! — написал он журналисту Александру Николаеву. — Эту сугубо конъюнктурную и лживую книгу можно, наверно, и не читать, тем более что физиономия автора ее не вызывает доверия и симпатии».

«Великая» — и «лживая»… Дистанция огромного размера! Обращаясь же в «Российской газете» к самому г-ну Суворову, он подытожил: «Никакой «легенды» вы не вышибли из-под ног, так как ничего своей книгой не доказали. Война наша была Отечественной, и без всяких кавычек, и с большой буквы. Таковой и останется в истории».

* * *

Что же, я все это привожу, чтобы Кондратьева куда-то «перетянуть»? Нет. Само такое намерение считаю кощунственным. Но считаю также, что мы должны знать и помнить всю правду о Кондратьеве. Не в навязываемой одномерности, продиктованной тем же узкопартийным интересом, а во всей сложности и противоречивости, которые свойственны настоящему исканию истины. Без этого искания он, Кондратьев, немыслим.

Конечно, он бывал противоречив. И, конечно (надо это четко сказать!), при всем при том не изменил в основе негативного отношения ни к коммунизму, ни к нашему советскому прошлому. Однако вот что интересно. Чем дальше шли уродливые демреформы, тем чаще в его высказываниях появляется мысль: стало не лучше, а хуже.

Если говорит об отношении к войне и ветеранам, то признает, что «теперешняя обида оказалась горше». Если о привилегиях правителей — «такого бесстыдного жирования раньше не было». Если о литературе — «уважение к ней, к писательской работе, безусловно, было в нашей жизни».

Изумляется: «Жили мы, поживали и как-то дебет с кредитом сводили, а сейчас вдруг сразу все убыточным стало: и связь, и транспорт весь, и журналы, и выращивание индюшек даже…»

Требует: «Извольте сохранить то, что достигнуто. Народ пока бедный, он не может позволить себе платное обучение, медицинское обслуживание».

И коммунистические идеалы вовсе не кажутся ему лишь поводом для издевательств и ерничанья, как это у «демократов» принято. «Сколько бы сейчас ни говорилось и ни писалось об утопичности этих идеалов, — замечает он, — надо признать, что они делали скудную и серую жизнь простого человека в какой-то мере одухотворенной. Ведь сознание, в котором существует постулат «не для себя живем, а для будущего», это сознание альтруистическое, сходное с религиозным, которое, несомненно, как-то осмысливает жизнь человека, и его нельзя совсем сбросить со счетов».

Подчеркну еще раз: вовсе не собираюсь представлять Кондратьева обратившимся в коммунистическую веру. Однако и не могу забыть, что, при всем своем антикоммунизме, он, никогда в КПСС не состоявший, в отличие от приспособленцев-перевертышей не плевал ни на «Правду», ни на «Гласность», не отгораживался демонстративно от этих газет. Шел и сюда, чтобы сказать свое слово.

Человек совести, наверное, всегда шире и выше партийных догм. И человеку совести всегда труднее жить. Он — не игрок, которым владеет холодный расчет или горячий азарт, но которому душевные муки неведомы. В самом деле, сколько мы насмотрелись за последние годы, как легко, небрежно, играючи коммунисты превращались в демократов-антикоммунистов, а потом, столь же легко, иные демократы начали превращаться в патриотов! Легкие люди. Картинно сжечь партбилет перед телекамерой — просто игровая сцена, ничего в душе не затрагивающая.

Убежден: он так бы не смог. Таким, как он, перемена веры дается трудно. А столкновение веры, надежды с реальностью, которая их вдруг опрокидывает, оборачивается внутренними терзаниями. Господи, знает только сам он, какие мучения ему пришлось перенести!..

* * *

И вот прошел год, как его нет. Что сказать? Жизнь для большинства к лучшему не изменилась. Конечно, богачи стали еще богаче, но бедняки — еще беднее. Похищенные сбережения никому не возвращены, даже старикам, за которых особенно ратовал Кондратьев. Да и все другие ратования его остались, можно сказать, без удовлетворения. Никто из новых властителей с привилегиями своими не расстался. Ваучеры окончательно обличили себя как очередное (грандиозное!) надувательство людей и хитрый способ их ограбления. Культура продолжает рушиться. По просторам СНГ и уже по самой России полыхают кровавые конфликты и войны. Ветераны Отечественной? Их по-прежнему как только ни оскорбляют, возводя все более злобную хулу и клевету на нашу Победу. Мало того, оскорбили демонстративным пренебрежением и в международном масштабе — не пригласив на празднование юбилея открытия второго фронта. Представив дело так, что именно этот фронт, возникший меньше чем за год до окончания войны, а не жертвенное единоборство советского народа с гитлеровской ордой в предыдущее трехлетие, обеспечил победоносный исход. И российский президент — ничего, сглотнул это. Нам теперь не привыкать сглатывать…

Словом, что же? Ничему, совсем ничему, я думаю, не порадовался бы Вячеслав Леонидович. Все по-прежнему, как он определил два года назад (помните?), «делается не так и не то».

Трудно смириться, что теперь мы уже не услышим его самого. Вот почему так взволновало недавнее известие: опубликована посмертная статья Вячеслава Кондратьева.

Подумалось: это как голос Оттуда. И заголовок — будто завет: «Помнить о смерти, думать о жизни».

Читатель, конечно, заметил, что в этом моем очерке было много цитат. Мне хотелось, чтобы о Кондратьеве больше сказал не я, а сам Кондратьев. Наверное, правильно будет и тут не пересказывать, а по возможности предоставить слово ему, тем более что тираж альманаха «Кольцо А», где последняя статья напечатана, весьма невелик. И ничего, что некоторые мысли будут знакомы вам по другим его высказываниям: это лишь окончательно утверждает, что было и осталось для него самым главным.

* * *

«Мы уходили в армию, когда над нами уже висел страшный паучий призрак войны и мы предчувствовали ее…»

Признаюсь, сердце сжалось от этих первых строк, словно воскресивших памятную интонацию его хрипловатого баса.

Да, с ним остается война.

«Можно л и забыть такое? — спрашивает он. — А нам твердят: ну что вы опять о войне, столько же лет прошло, сколько можно ее поминать, да и зачем снова об ужасах, о крови, о трупах, да перестаньте вы!.. Наверно, и понятны такие суждения со стороны тех, кто родился позже, кто не прожил эти страшные годы, кто знает о войне лишь по книгам, кто не «посетил сей мир в его минуты роковые», кто не пережил и того взлета духовных сил, того накала патриотических чувств, той не абстрактной, а живой и трепетной любви к Отчизне и к своим соотечественникам. Такого в нашей жизни уже не будет никогда, и это вспоминаем мы, это не можем забыть. В войну произошло очищение всех нас, всего народа от всего смутного, мелкого, эгоистичного, все это отпало, ушло перед единой великой целью — спасти Отечество».

Вчитайтесь, вслушайтесь, вдумайтесь в слова старого солдата и гражданина своей Родины! Постарайтесь понять и прочувствовать, почему именно об этом даже после смерти он пытается докричаться до нас, почему снова и снова с такой остротой вспоминает:

«И вот эта торжественная и незабываемая минута, когда солдат поднимается из окопа и переступает черту между жизнью и смертью, и идет навстречу огню, идет по полю, где на каждом шагу лежат убитые в предыдущем бою, эта минута настолько высока, в ней сконцентрировано столько противоречивых чувств — и страха смерти, когда куда-то падает сердце и становятся ватными ноги, и холодное слово «надо», которым стараешься преодолеть страх, и понимание, что у тебя нет никакого лишнего шанса перед теми, кто шел до тебя и… не дошел, что это, может, последние миги твоей жизни, что лежать тебе серым комочком, не захороненным на этом проклятом поле, и кроме собственного ужаса перед смертью — дикая боль за мать и огромная жалость к ней, которая через неделю-две получит похоронку, страшную бумагу, которую с ужасом ждут все матери, и еще целый клубок чувств и мыслей перед тем, как делаешь ты первый шаг на поле боя… Но ты его делаешь. И для него мало одной ненависти к врагу, ненависть не может подвигнуть на то, чтоб пожертвовать своей жизнью, подвигнуть на это может только любовь. Так вот не смерть и кровь вспоминаем мы все эти годы, прошедшие после войны, мы переживаем заново те чувства, которые испытали, ведь на войне мы были лучше, чем до нее и после нее…»

И это все — о позор! — для многих нынче стало как бы не в счет. Да что там — стало поводом для обвинений, насмешек, подленького ехидства…

«В той переоценке ценностей, которая с такой вакханалией происходит сейчас у нас в обществе, кощунственно допускается и переоценка подлинных ценностей. И надо с горечью признать, что больные и старые участники войны, отдавшие защите Родины лучшие свои годы, потерявшие и здоровье, и время (ведь за четыре года войны, а многие прослужили и семь лет, они могли и закончить вузы, и получить профессию), являются теперь не самыми уважаемыми членами общества. Молодые и не очень молодые, не хлебнувшие и тысячной доли того, что выпало старшему поколению, упрекают ветеранов: вот вы, оболваненные пропагандой, воевали, победили и этой победой спасли и укрепили сталинский режим, а что эта победа дала всем нам, живем мы хуже побежденной Германии, она вот подачки нам сейчас присылает… И невдомек упрекающим, что не Сталина и его режим мы спасали, мы спасали себя, Россию, государство. Поведение немецких войск на оккупированных территориях не оставляло сомнений, что гитлеровцы ведут войну на уничтожение всех народов страны, что их победа принесет нам больше горя и несчастья, чем принес собственный тоталитарный режим. И это мы все понимали».

А вот чем обернулась в сегодняшнее извращенное время Победа для тех, кто ее завоевал:

«И раньше, когда главным ветераном был Брежнев, особо не баловали, но хоть уважение существовало какое-то к участникам войны, сейчас же и этого нет — отработанный материал, что с ними цацкаться? Вот и выходят ветераны на площади, потому что жизнь у них перечеркнули. И ратные подвиги оказались ни к чему, и труд сорокалетний, тоже несладкий. И то, что накопили на старость за долгие годы, отказывая себе во многом, — тоже все прахом… Безнравственно ведут себя молодые прагматики, если не сказать посильнее. А мы упрекаем: ветераны войны — консервативная часть общества, на коммитинги ходят, портреты Сталина носят».

«А разве не обидно, — продолжает он, — что праздник Победы угас, не очень-то празднуется, а это единственный по-настоящему народный праздник, потому как народ победил в той войне. Он самый! Скоро — 50-летие Победы. Много ли останется их, победителей, сколько доживет до этой даты и, главное, как доживут? Непростительно будет, если придут они к этому дню полуголодные, в старой обувке, в залатанных костюмах, лишенные грошовых сбережений, обкраденные демократическим правительством России. Кто же после такого станет защищать такую Россию и такое правительство?! Хоть об этом надо подумать властям предержащим… И эти слова я обращаю лично к президенту».

Но что президент, что все эти многолюдные новые власти, перелицевавшиеся из старых. «До тошноты знакомое: в первую очередь занялись строительством сим для себя, любимых». То есть строительством лично своего, а не народного счастья. «И занялись гораздо нахальней, беспардонней», чем прежде.

«А может быть, — в страстном праведном гневе вопрошает он, — все-таки именно нам, спасшим Россию в минувшей войне, отдавшим немало сил и труда на ее послевоенное восстановление, поднять свой охрипший в былых атаках голос и воскликнуть: «Что же вы делаете? Опомнитесь! Вы и Россию, и нас, и себя погубите! Откажитесь, пока не поздно, от «кормушек», от привилегий, назначьте себе оклады не выше средних по стране, разделите трудности со всем народом. Тогда, возможно, призывы ваши потерпеть, которые сейчас ничего, кроме гнева и раздражения, не вызывают, дойдут до нас. Ежели терпеть, то всем, всем на своих двоих выкарабкиваться из болота, а не так, чтоб одни с кочки на кочку, а другие на персональных вездеходах. Верните к себе веру, ведь без нее ни у вас, ни у нас ничего не получится! Ну, пожируете еще пару годков, а потом-то что?..»

* * *

И — самое последнее. Слова, завершающие это пронзительное послание из горних высей. Слова, от которых, честно скажу, я вздрогнул. Слова, обращенные к ним же, к нынешним властителям России:

«Боюсь, что 9 мая после традиционного тоста за помин души погибших своих друзей-товарищей и за здравие оставшихся в живых, наверно, не поднимется у меня рука с рюмкой, чтобы выпить и за вас, товарищи-господа. Смутит ли вас это, не знаю, но тост бывшего фронтовика должен, по-моему, что-то и для вас значить».

Неужели при всем своем бесстыдстве никто из них даже не покраснеет после этой пощечины с того света?

Тайные стрельцы

Полгода прошло с тех роковых, трагических дней октября 1993-го. Однако многое о них так и остается неизвестным. Неужто останется неизвестным навсегда?

В небе предутреннем кровью забрезжила высь —

Танки на площадь ревущей ордой ворвались.

Дальнейшее мы вроде знаем. Видели и слышали если не воочию, то по телевизору.

Огонь, плеснувший из орудийных стволов.

Грохот канонады.

Снова огонь и снова грохот пушечных залпов, методично бьющих по белоснежному зданию, которое на глазах становится черным.

А за его стенами — смерть людей, чья вина лишь в том, что они сохранили верность Основному Закону страны…

Кто же убил их? Кто сидел в танках и вел прицельную стрельбу по законному парламенту, по зданию, где находилось около 10 тысяч человек? Что чувствовали тогда те стрельцы и что чувствуют они сейчас?

Вот этого мы не знаем.

* * *

Ни одна газета, даже военная «Красная звезда», не поместила портретов тех, кто собственноручно стрелял в печально знаменитый дом на Краснопресненской набережной. А ведь, казалось бы, герои! Как формулировалось в официальных сообщениях, подавили вооруженный мятеж. Наверное, и награды получили. Какие? Указы тоже не опубликованы. Не появилось в прессе и очерков об этих людях или интервью с ними. Полное молчание. Тайна вокруг.

Был, впрочем, один момент гласности. Газета «Согласие» (скрывшийся под измененным названием «День») напечатала фамилии офицеров Кантемировской дивизии, составивших, как было сказано, добровольческие экипажи, стрелявшие из танков по Дому Советов. Однако насколько точны и полны эти сведения? Ведь оппозиционным газетам списки из Минобороны, да еще такого рода, не предоставляют.

«Но нам и не нужны фамилии, — написал Станислав Говорухин. — У них одна фамилия, одна на всех. Палачи!»

Только поставить точку на этом душа все-таки не велит. Вот тот же Говорухин, утверждая, что, «как все палачи, они работали за деньги», приводит справку: «Выплаты 12 офицерам-добровольцам, из которых были сформированы танковые экипажи, стрелявшие по зданию Дома Советов, — по 5 миллионов рублей каждому». Об источнике информации пока не говорит — «времена сейчас суровые».

Согласитесь, нам есть о чем спросить тех офицеров, особенно если они действительно стали добровольцами. Посмотреть им в глаза и спросить. Например, деньги или идейные убеждения подвигли их сесть в тот день за танковые рычаги? Знали они, что в здании, наряду с депутатами и их защитниками, находятся безоружные старики, женщины и дети, оказавшиеся в положении заложников? Известно ли было, к чему приведет применение кумулятивных снарядов? У людей в обстрелянных помещениях, по свидетельству очевидцев, вылетали мозги, стены были забрызганы человечьим серым веществом…

И, наконец, самое главное. Даже если принять версию, что действия военных 4 октября предотвратили гражданскую войну (другое мнение — это лишь попытка оправдать трагедию), теперь уже абсолютно ясно: штурм «Белого дома» с предварительным массированным артобстрелом вовсе не был необходимостью, единственно возможным вариантом выхода из кризиса, как это представила тогда официальная пропаганда. Один из немногих военачальников, осмелившихся публично высказать иную точку зрения, генерал-лейтенант Леонид Ивашов, заявил в «Комсомольской правде» прямо: «Что касается путей выхода из подобного кризиса, то человечество наработало их за свою историю тысячи. И штурм, тем более связанный с массовыми убийствами и кровопролитием, — далеко не лучший, а скорее последний».

Разные военные специалисты убедительно раскрыли мне ряд вариантов, по которым можно было, если уж на то пошло, иначе организовать операцию захвата «Белого дома». Совсем или почти бескровно. А известно ли было о таких возможностях людям, садившимся в танки 4 октября? И что думают они о своей тогдашней роли теперь?

Вопросов много. Читатели «Правды» ставят эти вопросы в сотнях писем, которые идут и идут в редакцию.

Я решил попытаться найти ответы на них.

…У министра обороны Павла Грачева есть помощник по связям с общественностью и прессой. Женщина. Елена Александровна Агапова. Я знал ее еще тогда, когда работала она обозревателем в газете «Красная звезда». К ней и посоветовали обратиться знакомые военные, когда я рассказал им о желании встретиться с кем-то из непосредственных участников расстрела «Белого дома».

— Только не говорите «расстрел», — предупредили меня. — Это у нас запрещено. Говорите о возможности связаться с кем-нибудь из офицеров, которые вели огонь по «Белому дому». Улавливаете разницу? Не расстреливали, а вели огонь.

Что ж, так и сформулировал я свою просьбу Елене Александровне. Она задумалась. Потом тяжело вздохнула:

— Надо подработать этот вопрос.

А затем стала излагать свое отношение к нему. Дескать, стоит ли ворошить — дело прошлое. Я возразил: никто из этих офицеров нигде в прессе до сих пор не высказывался. Между тем события-то исторические, и участники их тоже принадлежат истории. Так что голос этих людей важен не только для современности, но и для будущего.

Тогда прозвучало другое сомнение: вопросы, которые вы собираетесь поставить, болезненные, люди могут не пожелать отвечать на них.

— А я заставить не имею права, — подчеркнула Елена Александровна. — Может, раньше, в главпуровские времена, такое допускалось. Сейчас — нет. Это их личное дело — встречаться с вами или не встречаться, отвечать на ваши вопросы или не отвечать. А если я даже с просьбой обращусь к командирам, они воспримут ее как министерский приказ.

— Что же делать?

— Обратитесь в Московский военный округ. И Кантемировская, и Таманская дивизии к нему относятся. Там есть свой пресс-центр. Возглавляет полковник Гурьянов Владимир Иванович. Он для того и поставлен, чтобы связывать журналистов с тем или иным командиром своего округа.

Звоню Гурьянову. И знаете, что сразу услышал от него?

— По этому вопросу вам надо обращаться в министерство.

— К кому?

— К Агаповой.

Круг замкнулся.

Все остальное, что сказал мне полковник, почти слово в слово повторило слышанное уже от помощника министра. И про ненужность такой встречи, и про болезненность вопросов, и про то, что приказать встретиться и побеседовать со мной он никому не может: это сугубо личное дело каждого.

— Да и чего, собственно, вы от них хотите? — восклицал начальник пресс-центра. — Ну что они смогут вам рассказать? Сидел в танке, нажал на кнопку — снаряд полетел… Вы бы лучше задали вопросы тем, кто отдавал приказ.

Верно, верно, их тоже надо о многом спросить. Но и те, кто «нажимал на кнопку», — не роботы, а живые люди. У них свой ум, душа, совесть. В каком состоянии находятся они сейчас — вопрос поистине исторический. Ответ на него поможет точнее определить наше и будущих потомков отношение к нынешней Российской армии, на которую после 4 октября 1993-го пала черная тень…

— Ладно, дайте мне несколько дней, чтобы связаться с командирами дивизий, — подвел итог нашего разговора полковник Гурьянов. И еще раз предупредил:

— Но если они и их подчиненные не захотят говорить с вами, я ничего поделать не смогу.

Предупреждение это звучало столь настойчиво, что я понял: результат будет именно таким.

Не ошибся. Последовал отказ.

* * *

Поскольку встреча с важными действующими лицами октябрьской трагедии оказалась для прессы пока невозможной (не знаю, по собственному ли их желанию или по велению вышестоящих), поскольку голос самих этих людей пока нами не услышан, поскольку многие документы, относящиеся к тем дням, спрятаны за семью печатями, что остается нам? Искать других участников и очевидцев? Питаться слухами?

Вот говорят (это и напечатано в 13-м номере «Литературной России»), что по Москве прокатываются самодельные видеозаписи прошлогодних сентябрьских и октябрьских дней. А на одной из них — такие кадры: некто в штатском задает вопрос сидящим перед ним молоденьким офицерам-танкистам. Тем самым. Какова же реакция? «Может, — замечает писатель Юрий Лощиц, — у кого из расстрельщиков дрогнул голос или лицевой мускул, или руки на столе заерзали? Нет же! Спокойно, уверенно, как о сданной на «отлично» стрельбе по мишеням, рассказывают о количестве произведенных залпов. «Но ведь там были женщины, дети, обслуживающий персонал». — «А нечего им там было делать! — с бодрой улыбкой отвечает офицер. — Моя вот жена дома сидела».

Но говорят в Москве и другое. Будто несколько офицеров отказались-таки от участия в несвойственной армии карательной акции. Если так, это делает им честь. Если так, то можно сказать, что они в какой-то мере спасли честь сегодняшнего российского офицерства.

Говорят, солдат и офицер не имеют выбора: над ними довлеет приказ.

А если что не так — не наше дело,

Как говорится, Родина велела.

Как славно быть ни в чем не виноватым,

Совсем простым солдатом, солдатом.

Между тем известен факт: в 1905 году инженер-поручик русской армии Дмитрий Карбышев наотрез отказался выполнять преступный, по его мнению, приказ о расправе над взволновавшимися воинскими частями и не повел свою роту усмирять их. А на суде, обвиненный в том, что опозорил офицерскую честь, бросил судьям в лицо:

«Не я, а те, кто заставляет войска стрелять в безоружных людей, пороть крестьян в селах, убивать рабочих в городах, позорят честь офицера». Уволенный со службы и вынужденный пробавляться случайными заработками, он не склонил головы. Как не склонил ее и сорок лет спустя — уже генерал Красной Армии — перед фашистами в концлагере Маутхаузен, подвергнутый страшным пыткам и заживо замороженный…

— Боже! Войска стреляют в толпы безоружного народа! И какие войска — русская гвардия, полки, созданные еще Петром Великим! Какое дьявольское наваждение поразило правителей России!

Так воскликнул генерал Брусилов, узнав о расстреле рабочих 9 января 1905 года у Зимнего дворца. И сам твердо отстаивал свою линию: армия должна воевать против внешнего врага, а не против рабочих и крестьян. Гвардейские части под его командованием не участвовали в подавлении забастовок и крестьянских волнений…

Говорят, сразу после октябрьских событий в Генштабе начали составлять списки на поощрение его работников — «для поднятия духа». Что это были за «пряники»? Досрочное присвоение званий, повышение в должностях, ценные подарки. За то, что 4 октября эти люди находились на своих служебных местах и героически смотрели, как армия расстреливала свой народ. Некоторые офицеры потребовали вычеркнуть себя из поощрительных реестров. Устыдились. А вот милицейский, генерал армии Ерин, когда на брифинге его спросили, не стыдно ли ему носить звезду Героя России, вызывающее ответил: «Надеюсь, я не доживу до времени, когда будут интересоваться, какое у меня белье».

Нет, судя по всему, Ерину не стыдно…

Говорят, некоторые из стрельцов, паливших по «Белому дому», вскоре были переведены на новые места службы. Номера их танков — тоже в целях секретности — изменены. А кое-кто, говорят, все равно спивается. Значит, есть признаки пробудившегося раскаяния?

* * *

Покаяние.

Главное, ключевое, ради чего пишу эти строки.

Через неделю, 28 апреля, планируется подписание соглашения «О достижении гражданского согласия в России». Согласие и мир — это хорошо. Но вот в проекте документа есть пункт о том, чтобы не использовать оценки событий сентября — октября 1993 года «как повод для углубления конфронтации и противостояния». Что будет считаться таким поводом? Какие оценки? Или с будущего четверга об этих событиях вообще запретят публично говорить и писать? Похоже на то.

Но тогда и надеждам на публичное покаяние виновников трагедии — конец. По крайней мере на два года.

Георгий Шахназаров, член-корреспондент Российской Академии наук: «Это условие не только ущербно в нравственном отношении. Оно невыполнимо, потому что невозможно лишить народ памяти».

Николай Травкин, лидер Демократической партии России: «Не оценив уроки октября, нельзя приблизиться к согласию».

Суд истории никому не дано запретить или отменить. Если же следствие и приговор откладываются, особенно ясно: не может быть подлинного согласия в обществе без покаяния.

* * *

А покаяние не придет без чувства вины и мук совести. Царь Борис Годунов — в трагедии Пушкина:

Как молотком стучит в ушах упрек,

И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах…

И рад бежать, да некуда… ужасно!

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

Император Николай Первый — в своем дневнике (о событиях 14 декабря 1825 года):

«Я Император, но какою ценою, Боже мой! Ценою крови моих подданных… Никто не в состоянии понять ту жгучую боль, которую я испытываю и буду испытывать всю жизнь при воспоминании об этом дне…»

Наш современник в своих стихах (о тех, кто расстреливал Дом Советов 4 октября 1993 года):

Или видятся вам, лишь глаза призакрыл,

С выражением смертного страха и боли

Девятнадцатилетний студентик Кирилл

И шестнадцатилетняя школьница Оля?..

Это поэт и публицист Владимир Бушин спрашивает убийц: видятся ли им хоть иногда жертвы той жуткой, кошмарной их «работы»?

* * *

7 января, в день Рождества Христова, я стоял в маленькой церкви во имя преподобного Димитрия Прилуцкого, что близ Новодевичьего монастыря. Священник отец Кирилл читал торжественное праздничное послание Патриарха. И вдруг я вздрогнул: прозвучали слова о братоубийственном кровопролитии.

«…Не прислушавшись к призыву Церкви, люди подняли руку на ближних своих, и в начале октября пролилась невинная кровь множества людей. Мы не перестаем возносить усердные молитвы о всех погибших и страждущих, молитвы об устроении России и призывать к покаянию».

Да, призыв к покаянию вновь раздавался над всей землей российской, звучал во всех православных храмах, стучался в людские сердца.

Однако покаяния не было и нет.

Может быть, декабрьское голосование большинства армии не за тех, кто отдавал в октябре бесчеловечные приказы, следует признать своеобразным коллективным покаянием за содеянное? Но неужели ни у кого лично не возникло потребности покаяться перед людьми?

Майор американских ВВС Клод Изерли, участник атомной бомбардировки Хиросимы в августе 1945-го, не вынес угрызений совести и попал в психиатрическую лечебницу. А потом стал активнейшим борцом против опасности новой войны.

Никто из бомбивших российский Верховный Совет в октябре 1993-го и организовавших эту варварскую бомбежку, насколько я знаю, с ума не сошел, в монастырь замаливать тяжкий грех не удалился.

Может, кто-то из них хоть скажет свое покаянное слово в газете?

Апрель 1994 г.

Нет, и в газете — ни в «Правде», ни в какой-либо другой — никто из непосредственных убийц и главных виновников, организаторов массового убийства не сказал покаянного слова. Суд над ними еще впереди.

Такой он был, дима холодов

Навсегда врезался в память и в сердце этот момент.

Выхожу из лифта у себя на восьмом редакционном этаже, а навстречу — курьер с телетайпа. Несет, конечно, последние тассовские сообщения. Как обычно, как всегда. Только почему-то сейчас на глазах у пожилой женщины слезы.

— Ужас! — обращается ко мне. — В «Московском комсомольце» взрыв. Холодов погиб, Катя Деева ранена. Я их по газете знаю, читала, сын выписывает…

С того трагического дня 17 октября 1994 года прошел ровно год. И произошло множество новых трагедий. Однако эта не только не забылась, но в моем сознании, да и многих других, наверное, обрела даже какую-то дополнительную остроту и загадочность. Как и характер ее героя.

О Диме Холодове (так его, погибшего 27-летним, сразу стали называть: не Дмитрий, а именно Дима) писалось и говорилось много. Было это с сильной политической направленностью: Грачев, Бурлаков, коррупция в ЗГВ… Понятно, он же «бросал тень» на всех них, вот и замелькали имена главных военных при обсуждении версий убийства.

Другая сторона темы, тоже звучавшая очень сильно, — принадлежность убитого к нашему журналистскому цеху. И эта профессиональная корпоративность тоже понятна. Может, где-то мы даже увлеклись ею, повторяя громкие подсчеты, сколько «нашего брата» погибло и пострадало. Будто смерть какого-нибудь «безымянного» солдата на каком-то неназванном участке земли — трагедия меньшая. А сколько их нынче, этих смертей!..

Но озадачивало вот что: откуда он такой взялся, Дима? Такой безоглядно смелый и по-детски чистый. У Экзюпери трогательный в наивной чистоте своей Маленький принц прилетает с далекой планеты. Но Холодов-то не прилетел. На земле родился.

Между тем сразу же обратило на себя внимание не только то, что ведущий публицист «Московского комсомольца» написал о нем: «Самый лучший из нас». Через номер, в день похорон Димы, тот же «Московский комсомолец» на первой странице, крупно, вслед за обыденными биографическими штрихами дал об этом человеке еще более возвышенный текст. Прочтите:

«Он пришел в газету «с улицы», по объявлению. Он выучился на физика, писал детские сказки и хотел стать журналистом. Дима стал военным корреспондентом. Он был очень странный журналист. Не курил, не пил, никогда не ругался, даже никогда не повышал голос. Невероятно скромный, честный, чистый. Так не бывает. Таких теперь не бывает. И не стало. Прощай, Дима. Мы думали, что ты странный, а ты был святой. Прости нас».

Святой… Странный…

Коллега, работавший до «Правды» в «Московском комсомольце», человек достаточно молодой и по-современному прагматичный, на мой вопрос, кто был Холодов по своей сути, ответил так:

— Вы читали Василия Васильевича Розанова «Дети лунного света»? Вот он из таких. Не от мира сего.

Выходит, опять странный…

Однако странность эта в конце концов привела к тому, о чем после памятных похорон снова крупно и снова на первой полосе «Московский комсомолец» напечатал: «Москва прощалась на коленях».

Да, прощалась вся Москва.

Прощалась, можно сказать, вся Россия.

На коленях.

Значит, такая «странность» достойна поклонения?

И ведь тут, в этом чувстве, сказалось, думаю, не только влияние средств массовой информации, не воздействие интригующих политических игр, терпкий спекулятивный привкус которых можно было ощутить даже во время церемонии прощания с покойным.

Нет.

На могилу Димы, например, весь год регулярно приходит молодая супружеская пара: он еще студент, она — художница. Не были знакомы с ним и не читали его статей. Но видели по телевизору его лицо. Видели его глаза. Вы помните, какой необыкновенной чистоты глаза у него? Глаза человека, который не может лгать. Зеркало души…

И старая женщина — вдова фронтового корреспондента «Правды» Таисия Михайловна Земцова, тоже не читавшая ни одного материала журналиста Дмитрия Холодова, вырезала из газеты всем известную ныне его фотографию и поместила в красном углу, рядом с иконкой и портретом покойного мужа. Почему? «Да как же, он ведь такой…» И плачет.

* * *

Мне с самого начала хотелось понять, благодаря чему он стал ТАКИМ, но в многочисленных публикациях, теле — и радиовыступлениях, связанных с гибелью Холодова, об этом, как ни странно, почти не говорилось.

Все мы, по словам поэта, родом из детства, и, конечно, надо было самому встретиться с Димиными родителями: лучше их-то на этот вопрос не ответит никто. Однако я представлял, в каком состоянии они находятся, знал, какая масса собратьев по перу накинулась на них в те тяжелые дни, и… не смог поставить свой человеческий и журналистский интерес выше этого.

Решился попросить о встрече только через год.

И вот я сижу на диване, где он любил отдыхать, и кладу свой блокнот на стол, за которым он писал. И любимый его кот Рыжик, большой и пушистый, прыгает ко мне на колени.

Все вроде так буднично просто — и невыносимо трудно. Ведь лицо у матери, Зои Александровны, кажется до сих пор потемневшим от горя, а отец, Юрий Викторович, после похорон перенесший инфаркт, и теперь движется с заметной осторожностью. А за стеной лежит его мама, Димина бабушка, которую они и сейчас боятся волновать встречей с корреспондентом…

Говорила мать, потом отец, потом вперемежку. Я передаю то, что они говорили, почти в той последовательности, как оно и было. Лишь с неизбежными, но для этой темы, пожалуй, не очень значительными сокращениями и небольшими собственными комментариями.

* * *

— Знаете, мы всегда жили небогато. Ни машины, ни дорогих сервизов, ни ковров. Но мы с мужем решили: пусть ничего этого и не будет, а коли у нас двое мальчиков растут, воспитаем их соответственно. И с самого раннего детства старались показать им родную страну.

Собственно, все деньги на это и уходили — на поездки, на путешествия. И если уж отпуск, если путевки куда выбираем, то места чтобы исторические. В Севастополе два раза были, в Ленинграде — тоже дважды, в Киеве, Чернигове, Новгороде, Смоленске, Владимире… Да много где. Еще и Белоруссию добавьте, Прибалтику с Закавказьем. Ведь это все была наша страна…

* * *

— На этой фотографии, где он со старинными пушками, ему пять лет. Это Сергиев Посад, пушки, которыми русские, засев в монастыре, оборонялись от поляков в начале XVII века. В Сергиевом Посаде родители мои жили, и Дима у них почти каждое лето проводил. Места, сами знаете, святые. С одной стороны от дома бабушки и дедушки — Троице-Сергиева лавра, с другой — обитель Черниговской иконы Божией Матери и Гефсиманский скит. На Диму все это очень действовало! И потом, уже взрослый, при каждой возможности туда ездил, а за полтора года до смерти написал для газеты про эти места. Про Черниговский пещерный монастырь, ставший могучей святыней Московской земли, про подземное затворничество. Для меня это, может, даже самый волнующий его материал…

* * *

«Там, под землей, ничто не мешает. Ни один звук не доносится сквозь многометровую толщу. Капает вода, медленно плывет свечное пламя, а недоступная дьяволу мысль уносится в бесконечность…

Даже просто бродя по катакомбам, уже чувствуешь, что твое сердце окунулось в иной мир. Там нет ни дня, ни ночи, абсолютно наплевать на курс доллара. А политические игры кажутся карликовыми с высоты небесных помыслов».

(Из очерка «Изгнание рая», «Московский комсомолец», 4 марта 1994 г.).

Надеюсь, вы почувствовали высокий духовный настрой, продиктовавший автору эти строки?

Или еще: «Иеромонах Агапит засел под землю и достиг такой силы духа, что не снилось никакому создателю психотропного оружия».

Подобно православному старцу, юный автор уже понимает: сила духа может быть сильнее любого самого сильного оружия!

* * *

— А здесь муж опять сфотографировал его рядом с пушками. Но теперь это Севастополь, Малахов курган, и ему шесть лет.

Мы в Севастополь два лета подряд приезжали отдыхать по путевкам. Однако на пляже время проводили только с утра. А затем отправлялись с экскурсиями (если даже было две-три в день — старались не пропускать) или по своим маршрутам. Сапун-гора, Херсонес, музеи, памятники, знаменитая панорама — все объехали и обошли не раз. Там уж действительно все дышит историей, и у мальчиков, по-моему, глаза разбегались, а дух захватывало. «Город русской славы» — для них уже тогда звучало вполне конкретно.

По бухтам лазили, где можно было. Помню, сидит Дима на парапете, корабли в альбом срисовывает, а мимо идет военный, и показалось мне — строго посмотрел. Спрашиваю: «А можно тут рисовать-то?» Улыбнулся: «Да можно».

В Ленинграде потом Дима и «Аврору» срисовывал, конечно…

— Надо сказать о том, что он читал. Вот, пожалуй, самая любимая книжка в детстве — «Книга будущих командиров», автор А. Митяев. Смотрите, зачитана буквально до дыр. Сам подклеивал, поправлял… Эпиграф из Суворова — о защите Отечества. Это он знал наизусть. Суворов, Кутузов, Дмитрий Донской, Александр Невский, Петр Первый — книги про них, наверное, все прочитал, какие только мог достать.

Когда в армию его взяли после первого курса МИФИ (он служил в Феодосии, в морской пехоте), из института ему посылали специальные пособия по высшей математике и физике. Чтоб не забыл свои предметы, не отстал. Мы по его просьбе послал и самоучитель английского языка. И он упорно занимался, несмотря ни на что. Однако при этом книги по русской истории все равно оставались главным его увлечением.

* * *

«Сейчас читаю «И поднялся народ». Там целая глава посвящена обороне Троицкого монастыря. Интересно, что если в «Иване III» В. Язвицкого главными городами называются Углич, Галич, Коломна, Кострома, Тверь, кроме основных (Москва, Владимир), то здесь Тверь и Галич утратили значение».

(Из письма родителям от 24 августа 1986 г.)

А далее на шести (!) страницах самым убористым почерком — анализ событий Смутного времени.

Под конец письма: «Взял в библиотеке еще «Русский флаг» А. Борщаговского. Книга о событиях, происходивших во время Крымской войны на далеком тихоокеанском театре военных действий. Соединенная англо-французская эскадра пришла для захвата Камчатки и уничтожения русских фортов и поселений… Следующую книгу я возьму «Осажденный Севастополь».

* * *

— Да, еще: в раннем детстве были, конечно, сказки. Бабушка, мама моя, много русских сказок внукам читала и рассказывала. Он слушать очень любил. Могу сказать, воспитан был на русских сказках. Недаром и сам начал сказки писать.

После его смерти некоторые из них, публиковавшиеся в нашей климовской городской газете «Местные вести», где он вел даже специальный «Детский уголок», были довольно широко перепечатаны. Про лисят Мика и Шума. Но первые-то свои сказки он написал совсем маленьким. Недавно я одну нашла. «Ясный сокол», 1976 год. Ему девять лет.

«Жил один крестьянин,

и было у него пятеро сыновей…»

Как водится в русских сказках, младший, конечно, — Иван. Он не только самый трудолюбивый, но также бесстрашный, бескорыстный и добрый. И, как опять же в русских сказках бывает, пройдя все испытания и невзгоды, победив Соловья-разбойника и Змея-Горыныча, вызволил из темницы красу-царевну.

Добро побеждает Зло. Как всегда в русских сказках.

Замечу, что не выходит из головы у меня телевизионный «Момент истины», когда ведущий с заведомым пониманием обратил к одному из самых видных политиков «новой волны» вопрос: «Надеюсь, вы не на русских сказках воспитывались?» И в ответ — столь же понимающая, ироническая ухмылка…

Несколько слов о родовых корнях Димы.

Родители его матери — из крестьян, владимирских и подмосковных; бабушка стала учительницей, дедушка — бухгалтером.

Родители отца — тоже крестьянского происхождения. Владимирской и Орловской губерний; после революции, получив образование, бухгалтеры.

Родители самого Димы — оба инженеры; отец стал кандидатом технических наук, автор 32 изобретений. В общем — не «новые русские», нет. Про таких нынче нередко говорят с презрением: «совки».

* * *

— О Великой Отечественной ему много рассказывали брат и сестра моей матери, которые жили в одном доме с ней в Загорске. Наши дядя Коля и тетя Глаша. Они участники войны, а Дима восхищался ее героями. Уже побывав как корреспондент в ряде нынешних «горячих точек» — в Таджикистане, Азербайджане, Армении, Грузии, Абхазии, Чечне, — сказал, когда однажды его пригласили выступить на телевидение: Отечественная война рождает героев, а межнациональные бойни — озверелых боевиков…

* * *

— А на службе самому ему повезло, наверное. Трудно приходилось, это да, но никакой дедовщины у них не было. После не раз встречались в Москве, даже приезжал кто-то из командиров. Дружно было и хорошо.

* * *

— Нет, все-таки еще раз хочу подчеркнуть: армию он любил. Конечно, он не мог любить войну, убийство человека человеком. Но армию-защитницу… Почему он разоблачал всякие непорядки и злоупотребления в армии? Хотел, чтобы она стала лучше, чище. Во благо тех же солдат и офицеров. Недаром получал столько писем с благодарностями (и просьбами, жалобами!) от военных и их жен. Да и острой информацией часто снабжали его они же. Доверяли…

А я, слушая это, смотрю, какие теплые снимки делал он, бывая в частях. Хлебопек в армейской пекарне… Солдат верхом на лошади сопровождает по дороге стадо коз. Офицер наклонился над кустами в цветнике, что-то прикалывая… Натруженные солдатские руки на фоне проволочной «колючки»… Нелегкий воинский быт.

Все это можно было увидеть и запечатлеть только с любовью. И ведь снимал-то многое даже не для газеты, а для себя — «для души», как говорится.

Родители попросили меня перечитать последний репортаж Димы, опубликованный за три дня до гибели — 14 октября. «Настоящее военное волшебство» — заголовок выражает суть. А посвящен репортаж той самой бригаде специального назначения, дислоцированной в городке Чучково Рязанской области, чья причастность к тайной подготовке наемников и профессиональных убийц для криминальных структур СНГ — по одной из выдвинутых версий — якобы и стала причиной «устранения» Холодова. «Слишком много узнал, слишком глубоко залез»…

Возможно, так оно и есть — при нынешнем беспределе все возможно. Однако в том репортаже говорится о другом. Прежде всего — об особой важности этой бригады в защите государства от внешних врагов: «Курирует ее непосредственно Главное разведывательное управление Министерства обороны. Уже одно это говорит о том, что задачи, для которых предназначен спецназ, весьма и весьма важные. Недаром эта бригада является особо режимным подразделением, «куда и своих-то с трудом пускают». В двух словах: спецназ ГРУ «опекает» стратегические объекты противника (до последнего времени это были США) и следит за тем, чтобы в случае начала войны эти объекты были заблаговременно уничтожены».

А еще, читая репортаж, все время чувствуешь, с каким уважением относится автор к своим героям. К молодым этим людям и к их неимоверно трудному, суровому, но такому нужному для страны делу. Да в конце репортажа у него и напрямую это вырвалось: «Честно говоря, иногда страшно завидуешь этим ребятам»…

* * *

…И снова родительский рассказ — о любви его к родной стране и о стремлении лучше познать ее, сделать для нее что-то доброе.

— Когда из армии вернулся и опять пошел в институт, мы во время каникул заказывали ему через турбюро гостиницу на 5–7 дней в разных городах. Покупали билет, а с едой уж как получалось…

— А на велосипедах сколько они проехали с товарищем! Помнишь, одно лето — от Москвы до самого Пскова. В деревушках останавливались. А из каждого города телеграммы слал, чтобы мы не беспокоились. Вернулся — руки от перенапряжения тряслись целую неделю. Но сколько впечатлений!

— И не было для нас большей радости, чем собраться потом в зимний вечер всей семьей и смотреть его слайды. Он интересно все комментировал. Он говорил, что древнерусская архитектура для него — это как музыка…

Зоя Александровна достает с полки и раскрывает огромный чемодан, полный пакетов с фотографиями:

— Это все он снимал во время своих поездок.

Я ахнул. Храмы, храмы, храмы… В величии красоты и порушенные, но все равно несущие память веков.

Знаю: два года Дима работал добровольцем на восстановлении церкви Святой Троицы в селе Коледино, неподалеку от Климовска. И как работал! Приедет рано утром на велосипеде, никому даже не доложится, а вечером, позже многих других, так же незаметно уедет…

Церковь, которую 1 октября освятил епископ Можайский Григорий, — памятник и ему, Диме.

* * *

— А что, Зоя Александровна, обо всем, что вы мне рассказываете, другим журналистам не рассказывали разве?

— Да они как-то этим не очень интересовались. Наверно, потому что молодые.

— А чем интересовались?

— Ну, например, какую музыку Дима больше всего любил.

— И какую же?

— Классическую. Баха, Чайковского, Моцарта. Их пластинки покупал.

— Ну а какая самая любимая рок-группа была у него?

— Вот этого не могу сказать. Я на больших ЭВМ работаю, там шумно, приходишь домой — отдохнуть хочется. И сыновья для громкой музыки наушники завели…

— Вы напишите: он очень любил Россию. Это его собственные слова. Когда некоторые приятели и знакомые его стали уезжать за границу, я спросила:

— А ты бы мог, Дима?

— Нет, — сказал он. — Я очень люблю Россию, и мне здесь интересно жить.

* * *

Какой же вывод следует из всего?

Нынче, со ссылкой на классиков, расхожим стал афоризм: «Патриотизм — последнее прибежище негодяев». Так вот, каким бы авторитетным мыслителем, иностранным или отечественным, в холодном рассуждении или горячем полемическом запале, этот афоризм впервые ни был высказан, жизнь и смерть Дмитрия Холодова опровергают его.

Потому что все лучшие человеческие качества этого светлого юноши — и честность, и скромность, и бескорыстие, и смелость, и готовность стоять за правду, и трудолюбие, и отзывчивость, несовременная учтивость к старшим (об этом так помнят пенсионеры — соседи по дому его!) — все эти качества, воспитанные родителями и учителями советской школы, вузовскими преподавателями и армейскими командирами, книгами и путешествиями по родной земле, приобщением к ее памятникам, святыням, неотделимы от глубочайшего чувства Родины.

Иные говорят: а что особенного он сделал, этот Холодов, чтобы возводить его чуть ли не в святые?

Точно так же говорят о комсомолке Зое Космодемьянской.

Да так кто-нибудь может сказать, пожалуй, и о православных святых.

Но смерть невинно убиенных, мученическая смерть за правое дело (а ведь он не в криминальных коммерческих разборках погиб, Дима Холодов) на Руси во все времена почиталась особо.

Газета написала: «Таких теперь не бывает».

Да, нас и наших детей заставляют молиться «золотому тельцу». Но вопреки всему такие на Руси были, есть и будут всегда!

* * *

В этот день, конечно, многие газеты еще раз скажут о том, что убийцы Холодова так и не найдены. Неоднократные заявления прокуратуры, будто имена преступников уже известны, повисли в воздухе. Вот и родителям не сообщили ничего нового…

Год назад «Московский комсомолец» написал так: «Мы обращаемся не к высшим эшелонам власти. Мы надеемся не на них. В Москве тысячи милиционеров, чекистов, прокуроров. Честные — они есть — живут очень бедно. И когда убивают банкира или бандита, эти честные ребята думают: так им, буржуям, и надо. Это неправильно, однако можно понять. Но сегодня убит такой же, как вы, — честный бедный молодой прекрасный парень. Он делал то же, что и вы, — воевал с негодяями. Поймайте их».

Нет, и они не поймали. Трудно у нас сегодня бедным и честным добиться правды.

Зло торжествует пока над Добром.

Жизнь, отданная за справедливость

Валентин Семенович Мартемьянов был выдающимся ученым-правоведом. Доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой Московской государственной юридической академии, которая ранее была знаменитым юридическим институтом, он специализировался по хозяйственному праву. В начале 90-х годов эта его специализация приобрела неожиданную остроту. В связи с затеянной властью грабительской приватизацией.

Депутат Государственной думы Валентин Мартемьянов, член фракции КПРФ, стал самым компетентным и неопровержимым противником «приватизаторов». Спорить с ним, противостоять ему, когда в повестку дня выносились все новые и новые «законодательные меры» по расхищению общенародной собственности, было весьма трудно. А голос его звучал все тверже. И в Думе, и в патриотической печати. Тогда решили, что называется, заткнуть ему рот. Не таким уж редким для этого времени способом.

1 ноября 1994 года, ночью, когда он возвращался домой, ему были нанесены злодейские удары по голове. 5 ноября, не приходя в сознание, скончался. 9 ноября мы похоронили его — закопали в землю товарища, отца четверых детей.

Но память об этом замечательном человеке закопать нельзя. Дело не только в том, что он был крупным ученым и видным общественным, государственным деятелем. Он был Человеком — и таковым запомнился всем, кто близко знал его.

Паду ли я, стрелой пронзенный,

Иль мимо пролетит она?

Это, говорят, была самая любимая его ария, которую он всегда исполнял с особым чувством.

А стрела, увы, мимо не пролетела…

* * *

Говорим о Валентине Семеновиче у подъезда Государственной думы: сейчас должны выйти депутаты, чтобы отправиться на церемонию прощания. Говорим с его школьным товарищем, а ныне большим ученым-математиком (доктор наук, профессор, лауреат Госпремии, начальник лаборатории в Институте атомной энергии и т. д. и т. п.) Лебедевым Вячеславом Ивановичем.

Тут вот на что невольно обращаешь внимание.

Первое. Школу они окончили 45 лет назад, а отношения товарищеские, даже дружеские сохранились до последнего дня его жизни. И не только с одним Лебедевым, что было бы, может, и неудивительно. Со многими одноклассниками он регулярно переписывался и встречался. Ездил к ним, а они — к нему, вместе отдыхали, ходили в походы. На похороны собралось их из разных городов человек пятнадцать. Пришел почти весь курс юридического факультета МГУ. Пришел вокальный класс университетского клуба, где он много лет занимался. Скажите, о чем-то это свидетельствует?

— Он был, безусловно, центром нашего школьного землячества, объединял и сплачивал всех нас, — так сказал Вячеслав Иванович.

И второе. Школу он кончал в Костроме — в некрологе официальном, где сказано про Москву, допущена ошибка. Родился действительно в Москве, в семье рабочего-железнодорожника, корни которого — на вятской земле. А потом отца, ставшего партийным работником, бросало по всей стране, вплоть до Забайкалья. Привело и в Кострому, где трое сыновей учились. Это школа № 30 — бывшая имени Энгельса, на бывшей улице Сталина, ныне — Сусанина. Обычная, в общем-то, школа. Но сколько, оказывается, вышло из нее незаурядных воспитанников! Даже если брать один тот выпуск 1949 года: насчитали около десяти докторов и кандидатов самых разных наук. Старший брат Валентина Семеновича — Юрий, первый золотой медалист школы, выпускавшийся годом раньше, стал кандидатом филологии, специалистом по французской лингвистике; младший брат — Владимир — доктор химических наук; сестра Ия — тоже химик, кандидат…

Вот она, русская провинция.

* * *

Разговариваю с Николаем Скатовым. Он — доктор филологических наук, директор академического Института русской литературы в Ленинграде, который известен больше как Пушкинский Дом. А еще Скатов — одноклассник и ближайший друг Валентина Мартемьянова.

— Знаете, — говорит, — Валя был редкостно и разносторонне одаренным человеком. Он прекрасно пел и, если бы пошел по этой линии, стал бы, уверен, знаменитым артистом. Кстати, он уже и подал заявление в консерваторию, но потом почему-то забрал. Может, по примеру любимого Собинова решил сперва закончить юридический. Писал стихи и сочинял музыку. Да и к языкам у него были удивительные способности. А если бы в технику, физику или, скажем, в философию подался — там тоже проявил бы себя…

Эту мысль Николай Николаевич выскажет и потом, выступая у гроба. И, конечно, таланты человека вызывают всяческое восхищение. Но одаренность все-таки — от Бога или от Природы. От родителей. А вот свою позицию в жизни человек определяет сам.

— Скажите, — спрашиваю, — а почему, на ваш взгляд, Валентин Семенович остался коммунистом? Сейчас, когда партию сначала запретили, а затем, разрешив, поставили все же в положение гонимой. Он ведь, можно сказать, преуспевающий профессор — заведующий кафедрой, автор многих статей, книг, учебников. И зачем ему это было надо?

Скатов улыбается:

— Он сам иногда так говорил, когда уж совсем из сил выбивался: «И зачем это надо мне». Но, значит, иначе не мог. Я считаю, потому, что был он человечный человек и хотел, чтобы у нас было общество человечных отношений. У Маркса именно так где-то определяется коммунизм: не рай на земле, а человечное общество.

— Ну а сам-то ты остался коммунистом? — спрашивает Скатова его одношкольник Лебедев.

— Конечно.

— Молодец, — жмет руку. — Я тоже.

* * *

Едем в Кунцево, где состоится гражданская панихида. Вопрос Валентину Александровичу Купцову, первому заместителю председателя ЦИК Компартии РФ:

— Что прежде всего вспоминаете, когда думаете о Мартемьянове?

— Как мы сидели рядом с ним в Конституционном суде — на процессе по так называемому «делу КПСС». Он каждый раз обращал мое внимание, когда слышал какую-нибудь юридическую фальшь со стороны наших оппонентов. Не терпел этого. А фальши было…

Помню и я тот суд. Холодный голос Шахрая и его застылый, стеклянный взгляд; вкрадчивые, елейные, но пропитанные ядом интонации скандального адвоката Макарова и печать глубокого фарисейства на расплывшемся лице… Ах, эти лица! Как много сказали бы они даже неискушенному физиономисту. И как прекрасно, вдохновенно было лицо Мартемьянова, сколь уверенно и твердо, чисто и убежденно звучал его голос, когда отстаивал он в суде честь своей партии…

На лицо его я обратил внимание еще раньше — сразу же, когда мы познакомились. Был конец августа 1991-го. Против коммунистов развязана оголтелая травля. Надо защищаться и защищать.

В полулегальных условиях собрался на первое заседание общественный комитет «В защиту прав коммунистов». Он вырастет потом в одноименное объединение. А пока нас всего несколько человек, в том числе — юристы. Понятно: организация-то правозащитная, нужно хорошо знать законы, чтобы опираться на них.

Пришли люди знающие и мужественные — доктора наук Борис Курашвили, Виктор Вишняков, Борис Хангельдыев, кандидат наук Юрий Слободкин. Вот профессор Иван Павлович Осадчий представляет и этого застенчивого человека, пристроившегося где-то у краешка стола:

— Валентин Семенович Мартемьянов, доктор юридических наук, профессор Московского юридического института.

Он встает, неловко кланяется. И я вижу: в лице этом как-то органично соединились твердость и мягкость. Воля и доброта. А глаза светятся умом и затаенной печалью…

Что ж, лицо не соврало. Он действительно оказался таким. Очень добрым в товарищеском общении, но исключительно волевым, твердым, когда речь шла об отстаивании принципов и убеждений.

Это он — первым среди юристов — прямо заявил тогда со страницы «Правды», только что вышедшей из-под запрета: то, что произошло в августе, — это антиконституционный переворот.

Так же прямо он старался говорить правду всегда. И до августа 91-го, и после. Чем бы ему это ни грозило.

Вы, наверное, заметили, как много у нас появилось за последние годы правдолюбцев «применительно к обстоятельствам». Заговоривших что-то против прежних власть имущих, когда это стало не только безопасно, а даже выгодно. Раньше говорили совсем иное. Психология проста: они — всегда за тех, кто сегодня сильнее…

Мартемьянов же, как рассказывали мне, работая еще совсем молодым в прокуратуре Москвы, не побоялся выступить против всесильного начальства. Отстаивая Правду и Закон. И был уволен. И чуть не вылетел из партии. Но — не отступил.

Думаю, такой факт (а были и позже аналогичные ситуации) поможет вам лучше понять этого человека.

* * *

Едем уже на кладбище, и я опять обращаюсь к Купцову:

— А какие у вас были последние встречи с Валентином Семеновичем?

— В конце сентября на дачу меня пригласил. Ну, дача — это сильно сказано. Домик небольшой, дощатый, сам он и строил с друзьями. Между прочим, в Рязанской области, недалеко от родины любимого им Есенина. Хорошо было. Мы вдвоем, осень золотая. Пел он много, особенно из есенинского своего цикла. У него ведь написано шестнадцать романсов и песен на есенинские слова…

А когда обратно ехали, «жигуленок» его совсем забарахлил. Старый, изношен до предела. Ничего, говорит, вот получу гонорар за учебник — новые «жигули» куплю. Только что вышел из печати написанный им учебник «Хозяйственное право», в двух книгах. Я говорю: поди, гонорара-то нынешнего и не хватит на машину. Засмеялся: «Тогда на своих двоих поезжу».

Последние заботы наши совместные такие. Ходили в Арбитражный суд — по поводу партийного имущества. Валентин Семенович был там вместе со мной официальным представителем партии. Все документы он в основном готовил. И очень переживал, что, несмотря на всю нашу юридическую правоту, суд опять же принял политическое решение.

Немало было у него забот и в Государственной думе. Делился своими соображениями насчет проекта нового Гражданского кодекса. Не раз по поводу него выступал. Критиковал очень резко: нет здесь понятия коллективной собственности, заложена возможность продажи земли. И, конечно, приватизация не давала ему покоя. Как специалист по хозяйственному праву, можно сказать, мирового класса, он лучше других понимал грабительский смысл и механизм того, что творят демореформаторы. И все силы свои — как депутат, как ученый, как коммунист — прилагал, чтобы остановить этот грабеж…

* * *

Приведу выдержки из его выступлений в «Правде» незадолго до убийства.

«Если на первой стадии законность и легитимность приватизации как-то прикрывались «фиговым листком» именного чека и хотя бы в этом как-то отражалось согласие собственника на продажу его имущества, то сегодня, на втором этапе, когда полностью отсутствует какое-либо ясно выраженное согласие миллионов собственников на эту приватизацию, в чем все-таки вы видите правовую опору для того, чтобы признать легитимной скупку ничтожным количеством так называемых реальных собственников добра у многих миллионов ваших сограждан, в чем вы видите согласие этих миллионов на то, чтобы их добро распродавалось и уходило в чужие руки?»

«Стратегическую» собственность, смею вас заверить, новый класс заставит уважать, обмануть он себя не даст. В режиме приоритета частных интересов он сумеет и приумножить ее, защитить всеми экономическими и политическими рычагами. А что выиграет от компрадорско-буржуазного режима с его «упорядоченным» гражданским оборотом тот, кто продает только рабочую силу?»

«Законодательная власть создала наиболее благоприятные условия для тех, кто имеет крупную собственность, солидный капитал, и не прибавила ничего тем, кто живет своим трудом, а скорее наоборот».

Последнее было опубликовано в связи с новым Гражданским кодексом 3 ноября 1994 года, когда рука убийцы уже нанесла ему смертельный удар…

Сколько известных, знаменитых, даже очень знаменитых погибло до Мартемьянова и после него! Погибло и несколько депутатов Думы. Но как явственно тянет от многих смертей запахом денег! «Люди гибнут за металл…» И это стремление преступников заручиться депутатской неприкосновенностью, и эти наглядные свидетельства, что преступность и власть у нас уже под одной крышей, и эти хоть редко, но прорывающиеся компетентные признания, что преступность в нашем сегодняшнем обществе не победить, поскольку корни ее прорастают не вниз, а вверх…

Когда сообщения о заказных убийствах банкиров, депутатов, шоуменов и журналистов идут одно за другим, катятся непрерывной и нарастающей волной, все сливается в глазах. В восприятии общества насильственная смерть как бы уравнивает всех — все становятся мучениками.

Однако мне обидно, с кем в этом ряду зачастую оказывается уравненным Мартемьянов. Потому что он — другой.

Да, люди гибнут за металл, но люди гибнут и за Родину. Гибнут за справедливость. Человек чести и личного бескорыстия, он хотел, чтобы у нас были справедливые законы и чтобы они всеми выполнялись. В первую очередь — властью.

Конечно же, в глазах «благоразумных» он выглядел странным. Конечно же, «благоразумные» задавались — вслух или молча — вопросом: зачем? Зачем ему, преуспевающему профессору, эта защита прав коммунистов? Эти опасные выступления на процессе над запрещенной Компартией — в защиту ее? Эта активность в Думе — и опять во фракции опальных коммунистов?

«Благоразумные» не поймут. Озабоченные больше всего личным покоем и благополучием, они тотчас, побросав свои партбилеты, которые вовсю использовались ими ранее, поспешили в услужение новой власти. И вошли в нее, и приспособили к ней свой профессионализм, и захватили народную собственность.

Он же, истинный коммунист, оставшийся верным благородной коммунистической идее, думал не о себе и своем благе. С трибуны высшего законодательного органа и в оппозиционной прессе всей силой высокого профессионализма отстаивал справедливость Закона, права людей труда. Не митинговой крикливостью, а именно, профессиональной компетентностью.

* * *

Я уже писал: если бы все оболваненные тотальной антикоммунистической пропагандой последних лет узнали, каков он был, коммунист Валентин Мартемьянов!

Ведь коммунистов нынче и в самом деле изображают чуть ли не с дьявольскими рогами. Ленин — бандит. Ленинцы — люмпены, фашисты. Движущая сила революции — зависть.

А может, все-таки чувство справедливости двигало и движет истинными коммунистами? Конечно, всяческая накипь, комначальники, пекшиеся только о шкуре своей, основательно навредили благородной идее. Да не о них же речь.

Не удалось мне установить, кому завидовал профессор Мартемьянов. А вот несправедливость так называемого перераспределения государственной (точнее — народной) собственности, когда одним — все, а другим — ничего, вызывала у него страстный протест.

Не о себе он радел — о народе. Громко звучит? Но это — правда. За это его и убили.

Брат Владимир рассказывал:

— После Конституционного суда и потом я не раз предупреждал его, что с ним могут расправиться. Он соглашался. Но тут же говорил: «Все равно угодничать перед этим режимом не буду».

Демпресса после его гибели поспешила выдать: «Версии политической расправы следствие опровергает полностью»… «Происшедшее никак не связано с работой г-на Мартемьянова в Думе. Скорее всего это банальное ограбление»…

Такой категорический вывод — всего лишь через три дня после смерти?! Да, представьте себе. Сперва (это сразу же!) заявили о «несчастном случае» — просто упал, дескать. Потом, когда нелепость такой версии при чудовищной черепно-мозговой травме стала очевидной, заговорили об «ограблении». Хотя ничего ценного у него не взяли, да и нечего было взять.

А затем, по мере следствия, которое явно прокручивалось на холостых оборотах и старательно спускалось на тормозах, многими свидетелями было замечено, что серьезнейшие сведения, относящиеся к версии политических мотивов убийства, даже не протоколируются. Владимир Мартемьянов, брат убитого, вынужден будет обратиться к следователю не с одним тревожным заявлением по этому поводу. Не раз выступит на эту тему и газета «Правда».

Но все — безрезультатно. В тумане казуистики, многомесячной волокиты и сознательного бездействия будет тщательно прятаться тайна убийства этого настоящего патриота — человека с душой поэта и мужеством бойца…

* * *

Поминки. Сын Всеволод, с трудом сдерживая слезы, говорит мне:

— У отца есть песня — он лет в 25 ее написал. Там такие слова:

Когда я умру и засыплюсь землею,

Друзьям завещаю: «Не хнычьте о том,

И память мою — что вам нянчиться с нею —

Запейте хорошим столовым вином».

— Я вчера, — говорит он, — купил хорошего столового вина.

* * *

Девять дней. Опять собрались родные и друзья. Татьяна Анатольевна, жена, рассказывает про удивительное, мистическое совпадение:

— На гроб в могилу мы положили его гитару, символически надорвав струну. Другая гитара осталась дома. И вот ночью после похорон сестра просыпается от странного звука: будто кто-то взял гитарный аккорд. Утром смотрим — струна надорвана. Та же — первая, тонкая струна…

А Сева включает одну из любимых отцовских записей. Красивейший лирический тенор (если бы вы слышали!) поет пронзительные есенинские слова:

Все успокоились, все там будем,

Как в этой жизни радей не радей, —

Вот почему так тянусь я к людям,

Вот почему так люблю людей.

Он, Валентин Семенович, тоже любил людей и всей душой хотел им добра. И столько делал для этого!

Иду по дорожке, где его убили. Снег падает. Окна темны.

Слышу голос его. Песню, которая только что звучала. Песня обрывается на полуслове…

Предсмертная молитва Бориса Примерова

Кем убит и за что призывает нас бороться трагически ушедший советский поэт

Если бы он был жив, то 1 июля 2013 года отметил бы свое 75-летие. Но его нет уже давно. Ушел в 56 лет. Ушел по собственной воле 5 мая 1995 года, накинув петлю себе на шею и написав в последней записке: «Три дороги на Руси: я выбираю смерть. Меня позвала Юлия Владимировна Друнина… Неохота жить с подонками: Лужковым и Ельциным… Опомнись, народ, и свергни клику… такого не было и не будет на белом свете».

А еще большой русский (и советский!) поэт Борис Примеров, оставивший нам много прекрасных стихов, в преддверии ухода написал, по-моему, самое главное свое стихотворение, к которому потом все время возвращался и над которым продолжал работать чуть ли не до того рокового дня. Он назвал его «Молитва».

Кому же обращал он свою боль и мольбу?

Когда я впервые прочитал это стихотворение в опубликованном при его жизни варианте, оно пронзило меня какой-то предельной или даже запредельной искренностью. Впрочем, может ли человек быть неискренним, если он кричит от нестерпимой боли? А ведь здесь именно это. Судите сами:

Боже, который Советской державе

Дал процвести в дивной силе и славе,

Боже, спасавший Советы от бед,

Боже, венчавший их громом побед,

Боже, помилуй нас в смутные дни,

Боже, Советскую власть нам верни!

Молим Тебя в эти горькие дни,

Боже, державу былую верни!

Молим, избавь нас от искушенья

И укажи нам пути избавленья.

Стонет измученный грешный народ,

Гибнет под гнетом стыда и невзгод.

Боже, лукавого власть изжени,

Боже, Советский Союз нам верни!

Под стихотворением нет точной даты, когда оно родилось. Мы не можем сказать, был ли это сиюминутный порыв и выплеснулось все вот так сразу или крик нарастал постепенно. Опубликовал его Борис Терентьевич за год с небольшим до смерти, в марте 1994-го, но после ухода поэта мне показали и другой, расширенный вариант, из чего заключаю, что работа над своеобразным завещанием продолжалась.

Появился эпиграф:

Прощай, великая держава,

Одна шестая часть земли,

Которую на переправах

Мы сообща не сберегли…

«Сообща» — значит чувствовал и свою ответственность за происшедшее? Чувствовал, ибо среди новых строк появились такие:

Русское имя покрылось позором,

Царство растерзано темным раздором.

Кровью залита вся наша страна.

Боже, наш грех в том и наша вина.

Каемся мы в эти горькие дни.

Боже, державу былую верни!

Середина 90-х… Позади 1991-й с уничтожением Советской власти и Советского Союза, 1993-й с расстрелом законно избранного Верховного Совета: он, Примеров, был среди его защитников. Друг Бориса, тоже талантливый поэт Аршак Тер-Маркарьян, написал о нем: «Мучительно больно переживал распад великого государства. Сын фронтовика, он своим траурным подвигом отметил любимый праздник Девятое Мая и бросил вызов судьбе! Физически слабый, беззащитный, как весенний воробушек, он обладал завидным мужеством и непреклонной волей. Поэт-патриот беззаветно любил Россию…»

Наверное, у многих возникнут возражения по поводу того, что самоубийство — это вроде бы проявление мужества и даже подвиг, пусть траурный. Что ж, основания для возражений есть. Можно говорить также о противоречивости стихов и поступка поэта. Дело в том, что, вспоминая последнюю встречу с Борисом, Тер-Маркарьян пишет, как почувствовал он в разговоре трагический замысел друга и решил развеять его мрачные думы:

«— Перестань, Боря, об ЭТОМ! Разве не боишься Бога?

— Бога нет!»

Ответ такой категоричный. А как же его обращение в приведенных стихах? Или это он к нам ко всем обращался, моля, чтобы мы нашими усилиями, нашей общей борьбой во что бы то ни стало вернули Советскую власть и Советский Союз?..

Дитя войны и космической эры

Чтобы лучше понять трагическую гибель и предсмертное обращение поэта, надо знать его жизнь. В этом мне помог тот же Аршак Арсенович Тер-Маркарьян, друживший с Борисом Примеровым от юности до кончины. Он рассказывает:

— Мы познакомились лично, а не только по стихам, в 1962 году на вокзале Ростсельмаш, неподалеку от которого он тогда жил. А я вернулся в Ростов-на-Дону, где работал в областной молодежной газете «Комсомолец», из геологической экспедиции. По газетным фотографиям друг друга узнали. Я пошел к нему в гости. Потом, когда в августе этого же года умер его отец, а в сентябре — мой, мы, сверстники, 1938 года рождения, как-то особенно сблизились. Примеровы переехали, и оказалось, что поселились они уже в другом районе — Ленгородке, в трех домах от нас. Наши мамы, армянка и украинка, обе Анны, тоже дружили, и, когда сперва Борис, а затем и я поступим в Литинститут, они будут вместе читать и обсуждать наши письма из Москвы…

Прерву рассказ Аршака и скажу от себя. Сразу же мне почувствовалось время. В характерных деталях. Ну, скажем, журналист комсомольской газеты отправляется в геологическую экспедицию: одной из любимейших песен тогда была «Геологи». Двое одаренных друзей из Ростова один за другим поступают в Литературный институт. Я в то время работал в рязанской молодежной газете, и от моей родной области в этот столичный питомник талантов один за другим отправились двое братьев Сафоновых — Эрнст и Валентин, что, в общем-то, никого сильно не удивляло. Талант есть талант, ему дорогу, а не большим деньгам. Разве не таким был принцип советской жизни? И стал Эрнст Сафонов видным прозаиком, редактором газеты «Литературная Россия», а Валентин Сафонов — замечательным поэтом и публицистом…

Но вернусь к Примерову, который, кстати, обоих наших братьев-рязанцев хорошо знал, а учился на одном курсе и жил в одной общежитейской комнате с Николаем Рубцовым (а шафером на свадьбе у него был Александр Вампилов: сколько же одаренных всходило одновременно!). Что было у него за спиной к тому времени? Главное — война, бойцом которой стал его отец, донской казак. Он же, трехлетний, рожденный на шолоховской земле — в поселке Матвеев Курган и перевезенный вскоре в станицу Мечетинскую, пережил страшный удар фашистского нашествия. Взрывная волна контузила ребенка, сделав его недвижимым.

— Случись это сегодня, — заметил Тер-Маркарьян, — скорее всего он был бы обречен и никому не нужен.

Последствия в самом деле оказались тяжкими. Он потом хромал всю жизнь, руки действовали скованно. Однако — поднялся! Как рассказывал мне Аршак, это удивительно произошло. Силой музыки, которую выросший в музыкальной, певческой семье Борис полюбил самозабвенно. И вот однажды, слушая по радио глубоко потрясшую его мелодию, он… встал на ноги.

Да, конечно, целебное воздействие великого искусства известно. Только при этом мы с Аршаком сошлись во мнении, что не меньшее значение имела и вся атмосфера вокруг — советская атмосфера доброжелательности, неравнодушия, сердечного тепла. Это ведь она поистине чудесно помогает вновь увидеть мир потерявшей зрение девочке в пьесе Виктора Розова «Ее друзья»: факт реальный, из жизни!

А музыка… Про нее в свое время счел необходимым особо оговориться известный писатель Анатолий Калинин, представляя читателям самую первую книжку стихов начинающего поэта под названием «Синевой разбуженное слово», вышедшую в Ростовском книжном издательстве в 1964 году. Вот она, передо мной, тонкая книжечка, но ведь целый ряд стихов после будут неоднократно переиздаваться в столичных сборниках, вплоть до увесистого тома «Избранное» Бориса Примерова, которое выйдет в конце 80-х годов семнадцатитысячным тиражом.

«Еще нужно сказать и о том, что стихи Примерова очень музыкальны, — написал в послесловии к первому сборнику Анатолий Калинин. — Не случайно в редакции «Октября» озаглавили цикл его стихотворений «Поющее лето». Тут можно сослаться на такую подробность: этот рабочий паренек, оказывается, и начал свое приобщение к поэзии с музыки. Он не просто любит Моцарта, Бетховена, Чайковского — их музыка и заставила его заговорить стихами. Он влюблен в настоящую большую музыку, этот молодой поэт «от тачки», «от гудящей печи». И поэтому так много в его стихах музыки сердца».

Отмечаю на страницах книжечки названия: «Бетховен», «Концерт Шаляпина». Второе из этих стихотворений автор послесловия решил привести в своей статье целиком, чтобы еще раз дать возможность всем читающим прочувствовать своеобразие поэтического таланта этого юного рабочего с Ростсельмаша:

Бьют ветра голубыми копытами,

Бьется пыли космический хвост,

Замирает ветрами омытое

Королевство заоблачных звезд.

И Луна, как девчонка, наряжена,

Будто ей восемнадцати нет.

Начинаем концерт Шаляпина

По заявкам далеких планет.

Метеорные падают глыбы,

Налетает крутой ветролом,

Марсианки глотают, как рыбы,

Воздух.

Сердце идет ходуном.

Звуки кружат, как снежные хлопья,

И рокочут, как в шторм океан.

И ресницы, как руки, хлопают

От восторга у всех марсиан.

Бас несется в космической дали.

…Я стою.

Я смотрю в небеса:

Там на цыпочки звезды привстали

И на Землю таращат глаза.

Ну каково?! Космический взгляд и замах, конечно же, не случайны. Только что взмыл в небесную высь Юрий Гагарин, и мало кто из советских поэтов — от классиков до делающих первые шаги — не взволнован искренне этой темой. У Примерова она дает о себе знать даже в стихотворении «Подсобный», где речь, собственно, о его скромной рабочей должности в метизном цехе:

Кто-то трогает настоящие,

Горящие звезды в небе.

А я? Я таскаю ящики,

Я в небе ни разу не был.

Но, может быть, и это все-таки было важно, поскольку тоже выразило время? Ведь именно здесь, на прославленном ростовском заводе (о, где теперь его слава?), выездной пленум Союза писателей РСФСР заметил и выделил незаурядное дарование Бориса Примерова. И не кто-нибудь, а друг великого Шолохова взялся напутствовать первый его сборник. А к Шолохову в Вешенскую, чтобы услышать напутствие советского классика, молодые писатели и поэты по инициативе ЦК комсомола прибудут вместе с первым космонавтом планеты. Составителем же и редактором следующей, второй по счету книжки Бориса Примерова, которая выйдет в знаменитом московском издательстве «Молодая гвардия», станет один из талантливейших и уже всесоюзно признанных к тому времени советских поэтов — Владимир Соколов…

Писал, как жил

Но что же произошло потом, что случилось? Почему рухнула страна, а некоторые из тех талантов оказались поставленными перед роковым выбором — жить или умереть?

Трудные вопросы. На них отвечают или пытаются ответить по-разному. Ответил в «Молитве» по-своему и Борис Примеров. Взывая, чтобы вернулись Советы и Советский Союз, поэт тем самым твердо сказал: в основе, принципиально и кардинально, они как таковые ни в чем не виноваты. Ни Советская власть, ни Советский Союз, исконная справедливость которых для него несомненна. Значит, вина — в извращениях и упущениях, приведших к трагедии великой страны.

Сам он, вплоть до этой трагедии, прожил жизнь абсолютно советского человека. Я говорю словами ближайшего друга его. Именно так Аршак Тер-Маркарьян сказал, а затем в разной связи повторял: абсолютно советский!

Но как это понимать? В чем советскость? Если мы возьмем творчество Бориса Примерова — могучее и тонкое, дышащее природной духовной силой и невероятно нежное, — не найдем и следа конъюнктурности, «подделки под власть». Вот Евтушенко и Вознесенский писали «Братскую ГЭС» и «Лонжюмо», «Казанский университет» и «Секвойю Ленина». У Примерова нет таких стихов. Но нет у него и кукиша в кармане, который держали до поры до времени те, другие. А потом вдруг предстали в диаметрально ином обличье…

Так, может быть, советскость в полном смысле слова — это прежде всего честность, совестливость, искренность, отсутствие корысти и хищничества, которые столь ярко продемонстрировали на сломе времен былые эстрадные лирики?

Он, предпочитавший всегда образно-метафорический язык, избегал прямых и громких деклараций. Однако иногда вырывалось. И вот среди головокружения весенней природы в его строках, где «Буйно зеленеющие птицы / Перышки почистят ветерком, / Снимутся с полей, пойдут кружиться / Над селом, над рощей, над прудом», читаю то, что вырвалось напрямую:

И плевать мне на твое богатство,

Золото, алмаз и серебро,

Звездное космическое братство

Мне дарует вечное перо…

Это вовсе не было бы гарантией бескорыстия, поскольку что-нибудь подобное можно найти в стихах людей отнюдь не бескорыстных, но в данном случае поэзия и жизнь совпадают. И когда я слышу про его «безбытность», про увлеченность книгами, на которые тратил все свои гонорары, про уникальную библиотеку, которую собрал, а с другой стороны — про полное равнодушие к рекламе, или, говоря нынешним языком, «пиару», все более убеждаюсь, насколько искренним и достоверным он был в поэзии своей.

Тер-Маркарьян восхищается:

— Эрудит, энциклопедист! Вы даже не представляете, как он знал русскую историю: добирался до таких глубин, о которых никто в его окружении понятия не имел. Философией всерьез занимался. А знание мировой живописи, той же музыки!.. В софоновском «Огоньке», до Коротича, у него печатались изумительные статьи о русских певцах и художниках. Собрать бы их да издать книгой, другой на его месте так и сделал бы. Но… непрактичный человек.

— А за границей бывал?

— Был. Во Франции, с писательской делегацией. Особых восторгов, впрочем, как от некоторых других, я от него в связи с этим не слыхал. Да и не замечал, чтобы рвался он за границу. В этом тоже соответствовал своим стихам. Писал так, как жил, как чувствовал:

Я Русь люблю! А кто не любит?!

Но я по-своему, и так,

Что слышат всю Россию люди

На песенных моих устах.

Я к Дону вышел.

И отныне

В неподражаемом числе

Необходим я, как святыня,

Одной-единственной земле!

И я не жажду поцелуя,

Я сам, как поцелуй, горю.

И нецелованным умру я,

А может, вовсе не умру.

Гибель, ставшая протестом

Он умер. Но сама смерть его и оставленные им стихи убеждают в том, что Борис Примеров не умрет. Это сейчас вы не слышите о нем ничего по телевизору, не видите его книг, даже, возможно, впервые узнаете, что был такой поэт, хотя его место в ряду выдающихся поэтов Отечества. Просто сейчас на слуху другие имена и стихи. Причины понятны: пока еще далеко не для всех наступило время опамятования.

Однако оно неизбежно придет. И когда отринута будет массированная антисоветская клевета, когда большинство наших сограждан захотят непредвзято увидеть, разобраться, понять, что такое была на самом деле Советская страна — первая в мире страна социализма и как ее уничтожили, без свидетельств Бориса Примерова и трагической его судьбы не обойтись.

Речь ведь не о том, что советская жизнь была беспроблемно блаженной. Были проблемы, и очень серьезные; были трудности, и весьма нелегкие. Он, Борис Терентьевич Примеров, все это видел, переживал. На естественном стремлении людей к лучшему и на доверчивости нашей сыграли враги.

Вы помните, какой чуть ли не всеобщей эйфорией начиналась так называемая перестройка?

— Когда восходил Горбачев, — рассказывает Тер-Маркарьян, — мы с Борей оказались однажды в родном Ростове. И вот в гостях у заслуженного художника РСФСР Александра Сергеевича Кулагина, уважаемого нами человека, фронтовика, смотрим телевизор. Смотрим и восторгаемся: до чего же обаятелен новый лидер страны! Без бумажки говорит, да так увлекательно… А хозяин мастерской, где мы сидим, вдруг обрушивает на нас холодный ушат: «Чему радуетесь? Я художник, физиономист. Прямо вам скажу: это — сволочь. Вы еще попомните меня…»

Ох, действительно попомнили! Осознание коварного, страшного обмана происходило не сразу и не у всех. А финал подчас был трагическим.

Осенью 1991-го, после антисоветского переворота в августе, поэт фронтового поколения Юлия Друнина выдохнет из глубин души:

Как летит под откос Россия,

Не хочу, не могу смотреть!

Она, много раз видевшая смерть в лицо на фронте, но не павшая духом, теперь сводит счеты с жизнью, добровольно ее покидая. Такова сила нравственного потрясения, которое эта мужественная женщина не в состоянии перенести.

А осенью 1992-го лег под поезд защитник Брестской крепости Тимерян Зинатов. Погиб, оставив записку с проклятиями ельцинско-гайдаровским властям, которые уничтожили Советский Союз и поставили народ на колени.

Еще через год, когда кровавые тучи сгустились над Домом Советов, ставит «точку пули в своем конце» третий мой знакомый ветеран Великой Отечественной — писатель Вячеслав Кондратьев. Все ведь сильные, немалодушные, а вот не выдержали…

Борис Примеров, о чем я уже сказал, был среди защищавших Дом Советов. Он мог погибнуть на баррикадах, как многие его товарищи, но тогда судьба сберегла поэта. Только жизнь стала теперь для него совершенно невыносимой.

— С тех пор, по-моему, я ни разу не видел улыбки на его лице, — вспоминает Аршак Тер-Маркарьян. — Он был задумчивый, мрачный, мои попытки преодолеть такое настроение кончались ничем. Об утвердившихся властителях он говорил с крайним неприятием. Торжество грабителей, хищников, торгашей вызывало у него отвращение. Спрашивал меня иногда: «Ты хоть понимаешь, Аршак, в какой стране мы жили? Понимаешь, что такое Советская власть, социализм, коммунизм?..»

Пятого мая, в День советской печати, двое друзей по давней традиции встречались, чтобы отметить этот праздник. В последние годы отмечали игрой в любимые шахматы. Вот и на сей раз договорились встретиться у Аршака в редакции «Литературной России».

Но в назначенный час друг не пришел. Ждал Аршак, а его все не было. Свалившееся потом известие ужаснуло…

Нет, не сами они убили себя, Друнина и Зинатов, Кондратьев и Примеров. Их убила бесчеловечная антисоветская жизнь, которую они не смогли принять и против которой протестовали всей душой. Так что уход, сопровождавшийся проклятиями этой якобы жизни, стал актом их борьбы — пусть, разумеется, и не образцовым для других. Но звучит же и будет звучать голос поэта сквозь годы: «Боже, Советскую власть нам верни!» И тут уж есть полная гарантия, что это — не конъюнктура в угоду кому-то, а воистину голос сердца.

Борис Примеров оставил нам свою мечту о прекрасной стране, в которой жил и возрождения которой желал страстно. Послушайте его:

Когда-нибудь, достигнув совершенства,

Великолепным пятистопным ямбом,

Цезурами преображая ритмы,

Я возвращусь в Советскую страну,

В Союз советских сказочных республик,

Назначенного часа ожидая,

Где голос наливался, словно колос,

Где яблоками созревала мысль,

Где песня лебединая поэта

Брала начало с самой первой строчки

И очень грубо кованные речи

Просторный возводили Храм свобод.

Там человек был гордым, будто знамя,

Что трепетало над рейхстагом падшим

И обжигало пламенем незримым,

Как Данту, щеки и сердца всерьез.

Какая сила и какая воля

Меня подбрасывала прямо к солнцу!..

Разные способы есть для молодых узнать про атмосферу невиданной ими страны. Слову такого поэта, как Борис Примеров, нельзя не верить. И можно ли нам, кому дорого свершенное в той стране, всеми силами не стремиться к ее идеалам, всей нашей борьбой не приближать их осуществление?

Глава третья

Кокетливый автопортрет власти на фоне народного вымирания

Несколько вопросов российского гражданина президенту страны в связи с выходом в свет его новой книги

Эти мои вопросы в форме открытого письма президенту Б. Н. Ельцину газета «Правда» опубликовала в мае 1994 года. Какое это было время? Еще не остыла в травмированном сознании многих и многих кровь невинно расстрелянных в Доме Советов и возле него. Даже некоторые из тех, кто способствовал установлению новой власти, ужаснулись. Диссидент Андрей Синявский, обращаясь из-за рубежа к российскому президенту, возгласил: «В монастырь, грехи замаливать!»

Но Борис Николаевич в монастырь не удалился, как не лег он и на рельсы, что во всеуслышание обещал сделать, если допустит хоть какое-то снижение уровня жизни народа. А между тем этот уровень не просто снизился — он катастрофически упал. И результатом стало стремительное возрастание смертности в стране. К весне 1994 года она по сравнению с временем советским увеличилась в полтора раза! Около миллиона человек в год уходило теперь из жизни, которую и жизнью-то для большинства назвать уже было нельзя.

А что при этом главный руководитель страны? Он не с теми, кто бедствует и вымирает. Не с большинством, а с кланом благоденствующих, купающихся в роскоши, которые без стеснения тычут в лицо стране свое неправедно обретенное богатство. И он спокойно выпускает вторую книгу под своим именем, где говорится о многом и разном, но про растущее вымирание народа даже не упоминается. Самовлюбленно и бесстыдно нарисован на страницах «Записок президента» эдакий кокетливый автопортрет борца-человеколюбца, сквозь который, впрочем, проглядывает вовсе не человеколюбивое нутро.

Это и побудило меня иронически, с трудом сдерживая кипящее негодование, задать президенту некоторые вопросы. Далеко не все — вопросов было так много, что не перечислить. На ответ не очень рассчитывал, но молчать не мог.

Ответа и не последовало. А курс на уничтожение народа собственной страны — курс, выгодный кому-то, но не России, — продолжался. Пройдет немного лет, и когда коммунисты в Госдуме поставят вопрос об импичменте президенту Б. Н. Ельцину, одним из пунктов обвинения станет геноцид.

Итак, мое письмо года 1994-го как документ времени.

Господин президент!

На торжественной презентации, показанной по телевидению, о вашей новой книге говорилось, что ей суждено стать бестселлером.

Наверное, так и будет.

«Записки президента» — это действительно интересно для многих. Ведь многим хочется узнать подробности об участии первого лица государства в главных событиях нашей жизни за последние годы. Причем узнать не от кого-нибудь, а от этого самого лица.

Ценно и то, что содержащаяся в книге информация снимает массу вопросов.

Например, я все-таки сомневался, когда слышал, будто президент США звонит вам по разного рода «кадровым» делам. Считал, это уж слишком.

А оказывается — так и есть: «За несколько дней до начала седьмого съезда мне позвонил Буш. Он просил меня не отдавать без борьбы Гайдара и Козырева». Хорошо, что просил, а не приказал. Но все равно после этого окончательно ясно: Гайдару логичнее называть себя не «Выбором России», а «Выбором Америки». Вопросов тут теперь нет.

Но, ответив на одни вопросы, книга породила немало других. Позвольте некоторые задать вам.

О стране

Одна из центральных глав книги называется «Крах империи».

Это — о 19–21 августа 1991 года, когда, как вы пишете, «рухнула последняя империя». И добавляете: «событие глобальное, планетарное».

Что ж, версия не нова. «Крах», «рухнула» — все это сказано как о великом благе. Но…

Дальше, где дается оценка действиям членов ГКЧП, читаю у вас совсем иное: «Эти люди и решили нашу судьбу на долгие годы вперед. Их надо «благодарить» за распад Союза, за связанную с этим страшную драму общества».

Какова же в конце концов ваша истинная трактовка случившегося? Что произошло — крах империи, которую, помнится, кое-кто называл даже империей зла, или распад Союза? Великое благо это или страшная драма? А если драма, неужели вы до сих пор не признаете, что сыграли в ней далеко не эпизодическую и отнюдь не положительную роль?

О народе

Вы шли к власти, борясь за интересы народа. Против корыстной номенклатуры. Во всяком случае, такими были лозунги. А что теперь?

Извините за длинную цитату, но она представляется мне принципиально важной: «Однажды я проезжал на машине мимо митинга национал-патриотов или коммунистов — не знаю уж, кого было больше. Кажется, коммунистов. Останавливаюсь. Смотрю: стоит пожилая бабка, в руках полотнище — красный флаг, и она машет им, как маятником, будто ее кто дергает за веревочки. Вяло так, монотонно и приговаривает при этом: долой, долой… Я попросил Коржакова подойти к ней и спросить: кого долой-то? Он подошел, спросил, она в ответ: да пошел ты!»

Поразительная, скажу вам, сцена и поразительно написана. Чего стоит одно это выражение: «пожилая бабка». Не только потому, что молодых старушек не бывает. Но — бабка! Написать такое о старой и, судя по всему, несчастной женщине… Назвать ее не бабушкой и даже не бабулькой, как насмешливо именуют таких женщин «новые русские»…

А ведь вполне может быть, что она ровесница вашей мамы, о которой вы пишете с такой теплотой и памяти которой посвящаете книгу. Переживания матери президента, на которого нападает «проклятый съезд», понятны и должны вызвать сочувствие. Но отчего вы не захотели понять переживания той, другой старой женщины — с красным флагом? И неужто в самом деле не дошло до вас, кому адресовалось это ее «долой» и почему?

Вашу маму, как вы сообщаете, похоронили на Кунцевском кладбище в Москве.

А многие старики (да и молодые, люди среднего возраста!) сейчас даже не уверены, что их более-менее нормально похоронят, потому что нет денег на гробы и могилы. Родственники отказываются от покойников, которых все больше и больше. По иронии судьбы в том же номере «Аргументов и фактов», где опубликована глава о вашей маме, есть такая заметка: «До 120 человек в неделю вывозят петербургские катафалки на безымянные кладбища. Похороны, которые стоят ныне от 300 тыс. руб., грозят многим семьям полным финансовым крахом».

Вы знали об этом? Если не знали, та женщина могла бы вас просветить. Но вы сами даже не подошли к ней — так сказать, представительнице народа. Послали начальника своей службы безопасности Коржакова, представителя новой номенклатуры. Так за кого же вы теперь, Борис Николаевич? Или считаете, что народ — это только чиновники да банкиры? А с другими-то встречаетесь, разговариваете хоть иногда, интересуетесь, как они живут? Что-то из книги этого не видно.

О себе

Лично о себе вы рассказали немало. Причем с большой любовью и нескрываемым сочувствием. Особенно в острые, критические, переломные моменты.

Возникает в описании вашем образ человека очень мужественного, но и ранимого.

Вновь вспоминаете пленум Московского горкома партии, куда вас привезли «прямо с больничной койки и в хорошем партийном стиле топтали несколько часов».

Вы подчеркиваете: «Я не выношу обстановки публичного наскока. Когда бьют с разных сторон, все вместе».

Вот эпизод, связанный со Съездом народных депутатов.

«В тот вечер, 9 декабря, после очередного заседания я вернулся на дачу не поздно. Увидел глаза жены и детей. Рванул в баню. Заперся. Лег на спину. Закрыл глаза. Мысли, честно говоря, всякие. Нехорошо. Очень нехорошо.

Вытащил меня из этого жуткого состояния Александр Васильевич Коржаков. Сумел как-то открыть дверь в баню. Уговорил вернуться в дом. Ну, в общем, помог по-человечески».

Подобные «жуткие состояния» переносить тяжело, что говорить. Но умеете ли вы проникнуться чувством другого человека, если он оказывается в аналогичном состоянии? Можете ли быть терпимым?

О кадрах

Такие мои вопросы не случайны. Вы сами подсказали их своим обстоятельным рассказом об отношениях с разными соратниками. Интересная деталь. Подбирается кандидат на должность спикера парламента. И на что же вы обращаете внимание прежде всего? «Тогда Хасбулатов казался умным, интеллигентным человеком. И тихим. Главное — тихим».

Значит, это главное…

Подбирается другая кандидатура — председателя Конституционного суда. «Валерий Дмитриевич был одним из членов Конституционной комиссии. Причем — самым незаметным. Самым скромным… Тоже тихий, порядочный интеллигент».

Тихие, послушные, покладистые по первому впечатлению, они на поверку оказались и независимыми, и твердыми. Как сами вы в собственном представлении, Борис Николаевич?

Но… примечательный у вас на это взгляд. Вот ваш комментарий к одной из напряженных бесед с Председателем Верховного Совета: «Каждый хотел быть лидером (то есть и вы, и он. — В. К.). Меня к этому обязывает, так сказать, служебное положение. А у него, как мне кажется, это какая-то природная страсть».

Выходит, у вас такой страсти нет? Просто служебное положение вынудило? Да полно, вся книга по существу — это рассказ о борьбе за власть. О борьбе упорной и бескомпромиссной. Иные интересы (скажем, улучшение жизни народа), как я уже отмечал, слабо просматриваются.

Хотели вы того или не хотели, но картина получилась однозначная. Властный лидер, склонный к единоличному диктату, не терпит рядом с собой самостоятельных людей. А в случае противостояния, сопротивления может крепко и прицельно бить. Без колебаний.

Характерной показалась мне и история увольнения Егора Яковлева с должности главы телевидения «Останкино». Вроде, как вы оговорились, готовы были «работать с независимым, сильным, талантливым человеком, тем более на таком посту». Ан не вышло. И с ним не вышло. А уж Яковлев-то, будучи главным редактором «Московских новостей», так старался проложить вам дорогу к власти! Тогда я близко это наблюдал.

И вот — ваши слова: «Единственное, за что себя ругаю, что не нашел времени, а главное, сил чтобы встретиться с Егором Яковлевым и нормально, по-человечески с ним поговорить».

Неужели и после этого признания не встретитесь и не поговорите? С Яковлевым, с тем же Казанником… Неужели этика вашей работы с кадрами останется неизменной и впредь?

Об авторстве

Написать книгу время и силы у вас нашлись.

Хотя ведь очень нелегкое это дело! Тем более вы и сами, выступая на презентации, признали, что журналистский опыт у вас небольшой. Однако взялись-таки.

В телекомментарии к той презентации прозвучало, что ваша практика написания книг по горячим следам острейших политических событий по-своему уникальна. В мире ведущие политические деятели обычно приступают к мемуарам уже после ухода на отдых.

Впрочем, схожие прецеденты отечественного образца вспоминаю. Книгу Собчака, например. Или книгу, которая вышла вскоре после августа-91 и авторами которой значились тогдашний генпрокурор Степанков и его заместитель Лисов. По какому-то совпадению издание ее осуществила тоже редакция журнала «Огонек». Как и обеих ваших книг.

А что это значит — «осуществить издание»? Нельзя ли, Борис Николаевич, расшифровать столь туманную формулу, которая сопровождает публикацию вашего труда?

Чтобы мы, читатели, знали, насколько можно доверять всем свидетельствам и оценкам, содержащимся в книге, как вашим собственным.

Не секрет, что нынче руководители государственного масштаба далеко не все, что произносится и печатается от их имени, пишут собственной рукой. Это раньше…

Ну, русские цари в большинстве своем книг не писали и не издавали. Разве что Екатерина Великая. Под псевдонимами.

Был еще Великий князь Константин Константинович. Этот писал и стихи талантливые, и романсы, и пьесы. Подписывал К. Р.

Дальше? Был Ленин, имени которого вы терпеть не можете. Так после него целое хранилище рукописей собрали, странно было бы заподозрить, что хоть одну свою речь или служебную записку он писал не сам.

Сталин? Тоже.

Вот Хрущев… Он, конечно, многие речи произносил экспромтом, а мемуары свои, став пенсионером, наговаривал на диктофон, но при нем, наверное, впервые штат помощников и секретарей так колоссально вырос. Многотомное собрание его сочинений, можно сказать, сочинялось уже коллективно.

При Брежневе дело это продолжилось. Не тогда ли проникло в наш язык — сперва неофициально — словечко из лексикона американской администрации: «спичрайтер». То есть «писатель речей».

Вы в своей книге употребляете его уже вполне свободно:

«Я сразу попросил соединить меня с Илюшиным. Ночью к работе подключился Шахрай, спичрайтеры. Над моей короткой речью, кроме меня, трудились еще четыре человека».

«Мне помогали спичрайтеры Людмила Пихоя и Александр Ильин, мой первый помощник Виктор Илюшин, Сергей Шахрай и член президентского совета Юрий Батурин».

Кое-что об участии помощников в работе над этой книгой вы поведали в самой книге. Но признаюсь, господин президент: мне (да и другим, наверное) было бы гораздо интереснее читать ее, зная, что она действительно вполне ваша. Поэтому прошу: расскажите поподробнее, как она создавалась.

О привилегиях

Я уже хотел было завершить свои вопросы и просьбы, да попался на глаза номер «Комсомольской правды» от 23 апреля, который я в тот день пропустил. А там — материал о вашей, Борис Николаевич, новой квартире. В новом, так называемом «президентском доме».

Нынче тема привилегий, с которыми вы когда-то активно боролись, вами прочно забыта. Почему — абсолютно ясно. Вашего окружения и всей новой номенклатуры привилегии неизмеримо переросли те, что были раньше. Причем полностью их даже не узнаешь и не учтешь. Где ваш показательный трамвай и районная поликлиника? А новый дом, суперпрестижный и суперкомфортабельный, — вот он, на улице Осенней, в московском районе Крылатское.

Супруга ваша объясняла в интервью той же «Комсомолке», будто необходимость переезда вызвана тем, что по соседству с вами на улице Александра Невского поселился какой-то подозрительный коммерсант. Безопасность ваша оказалась под сомнением. Был еще аргумент, что президенту не хватает просторного зала, дабы у себя дома принимать гостей на государственном уровне.

Что ж, может быть (хотя вон чешский президент Вацлав Гавел, насколько знаю, до сих пор живет в обычной городской квартире). Допустим, вам нужен государственный зал. А семьям двух ваших дочерей, которые получили по 128-метровой квартире в этом же доме?

Собственно, о соседях ваших по новому гнезду я и хотел особо здесь спросить. Вернее, даже об одном соседе. Трижды упоминавшийся Александр Коржаков, а также Черномырдин, Ерин, Грачев, Гайдар, Шахрай, Лужков, Барсуков — про них-то можно сказать: ба, знакомые все лица.

А вот назван в «Комсомольской правде» еще Валентин Юмашев: «журналист, редактирующий книги, выходящие из-под пера президента».

Это правда, Борис Николаевич? И он в числе самых приближенных, наиболее облагодетельствованных персон?

Редактирующий…

Я помню фамилию этого огоньковца еще со времен первой вашей книги — «Исповедь на заданную тему». Стало быть, можно ждать дальнейшего продолжения начатой библиотечки?

Да, и немного еще о подхалимах, которые, согласитесь, с незапамятных времен сильно вредили всем властителям, вводя их во искушение самообмана, а особенно — самодовольства и самовозвеличивания. Так вот, я сам слышал в телеотчете с презентации вашей книги, что выступавшими особо отмечались редкостная скромность автора и отсутствие у него малейшей рисовки. А корреспондент радио «Свобода» Марк Дейч передал потом выдержку из речи на презентации другого Марка — режиссера Захарова: он читал ваш труд до трех часов ночи и был удивлен, по его словам, «великой простотой книги» — простотой, «которую завещал нам Лев Толстой».

Интересно, как восприняли вы столь выразительную читательскую оценку? О чем думали, слушая эти яркие слова знаменитого мастера театральных эффектов? И что сказали директору АвтоВАЗа Каданникову, который подарил вам экземпляр вашей книги в каком-то сверхроскошном переплете, поместив это «Евангелие от президента» в огромную палехскую или федоскинскую шкатулку изумительной работы и безумной стоимости? Скажите пожалуйста: доставило это вам радость?

Вопросов у меня появилось много. Для всех сразу не хватит и целой газетной страницы. Ограничусь пока.

Прошу вас, господин президент, учитывая отнюдь не частное значение моих вопросов, ответить на них в любом периодическом издании. Надеюсь, несколько щекотливый характер такой любознательности не повлияет на сохранение гражданского мира в нашем обществе, о чем вроде бы вы постоянно печетесь. Как говорится, правда дороже всего.

Виктор Кожемяко,

политический обозреватель «Правды».

Пусть весь мир пропадает — лишь бы им чай пить

К чему сводятся предвыборные страдания «демократической» интеллигенции

Казалось, часть интеллигенции нашей, без ложной скромности назвавшаяся демократической, то есть народной, давным-давно раздела себя, и всем уже абсолютно ясно, что она по сути своей представляет.

Но нет, продолжает прилюдно обнажаться! Без тени стыда и зазрения совести.

Новым мощным импульсом для массового стриптиза стало приближение президентских выборов, назначенных на июнь 1996-го. Как же! Только-только они, интеллигенты народные, заняли красивую позу независимых критиков по отношению к полностью скомпрометировавшей себя власти, как вдруг выявляется: главным соперником нынешней власти на выборах может стать… лидер коммунистов. Ах, ах, ах! И какой переполох поднялся сразу в этой компании!

«Сегодня интеллигенция в состоянии некоторой растерянности», — нервно вздрагивает на страницах писательской газеты бывший народный артист СССР Олег Басилашвили.

«Сейчас защищать Бориса Николаевича Ельцина очень больно и даже стыдно, — выдавливает из себя в той же газете поэт Григорий Поженян. И немедленно берет решительную ноту: — Но грянуло время, когда уже надо защищать народ от возможности прихода к власти коммунистов».

«Отворачиваясь от лучшей части народа, — заявляет следом еще один поэт, Владимир Корнилов, — власть гибнет, а сильнее всего она тогда, когда… прислушивается к лучшей части народа».

Надеюсь, понятно, кто эта «лучшая часть». Конечно, они сами, о чем и заявлено опять без лишней скромности: «Лучшая, но, к великому сожалению, небольшая»…

О чем же хлопочет сия небольшая, но лучшая часть народа? О народе, ввергнутом в нищету и войну? О вымирающих и убиваемых соотечественниках? О стране, оказавшейся на грани окончательного развала? Как бы не так.

Правда, Басилашвили с присущей ему непосредственностью обронил: «Интеллигенцию смущают страшное расслоение в обществе, кровавая бойня в Чечне, задержки зарплаты и пенсий, коррупция». Смущают все-таки. Но — главное не в этом, совсем не в этом!

«Российская интеллектуальная элита вправе поставить вопрос и так: «С кем вы, мастера власти?»

Так она, эта пресловутая элита, свой главный вопрос в газете и ставит, тут же предельно четко уточняя: «Нужна ли президенту интеллигенция».

* * *

Выскажу свое, может быть, резковатое впечатление от самой постановки вопроса.

Немолодая, изрядно потасканная и использованная, но ярко разодетая и размалеванная, стоит на панели и вызывающе кричит: «Нужна ли?!»

Нет, кричит не каждому встречному.

Кричит тем, у кого (знает!) — деньги и власть.

«…Все-таки главное в том, что не интеллигенты отвернулись от власти, а власть по давнишней российской традиции пренебрегла ими, плюнула на них и растерла». Это, заламывая руки, рыдает обманутый и брошенный Булат Шалвович Окуджава. Уж он-то от власти не отворачивался — мы видели, он старался для нее изо всех сил. А им, видите ли, пренебрегли.

Такая вот мелодрама — использованных и брошенных…

Но, может, зря закатывают истерику? Не все же они покинуты!

«Бедная Галя, бедный Ролан», — подумал я, глядя на скучные и озадаченные лица Галины Волчек и Ролана Быкова, мелькнувшие на телеэкране екатеринбургского зала во время речи нашего президента… В каком качестве поехали в Екатеринбург знаменитые режиссер и актер?!»

Недоумение поэта Поженяна да и озадаченность тех, кому он якобы сочувствует, отнюдь не наивны. Просто наиграны. Всем же им прекрасно ведомо, в каком качестве их берут. Для чего приближают. За что платят. Ведь не глупые и не неопытные девочки, чтоб не понимать.

Однако вот выломаться обязательно надо. Поизображать, какие мы гордые да недоступные. Авось, удастся тем самым цену себе набить.

Но до чего жалкое получается зрелище поблекших и выходящих в тираж ночных красавиц, которые на все идут, дабы только привлечь внимание, а в конечном счете — покровительство всемогущей власти! Делают уж такую высокомерную мину при совсем плохой игре.

«Не протягивай руки»… (М. Жванецкий).

«Иначе возврат к бесправию» (О. Басилашвили).

«Не будет свободы — не будет и колбасы» (Б. Стругацкий).

Из тех, чьи интимные услуги хозяин проигнорировал, особенно заметно показать свою гордость удалось троим — экс-премьеру Е. Гайдару, штатному правозащитнику С. Ковалеву и журналисту О. Лацису, которые (представить только!) вышли аж из Президентского совета.

И, судя по всему, переборщили. На что прямо было указано более дальновидным членом того же совета — литературоведом Мариэттой Чудаковой. Вольно или невольно, однако достаточно откровенно сказала она и о том, что же вообще происходит нынче с нашей замечательной «демократической» интеллигенцией:

«В сущности, сегодня тот слой общества, о котором здесь идет речь, разделился по простому принципу: одни считают, что, несмотря на все отвратительное, лживое и кровавое, нам есть что терять; другие же сумели себя убедить, что терять нам уже нечего».

«Нам»! Обратите внимание на это поистине ключевое для данного «слоя общества» слово.

О каком там народе, о какой стране говорить! «Нам», «мне», «себе» — вот что для них в центре не только страны, но и Вселенной.

Когда-то герой Достоевского решал дилемму: свету ли провалиться — или мне чаю не пить? И приходил к выводу, что последнее перевешивает.

У них тоже так.

Они тоже решают: есть ли нам что терять? Если есть, пусть и весь мир пропадет — лишь бы нам сохранить свое.

Они прежде всего за самих себя, лучших и любимых. «Несмотря на все отвратительное, лживое и кровавое»…

На все отвратительное и страшное они готовы закрыть глаза, если непосредственно их не затронуло. В самом деле, может ли быть что-нибудь страшнее смерти детей от голода? А у нас это стало реальностью. Но слышали вы, чтобы интеллигенция, которую «смущает страшное расслоение в обществе», взволновалась по этому поводу хотя бы так, как волнуется она в связи с недостаточным почтением к ней «мастеров власти»?

Столько крокодиловых слез пролито в свое время о «слезинке ребенка»! О слезинке абстрактной. Но вот сообщение на первой странице газеты, выходящей миллионным тиражом: «Арина умерла от голода». Арине Балуевой девять лет, и она умерла потому, что отец не в состоянии прокормить многодетную семью. Местный совхоз и лесокомбинат развалились. Людям негде работать. А значит, нет денег, чтобы купить самое необходимое. Да и работающим месяцами ничего не платят.

Типичная для нашего времени картина! А конкретный адрес — село Верх-Нарым в Забайкалье. На здешнем кладбище появился свежий холмик над детской могилой…

Казалось бы, все должны вздрогнуть и закричать от известия о такой трагедии. Нет, тихо. И главный правозащитник Ковалев помалкивает, считая, видимо, право на голодную смерть неотъемлемым правом каждого.

Но почему же молчит наша впечатлительная творческая интеллигенция?

Почему не предъявляет власти этот горький счет?

* * *

Да потому, что у нее — свои заботы. Своя шкала ценностей и своя логика.

«Если есть свобода, — рассуждает писатель-фантаст Борис Стругацкий, — значит, рано или поздно появится колбаса. Нет свободы — рано или поздно колбаса исчезнет».

Ну а превыше всех свобод, конечно, свобода слова.

Пусть дети умирают от голода — лишь бы Стругацкому и Битову свое слово молвить. И лишь бы не пришли (не дай Бог!) ненавистные коммунисты.

Недавно, перечитывая статьи покойного Владимира Максимова — настоящего интеллигента, которого боль от происходящего нынче в России и свела раньше времени в могилу, — я обратил внимание, какую запись он выделил в «Дневнике» Корнея Чуковского за 1965 год, назвав поистине провидческой:

«Конечно, имя С-на (Солженицына. — В. М.) войдет в литературу, в историю — как имя одного из благороднейших борцов за свободу, — но все же в его правде есть своя неправда: сколько среди коммунистов было восхитительных, самоотверженных, светлых людей — которые действительно создали — или пытались создать — основы для общественного счастья.

Списывать их со счета истории нельзя, так же как нельзя забывать, что свобода слова нужна очень ограниченному кругу людей, а большинство — даже из интеллигентов — врачи, геологи, офицеры, летчики, архитекторы, плотники, каменщики, шоферы делают свое дело и без нее»…

Так хочется здравой мыслью старого русского интеллигента — перебить оголтелый хор нынешних «демократов»!

Конечно же, Чуковский и вместе с ним Максимов не выступали против свободы слова.

Но о чем-то очень важном в связи с этим понятием, вокруг которого сегодня столько спекуляций, они задумались. И о том, каковы на самом деле реальные коммунисты, более объективно задумались тоже.

Вот бы задуматься сегодняшней-то нашей «интеллектуальной элите»…

* * *

Нет, где там!

На нее словно затмение нашло.

Все по-настоящему интересное и значительное создано этими людьми тогда, когда они свободы слова вроде бы не имели. При коммунистах. Замечу: многие из них и сами были коммунистами.

Именно тогда мы и видели в кино и театре лучшие роли Олега Басилашвили, пели песни Булата Окуджавы, читали книги братьев Стругацких и Андрея Битова. А кто читает их сейчас? Делаются ли сегодня у нас фильмы, равные тем, которыми мы восхищались в советское время?

«Жизнь в искусстве напоминает пир во время чумы: сплошные фестивали, конкурсы красоты, самозабвенные видеошоу. Все это захлестнуло экраны телевизоров и концертные залы. В дурном сне не приснится — тусовки и халявские ужины на фоне голодовок шахтеров и деятелей искусств».

Так рисует сегодняшнее положение в нашей культуре уже упомянутый Григорий Поженян. Талантливый поэт, стихи и песни которого старшее поколение знает, скажем, по хорошему фильму «Жажда», посвященному обороне Одессы в годы Великой Отечественной.

А кто сегодня, кроме близких друзей да приятелей, слушает его стихи?

Однако он намерен «защищать народ от возможности прихода к власти коммунистов». Хоть бы народ спросил, нуждается ли он в его защите…

Академик Борис Раушенбах тут же рассказывает о положении в нашей науке: «Молодой выдающийся ученый уехал на год в Японию. Он там очень понравился. Ему продлили контракт на 5 лет. Скоро кончается его срок. Летом он приезжал в командировку в Москву и зашел в свой институт. Сказал, что собирается вернуться. Ему ответили, что из 14 установок работают только 4. Нет возможности для исследований. А у него приглашение в Австралию и два приглашения в Америку. Спрашивается: куда он поедет?»

Академик возмущен: «Как можно довести страну до такого состояния только для того, чтобы какие-то люди (я не хочу определять — кто они такие) могли себе строить виллы на Средиземном море, покупать замки за рубежом, сорить деньгами так, что все изумляются. Меня поражает такое «купеческое», в плохом смысле этого слова, поведение».

И напоминает кое-что академик: «Возьмем Ленина, возьмем 1918 год. Казалось бы, при чем тут вообще наука? Но он организует огромное количество институтов, таких, как Сельскохозяйственная академия, где будет работать Вавилов, как Физико-технический институт в Петербурге, где вырастут Капица, Курчатов и другие. Он организует ЦАГИ. Это в 1918 году!

Что организовано сейчас? Чечня?»

Точнее не скажешь! По недосмотру, что ли, напечатала это «Литературная газета», где образ и дела Ленина давно уже изображаются только в соответствии с такими корифеями мысли, как лихой пародист Александр Иванов…

Пускай хоть вспомнят читатели этой газеты, каков был подлинный Ленин, сколько доброго сделали в нашей стране коммунисты сумевшие создать в том числе воистину великую науку, которой восхищался мир.

«Сейчас, — подчеркивает академик, — западный мир очень заинтересован, чтобы мы оказались на периферии цивилизации. А наши правители этому помогают».

Что ж, может, сменить правителей?

Но… слово спешит взять пианист Николай Петров. Тот самый, который в Бетховенском зале призывал президента бить своих политических оппонентов канделябрами. Правда, канделябры вскоре обернулись танками, и все знают, что из этого вышло… Сейчас пианист опять запугивает: «Любое же изменение ныне существующей власти… неминуемо приведет к таким бедам, которых мы и в 37-м году не знали».

Но, спрашивается, почему? Непонятно, однако пугает.

Да, конечно, пусть и наука отечественная, и культура вконец пропадут — лишь бы власть осталась на месте.

Вот такая у них, у «народных интеллигентов», логика.

* * *

Что же касается страданий и терзаний по поводу недооценки их властью, то все эти обиды, амбиции, громкие заявления быстренько идут на убыль. Скоро, кажется, и совсем сойдут на нет. Поиграли — и хватит.

Дамам такого поведения очень желателен влиятельный покровитель.

Ельцинское «А куда они денутся?» все сказало про этих людей.

Глава четвертая

Загадочные катастрофы на рубеже веков

Подвиг героев и подлость дельцов

Герой Советского Союза вице-адмирал Рудольф Голосов о трагедии подводной лодки «Курск» в августе 2000 года и спекуляциях вокруг нее

Рудольф Александрович Голосов начал свою службу в 1949 году после окончания знаменитого Ленинградского военно-морского училища имени Фрунзе штурманом на подводной лодке Северного флота. Завершил начальником штаба Тихоокеанского флота и профессором Академии Генерального штаба. Основная часть службы прошла на подводных лодках. Участвовал в легендарных дальних и сверхдальних походах, в том числе к Северному полюсу и Антарктиде. Тонул. Спасал погибавших товарищей. Подводником стал и его сын, капитан второго ранга.

Что думает о трагедии «Курска» и о том, что вокруг нее сейчас развернулось, человек, вся сознательная жизнь которого связана с подводным флотом? Мой собеседник — Герой Советского Союза вице-адмирал в отставке Рудольф Голосов.

— Рудольф Александрович, для вас было неожиданностью то, что произошло с «Курском»?

— Да. Ситуация незаурядная. Настолько эти лодки-ракетоносцы у нас мощные, современные, что ожидать чего-либо подобного, тем более в своих водах, на учениях, конечно, я не мог.

— И вот вы услышали такую весть. Что при этом подумали? Кстати, где и как услышали?

— Был с женой на садовом участке. Уже первое сообщение, что атомная подводная лодка легла на грунт, меня сильно насторожило. Ведь так просто этого не бывает. Ну а после второго сообщения вскочил в машину и погнал в Москву. Сразу же позвонил в главный штаб ВМФ оперативному дежурному. Представился, сказал, что имею опыт спасения подводных лодок, предложил свои услуги, если они понадобятся.

— И какие мысли у вас были, когда вы гнали машину в Москву, а потом связывались со штабом?

— Во что бы то ни стало спасти ребят, если это возможно!

Больше всего с самого начала я склонялся к версии столкновения. А что американские подводные лодки там все время пасутся, это я знал по собственной службе.

Дальше, по мере поступления информации, у меня стала складываться более конкретная возможная картина трагедии. Норвежские водолазы сообщили, что у лодки поднят перископ. Если она находилась под перископом, значит, трагедия произошла в момент всплытия. Сомнительно, что это было столкновение с надводным кораблем: командир не мог бы его не заметить и не услышать.

А вот с лодкой — вполне вероятно! Потому что американцы действуют довольно нахально, следя за нами и собирая свою информацию. Замечу, что, когда лодка меняет глубину в момент всплытия или, наоборот, погружения, меняются условия прохождения акустических волн. И американец, потеряв контакт с нашей лодкой, то есть не видя и не слыша, мог полезть, что называется, на рожон.

Но просто от столкновения не могло быть таких повреждений, которые сейчас описаны. Эти лодки, к которым относится «Курск», имеют большую глубину погружения — порядка 500–600 метров, потому корпуса соответствующей прочности. Произошел взрыв, причем такой силы, что сразу были затоплены все отсеки. И люди погибли. Мне было ясно уже на третий день (наверное, и командованию тоже), что почти все они сразу погибли.

— Говорят еще о возможности мины…

— Это было бы понятно — взрыв мины может вызвать детонацию боезапаса. Но вероятность встречи с миной в этом районе все-таки крайне мала. Прошло после окончания войны более полувека, а если учесть, когда мины ставились, — и того больше. Мина могла быть только якорная, а за это время все крепления уже перержавели. Я служил там, на Севере, десять лет — обнаружения мин даже тогда были крайне редкими, а с тех пор сколько времени прошло. Хотя теоретически — пусть один шанс из тысячи — вариант такой остается.

— А еще какие-то версии могут быть?

— Могут быть и другие, самые сногсшибательные. Но эти две, на мой взгляд, наиболее реальные.

— Американцы столкновение отрицают. Они говорят о взрыве торпеды на самой лодке или о том, что в нее ударил торпедой наш же корабль. Только не о столкновении! Лодку «Мемфис», которая была в районе наших учений, а потом почему-то срочно зашла в норвежский порт, они, конечно, нам не показывают, а вторую свою лодку, которая там была, даже не называют. Все это при той хваленой американской открытости, которой отечественные «демократы» все время противопоставляют нашу закрытость, выглядящую в их характеристике ну прямо какой-то патологией. Не так ли?

— Абсолютно согласен. Между тем я слышал недавно по телеканалу ТНТ ссылку на высказывание кого-то из экипажа «Мемфиса». Говорит: мы находились в пяти милях, мы слышали взрывы.

Насчет пяти миль можно считать специально запущенной «дезой»! И непонятно, почему это Норвегия, которая хоть и является членом НАТО, но не допускает в свои порты атомные суда, на этот раз сделала исключение.

Выходит, так: мы, пострадавшая сторона, должны все раскрыть, а они почему-то молчат и к себе близко не подпускают.

Кстати, что такое пять миль? Это около девяти километров. А что вы там делали? Если вы сейчас стали такими нашими друзьями, давайте, как говорится, карты на стол. Будь я сегодня следователем, я бы набросал две-три страницы вопросов, даже подсказал бы, где находятся ответы на них, и давайте, братья-американцы! У вас спутниковая навигация, у нас — тоже. Покажите на карте, где была ваша лодка, а мы доложим, где наша. Многое прояснится. По времени давайте посмотрим и так далее.

Масса достаточно простых первоочередных вопросов! Но они пока остаются без ответа.

— А как в связи с этим вам нравится позиция большинства наших СМИ?

— Несли, извините за выражение, всякую ахинею, которая меня крайне возмущает. И потом: военное дело в любой стране предполагает определенную секретность. Чаще всего как сообщают? В таком-то районе будут проходить учения. Правильно! Ну зачем, скажите, широкому кругу лиц знать, какие там отрабатываются задачи? К тому же это только специалист может понять и разведчик. Тебе хочется детектива? Читай детективы — их много понаписано.

Второе. Если вы хотите гласности, это в такой трагической ситуации все же должно быть направлено на что-то конструктивное. Между тем, сколько я ни слушал, сколько ни читал наших «демократических» СМИ, не нашел там и крупицы чего-то полезного для дела. Более того, параметры, цифры и прочие данные сплошь и рядом перевирались и искажались. Какая же от этого может быть польза?

Создается впечатление, что для этих СМИ трагедия флота и всей страны — просто очередная сенсация, из тех, которыми они повседневно кормятся.

На мой взгляд, гласность вовсе не предполагает, особенно опять-таки в военном деле, сразу же, как только что-то произошло, вынь и выложь причины, обстоятельства, следствия. Да разобраться же надо! А чтобы разобраться, нужно ведь время.

Нет, кричит какая-нибудь Миткова, давай — и все! Вот, дескать, Мамонтова с РТР пустили на крейсер «Петр Великий», а нас с НТВ — нет. Но почему всех вас надо пускать на боевой корабль с ядерной установкой? Людей, не имеющих представления о безопасности в море, о правилах нахождения на корабле, тем более атомном. Да и дадите ли вы что-нибудь для дела полезное? Нет, просто хотите первыми выйти на экран.

Сочиняются всякие домыслы, идет болтовня, перепеваются сплетни разного рода…

— Однако и политические дивиденды стараются извлечь! Сейчас-то уже совершенно ясно, что решили использовать трагедию моряков для очень агрессивной и грязной политической кампании.

— Это, по-моему, было ясно почти с самого начала. Читаю: вот мы, четвертая власть, добились все-таки, что Путин прилетел в Североморск. Сколько спекуляций было и продолжается на этом: почему не полетел немедленно? Я за Путина не голосовал, не буду говорить, что он шибко умный и хороший, но я полностью согласен с его заявлением о том, что каждый должен быть на своем месте.

Ну зачем ему было туда лететь? Он прав — только помешал бы там.

Когда в свое время мне довелось спасать подводную лодку на ТОФе, прилетел со своим штабом главком Горшков. Спасательные работы были уже развернуты, а его приближенные стали убеждать, что я применяю нереальные и неправильные способы. Вызывает меня на совещание. Там дебаты, предложения, возражения. Он слушал, слушал, а потом говорит: «Ладно, все свободны, а Голосову остаться». И сказал, когда мы остались наедине: «Вы специалист-подводник, вам поручили руководство операцией, и делайте так, как считаете нужным».

Я убежден, это было единственно правильным. И он не вмешивался больше. Мы подняли всех людей, оставшихся в живых, а потом подняли лодку.

Президенту нечего было там делать! Сейчас начали говорить: а почему президент во время пожара не приехал к Останкинской башне? Как это понимать? Он что, главный пожарный? Присутствие и вмешательство неспециалиста в высоком властном ранге, повторюсь, только мешает.

— А то, что не сразу пригласили норвежцев, англичан, вообще иностранцев для спасения людей: на этом ведь тоже сколько идет спекуляций! Не пригласили, дескать, опять из-за «дурацкой» нашей сверхсекретности, когда речь шла о жизни людей. А потом, по результатам работы норвежцев, — вывод: они могут, а мы — нет.

— Да это все последние десять лет пытаются нам внушить, что мы ничтожества, быдло и вообще хуже нас на свете никого нет.

— А повод не дали здесь для такой спекуляции?

— Я считаю, нет повода. Первый, кто всем занимался с самого начала, — это командующий Северным флотом Попов. Пусть борзописцы, господа желтой хроники попробуют поставить себя на его место. Он знает, произошло что-то тяжелое. Но что — он еще не знает. Он ищет лодку. И ее быстро нашли. Но что же, немедленно бежать на НТВ и кричать: господа норвежцы, приезжайте спасать? Надо же осмыслить! И потом, если бы у нас совсем уж ничего не было, веревка толщиной в палец и больше ничего.

У командующего флотом четыре спасательных аппарата, спроектированных специально, когда строился этот проект, для спасения людей через люки. Подошли спасательные суда. Начали. Не получается. Продолжают новые попытки. Недаром же говорится, что надежда умирает последней. Ну что, сделать два спуска и кричать: господа норвежцы? Когда поступили предложения от норвежцев и англичан, сразу начались консультации. К тому же частная фирма… Ну не может тут быть при всем желании: раз, два — и готово.

Да, норвежские водолазы опустились на глубину 107 метров, они с помощью ключей открыли клапаны и люки. Замечу, определенный риск был, если бы в отсеке оказались все-таки живые люди: было видно, что при открытии люка выходили пузыри воздуха, и люди тотчас бы погибли.

Так что же в этой ситуации истерически кричать? И наши спасатели делали все, что могли. Мамонтов с РТР, который был там, правильно сказал: им надо низко поклониться. Деформация комингс-площадки люка помешала соединению со спасательным аппаратом.

У нас свои водолазы есть, которые работали на глубине 240 метров и больше. А вот определенного оборудования, необходимого для них, как оказалось, теперь нет.

— Результат ельцинского десятилетия?

— Да, один из результатов того, что армию и флот за последние годы буквально разорили. У нас ведь были две специальные спасательные подводные лодки. «Ленок» — так мы их называли по-простому Одна была на Тихоокеанском флоте, другая — на Северном. Моя идея, и удалось ее тогда реализовать. Может быть, даже впервые в мировой практике. Когда на ТОФе в 1982 году я проводил операцию по спасению затонувшей лодки, о чем уже говорил, «ленок» успешно использовался. Так вот, из двух этих спасательных подлодок в Военно-морском флоте России не осталось теперь ни одной!

— Где же они?

— Одна стоит где-то на Севере, заброшенная и бездыханная, подготовлена к сдаче в утиль. Вторая, на Тихом океане, наверное, в таком же состоянии.

— Что-то из спасательных судов «по бедности» продали за рубеж?

— Слышал я и это… Словом, если говорить о коренных причинах и главных виновниках происшедшей трагедии, я скажу так: виновники — Горбачев, Ельцин и их камарилья, которые довели Россию — некогда великий и могучий Советский Союз — до такого жалкого состояния.

Кое-что из ленинских работ я уже подзабыл, но кое-что помню. Он очень верно говорил: пытаясь решать частные вопросы, не решив общие, мы все время будем наталкиваться на них. И если подойти с этой меркой к происшедшему, можно назвать разные «частные» причины. Но почему это по большому счету произошло? Потому что Россию довели до такого состояния.

Ведь и никакой военной реформы, насколько я понимаю, нет! Нет начальной ее идеи, потому нет и реализации. Шло просто бездумное сокращение, а точнее — развал армии и флота.

До чего докатились из-за полного безденежья! Возьмите такие факты. Раньше летчика, если он побывал в отпуске, сразу к полетам не допускали. Он должен был с инструктором пройти восстановительный период. Теперь лишний раз не полетит — керосина нет. Потому и бьются. То же самое у подводников: если он не имеет возможности тренироваться, то обречен на аварии.

А моральная сторона? Я почти всю жизнь прослужил на подводном флоте, и тяготы мы переносили огромные. Но все время у нас была мысль: мы делаем это не потому, что нас заставляют, а из патриотического чувства любви к Родине. Мы знали, что надо ее защищать. И люди шли на риск, на самопожертвование, на подвиг.

— Без этого ведь в армии, наверное, нельзя?

— Нельзя. Но трудно сегодня, я думаю, отделаться и от вопроса: а какую Родину мы должны защищать? Господ Гусинского, Березовского, Ходорковского, Смоленского и иже с ними?

— Возникает этот вопрос?

— Возникает! Особенно в ситуациях, когда действительно под угрозой жизнь. Люди у нас изумительные, бескорыстные люди, но если олигархи миллионы долларов сплавляют за рубеж, а у командира атомного ракетоносца зарплата меньше, чем у водителя троллейбуса, задуматься есть над чем. И что же, теперь олигархи в самом деле смогут себе по куску армии прикупить?

— А как вы воспринимаете циничную, кощунственную спекуляцию, которую, например, устроил на смерти подводников «Курска» Доренко, выполняя заказ Березовского? И это называется «конструктивная оппозиция»?

— Молчать бы им, которые во всем случившемся по существу больше всех виноваты!

Сейчас уже всем очевидно: армия и флот у нас в бедственном состоянии. Президент говорит, что их надо возрождать, восстанавливать. Появляется надежда на большее внимание к людям в погонах. Но вот что хочу при этом отметить. Вооруженные силы существуют не изолированно от всего остального, что происходит в стране. Можно ли восстановить их мощь, если будет продолжаться развал отечественной экономики, если не пресечем дальнейшее духовное растление общества, если оно, как сегодня, будет разделено на кучку богачей и массу неимущих?

От этого вопроса не уйти.

Послесловие. «Курск» взяли на таран

В понедельник, 4 сентября, замначальника Генштаба Валерий Манилов объявил, что в 50 метрах от «Курска» «обнаружено нечто похожее на ограждение боевой рубки, установленной на подводных лодках США или Великобритании».

По словам В. Манилова, обнаруженное «ограждение боевой рубки» в настоящее время усиленно охраняется боевыми кораблями Северного флота. Кроме того, отметил генерал, эхолот тяжелого атомного ракетного крейсера «Петр Великий» обнаружил в месте гибели «Курска» два возвышения, одно из которых впоследствии исчезло. Манилов также напомнил, что на поверхности моря в районе гибели подлодки «Курск» был обнаружен светло-зеленый буй, который не используется в российском ВМФ и который впоследствии тоже исчез.

Столкновение, сказал военачальник, видимо, произошло на встречных курсах, когда российская подлодка шла на всплытие, а иностранная субмарина — на погружение. «Курск» оказался ниже иностранной подлодки, которая нанесла удар по нему килевым листом.

(По сообщению Газеты Ru, 5.09.2000 г.).

После ударов по Америке

О том, какие силы и куда тащат современный мир, философ, социолог и писатель Александр Зиновьев беседует с обозревателем газеты «Правда» Виктором Кожемяко

Сегодня почти все если не осознают, то чувствуют, что в мире происходит нечто необычное, существенно меняющее его картину. А знаковым рубежом стали удары по Нью-Йорку и Вашингтону 11 сентября 2001 года. О них уже немало сказано и написано. Высказаны разные взгляды и оценки. Но интересно, согласитесь, узнать оценку этих событий, а главное — их последствий с точки зрения Александра Зиновьева.

Сопротивление агрессии

Виктор Кожемяко. Хочу спросить вас, Александр Александрович, как вы воспринимаете то, что произошло в Америке 11 сентября и что происходит после этого в мире. Сначала о самих сентябрьских событиях. Этот налет на американские города и эти взрывы были неожиданностью для вас?

Александр Зиновьев. Нет, для меня во всем произошедшем в Америке ничего неожиданного не было. Если бы не это, обязательно случилось бы что-то другое, но похожее. Нечто подобное я ожидал. Больше того — предсказывал.

Говорят, в мире произошел некий перелом. Верно, перелом произошел, но раньше — в конце прошлого века. И заключается он в том, что Соединенные Штаты, возглавляющие западный мир, остались фактически единственной силой мирового масштаба, а «холодная война», которую они вели против Советского Союза и всего социалистического блока, перешла уже тогда в «теплую», как я говорю. И начался переход в стадию войны «горячей»!

То есть уже в конце прошлого века началась третья мировая война — война нового типа. Я описывал свойства этой войны. А сегодня могу выделить одно чрезвычайно важное. Война идет не между какими-то более или менее равными партнерами — за передел мира, как принято говорить. Войну эту ведет одна мировая сила — интегрирующийся Запад во главе с Соединенными Штатами. Они образовали глобальное сверхобщество и ведут теперь войну за покорение всего человечества. Это агрессия против всего остального человечества!

Переход в стадию «горячей войны» состоялся в Югославии. На Сербию было сброшено бомб — по концентрации во времени — больше, чем когда-либо за все войны прошлого! Мощная агрессия на ни в чем не повинную страну.

Мы тоже стали жертвой войны и этого мирового агрессора. Я имею в виду разрушение Советского Союза и социалистического блока.

Естественно, человечество как-то сопротивляется. Очень долго держались сербы. В Европе это было самое длительное сопротивление, потому так жестоко и расправились с ними, а теперь всю вину пытаются свалить на Милошевича. Это тоже одно из проявлений агрессии. Кстати, я являюсь председателем Комитета в защиту Милошевича.

В. К. И ведете на этом посту большую работу…

А. З. Приходится… Конечно, Соединенные Штаты и их союзники обладают огромной силой — военной, экономической, политической, организационной и т. д. Поэтому они чувствуют себя безнаказанными. Им удалось сломить нашу страну. И я считаю большим позором, что мы капитулировали по существу без боя.

Кроме сербов, дольше всех сопротивляется исламский мир. Проявлением этого сопротивления и стали те акты, которые называют террористическими.

Все произошло так, что лучше и не придумаешь

В. К. А вы их так не называете?

А. З. Удивительное здесь в том, что Соединенные Штаты присвоили себе право интерпретировать буквально все события в мире так, как они этого хотят. Определения всего происходящего в мире требуют в удобном для них духе.

В. К. И как при этом ведут себя сами?

A. З. Сами они действуют с нарушением всех моральных и юридических норм! Ведь операции, которые они нередко осуществляли раньше и сейчас, в частности, осуществляют, — это терроризм самого высокого уровня. При этом пытаются свалить вину на народы, против которых направлена их агрессия.

Я не могу считать себя специалистом по исламским странам, но все-таки более или менее знаком с их психологией и идеологией. И видел этот настрой на сопротивление. Так что можно было ожидать каких-то серьезных событий. Они и произошли.

Нельзя не учитывать вот чего еще. Ведь Соединенные Штаты поддерживали тех же самых террористов, когда их действия были направлены против нашей страны. Причем террористами их тогда не называли! В Югославии поддерживали албанских террористов против сербов. Подкармливали и всячески поддерживали чеченских террористов…

В. К. И бен Ладена они вырастили.

А. З. Конечно! Да вообще моджахеды, которые действовали против Советской Армии в Афганистане, — это же в значительной степени продукт деятельности американцев.

В. К. Вы говорите о начале третьей мировой войны…

А. З. Я давно предупреждал, что «холодная война» неизбежно перейдет в «теплую», а затем в «горячую». Качественный скачок должен произойти. Потому что те результаты, которые они получали, их все-таки не удовлетворяли. Насколько я изучил это глобальное западнистское сверхобщество, они не успокоятся до тех пор, пока не добьются конечной цели. То есть пока перед ними не капитулирует все человечество.

Впрочем, это общий закон всех агрессоров мирового уровня. Вспомните гитлеровскую агрессию. Или в свое время Британскую империю. Общее правило. В данном случае, как и в других подобных, поводом для начала третьей мировой войны должно было послужить какое-то событие. Такое событие и произошло в Соединенных Штатах. Оно дало повод для перевода войны, уже широко и совершенно открыто, в стадию «горячей».

Пожалуйста: президент Соединенных Штатов получил неограниченную поддержку от Конгресса; средств сколько угодно; любые вооруженные силы в любой точке земного шара; ведение боевых действий везде, где они захотят их вести…

В. К. Естественно, остается вопрос об этом террористическом акте в Америке 11 сентября, то есть кто и как все-таки его организовал.

А. З. Истину о нем мы не узнаем никогда. Она будет скрыта. Поскольку монополия на интерпретацию этого события полностью принадлежит Соединенным Штатам, они истину не раскроют. Вспомните убийство Кеннеди…

В. К. Да, невольно вспоминается оно.

А. З. И никогда, никогда мы не узнаем, что и как на самом деле там произошло! Кстати, я думаю, так же будет и с «Курском». Истину похоронили довольно основательно и выдадут за истину то, о чем договорятся с Соединенными Штатами.

Я утверждаю, что если эти террористические акты не были специально спровоцированы правящими силами США, то оказались в высшей степени удобными для них. Дали возможность, оправдание в глазах всего мира тому, о чем мы сейчас говорили, — развязать новый этап третьей мировой войны. И у меня такое твердое мнение: если сами не готовили специально эти акты, то во всяком случае не помешали, чтобы они совершились.

Ведь все произошло так, что лучше и не придумаешь! Вы проанализируйте все факты. Я сразу же тогда, в первом интервью по поводу тех событий, сказал: эти акты совершены так, что чувствуется присутствие западного интеллекта. Очень мне это напомнило инцидент «Гляйвиц», с которого началась Вторая мировая война, когда переодетые в польскую форму немецкие солдаты напали на немецкую радиостанцию. А тут одновременно совместились и Гляйвиц, и поджог рейхстага.

В. К. Вы сказали это первым, может быть, а потом стали говорить и другие.

A. З. Что ж, я рад, что у кого-то есть понимание.

В. К. Ваше мнение сводится к тому, что событие это по крайней мере было жданным и даже желанным для определенных сил в Америке?

А. З. Правящие силы западнистского сверхобщества, штаб которых находится в США, готовы были к такому обороту событий. Проблема для них состояла только в выборе подходящего момента, подходящих условий. И вот — условия оказались в высшей степени подходящими! Повторю: если бы это не произошло, придумали бы что-нибудь другое. Подобное. Обязательно бы придумали!

Что таков мировой терроризм?

В. К. Возникает теперь вопрос, Александр Александрович, о дальнейшем ходе событий. Мы видим то, что происходит в Афганистане. Надо думать и о нашем дальнейшем положении: мы все-таки находимся, если можно так сказать, между двумя цивилизациями — западной и исламской. Серьезный вопрос, как быть в этой ситуации нам.

А. З. Сперва скажу вот о чем. Невозможно эту начавшуюся войну вести как чисто военную операцию. Нужна идеологическая обработка. И нужен обязательно образ врага. До этого таким образом мирового врага служили Советский Союз и коммунизм. Вспомните «империю зла» и прочее.

«Империя зала» разрушена. Теперь сваливать все на коммунистов — не действует. Нужен был новый образ мирового врага. И его придумали. И назвали мировым терроризмом.

Это чисто идеологическое явление! Ведь даже понятие, что такое терроризм, отсутствует.

В. К. В самом деле, оно четко не сформулировано.

А. З. Именно! Проведите социологический опрос, посмотрите разные словари — точного определения нигде и ни у кого нет. И не стоит ожидать, что будет дано точное определение. Поскольку это им невыгодно!

Ведь если давать определение, то невольно встанет вопрос: а те операции, которые проводили и проводят США, куда мы отнесем? К мировому терроризму? Они туда более чем подпадают!

Сколько раз Соединенные Штаты пытались, например, организовать убийство Фиделя Кастро? А похищение Милошевича?.. Да таких фактов не перечислить. Я уже говорил и о глобальных акциях, таких, как бомбежки мирных жителей в Ираке, Югославии, а теперь в Афганистане. Это что, разве не мировой терроризм?

Но вот, видите ли, решают все они сами. Они решают, кого относить к мировым террористам, а кого нет. Скажем, действия албанцев в Косове — что это? А если будут выработаны точные понятия, точные нормы на сей счет, это хотя их и не остановит, но на общую идеологическую обстановку в мире может как-то повлиять…

Должен заметить, что начавшийся этап новой мировой войны — не единовременная акция, а достаточно сложный процесс.

В. К. Что конкретно вы имеете в виду?

А. З. А то, что он, процесс этот, может растянуться на очень длительное время — на пять, десять и более лет. Я так и называю: перманентная мировая война. А конечная цель — покорение всей планеты. Имеется в виду не только исламский мир, но и азиатский коммунизм, то есть прежде всего Китай.

В. К. Но на данном этапе под мировым терроризмом в первую очередь подразумевают мусульман, арабов? Их в основном называют так.

А. З. В той мере, в какой они сопротивляются мировой американо-натовской агрессии. Вот и называют.

Был ли другой шанс?

В. К. Давайте все-таки обратимся к положению России.

А. З. Наша страна в той «холодной», а затем «теплой» войне была разгромлена. Я не раз уже говорил, что Россию превращают в зону западной колонизации, а российские власти выполняют фактически функции администрации колониальной страны. И сейчас какая позиция занята? «Американцы, мы — с вами!» Это уже о чем-то говорит. Ведь американцы ведут открытую агрессию…

Не только такая позиция российским руководством высказана, но и принята сама эта идеологическая оценка: мировой терроризм. Так что фактически во всех этих развертывающихся событиях Россия участвует на стороне Соединенных Штатов. Так или иначе. Предоставление американцам аэродромов в бывшей советской Средней Азии — я думаю, без согласия России этого бы не произошло. В конце концов Российская армия стоит там на границе с Афганистаном.

На мой взгляд, Соединенные Штаты добились успеха и в том, что откололи Россию от исламского мира. Это прием испытанный. Они раскололи и сам исламский мир, который не является сейчас единым. Многие осуждают бен Ладена. А что такое сегодня бен Ладен? Что там ни говори, а он стал символом сопротивления.

В. К. Раскололи силы и в самом Афганистане. С одной стороны — Северный альянс, с другой — талибы.

A. З. Но ведь известно, что Северный альянс — это те же моджахеды, которые боролись против Советской Армии, против России. А сейчас в этой мутной, грязной, подлой мировой игре проделываются вот такие операции…

Словом, добились, что Россия стала сообщником США и НАТО. Не удивлюсь, что и вступит в НАТО. Если ее пустят туда. С ней ведь нынче не церемонятся! А всякие политические игры, всякие встречи, приемы, которые сейчас в мире разворачиваются, — это спектакль. Как в свое время, помните, Горбачева похлопывали по плечу. И считалось: смотрите, какой мировой успех!

Это не мировой успех — это успех предательства. Они Горбачева хвалили как СВОЕГО человека. И если бы сегодня Россия вступила на путь сопротивления, Запад не стал бы ее хвалить. Наоборот! Сразу включили бы в разряд мировых террористов.

Я социолог, а не специалист по военно-стратегическим вопросам, но считаю, что Россия могла все-таки занять более твердую позицию и выиграть эту позицию. Теперь, думаю, шанс упущен. Почему он упущен, этот шанс? Почему упускается один шанс за другим? Как, например, упущена возможность ликвидации итогов разбойничьей приватизации, о необходимости чего я много раз говорил. Не использована возможность и необходимость национализации энергетических ресурсов. По-моему, и в ситуации с «Курском» пошли на определенное тайное соглашение с Соединенными Штатами.

А между тем в планах глобального западнистского сверхобщества России уже давно заготовлена роль.

В. К. Какая же это роль, вы считаете?

А. З. Роль базы, опорного пункта, оружия, человеческого материала в будущей войне против азиатского коммунизма.

В. К. Это серьезная тема — западнистские планы относительно России.

А. З. Россию постараются использовать и как плацдарм в будущей войне против азиатского коммунизма, и как непосредственного исполнителя военных операций. Один крупный советолог перед моим возвращением на Родину сказал мне об этом так: «Нам (то есть США и НАТО) война против Китая обойдется в 30 или 50 миллионов русских».

И вы посмотрите: одна из характерных особенностей этой начатой ими новой войны — делать все чужими руками. В Югославии раскололи народы и заставили одних воевать против других. В самой Сербии с помощью предателей сбросили Милошевича и выкрали его. Так и в России: без единого выстрела — создали «пятую колонну» и с ее помощью победили. Вот и в будущем намерены действовать так же, то есть побеждать чужими руками. В том числе — нашими руками!

Смотрите, как идет дело в Афганистане. Они ведь не хотят терять людей. И не потому, что им людей жалко, хоть и своих. Плевать им на это! Если надо, они уничтожат половину человечества, не остановятся ни перед чем. А это — фактор идеологический. Чтобы выглядеть эдакими гуманистами: дескать, они не хотят жертвовать людьми. Что не мешает им, однако, десятки, сотни тысяч людей уничтожать. Да еще и людей, которые совершенно, как говорится, ни при чем. Разве случайно их бомбы падают на жилые дома, школы, госпитали? Это чепуха! Верить в такое могут только идиоты.

Самолеты беспилотные… То есть они продвинулись в этом смысле так далеко, что войну могут вести, сидя у себя в штабах, в разного рода центрах управления. Нажимать кнопочки — и все. Какая приятная война!

Тут встает вопрос и о значении всего этого для экономики страны. Не разрушили бы они в свое время Советский Союз — у них бы разразился мощнейший экономический кризис. Кстати, я предсказывал его, предупреждая против так называемой перестройки. Говорил тогда в адрес советских руководителей: потерпите немного… И война в Югославии сдерживала кризис у них, и, конечно, эта начавшаяся — выполняет ту же роль.

Так что нельзя видеть в этом просто какую-то карательную операцию…

Бунт бедных?

В. К. А вот если взглянуть на сложившееся сегодня соотношение сил в мире таким образом: не есть ли это бунт бедных против богатых? Существует же точка зрения, что против богатых, нажившихся на грабеже, зажравшихся стран поднялись бедные, ограбленные…

A. З. Все это, конечно, в какой-то степени имеет место, однако в целом такой подход к оценке ситуации в мире я считаю поверхностным.

На самом же деле суть такова. В западном обществе сформировался новый социальный феномен, который я называю сверхобществом. Над самим западным обществом! И он интегрирует, объединяет западный мир в некое единое целое. А метрополия этого сверхобщества находится в Соединенных Штатах.

Теперь понятие Соединенных Штатов становится двусмысленным. Это одна из западных стран, а с другой стороны — метрополия глобального западнистского сверхобщества. И объединившись в такое сверхобщество, западные страны ведут войну за покорение всей планеты. Назвали ее тоже социологически нелепым выражением — глобализация. Якобы происходит объединение мира. А на самом деле? Происходит покорение!

В. К. То есть не объединение, а покорение?

А. З. Именно! Покорение происходит, завоевание. И если сопротивления этому не будет, вся планета превратится в концентрационный лагерь. Для всех незападных народов.

И дело тут не в бедности и богатстве. Бедные есть и в США. Еще Рейган говорил, сколько там миллионов жило на нищенском уровне. Я не раз был в Соединенных Штатах и своими глазами видел ужасающую бедность, нищету. Как и в Европе. С другой стороны, в незападных странах есть люди, которые живут богато. В том же Китае сейчас, наверное, 300 миллионов наберется таких, которые живут не хуже средних американцев. Некоторые незападные страны даже выгадывали от ситуации в мире. Возьмите какие-нибудь Арабские Эмираты, которые извлекали выгоду, используя цены на нефть, и уровень богатства там высокий.

Так что дело не в этом. Я-то надеюсь, что сопротивление происходящему должно возникнуть в самом западном мире. Вот антиглобализм, при всей вроде бы карикатурности этого движения, как раз и есть первый признак того будущего сопротивления, о котором я говорю.

Думаю, неверно сводить и то явление, которое называют мировым терроризмом, к бунту бедных. Бен Ладен — не бедный человек!

В. К. Ну он-то, разумеется…

А. З. А антиамериканские демонстрации в Пакистане? Там интеллигенция тоже выступает, отнюдь не бедные и не ограбленные слои.

Война цивилизаций?

В. К. Говорят еще о войне цивилизаций.

A. З. Это чепуха!

В. К. Вы не принимаете такое определение?

А. З. Не принимаю. Во-первых, и само понятие «цивилизация» не очень определенное. А потом, ну о какой войне цивилизаций можно было вести речь, когда шла война в Югославии? Какая цивилизация против какой? Там же говорили о войне албанцев за независимость, а сербов представляли угнетателями. Между тем, казалось бы, их следовало отнести к так называемой христианской цивилизации.

В. К. Но есть еще один взгляд, когда говорится о сегодняшней войне. От наших либералов, в частности, приходится слышать, что это цивилизация защищает себя от варварства и дикости.

А. З. Типично идеологическое явление. Дурят головы людям, чтобы они вели себя желаемым для агрессоров образом. Ведь, вспомните, и немцы нападали на нас как несущие якобы цивилизацию. А что делали эти «цивилизованные» на нашей земле? А как вели себя натовцы в Сербии? Сколько они разрушили храмов, памятников истории и культуры!

Если взять интеллектуальный уровень тех людей Запада, которые ведут сегодняшнюю войну, то можно прямо сказать: ведут ее примитивные, тупые существа. Как говорится, сила есть — ума не надо. Они используют достижения мирового интеллекта в своих интересах. Но сами они — крайне примитивны! Идет вообще стремительный процесс деградации. Мир стремятся погрузить в пучину нового мракобесия.

В. К. При компьютерах. Действительно, кажется, это вполне реальная угроза: мракобесие при компьютерах!

А. З. Вот вам факты. Одновременно по дорогам Германии движутся 55 миллионов автомашин, а в Соединенных Штатах — 150 миллионов. Сидят в кабинах люди и управляют первоклассной техникой. Но что они, светочи ума? Да ничего подобного! Используют интеллект гениев, но сами они гениями отнюдь не являются. Так же и люди, которые сидят в американских штабах и нажимают на кнопки, — что, они имеют выдающийся интеллект?

Соберите всех этих генералов, и я берусь доказать, каков на самом деле их интеллектуальный уровень. Суд в Гааге, который берется вынести приговор Милошевичу, — это же сборище дегенератов!

Интеллектуальный уровень очень низкий, а зато в их распоряжении — продукт деятельности гениев в течение столетий. Что же касается трактовки самих себя как несущих цивилизацию, то это им так нужно — они таким образом предстают перед миром в выгодном свете. А у нас, в России, инициатива принадлежит сегодня проамериканским, прозападным силам, которые все это, конечно же, охотно поддерживают.

В. К. Меня больше всего раздражают и возмущают получившие широчайшее хождение у нас рассуждения: вот они — цивилизованные, а мы — нет. Когда слышу это из уст какого-нибудь Немцова, просто кричать хочется!

А. З. Во время «холодной» войны называли Советский Союз «империей зла». Изгалялись над нашей «дикостью» как только могли. А я говорил: давайте хотя бы с вашими тестами проведем исследование вас, людей, как вы считаете, «высшей цивилизации», и русских, которые в вашем представлении — недочеловеки. Мне иногда отвечали откровенно: да что там, сами мы все знаем. Ведь на самом деле с интеллектуальной точки зрения так называемые средние американцы — это примитивы по сравнению с большинством русских!

Действует сила — и больше ничего. Они, то есть США и НАТО, не несут человечеству более интеллектуальный и уж особенно моральный уровень.

В. К. Пожалуй, это становится для многих все более очевидным. Но — не для всех! Хотя мы имеем теперь возможность, так сказать, на своей шкуре убедиться в прелестях нынешней западнистской цивилизации, которая (наконец-то!) приходит или уже пришла к нам. Кино, телевидение, поп — и рок-музыка… Дебилизация, а не цивилизация!

A. З. Разговоры о том, что Запад несет нам более высокую цивилизацию, — это вздор. Я много писал об этом, могу лишь повторить. На самом деле после переворота, который был произведен в нашей стране, начался общий эволюционный спад. И прежде всего происходит деградация — снижение умственного, морального, творческого уровня страны.

К этому и стремилось западное сверхобщество во главе с Соединенными Штатами! Целью они ставили — лишить Советский Союз роли заразительного примера, образца для человечества, а в конечном счете — направить население нашей страны по пути эволюционной деградации. Что мы сегодня и имеем.

Западнизация, глобализация несет в целом не повышение некоего цивилизационного уровня, если иметь в виду интеллектуальный, нравственный уровень, систему ценностей и т. д., а наоборот — деградацию. И на самом Западе, несмотря на колоссальный научно-технический прогресс, а во многом и вследствие этого прогресса, эволюция вступила на нисходящую ветвь. Начался, как я уже сказал, общий эволюционный спад.

О главной угрозе

В. К. В чем он, этот спад, выражается, с вашей точки зрения?

А. З. В общем снижении интеллектуального уровня широких масс, снижении морального уровня, психологической опустошенности людей и т. д. Угрозу человечеству больше всего несет сегодня не так называемый мировой терроризм, а сами США и страны НАТО.

Главная угроза — это Соединенные Штаты. Они несут с собой тот процесс деградации, о котором я сейчас сказал. А мы в России ощущаем это во всех сферах, поскольку в этом отношении наша страна пострадала больше всех. Пострадала наука, пострадала система образования, культура… Тенденция к деградации определилась вполне!

В. К. Вы-то имеете возможность сравнивать.

А. З. Я достаточно хорошо знаю западный мир. Более того, я предлагал в свое время точные методы измерения. И сейчас предлагаю. Могу взять, скажем, так называемых новых русских, всю эту проамериканскую публику у нас, измерить их интеллектуальный, творческий уровень и показать, что они на самом деле собой представляют.

В. К. В том числе «светочи мысли», вроде Немцова или Хакамады?

А. З. Для кого-то они, может, и светочи, а для меня относятся к категории интеллектуальных дегенератов. Вскоре после прихода Горбачева я в одном из интервью сказал, что власть в России захватили интеллектуальные кретины и моральные подонки. Таков основной результат того переворота, который произошел…

В. К. Может, сам научно-технический прогресс несет с собой эту дебилизацию людей, как ни парадоксально звучит? Порождает то самое мракобесие при компьютерах…

А. З. Нельзя говорить, что это несет научно-технический прогресс сам по себе. Нет научно-технического прогресса изолированного, независимого от социальной системы! Одно дело — НТП в рамках западнистской социальной системы и другое дело — тот же НТП был в рамках системы коммунистической. Это не одно и то же!

Деградацию, о которой мы говорили, человечеству несет научно-технический прогресс в том виде, какой он принял в рамках западнистской социальной системы. А коммунистическая линия эволюции, при всех ее недостатках, обладала способностью контролировать, направлять научно-технический прогресс так, чтобы отсекать или сводить к минимуму негативные последствия.

Вот сейчас ищут способы, как справляться с экологическими, демографическими проблемами и т. д. А я думаю, что в условиях западнистской системы решить эти и многие другие проблемы в принципе невозможно! И выход из положения — только коммунистическая тенденция.

В. К. То, что мы называли и называем социализмом.

A. З. Да. Она была и остается. В том числе в западном мире. Правда, в заглушенном состоянии. А Россия сейчас обезьянничает перед Западом, здесь вовсю происходят имитационные процессы, о которых мы с вами не раз говорили.

В. К. Скажите, а не вынуждено ли будет человечество (именно вынуждено самими жизненными обстоятельствами!) обратиться к социалистическому опыту нашей страны как к единственно реальному спасению от угрозы всеобщей гибели? К самоспасению от самоуничтожения…

А. З. Видите ли, а что такое человечество? Это не есть нечто единое.

В. К. Конечно, так.

А. З. Идеологи, стратеги западнистского сверхобщества смотрят на свою деятельность как на объединение человечества. Но какой ценой достигается это! Наверное, со временем человечество будет объединено. Но это не значит, что люди соберутся, проголосуют, выберут себе общее правительство и т. д. Иногда и 50 человек дерутся между собой, и 20. А б миллиардов человек! Да если даже дать возможность каждому высказаться… У людей все равно определенная идеология, определенный менталитет. Они все равно не будут вести себя по-другому.

Да, 99 процентов людей на планете, может быть, вообще не понимают, что происходит. Я писал об этом в своей книге «Глобальный человейник». Так что процесс глобализации происходит, но происходит как война. Это глобальное сверхобщество, центр которого находится в США, оно и объединяет. Но как? Сотрут с лица земли афганцев — вот вам объединение. Потом война с Китаем — зачем в Китае миллиард человек? Достаточно 200 или 300 миллионов, остальных уничтожить. Размножились слишком индусы… И так далее.

В конечном счете, они планируют контролировать все человечество. Так, чтобы регулировать и демографические, и экологические проблемы, и проч. Объективно рассуждая, другого пути вроде бы и нет. Но… какое дело до этого нам, русским, если на этом пути нас планируют уничтожить?! А ведь у них в планах значится — низвести русских до численности 50 или 30 миллионов. И они это выполняют! Чтобы в конечном счете вычеркнуть нас из истории.

Да пропади она пропадом, эта история! Почему мы должны радоваться тому, что на территории России людям якобы будет хорошо? А какие это будут люди? Кто заселит просторы нашей страны?

Что, индейцы, которых уничтожали европейцы, должны радоваться тому, что там выросли небоскребы, что прекрасно чувствуют себя всякие буши, рейганы и Клинтоны?

Очень жаль, что с точки зрения перспектив всего человеческого общества коммунизм остался по существу почти неизученным. Не идеологический, а реальный, который строился в нашей стране.

В. К. Ну а если вернуться к планам западнистского сверхобщества?

А. З. Они планируют будущее, представьте себе, на словах беря у коммунистов их лозунги. По потребностям, никакой зарплаты и т. д., но не для всего человечества! Для себя, для избранной так называемой элиты.

В. К. Для «золотого миллиарда»?

А. З. Туда отбираются! Не всех возьмут даже из западных стран. Скажем, в Германии живут 7 миллионов выходцев из Турции, во Франции много арабов, в самих Соединенных Штатах масса мексиканцев, китайцев и проч. Глобальное сверхобщество имеет свою вертикальную структуру, и не все люди, живущие в западном обществе, входят в него. И не все люди, живущие в незападном мире, в него не входят. Взять хотя бы сегодняшнюю Россию. Примерно пять процентов уже туда устремляются.

Вот эта «элита» и будет иметь все. Они уже сегодня имеют по потребностям! Но ведь по социальным законам, чтобы один миллиард ощущал себя счастливым, должно быть пять миллиардов таких, по отношению к которым это проявляется. Гитлер что обещал немцам? Что каждый из них получит поместье в России, что на них русские недочеловеки будут работать и т. д. Ведь они должны были превратиться в расу господ!

Вот и в результате этой войны, которую начало глобальное сверхобщество, люди элиты должны стать управляющими всеми остальными. А сама война делает осмысленной жизнь десятков, сотен миллионов людей. Вы вспомните, что такое была война Англии за Фолклендские острова. Там и воевать-то не с кем — с пингвинами, что ли? Но ведь 40 тысяч англичан получили ордена, медали, звания, повышение в чинах! А что такое была война Соединенных Штатов в Гренаде? Но они же две недели потом ликовали! А поймают бен Ладена — что это будет в Америке?

Им нужны победы. Им нужно ощущать себя господами планеты.

В. К. Один из способов управления людьми?

A. З. Конечно! Эта война не сводится к старым категориям — рынки сбыта, источники сырья и т. д. Все это имеет место, но решающим является теперь другое: у них накоплены силы, чтобы покорить всю планету. Но для этого нужно время, для этого нужно вести войну. Вот они ее и ведут.

В. К. Еще бульшие прибыли и сверхприбыли?

А. З. Да не это даже! На черта им даже самые большие сверхприбыли, если им и так деньги некуда девать. Питаться они, что ли, этими долларами будут? Им война нужна как покорение, как завоевание! Уже идеология такая сложилась.

В. К. То есть это стало своего рода самоцелью?

А. З. Образом жизни стало. Я и говорю о перманентной войне. Им-то что? Ну потеряют они в этой войне в Афганистане 200–300 человек. Они на автомобильных дорогах в десять раз больше теряют. Но какие вооруженные силы брошены против этого фактически незащищенного народа! Какое несоответствие! И они приобретают базу. С которой простреливаются вся азиатская часть России и Китай…

Но есть ли выход?

В. К. Все-таки опять, Александр Александрович, я должен поставить вопрос, который ставил перед вами не раз. Уж очень безысходно у вас получается — так, что вроде бы все уже решено и заранее предопределено. Как будто и шансы для нас все уже исчерпаны. Однако соотечественников наших, многих во всяком случае, очень сильно волнует: а есть ли все же выход? Можно ли, скажем, сопротивляться этой надвинувшейся на нас глобальной громаде? Можем ли мы при таком нажиме отстоять что-то свое?

А. З. Если захотим! Все зависит от решимости людей. Нельзя что-то отстоять, ничего не потеряв. Без жертв ничего не сделаешь. А сейчас у меня складывается впечатление, что никто ничем не хочет рисковать. Было 18 миллионов коммунистов, когда Ельцин с Горбачевым уничтожали партию, и что же? Кто-нибудь вышел на баррикады? Нет, с таким настроением противостоять невозможно.

Вот мусульмане как-то противостоят. Можно как угодно оценивать способы их действий, но…

В. К. Но идейная убежденность налицо, если человек добровольно идет на смерть.

А. З. Запад в свое время пришел к какому выводу относительно нас? Эту страну военным путем не победишь. Потому война стала вестись идеологическая. И добились главного — разрушили душу народа. Сейчас страна находится в идеологическом хаосе. Нужен в первую очередь выход из него! Нужно воспитание молодежи. Нужно понимание ситуации — беспощадное понимание. И вот когда будет в людях это нарастать, когда возникнет стремление жертвовать собою, только тогда и будет настоящее сопротивление.

В. К. Как во время Великой Отечественной, когда была Зоя Космодемьянская.

А. З. И какими бы недостатками ни обладало советское руководство в той войне, Сталин не был предателем. И мы все знали: в Москве, в Кремле, есть человек, который будет стоять до последнего.

Сегодня должны созреть новые силы для сопротивления этой западнистской линии развития! У нас и на самом Западе.

Глава пятая

И теперь в новом веке слезы…

Убийцу разыскивают, но он известен

Офицер погиб в госпитале

Об этом человеке можно было бы написать интересный очерк. Мне бы очень хотелось встретиться с ним и о многом поговорить.

Но встречи не будет. Человека уже нет. Он погиб 15 января 2001 года в Тамбовском военном госпитале. В результате отключения электричества «за долги».

Приехав в Тамбов на следующий день после похорон, я даже проститься с ним не смог. Смог лишь приехать в квартиру, где он жил и откуда 4 января отвезли его в госпиталь.

До этого он был достаточно здоров, но вот случился инсульт. Однако постепенно дело, кажется, все-таки пошло на поправку. Врачи, хоть и осторожно, обнадеживали родных. Уже стали носить ему кое-что из еды. Возникло, правда, как сказали медики, осложнение, а в связи с этим — необходимость подключить к специальной дыхательной аппаратуре.

И вот именно в этот момент…

Больно говорить с самыми близкими ему людьми — с женой, дочерью, внуком. Тяжело находиться в стенах, где все наполнено свежим горем и все напоминает об ушедшем хозяине. Книга, которую он совсем недавно читал. Недавние газеты, где много его внимательных подчеркиваний. С особым каким-то чувством мысленно отмечаю, что это газеты, в которых и я печатаюсь.

— Он был коммунистом, — говорят мне. — С 1948 года и до конца. Не принимал эту власть. Так рад был, что вернулась музыка советского гимна! Успел все-таки услышать под Новый год…

А впервые, думаю я, услышал он эту музыку семнадцатилетним — в том самом 1944-м, когда из родной воронежской деревни уходил в Советскую Армию. Я видел фотографию в семейном альбоме: совсем юный солдатик с другом на фоне какой-то сопки. Опоздал с немцами повоевать, но с японцами — получилось. И не где-нибудь, а в разведке!

Фотографии — это отраженная жизнь. Вот он уже лейтенант, майор, полковник. Вот с женой на Красной площади. Вот рядом с Константином Симоновым, а вот со знаменитым советским министром атомной промышленности Ефимом Славским. Ведь после артиллерии он много лет прослужил в военно-строительных войсках — создавал ракетно-ядерный щит Отчизны.

Эти снимки сделаны в закрытом тогда забайкальском городе Краснокаменске, а эти — в казахстанском Степногорске, в Усть-Каменогорске… Места его службы определялись задачами, которые ставила Родина. И он вместе с товарищами эти задачи достойно решал!

Звали его Ледовской Александр Андреевич. А погиб как жертва необъявленной войны, которую определенные силы в нашей стране продолжают вести против народа.

Поклонимся памяти советского офицера.

Да, красивая, достойная жизнь оборвалась в результате трагического случая. Но случаен ли он? Кто виноват? Есть ли гарантия, что это же не произойдет с другими людьми?

По телевидению было сказано, что семидесятитрехлетний подполковник Ледовских, ветеран войны, находился в реанимационном отделении, где жизнь больного поддерживалась с помощью специальной аппаратуры. После того, как она оказалась выключенной, наступила смерть.

Очень коротко случившееся прокомментировал с телеэкрана представитель РАО «ЕЭС России». Резанула фраза, что отключения плановые и они будут продолжаться. Наверное, действительно будут, однако на фоне человеческой смерти и содержание этого заявления, и подчеркнуто твердый, вызывающе решительный тон прозвучали чудовищным диссонансом. Что же, выходит, пусть и еще умирают сколько угодно, а отключения все равно это не остановит? Нынче, конечно, время цинизма, но тут уж совсем нечто запредельное.

Хотя опять-таки — разве впервые? Разве не то же самое слышали мы по поводу замерзающего Приморья и сибирских городов? Да и смерть такая не первая. Вспомните хотя бы малыша во владивостокском роддоме, трех скончавшихся в больнице Прокопьевска. Уже забылось, названы ли были тогда по телевидению фамилии этих троих, а новорожденный скорее всего и имя-то получить не успел.

В данном случае фамилию умершего исказили. Не Ледовских он, правильно — Ледовской. И не подполковник, а полковник. Вот до чего равнодушным становится отношение даже к уходу из жизни! Привыкают к смерти как к обыденности, уже зачастую не всматриваясь в личность и конкретную судьбу.

Но нельзя привыкать. Потому я и поехал в Тамбов — на следующий день после сообщения о трагедии. Чтобы конкретнее представить и по возможности лучше понять, каким же образом происходит то, что в определенном смысле стало черным знамением нынешнего времени.

Разговоры в автобусе и в городской Думе

Потрясла эта смерть город Тамбов? Не сказал бы. Ни скорбных демонстраций, ни гневных митингов. Рассказывали, правда, что был пикет возле городской Думы: члены Союза советских офицеров и Движения в защиту армии вышли с протестом против чубайсовской вакханалии, несущей людям гибель.

Конечно, о случившемся говорят. И наиболее типичный настрой я понял уже по дороге с вокзала в центр. Несколько пассажиров автобуса рядом со мной обсуждали именно эту тему.

— Вы слышали вчера по телевизору, что Чубайс прислал телеграмму нашему губернатору?

— О чем?

— Дескать, виновные должны быть наказаны.

— А сам он не виновный?

— Стрелочников ищут. Как всегда. Какого-нибудь стрелочника и накажут в конце концов. Чубайса, что ли? Не дождемся.

— Да, Чубайс будет жировать. Ему все нипочем!

А накануне состоялось расширенное заседание президиума городской Думы, о котором подробно рассказал мне Виктор Николаевич Ершов — депутат, зам. председателя комиссии по развитию городского хозяйства.

И без этого ЧП собирались заслушать руководителей местных энергосистем о постоянном отключении электроэнергии. Оно приняло в городе характер настоящего бедствия! Каждый день, по два часа и более, в разное время. Утверждается в мэрии график, согласуемый с энергетиками, пытаются о предполагаемых отключениях жителей заранее извещать. Но, как говорится, гладко было на бумаге. Планы то и дело смешиваются ведомством Чубайса, а люди успевают узнать об изменениях далеко не всегда. Ничего хорошего, конечно, если вас систематически лишают света, пусть даже предупреждая об этом. Ну а если неожиданно, без предупреждения, то и совсем беда.

Смерть человека резко обострила намеченное раньше обсуждение в городской Думе.

Однако каков результат страстных дебатов? Подготовить обращение к президенту страны и правительству — о недопустимости отключения жизнеобеспечивающих объектов и жилья от снабжения электроэнергией…

Отключение было внезапным.

Но ведь человек погиб!

Как такое могло произойти и есть ли уверенность, что не повторится снова, еще и еще? Здесь ли, там ли, где угодно в большой стране.

Начальник Тамбовского гарнизонного госпиталя А. Миронов сказал мне, что без разрешения пресс-службы Московского военного округа интервью дать не может. Что ж, понимаю, армейская дисциплина. Но есть запись его объяснения на том же президиуме гордумы. Есть его обращение к мэру города А. Ильину, датированное роковым 15 января. О событиях этого дня. И картина вырисовывается следующая.

В 10 часов 20 минут в госпитале внезапно, без всякого предупреждения было отключено электричество. Жизнь сразу замерла. Остановилась вся действующая лечебно-диагностическая техника. Нетрудно представить, что это значит нынче в условиях любой больницы, но здесь особенная опасность возникла в реанимационном отделении, где медики как раз в это время боролись за жизнь полковника А. Ледовского. Ведь дыхательная и диагностическая аппаратура, с помощью которой проводились реанимационные мероприятия, мгновенно вышла из строя!

У врачей одна мысль: избежать самого худшего. Ясно, электричество почему-то выключено, и начинаются лихорадочные звонки из госпиталя в «Тамбовэнерго». Ответы на разных уровнях невнятные и противоречивые, но основной ужас в том, что нет конкретной реакции — свет не дают.

Главный врач в отчаянии ищет по телефону главного энергетика, который мог бы срочно вмешаться. Таковым на данный момент оказывается заместитель начальника «Тамбовэнерго» П. Абакумов.

Позже, когда непоправимое уже случится, начальник госпиталя — командир войсковой части 86691 подполковник медицинской службы А. Миронов — напишет в своей докладной мэру города: «В ходе телефонного разговора с представителем Тамбовской областной электросети г-ном Абакумовым П. Г. установлено, что аварийной ситуации на момент отключения электроэнергии нет, отключение произведено планово, согласно графику, утвержденному вице-мэром г-ном Бобровым А. Ф.».

К смыслу этого заявления мы еще вернемся. А в те минуты, секунды, когда вопрос стоял о жизни и смерти, начальнику госпиталя было не до выяснения, «планово» это произошло или «непланово». Он был озабочен одним: скорее дайте электричество! И последний, уже самый отчаянный звонок — прокурору:

— У меня умирает человек!!!

Свет дали только после этого. В 11 часов 40 минут. Но, как будет сказано в уже процитированной мною докладной, «в результате развившихся осложнений наступил летальный исход в 11.20».

Да, официально интервью мне подполковник медслужбы Миронов не давал. Но передо мной в официальном кабинете был ведь еще и просто Александр Евгеньевич Миронов — человек, которого, как и меня (да нет, наверное, больше, гораздо больше!), потрясло случившееся. Я понял, что он и сейчас ни о чем другом просто думать не может. Потому про звонок прокурору и другие, что ему предшествовали, у него вырвалось, видимо, с тем же отчаянием, с каким он тогда звонил.

А я долго молчал, прежде чем решился произнести вопрос, изначально представлявшийся мне кощунственным, но, уверен, у кого-то обязательно сидящий в голове: был бы жив человек, если бы не ЭТО?

— Для медиков главное — не все сделали, что могли.

Я прямо-таки кожей ощутил, насколько трудно дался ему ровный тон ответа.

И тут же он с этого тона сорвался:

— Конечно, кто-нибудь подумает или будет даже говорить, что человеку 73 года. Как ни дико, в нынешних условиях вообще это для некоторых чуть ли не оправдание чего угодно! Но ведь у меня и мальчишки лежат, наши сыны. И с любым из них то же может произойти! Вы понимаете?! В любое время. То есть на кон поставлены уже не бытовые приборы — на кону жизнь человеческая!

Почему и как случилось таков?

С любым то же может произойти. С любым из нас и в любое время.

Я это понял. И это, пожалуй, главный вывод из моего тамбовского расследования, жуткий диагноз, который, забегая несколько вперед, оглашаю вслед за военным врачом.

Не всегда случившийся в жизни факт, что называется, тянет на обобщение. Бывает, случай вполне исключительный. Но бывает — исключительность высвечивает определенную закономерность!

Здесь именно так. К неизбежным обобщениям приводит анализ совершенно конкретных событий и обстоятельств, которые имели место в городе Тамбове и привели к конкретной трагедии, происшедшей 15 января 2001 года в 11 часов 20 минут.

Подчеркну: я не делаю тех окончательных выводов, которые должен сделать суд, особенно по мере вины того или иного человека. Мне говорили, что уже начато следствие. Уголовное дело сразу было возбуждено военной прокуратурой Тамбовского гарнизона, затем передано в городскую прокуратуру, а когда я приехал — уже в областную. Говорят, по указанию из Москвы.

Значит, надо надеяться на основательное расследование?

Будем надеяться. Изъяты многие документы, имеющие отношение к делу, идут допросы имеющих к нему отношение людей.

Но немало при всем при том очевидного и бесспорного! Или, скажем мягче, почти бесспорного. На чем сходится абсолютное большинство людей, с которыми довелось говорить, и документов, которые об этом свидетельствуют.

Итак, первый вопрос: почему оказалось отключенным, причем внезапно, электричество в госпитале? То есть там, где оно, казалось бы, ни при каких обстоятельствах не может и не должно быть отключено.

Начнем с телефонограммы от 11 января: «АО «Тамбовэнерго» предупреждает о необходимости 50-процентной оплаты за потребляемую электроэнергию до 13.01.2001 года. Потребители, не выполнившие условия, будут принудительно отключены или ограничены до уровня аварийной брони с 15.01.2001 г.».

Подпись — Абакумов, и. о. зам. ген. директора АО «Тамбовэнерго».

Оговорюсь, это самое АО — дочернее предприятие печально знаменитого РАО «ЕЭС России», так что на этом примере мы можем конкретно видеть, каким образом действует машина Чубайса, парализующая и замораживающая целые регионы страны.

Как видите, сразу предъявляется категорический, неотвратимый ультиматум, в данном случае — тамбовскому муниципальному предприятию «Горэлектросеть», которое считается покупателем электроэнергии (наряду еще с 25 оптовыми покупателями — городами и поселками области). Причина понятна: неоплата.

Но в мэрии мне сообщают, что по итогам прошлого года город расплатился за электроэнергию на 113 процентов! Да, есть долги за предыдущие годы. Да, в первой декаде года начавшегося расплатиться еще не успели.

— Вы же знаете, какая это декада, — говорит мне первый вице-мэр Александр Филиппович Бобров. — Сплошные праздники! Не работают ни банки, ни предприятия. Мы смогли собрать в бюджет за эти десять дней лишь 4 миллиона рублей. И если платим за электроэнергию 18–19 миллионов в месяц, а тут с нас потребовали сразу 50 процентов этой суммы отдать, можете представить наше положение.

В самом деле, потребовали выложить немедленно. Даже дня на раздумье не дали. Естественно, возникает вопрос, чем же вызвана такая спешка, когда наиболее трудный месяц только начался. Задаю этот вопрос подписавшему ультимативную телефонограмму П. Абакумову. И Павел Геннадьевич, заместитель генерального директора «Тамбовэнерго» по сбыту энергии, в свою очередь, показывает мне полученную им факсограмму. На бланке значится: «ОДУ Центра». Это объединенное диспетчерское управление РАО «ЕЭС России», охватывающее пространство 21 центральной области, в том числе Тамбовской. Так вот, Центр требует резко ограничить, то есть сократить, потребление электроэнергии с начала января!

Настолько небывало резко (более чем втрое по сравнению с «привычными» ограничениями!), что предварительно согласованный график отключений полностью в «Тамбовэнерго» был отброшен.

Вы не забыли цель этих графиков, составляемых в Тамбове регулярно? Хоть в какой-то мере смягчать для людей удары Чубайса. Но вот заместитель гендиректора «Тамбовэнерго» — наместника Чубайса говорит мне, что график вообще для них никакой не документ. Идем, дескать, навстречу городу, поскольку можем, но — совершенно не обязательно.

Вот оно, ключевое! Не обязательно… То есть мы, Всемогущее РАО «ЕЭС России», никому ничего не обязаны. Зато все обязаны нам. Не только жизненными средствами и удобствами — даже жизнью самой.

Это кредо Чубайса очередной раз и вступило в действие понедельничным утром 15 января на тамбовской земле.

Передо мной еще один документ — служебная записка мэру Тамбова от и. о. директора Центральной городской диспетчерской службы Л. Мещеряковой. Написана после трагедии. А говорится в ней вот что:

«Довожу до вашего сведения, что 15.01.2001 г. с 8.30 до 14.00 электрическими сетями РЭУ ОАО «Тамбовэнерго» производились отключения электроэнергии как по графику, так и вне графика.

По графику отключались следующие подстанции (далее идет перечисление).

Вне графика отключались следующие подстанции (далее тоже перечисление)».

Достаточно взглянуть на страницу этой служебной записки, и уже визуально понимаешь: вне графика отключалось гораздо больше, чем по графику! Так и есть. Почти вдвое. Вот цифры: 31 фидер и 16.

Технический этот термин — «фидер» то и дело встречается в документах. Его постоянно употребляли и мои собеседники. А означает он электрическую линию цепи энергоснабжения определенного участка. Выключили фидер — и целый участок города без электричества. С жилыми домами, предприятиями, учреждениями, школами, детскими садами и т. д.

При разработке графиков, о которых мы говорили, городская власть старается по возможности хотя бы регулировать и уменьшать наносимый ущерб. И, конечно же, из-под удара в первую очередь выводятся наиболее жизненно важные объекты, жизнеобеспечивающие, где отключение электричества в буквальном смысле представляет угрозу для жизни людей. Но когда с утра 15 января все полетело под откос, угроза эта нависла вполне реально.

Если говорить опять же бесстрастным фактографическим языком докладной записки, то в изложении директора «Горэлектросети» В. Косенкова происходило это так:

«15 января 2001 года диспетчер АО «Тамбовэнерго» Владимиров Ю. В. сообщил диспетчеру «Горэлектросети» Викторову Ю. А., что город Тамбов перебирает 15 мегаватт и если нагрузку не снимет в течение 5 минут, то он будет отключать с центров электропитания АО «Тамбовэнерго». С 8.00 до 10.00 часов были отключены 18 фидерных линий на г. Тамбов.

В 10.20 с подстанции № 5 АО «Тамбовэнерго» были отключены фидеры 4, 5, 9, 12,16, 17, вследствие чего остались без электроэнергии население южной части г. Тамбова, ФСБ (1-я секция), ФАПСИ, военный госпиталь, УВД, котельная по ул. Пожарской, 16, медсанчасть УВД, аптеки, магазины и т. д.

В 11.42 фидеры 4, 5, 9, 12, 16, 17 с подстанции № 5 были включены, в том числе было подано напряжение на военный госпиталь, который электроснабжается с подстанции № 5 по фидеру 12.

Все эти отключения проводились в нарушение графика, утвержденного мэрией г. Тамбова».

Поиски стрелочника

Такова суть. Уже не просто веерные отключения, когда создается хотя бы какая-то видимость последовательности, кто за кем в цепи обреченных, а повальные, абсолютно безразборные, штурмовые. Тот же Виктор Иванович Косенков не в сдержанной официальной записке, а в более эмоциональном разговоре называет по-своему: варварские. Чтобы за одни сутки января взять с несчастного города по неслыханному до сих пор максимуму!

Удивительно ли, что в пылу массированного штурма оказался среди отключенных объектов и госпиталь?

Следствием изъяты оперативные журналы энергетиков, где все фиксируется поминутно и персонально. Наверное, нетрудно установить и, может быть, уже установлено, кто конкретно отдал в спешке распоряжение отключить тот злосчастный 12-й фидер подстанции № 5 и послал для этого оперативную группу — диспетчер «Тамбовэнерго» или «Горэлектросети», Юрий Владимиров или Юрий Викторов.

Владимиров, Викторов, Иванов, Петров… Не приуменьшаю ошибку диспетчера. Не снижаю его вину, если это действительно был он. И все-таки утверждаю: диспетчер, как и монтер, производивший отключение, в этой истории не более чем стрелочник. И если его накажут даже по самой высокой шкале строгости, не будет достигнуто главное — гарантия, что подобное впредь больше не случится.

Какое там! Многие прямо говорят: может случиться хоть сегодня. Здесь, кстати, наряду с причинами, о которых шла речь выше, приводят и доводы, как бы бросающие тень на военных. Особенно жмут на это в «Тамбовэнерго», явно стараясь самортизировать свою вину или даже переложить ее на других.

Довод первый: госпиталь, которому, как жизнеобеспечивающему объекту, надлежит быть по условиям энергообеспечения в первой категории, отнесен руководством Тамбовской квартирно-эксплуатационной части (КЭЧ) Московского военного округа к категории третьей. Что это значит? На объектах первой категории отключение электричества допускается не более чем на полторы секунды. На объектах категории третьей — до 24 часов.

Звучит вроде бы убедительно. Выходит, сами виноваты? Тем более есть еще довод второй: в договоре на электрообслуживание, заключенном между КЭЧ и энергетиками, слова «госпиталь» вообще нет. Там названа войсковая часть 86691, а поди, дескать, угадай, что кроется под этим номером.

Да, и первый, и второй доводы могут показаться неопровержимо убедительными, но только на самый поверхностный взгляд.

Если начать со второго, то, по совести говоря, многие в Тамбове давно знают, а уж энергетики-то особенно, что за номером этой войсковой части — госпиталь. А кроме того, следуя указу президента от 23 ноября 1995 года и нескольким постановлениям правительства, войсковая часть сама по себе не подлежит отключению электричества и тепла, газа и воды. Ни при каких обстоятельствах! Во имя, как было сказано в президентском указе, «осуществления устойчивого функционирования объектов, обеспечивающих безопасность государства».

Другое дело — как выполняется этот указ. То есть вообще выполняется ли, если отключалась даже ракетная часть стратегического назначения? И понес ли кто-нибудь наказание за это?

Ну а по поводу третьей категории, к которой отнесен госпиталь и что способно вызвать искреннее недоумение, даже возмущение (я тоже был очень озадачен поначалу), скажу следующее. Ведь категория в данном случае — не санкция на суточное отключение электричества, которую будто бы дает само военное руководство. Нет! Это — констатация реального положения, в которое загнаны военные. Катастрофического положения.

Первая категория предполагает наличие автономного источника энергопитания, который, в случае неожиданного отключения электричества в сети (раньше это могло быть лишь из-за аварии), через те самые полторы секунды автоматически начинает работать.

— Вот пусть начальник госпиталя, — говорил мне в «Тамбовэнерго» Абакумов железным голосом Чубайса, — заказывает проект, нанимает монтажников, и ему все сделают! Разумеется, за его счет.

А начальник госпиталя не хочет? Он против? Нет, конечно же, не меньше Чубайса и его подручных понимает, как желателен и, более того, архинеобходим в условиях госпиталя независимый источник электричества. На любой непредвиденный аварийный случай. Как, допустим, в тамбовском филиале МНТК «Микрохирургия глаза» Святослава Федорова. Но…

— На какие деньги я сделаю это? — обращается, собственно, не ко мне, куда-то вдаль подполковник медслужбы Миронов.

А Чубайс остается незаменимым

Я же, слушая начальника госпиталя, думаю вот о чем. Нынче, когда никто из нас не застрахован от неожиданных чубайсовских отключений, когда энергетический убийца стоит за спиной у каждого, неплохо бы каждому иметь свой личный автономный источник электропитания. Свой дизель. Свою электростанцию, не зависящую от капризов РАО «ЕЭС России». Но только на какие деньги? Сам Чубайс, конечно, может себе позволить это. Есть и еще такие отдельные, кто может или уже имеет. А миллионы остальных в стране? И зачем тогда эта «ЕЭС» — «Единая энергетическая система», которая никому ничего не гарантирует?

Встречи в Тамбове убедили меня: почти все, даже энергетики, по горло сыты Чубайсом. Депутат городской Думы В. Ершов — коммунист, он секретарь горкома КПРФ. А первый вице-мэр А. Бобров во многом, наверное, придерживается иных взглядов. Но оба считают: единственный выход из создавшегося положения в том, чтобы управление топливно-энергетическим комплексом перешло к государству. В необходимости этого абсолютно уверен и директор «Горэлектросети» В. Косенков. Дикий рынок в сфере энергетики всесторонне и особенно страшно продемонстрировал свою непригодность. Многие припоминали, что за последние годы в стране построена фактически лишь одна электростанция, что при таком провальном руководстве отраслью дефицит электроэнергии и дальше будет расти, а методы, которыми пользуется Чубайс, все более ставят под угрозу жизнь людей и безопасность государства.

— Но почему он держится и система его остается неизменной, если дискредитировали себя полностью? — этот вопрос я слышал от очень разных людей.

С изумлением показали мне в одной из городских организаций копию письма Генерального прокурора В. Устинова председателю правительства М. Касьянову. Письмо это от 29 сентября 2000 года называется так: «О мерах по правовому урегулированию порядка отключения электроэнергии потребителям». Речь о вопиющем произволе Чубайса! Приводится целый ряд фактов такого произвола, вплоть до телеграммы региональным подразделениям РАО «ЕЭС России» о непринятии (до особого распоряжения) мер по прекращению подачи электроэнергии в воинские части, несущие боевое дежурство.

Факты вопиющие, а тон прокурорского обращения к главе правительства… Судите сами: «В целях предотвращения угрозы безопасности страны, отрицательных процессов в обществе и во избежание гибели людей, экологических катастроф и других возможных тяжких последствий просил бы Вас поручить Минэнерго, Минэкономики, Минюсту России…»

— Просил бы! — возмущались мои собеседники. — Да он кто — Генеральный прокурор или сочинитель челобитных? Он что же, сам никаких мер не может принять к этому Чубайсу?

Получается, именно так. А между тем просил Генпрокурор в прошлогоднем сентябре, чтобы перечисленные министерства совместно с заинтересованными ведомствами подготовили «перечень объектов, не подлежащих ограничению подачи электроэнергии и полному отключению», чтобы был установлен запрет «на ограничение или прекращение подачи электроэнергии в больницы, детские дошкольные и школьные учреждения, иные объекты, отключение которых создает опасность для жизни и здоровья граждан».

Но опасность с тех пор, как видим, не уменьшилась, а стала еще больше. Кто же и когда положит этому конец?

Генеральный прокурор не может. Глава правительства, судя по всему, — тоже. Государственная дума, обсудив что-то вроде доклада Чубайса в связи с настоящей катастрофой в Приморье, так ни к чему и не пришла, ничего не добилась.

Невольно стал я свидетелем спора о возможностях в этом отношении президента страны. Одни утверждали, что, поскольку речь пока идет об акционерном обществе, то и он ничего тут сделать не в силах. Другие возражали. А кто-то начал подчеркивать особые отношения, которые, мол, наверняка до сих пор сохраняются между Владимиром Владимировичем и Анатолием Борисовичем.

— Вы не читали репортаж в «Общей газете» после выборов в Думу? Ночью, когда подсчитывались голоса, будущий президент, а тогда премьер-министр, приходит на торжество в штаб «правых». И вот в дружеском застолье Чубайс с усмешкой заявляет: «Говорят, я приватизировал всю страну. И даже премьер-министра приватизировал». Путин ему в ответ: «Толян, ну это ты слишком». А Чубайс: «Нормально, я знаю, что говорю».

Он знает! И что говорит, и что делает — на погибель России.

Гибель отца и сына ради жизни других

Толчком к поездке в Мичуринск стало сообщение в теленовостях о гибели двух военных летчиков, ценой своей жизни спасших людей в селе, над которым произошла катастрофа. И еще было у той информации дополнение, сжавшее сердце: год назад погиб в схватке с хулиганом работник милиции, сын одного из этих летчиков.

Даже в наше насквозь драматическое время трудно оставить без внимания такое совпадение. Однако краткой информацией все и ограничилось. Между тем очень хотелось подробнее узнать и обязательно рассказать, какие же они, эти люди, способные пожертвовать собой ради других.

Рассказ замполита

Командир полка В. Завьялов был в отъезде, и первый мой разговор здесь состоялся с его заместителем по воспитательной работе.

— Подполковник Труфанов Леонид Иванович, — представился он. — В этой части служу двенадцать лет и все время, можно сказать, был рядом с погибшими товарищами — полковником Руденко и майором Меловановым. Впрочем, Василия Ивановича Руденко я знал гораздо раньше. Когда в 1983 году курсантом Борисоглебского училища пришел в учебный полк в Ряжске, он там был заместителем командира эскадрильи по политчасти и, между прочим, давал мне рекомендацию в партию.

Что произошло в небе неподалеку от Мичуринска 11 июля 2001 года в 15 часов 47 минут? Учебный самолет Л-39 чешского производства, управляемый в плановом контрольном полете двумя опытнейшими мастерами, выполнил несколько фигур высшего пилотажа, но внезапно начал резко терять скорость и высоту. Замполит (а в полку по традиции его называют именно так) считает, что, хотя была не одна комиссия и существует целый ряд версий, настоящая причина произошедшей трагедии до сих пор не установлена. Может, двигатель почему-то не смог выйти на необходимые максимальные режимы. Может, как принято ныне говорить, сказался человеческий фактор. Домыслов, по выражению Труфанова, много. Очевидным остается одно — поведение экипажа в последние, самые критические секунды.

Леонид Иванович привез меня потом на место, где упал самолет, и я воочию смог все представить. Луг, посреди которого к сорока дням после гибели товарищей летчики полка успели установить памятный мемориал, не очень-то обширен. Точнее, пожалуй, назвать его лужайкой. И с трех сторон — жилые дома. А село Гавриловка, над которым тогда самолет вдруг начал быстро снижаться, выходит на эту лужайку, и надо было «перетянуть» крайние дома, не врезавшись вместе с тем в стоящие впереди.

Словом, думали пилоты в последний момент не о себе, а о тех, кто внизу, под ними, на земле. Старались им спасти жизнь — и спасли.

Еще один сослуживец полковника Василия Руденко и майора Игоря Мелованова — майор Олег Юдин, дежуривший во время рокового их полета на аэродромном пульте управления, техническим языком изложил свое представление о действиях экипажа:

— Очень резко взяли ручку управления на себя, стремясь не допустить столкновения с жилыми домами. И перетянули через них. Однако в результате произошел аэродинамический срыв, который привел к штопорной полубочке, из-за чего самолет еще больше потерял высоту и сразу же за последним домом столкнулся с землей, не нанеся на земле никакого ущерба.

А Труфанов привел мне такое заключение комиссии: спасательные средства на самолете были исправны, но ими не воспользовались.

— Могли, значит, катапультироваться Руденко и Мелованов? — переспросил я.

— Конечно, могли. Но летчики обычно до последнего стараются не бросать свою машину. А здесь к тому же понятно, куда бы упал самолет…

Сын за отца или отец за сына?

В квартире Руденко на столике, покрытом белой скатертью, стоят рядом два портрета с черными лентами по углу, а между ними, соединяя их, — образ Спаса. Вдова летчика и мать убитого годом ранее сына качает на руках внука, которому на день июльской трагедии исполнилось всего полтора месяца. Назвали Димой, потому что родился в день святого Димитрия, ну и, конечно, в память о брате его матери.

Нина Алексеевна рассказывает, какой радостью для них с мужем стало рождение внука. Хоть немного отвлекло от неотпускающего горя, навалившегося в прошлом году. Говорит, что Василий Иванович радовался так же, как при рождении их первенца Димы. Вот вырос, стал офицером (тоже радость великая для офицера-отца!) — и ушел навсегда.

Могло бы этого не произойти? Наверное. Но при одном условии: если бы Дмитрий Руденко был другим человеком. Ведь с пьяным хулиганом, угрожавшим женщине и ребенку, он, оперуполномоченный уголовного розыска, схватился, будучи не на службе. Так сказать, в нерабочее время. У того был нож, а у лейтенанта Руденко никакого оружия при себе не имелось. Однако он пошел без колебаний.

— Знаю, иначе не мог, — скажет мне потом бывший его начальник по городскому уголовному розыску майор Ермаков. — Человек отвечает не только перед кем-то, но и перед самим собой. Любого можно обмануть, от любого спрятаться. А себя не обманешь и не спрячешься от себя. Отец его так воспитывал.

Сергей Петрович Ермаков в последнее время крепко дружил с Василием Ивановичем Руденко и хорошо знает, что значила для него семья.

— Вы были у них дома? Военный городок рядом с полком, где Нина Алексеевна тоже служит — связисткой. И вот не было дня, чтобы Василий Иванович, если освобождался со службы несколько раньше, не встретил жену. Очень трогательно было это видеть! А как он старался, чтобы дочь Наташа, студентка Воронежской медицинской академии, в связи с рождением сына не отстала в учебе. Специально взял отпуск и возил ее на машине в Воронеж сдавать экзамены. Как переживал за младшего сына Ивана, у которого возникли осложнения в жизни…

Дмитрием он гордился. О нем были прекрасные отзывы по службе. Есть ли большее счастье для отца, нежели повториться в сыне? Это счастье было у полковника Руденко. Было, но оборвалось.

Почему он выхлопотал на кладбище дополнительное место рядом с могилой Димы? Ограду они ставили вместе с Ермаковым, и Василий Иванович сказал ему:

— Это для меня.

Тот замахал руками:

— Нельзя такое говорить!

А я обратил внимание, что в ограде могилы растут две березы. Из одного корня. Они тут и раньше росли — большая и поменьше. Словно мать и дочь или отец и сын.

Впрочем, все это из сферы символически-мистической, нам же надо вернуться в сегодняшнюю земную жизнь.

Так много нелепостей, абсурда, несправедливости!

Знакомясь с обстоятельствами гибели этих замечательных людей, нельзя было уйти от мысли, что здесь так или иначе отразилось время.

Летчики говорили: возросшая рискованность полетов связана с дефицитом топлива. В этом-то полку дело еще гораздо лучше обстоит, чем в других: он учебный, находится сегодня в составе Балашовского военного авиационного института. Благодаря этому ежегодные налеты у пилотов-инструкторов достигают 50 часов. А ведь, пожалуй, у большинства наших военных летчиков сегодня где-то около 5-10 часов или даже меньше. То есть допускаемая нетренированность слишком велика. Бывает, летчик уже в звании майора, а имеет всего третий класс.

Потому, что летать нет возможности. Разве можно было представить такое раньше, в советское время! Мне приводили для сравнения и нынешнюю американскую норму налета — не менее 250 часов в год.

А о чем говорили работники милиции? О запредельном росте преступности в первую очередь. Убийства, которые были в Мичуринске единичными, теперь стали, можно сказать, обычным явлением. По статистике, за десять лет увеличение в пять раз и более, причем рост продолжается.

Но и это еще не все. Наибольшим потрясением стало для меня сообщение о том, что убийца лейтенанта милиции Дмитрия Руденко — амнистирован!

Я не поверил своим ушам. Как? Почему? Разве возможно такое?

А мне напомнили постановление об амнистии, принятое в прошлом, 2000 году. Первый его вариант, согласно которому амнистировались все лица, имеющие государственные награды, и, независимо от состава преступления (включая умышленные убийства!), — инвалиды первой и второй групп. Так вот, убийца Дмитрия Руденко имеет вторую, а стало быть…

Абсурд? Еще бы! Особенно если учесть, какой физической силы этот нечеловек, дважды вонзивший нож в грудь работника милиции.

Затем, через месяц, после многочисленных протестов первоначальное постановление Госдумы было все-таки изменено. Однако в данном случае адвокат якобы успел написать соответствующее заявление.

Нет, не укладывается в голове! Да и заявление появилось как-то странно — целый год в деле оно не фигурировало, и вдруг…

Для меня все это поразительно. А каково было для отца? Мне рассказал Юрий Николаевич Дерябин, адвокат со стороны Руденко, с какой пронзительной болью, недоумением, гневом воспринял Василий Иванович вердикт областного суда, подтвердивший решение о прекращении уголовного дела.

— Что вы творите?! — вырвалось у него, когда услышал невероятное.

Произошло это за три недели до трагического полета.

И все три недели, как свидетельствуют многие, полковник Руденко не мог уйти в чувствах и мыслях от чудовищной несправедливости.

Думал о ней, о ней, о ней…

С утра в тот день (полет был назначен во вторую смену — на послеобеденное время) он позвонил адвокату и сказал, что вечером обязательно зайдет к нему насчет обращения в Верховный суд.

Не зашел.

А в последний свой полет отправился тогда со всем вот этим горьким в душе…

Но все-таки человек остается человеком!

Что говорить, произошедшее в Мичуринске год назад и нынче летом, безусловно, — трагедия. Погиб один человек, потом второй и третий…

И все-таки трагедия эта несет не только скорбь, но и свет надежды.

Смертями в последние годы никого не удивишь. Но, согласитесь, есть разница между смертью от пули киллера, нанятого конкурентом в грызне за «собственность», и самоотверженной гибелью ради жизни других. А ведь они ушли из жизни именно так — полковник Василий Руденко, майор Игорь Мелованов, лейтенант Дмитрий Руденко.

Все последние годы бывшим советским людям внушают, что они жили неправильно, что самоотверженность, дружба, любовь, бескорыстие — это глупость и есть лишь одно, во имя чего стоит жить и умирать: деньги.

Однако внушение, как видим, действует не на всех!

— Мы были и остаемся детьми советского времени, — сказал мне замполит Леонид Труфанов, объясняя, почему среди большинства летчиков полка гораздо выше денег ставятся иные ценности. Он припомнил даже одного пилота, который несколько лет назад ушел в бизнесмены и добился немалого, но… попросился вдруг обратно — на скудный офицерский заработок.

Конечно, далеко не все такие. И, конечно же, государство не имеет права беспредельно эксплуатировать лучшие человеческие качества, не отдавая людям того, что они заработали, ставя их в экстремальные условия, когда зачастую и там, где можно было бы обойтись без риска, приходится рисковать жизнью. Мы знаем, какое у нас сегодня государство и насколько больно наше общество.

Но то, что есть люди, которые вопреки всему до конца исполняют свой нравственный долг, обнадеживает. Значит, людей не удалось превратить в зверей — человек остается человеком. Советским человеком по сути своей.

Диме-младшему, который подрастает в дважды осиротевшей семье Руденко, нет еще и полугода. Родился он не в советское время — в другое. Однако хочется верить, что поймет и оценит подвиг тех, чьи портреты с траурными лентами смотрят на него сейчас.

Неведомыми порой путями передается от человека к человеку, от поколения к поколению высокое нравственное, героическое начало. Вот и сегодня русский героизм, рожденный русской трагедией, связывает наше прошлое и наше будущее. Пусть же будущее России станет достойным ее героев. Достойным людей, а не зверей.

Смерть приходит в начале жизни

Люди гибнут и гибнут в нашей стране. И все чаще, совсем безвременно, принимают смерть мальчики и девочки, еще только начавшие жить. Почему? За что? В течение одной недели заживо сгорели недавно пятьдесят детей в Якутии и Дагестане — среди них были даже двухлетние…

Непрерывная череда каждодневных сообщений и видеокадров о трагедиях со смертельным исходом (Чечня, аварии самолетов и вертолетов, бьющиеся машины и сходящие с рельсов вагоны, взрывы домов и кровавые «разборки» с использованием киллеров-одиночек или групповые, с автоматной пальбой и т. д.) притупили в обществе восприятие человеческой смерти почти до полного равнодушия. Персонально и более обстоятельно общественное внимание задержалось за последнее время разве что на фигурах двух убитых — магаданского губернатора да депутата Госдумы. Имена остальных забываются тут же, а зачастую и вовсе не называются: погибло столько-то человек — и точка.

В массовой трагедии, которая разыгралась в центре Москвы ровно год назад и которую я хочу вспомнить сегодня, погиб один. Не депутат, не губернатор — всего лишь школьник. А поскольку в разгул страстей, начавшийся на Манежной площади во время трансляции футбольного матча Япония — Россия 9 июня 2002 года, оказались вовлеченными тысячи людей, поскольку в результате пострадали престижные автомобили, витрины шикарных магазинов, представительные офисы, то во всем этом и за всем этим несчастный мальчик, которого несколько раз пырнули ножом, словно исчез, испарился, уйдя в небытие. Оплаканный и вспоминаемый теперь только близкими своими. Ведь и как звали-то его, было тогда упомянуто по телевидению лишь вскользь, а с тех пор не упоминается уже совсем. Между тем фамилия у него замечательная: Тружеников. Андрей Тружеников.

Вздрогнув, когда это услышал, представив, как воскресным летним днем он оторвался от подготовки к очередному выпускному экзамену и поехал в центр столицы, чтобы посмотреть на большом экране игру мирового чемпионата, а потом ни домой, ни в школу больше никогда не вернулся, я вдруг подумал обо всех бесчисленных юных жертвах в нынешней России, встречающих свою смерть вот так же неожиданно и остающихся для страны в абсолютном большинстве безымянными. Дал себе слово обязательно обратиться к личности и судьбе этого мальчика, дабы вместе с ним помянуть всех и вслух еще раз попытаться осмыслить, что же происходит с ними со всеми.

Посвящается всем безымянным для страны и мира юным жертвам «реформ».

Школа

Семнадцать лет ему исполнилось за два с половиной месяца до смерти. Ученик 11 «Г» класса школы № 1198 Западного округа Москвы.

Да, шли выпускные экзамены.

Первый, сочинение по литературе, он сдал на «5/4» — «Тема семьи в романе Л. Толстого «Война и мир».

Второй, русский язык (устно), — на «4». Готовился к математике, которую предстояло сдавать в понедельник, 10-го, и добросовестно сидел третий день. Но вот решил поехать с ребятами на Манежную. Раскрытый учебник алгебры так и остался у него на столе.

В школе все говорят об Андрее много хорошего. Очень добрый. Способный. Спортивный. Принято считать, что происшедшее на Манежной площади — это бесчинство взбесившихся футбольных фанатов. Был ли он фанатом в том неприглядном смысле, какой приобрело это слово за последние годы?

Говорят твердо: нет. Болельщиком был, но то — совсем другое. И сам прекрасно играл в футбол. Однако имеет ли все это какое-то отношение к случившемуся с ним? Конечно, спортивный интерес увлек его на то место в городе, которое, согласно рекламе, должно было стать эпицентром большого футбольного дня. Но он же не думал (и подумать не мог!), что уходит на смерть.

Среди разных тем, которые возникают по ходу беседы с его учителями в кабинете директора школы Елены Аркадьевны Сидорковой, на первый план выходит вот эта: непредсказуемость и опасность нынешней жизни, незащищенность людей.

— Всякий раз, просто выходя из дома, не можешь быть уверенной, что вернешься. Да и дома в безопасности себя не чувствуешь.

— Мы не только учителя, мы и сами матери. За собственных детей тоже неспокойны.

— Что говорить, все мы нынче государством совершенно не защищены…

Но от чего же все-таки и от кого нужна защита? На Манежной площади, где 9 июня 2002 года погиб Андрей Тружеников, была молодежь. Естественно, и разговор наш больше всего о молодежи.

Мои собеседники утверждают, что она сейчас нисколько не хуже, чем пятнадцать — двадцать лет назад. Другая, но не хуже. Во всяком случае, у них в школе это так. Школа — среди 68 экспериментальных в Москве, которые подчиняются непосредственно городскому департаменту образования. Больше половины учителей — высшей категории. Перечисляют новые методы обучения, походы школьников в Думу, интересные экскурсии. Ну и самое главное: почти все выпускники поступают в вузы.

Такой удивительный остров благополучия?

— Может быть, это еще и потому, — объясняют мне, — что у нас район по составу жителей несколько особенный. Изначально дома заселялись преподавателями МГУ и МГИМО, военными, офицерами, в том числе КГБ. Вы знаете, что у Андрея Труженикова отец — тоже офицер КГБ, а затем ФСБ? Кажется, теперь в отставке…

Знаю. Правда, поговорить с ним, как и с матерью погибшего мальчика, мне не удалось: даже год спустя для родителей это слишком тяжело. А старшая сестра Катя, передавая по моей просьбе фотографии брата, с ужасом вспоминала, как разыскивали тогда пропавшего Андрея.

— До сих пор не хочу поверить, что его нет. И кто же мог поднять руку на него?!

Нечего пока мне ей ответить.

Друг

Об этом — кто мог поднять руку с ножом и ударить такого молодого и такого светлого человека — говорю с лучшим его другом. Павел Сафронов на два года старше, но сдружились они, судя по всему, крепко. Дома́ их — напротив. Вместе играли в футбол во дворе. После окончания школы Павел работает в фирме специалистом по обслуживанию оргтехники и одновременно учится на заочном отделении института. Мама Андрея по телефону сразу назвала мне именно его, когда спросил о ближайших друзьях сына. Сказала, что на Манежной в тот роковой день они тоже были вместе.

— Вас футбол сблизил? — спрашиваю этого высокого, худощавого паренька.

— Не только. Общее мировоззрение. Одинаковый взгляд на жизнь, на сегодняшнюю молодежь.

— Какая же она?

Он делает рукой выразительный жест возле головы.

— Крыша поехала? — переспрашиваю я. — И в какую сторону?

— В плохую. В деградирующую. Американский образ жизни: не думать ни о чем или думать лишь о самых примитивных вещах.

Он считает, что такая молодежь, «с улицы», в основном и собралась тогда на Манежке. У которой в жизни нет ни целей, ни ценностей.

— А какие ценности важны были для Андрея и, соответственно, важны для тебя?

— Может быть, это пафосно прозвучит, но, скажем, любовь к Родине… Должно же быть что-то святое! А для этих — ничего. Интерес только к водке да к пиву, к сигаретам да к наркотикам…

Бутылки над толпой полетели в тот день чуть не с самого начала матча, то есть задолго до проигрыша нашей команды. И если бы не было этого проигрыша, Павел уверен: все равно произошло бы то, что произошло. Такой накал чувствовался в этой огромной толпе, разогретой алкоголем, что они с Андреем сразу сказали: что-то будет.

А еще были какие-то странные люди в черном, с сумками, вовсе не похожие на фанатов. Провокаторы? Первая драка, которую увидел Павел, возникла около них. Когда же несколько позже ребята, с которыми были Павел и Андрей, проходили мимо, решив уйти, те перегородили им дорогу. Началась свалка, во время которой был ранен чем-то острым один из их товарищей.

— Смотрю, Игорь выходит и держится рукой за грудь, а из-под пальцев на футболке — кровь…

Они потащили раненого в сторону милиционеров, которых увидели возле подъезда дома. Но Андрея с ребятами уже не было. Андрей из их вида пропал еще раньше, оттесненный толпой.

Добравшись кое-как, в полном шоке, до дома, Павел позвонил другу. Ответила бабушка:

— Нет, не приезжал еще…

Через некоторое время позвонил снова — уже вернулись родители его с дачи:

— Андрея все нет!

Увидит он Андрея только на похоронах, в гробу.

Убийц до сих пор не нашли. В Тверской прокуратуре столицы я узнал, что еще в октябре прошлого года дело было приостановлено «за неустановлением лиц, совершивших это преступление». Хотя (Павел подчеркивает!) в распоряжении следствия есть фото — и киноматериалы, где поблизости от Андрея видны те самые люди в черном. Однако о них по-прежнему ничего не известно. Имеются лишь предположения, что парни эти — из Подмосковья. Вот и все. А человека больше нет.

Президент

Полная незащищенность человеческой жизни… Не есть ли именно это — самое главное достижение проводимых в стране реформ?

Нам говорили: будем строить правовое государство. Но среди прав человека первейшее — право на жизнь. И о чем говорить дальше, если этого права люди все более лишаются?

В очередном Послании Федеральному собранию президент сообщил, что за последние годы смертность населения продолжала расти. Привел цифры: три года — увеличение на 10 процентов. Из причин назвал: высокий уровень заболеваемости, смертность от несчастных случаев, отравлений и травм. Добавил еще, что усугубляет ситуацию распространение так называемых новых эпидемий, включая наркоманию и СПИД.

Все верно. Однако, согласитесь, каждая причина в числе обозначенных тоже имеет свои причины, о которых в президентском Послании речи не идет вовсе. А потом: к какой же категории отнести гибель семнадцатилетнего Андрея Труженикова? К «смертности от несчастных случаев»?

Понятно, скажем, сюда само собой зачисляются и те 50 детей, уничтоженных пламенем на одной апрельской неделе нынешнего года в Якутии и Дагестане. Но когда здания школ, интернатов, детских домов горят буквально одно за другим, когда накануне 1 Мая жизнерадостная Миткова с телеэкрана как праздничный подарок преподносит, что за истекший месяц таких «случаев» по стране было, оказывается, пять, а число жертв составило аж 153, то, может быть, это уже не просто досадные случаи, а некое явление времени?

Вот и то, что произошло с московским школьником Андреем Тружениковым, не результат же неотвратимого стихийного бедствия или природного катаклизма. Его убили. В стране нынче каждый час регистрируется в среднем четыре убийства. Вы только вдумайтесь: четырех человек убивают каждый час!

Можно ли было еще сравнительно недавно представить такое? Наши города, включая Москву, славились как самые спокойные в мире. А теперь, если в чем мы и обогнали вожделенные и «благополучные» Штаты, так это в криминализации общества.

Я недаром, конечно, поставил здесь кавычки: относительность или даже фальшь американского благополучия теперь тоже очевидна. По данным ФБР, в 2001 году в США было совершено 11 миллионов 849 тысяч преступлений (при 284 миллионах населения). Из них 1 миллион 436 тысяч — тяжкие. В том числе убийств и случаев умышленного применения оружия — 15 тысяч 980. Причем количество убийств и вообще тяжких преступлений все время растет. То есть, как видим, показное благополучие в Америке оплачивается кровью.

Ну а что у нас, после того как эта страна во всем была навязана России в качестве высшего образца? Достигли 32 тысяч убийств в год. На 146 миллионов населения. Значит, убийств у нас уже в четыре раза больше, чем в США!

Поздравьте себя с этим, господа «демократы», «единороссы» и прочие криминал-реформаторы.

Однако замечу: в Послании президента тема величайших достижений свершенной за последние годы великой криминальной революции отсутствует напрочь. Об этой страшной проблеме — ни слова! Как будто она или полностью решена, или настолько ничтожна, что не заслуживает ни малейшего внимания.

Караулов

Но вот 25 мая сего года вышел на эту проблему А. Караулов в своем «Моменте истины». Воспроизвел даже кадры погрома на Манежной (который, по странному его подсчету, произошел «почти два года назад»). В связи с чем воспроизвел? Показалось подходящим таким образом продолжить сюжет о «бердянском маньяке» — убийце из города Бердянска, погубившем одиннадцать девушек.

Дальше речь пошла о растущей жестокости нашей молодежи и о том, что же эту жестокость питает. Губернатор Вологодской области В. Позгалев, в частности, назвал (очень правильно!) американские фильмы. Дескать, раньше наши дети воспитывались на русских сказках, которые учили добру, а теперь — на американских боевиках, где добро и зло поменялись местами, где обязательно в каждом — гора трупов и кто больше убил, тот и герой.

Караулов вроде бы тоже против этого. Но…

Во-первых, хорошо помню (и, наверное, не я один), как он, Андрей Викторович, беседуя в свое время с Егором Гайдаром, говорил о тех же наших сказках с ядовитой иронией: «Ну не на русских же сказках вы воспитывались, Егор Тимурович?»

А во-вторых, эти самые боевики, против которых Караулов теперь якобы выступает, идут ведь вовсю и на его родном канале ТВЦ. Больше того, сам президент В. Путин, когда во время телевизионного «общения с народом» спросили его, не пора ли положить конец крови и жестокости на телеэкране, со вздохом разъяснил, что это — наиболее привлекательно для рекламы. И таким образом закрыл вопрос.

Так к кому же обращается со всем этим Караулов? Поистине лицемерию нет предела!

Он показывает одного за другим молодых людей в тюремной одежде. Задается вопросом: сколько подростков у нас сегодня в тюрьмах и лагерях за умышленные убийства? Отметив, что, видимо, от стыда наше государство эту цифру засекретило, но он узнал ее, выдает: несколько десятков тысяч, треть из которых — девочки.

Несколько десятков тысяч убийц в подростковом возрасте!..

И что, все это причина сексуальная, о мировом засилье которой исступленно болтает Караулову под его поддакивание Жириновский, или все-таки больше социальная?

Вон ведь тут же выясняется, что в одной лишь Вологодской области из 50 тысяч детей — 8 тысяч «бродяжек», как изящно называет их эстет Караулов. А по стране численность беспризорников достигла полутора — двух миллионов. При Советской власти ничего подобного не было. Так кто виноват?

И, наконец, еще один карауловский сюжет, напрямую связанный с прошлогодними событиями на Манежной. Возникает на экране опять совсем юный парень в тюремной робе — симпатичное, застенчивое лицо. Подпись: «Валерий Серегин, погромщик».

Да, бил машину некоего, как выяснилось, господина Ключникова. Говорит, что был абсолютно трезвый, на футбол раньше никогда не ходил, а в этот выходной день пошел просто отдохнуть. И вот…

Попав тогда в объектив фотоаппарата или телекамеры, он своего участия в разгроме машины господина Ключникова не отрицает. Соглашается, что это плохо, конечно. Однако с растерянностью и удивлением произносит: пять лет за то, что два раза ударил ногой по машине…

Положим, что приуменьшил. Положим, не дважды он ударил, а больше. Но все равно не выходит у меня из головы давно слышанное о законах капитализма: украл булку — сидишь в тюрьме, украл завод — сидишь в парламенте.

А у нас вон теперь известный господин целую энергетическую отрасль украл, все население страны своими фальшивыми бумажками-ваучерами ограбил — и ничего! Не в тюрьме, а на высоте положения.

И сколько еще таких, в том числе на самой высокой властной высоте?..

Поколение

Бездонная эта тема — нынешнее состояние нашей молодежи, рост смертности среди нее, резкий взлет преступности.

Официально признано, что число противоправных действий, которые совершают лица моложе двадцати лет, неуклонно растет. Причем быстрее всего увеличивается число преступлений, совершенных с особой жестокостью в отношении своих сверстников. Тут, по сведениям компетентных людей, просто пугающие показатели. И жертвами становятся, конечно, не только пострадавшие от таких преступлений. Сами эти малолетние убийцы, насильники, грабители — тоже ведь жертвы. Гораздо большего преступления, в неизмеримо более широких и глубоких масштабах…

Да, многие статистические данные, несмотря на разгул демократии, сегодня засекречены, но те, которые время от времени прорываются, действительно способны привести в ужас даже человека с крепкими нервами. Вот еще некоторые из показателей, не прозвучавших в Послании президента.

Министр образования В. Филиппов недавно сообщил: численность детей и молодежи в возрасте 11–24 лет, с различной частотой потребляющих наркотические средства, достигает 4 миллионов. Число наркозависимых среди них составляет от 900 тысяч до 1 миллиона 100 тысяч человек. По данным министра, средний возраст, в котором сегодня у нас начинают употреблять наркотики, — 14 лет! Пить спиртное школьники начинают с 13, курить — с 11,5 лет.

И каково же их здоровье? Ясно, что плохое и продолжает ухудшаться, о чем свидетельствуют итоги проведенной наконец-то всероссийской детской диспансеризации. Здоровыми, в соответствии с ее данными, можно считать лишь 34 процента детей. Процент имеющих хроническую патологию и инвалидность в детском возрасте увеличился за последние годы вдвое. К 17 годам уже 22 процента детей страдают хроническими заболеваниями. Закономерно, что особенно плохое здоровье у ребят, не имеющих нормальной семьи: в домах ребенка здоровыми признаны лишь 15 процентов их обитателей, в детских домах-интернатах — около 14 процентов.

Удивительно ли, что дети и подростки стали гораздо чаще умирать? Даже в благополучной школе, где учился Андрей Тружеников, директор начала разговор со мной с того, что вот хоронили недавно выпускника, умершего от болезни, а несколько раньше — девочку-десятиклассницу, и как это невыносимо тяжело — прощаться с умершими детьми. Одна учительница в этой школе посвятила им прочувствованные стихи:

Они ведь и окрепнуть не успели,

И не познали в жизни ничего,

И первую любовь свою не спели,

Таланта не раскрыли своего…

А я вспомнил: в двух школах, где довелось мне учиться, казалось бы, в труднейшие военные и послевоенные годы, не было ни одного смертного случая.

В чем же дело?

— Государство нынче не любит детей, — говорит директор Екатеринбургского интерната № 42 Вадим Арнольдович Шмаков. — Более того, они сегодня государству в тягость. За них некому заступиться: они «выпали из гнезда». Мы превращаемся в страну «общественных сирот».

К чему ведет такое сиротство, показали и события на Манежной площади год назад. Думаю, правы те, кто увидел в них не только результат последних десяти — пятнадцати лет, но и фрагмент того, что, вполне вероятно, нам еще предстоит пережить. Россия все больше начинает пожинать горькие плоды разрушительных, преступных «реформ», родивших растерянное и больное, жестокое и агрессивное, ни во что не верящее поколение.

«Новое поколение выбирает пепси!» Это не они о себе сказали. Это сказали за них и внушили им, не предложив, кроме «пепси», по существу, ничего. «Пепси» — взамен идей; «пепси» — взамен долга и совести; «пепси» — взамен будущего.

Комплекс

В связи с происшедшим на Манежной площади немало говорили и писали о плохой работе милиции, о неумелой организации ее работы. Действительно, все так. И стыдновато видеть на телеэкране всегда хмуро-озабоченного министра внутренних дел, который все-таки никакой не профессионал. Но вот в одночасье становится, ко всему прочему, — будто здесь ему делать особенно нечего! — еще и лидером новоявленной партии под громким названием «Единая Россия». При галстуке-бабочке, возникнув на днях одновременно с Горбачевым не где-нибудь, а на съезде германских социал-демократов, заявляет с экрана: «Мы — партия национального успеха». Полноте, о каком успехе речь? Лучше бы вы, господин Грызлов, не партийным строительством занимались, а ликвидацией коррупции в органах правопорядка, которая проела тут все насквозь.

Но скажу и другое. Одним лишь «подтягиванием гаек», созданием «полицейского государства» проблему преступности тоже не решить. Потому что в основе ее — целый комплекс причин.

Например, в той же передаче Караулова назывались цифры: половина выпускников учебных заведений остается нынче без работы по специальности, а каждый процент остающихся неустроенными увеличивает преступность на семь (!) процентов…

А самое главное все-таки в том, что из нашего общества вынут стержень — идея справедливости. Конечно, нам нужна единая Россия, и сомнений на сей счет у большинства моих соотечественников, в отличие от Ельцина, не было и нет. Но не менее важно, чтобы это была справедливая Россия! Когда же молодой человек, едва начав воспринимать окружающий мир, видит на каждом шагу чудовищную несправедливость, в нем происходит крайне болезненный внутренний слом.

Разве трудно, например, понять чувства подростков из нищих, ограбленных семей, когда они в ярости крушат иномарки? Ведь среди тех, кто разъезжает на этих шикарных «тачках» и блаженствует на богатых виллах, много таких, которые нажились за счет других, а теперь еще и бравируют своим богатством.

Печальные результаты утвердившейся вопиющей несправедливости так или иначе отразились на миллионах людей и ощутимы во всех сферах нашей жизни. Обращусь к спорту, поскольку он как бы вмешался в трагические события на Манежной. Так вот, почему после 1991 года мы и здесь резко сдали свои позиции?

Недавно в одной из телепрограмм снова был поставлен этот вопрос. Две крупные неудачи подряд: наша сборная по футболу проиграла грузинам, а хоккеисты не получили никаких медалей на чемпионате мира. Министру спорта В. Фетисову предложено было три варианта ответа: главная причина — в недостатке денег, в слабости тренеров или в чем-то другом.

Ответ последовал: в другом. Поскольку денег на сборные у нас, оказывается, выделяют сегодня чуть ли не больше всех в мире и подбор тренеров стараются улучшать. А вот это «другое»…

— В свое время, — сказал многоопытный Вячеслав Фетисов, — выступая на международных соревнованиях, мы всегда чувствовали за собой страну.

Страна же была не только сильная (увы, и это теперь в прошлом), но также справедливая, что особенно важно для русского человека. Ибо сказано нашими пращурами: «Не в силе Бог, а в правде».

Но где сегодня эта правда, если у одних все, а у других — ничего? Вместо справедливости и праведности как Бога молодым навязывают в качестве кумира золотого тельца. И люди гибнут за металл.

Болезненная операция, которой подвергнута страна, проводится по чуждым рецептам. По ним пытаются вконец переиначить государство и общество, историческую память и традиции, идеалы и цели, культуру и самих людей, отношения между ними. Деньги, деньги — во главу всего…

Ох, ломка исконного нашего генетического кода и попытка заменить его американизированными стандартами ни к чему хорошему не приводят! Лишь вызывают и накапливают в молодых людях агрессию, которая бьющей пружиной разжалась на Манежной. Лишь уродуют людей, а вместе с ними и всю страну.

Выход

Павел Сафронов, друг погибшего Андрея Труженикова, когда мы обсуждали происшедшее за последние годы с нашей страной и с нашей молодежью, вспомнил программу Даллеса по уничтожению Советского Союза «изнутри». Оказывается, они с Андреем не раз об этом говорили.

— Ставка была на разложение молодежи, и все у американцев, к сожалению, получилось.

Да, он в основном понимает, почему мы потерпели поражение в «холодной войне». Очень остро переживает нынешнее состояние России и своих сверстников. Говорит, что это настоящая катастрофа. Но вот что делать — не знает. Ко всем политическим партиям, а уж тем более к пресловутым «Идущим вместе», относится настороженно или крайне скептически.

— Так где же выход, Павел? — спрашиваю я. — Как изменить положение?

— Учиться, работать… Потом истинным патриотам, честным людям, может быть, постепенно захватывать места в спецслужбах и правительстве…

— Каждому в одиночку?

— Ну, возможно, история сама все исправит…

Повисает молчание. Повисает мой вопрос.

А может, наши читатели что-то посоветуют Павлу и таким, как он? Может, выскажете в письмах свое мнение и по другим поставленным здесь вопросам?

Тогда мы продолжим разговор.

Реквием по Марии

Сегодня — сорок дней после авиакатастрофы 9 июля 2006 года в Иркутске. Все потерявшие в то черное воскресенье своих близких будут их поминать. А я особенно думаю о единственном знакомом мне человеке из 125 погибших. Ее звали Мария, она — дочь выдающегося русского писателя Валентина Распутина.

Бывало, когда я звонил по делам Валентину Григорьевичу, мне отвечал женский голос.

— Светлана Ивановна? — спрашивал я, имея в виду жену писателя.

— Нет.

— Значит, Маша!

Так я ее звал по возрастному своему праву. Уж не припомню, когда мы познакомились, но было это давно и, конечно, в московской квартире Распутиных. Не каждый раз во время моих наездов заставал я ее дома, да и если была, в наших беседах с Валентином Григорьевичем по поводу той или иной очередной его работы не участвовала. Но после делового разговора Светлана Ивановна, как правило, звала за накрытый стол на кухню или в столовую, и, несмотря на мои отнекивания, чаепитие все-таки происходило. А то и самый настоящий ужин. «Вы же с работы», — убеждали меня.

И вот здесь, в застолье, я имел возможность близко видеть Машу и говорить с ней. Красивое лицо ее всегда было серьезным, глаза из-под темных бровей смотрели строго и несколько отрешенно, улыбка редко в них появлялась. Вообще, казалось, что она постоянно погружена в себя, как бывает у людей творческих, в том числе и у знаменитого ее отца.

Да, сходство с отцом не было только внешним. Узнав, что она окончила Московскую консерваторию по классу органа и теперь там работает, воспринял я это как нечто очень естественное, словно дочь писателя Распутина и должна была стать если не писателем, то обязательно художником или музыкантом. А профессиональные ее интересы — Бах, древнерусские церковные распевы — представлялись удивительно соответствующими всему складу личности.

Однажды обратил внимание на появившийся в квартире небольшой домашний орган — первый раз такой видел. Теперь знаю, это работа современного петербургского мастера Павла Чилина: подруга Маши по консерватории рассказала, что лишь в этой покупке она позволила себе принять помощь отца, в остальном старалась полагаться всегда на собственный скромный заработок.

Но для меня все трое они были нераздельны — Валентин Григорьевич, Светлана Ивановна и Маша. Ощущение дружной семьи, где царят взаимное понимание и взаимная любовь, где отношения проникнуты редкостной сердечностью, теплотой и доброжелательством, охватывало меня при каждом посещении этого дома, оставляя потом душу согретой надолго.

Очень сдержанная по натуре, Маша была немногословна. На вопросы мои отвечала обычно коротко, будто стесняясь отнимать время или быть неинтересной. А вопросы чаще всего были у меня о музыке, о консерватории, о ее коллегах. И уж совсем немногословной становилась, когда я пытался расспрашивать о ней самой. Поэтому почти все, что на сегодня о Маше знаю, — это со слов ее отца и матери. Например, увидев как-то в квартире афишу недавнего органного концерта Марии Распутиной, начал спрашивать, как он прошел, и, поскольку самой Маши в этот раз дома не было, родители могли не очень сдерживать свою радость и гордость за дочь.

От Валентина Григорьевича узнал, что она глубоко занимается историей органного искусства. А когда очередной свой текст писатель дал мне набранным на компьютере, а не напечатанным на портативной машинке, как всегда бывало, и когда я поздравил его с освоением нового метода, он улыбнулся:

— Да это Маша. Она вошла в авторский коллектив, чтобы писать книгу по истории органной музыки, и вот освоила компьютер. Берется теперь и мне помогать.

Ну а от Светланы Ивановны я слышал то в связи с черничным вареньем или голубикой, которые она подавала на стол, что это собрано Машей, то про какое-нибудь вкусное блюдо, что это Маша готовила.

И очень запомнилась последняя, самая последняя встреча. Я уже одевался в передней, чтобы уходить, когда Светлана Ивановна, провожавшая меня вместе с дочерью (Валентин Григорьевич улетел в Иркутск), сказала:

— Вот у Маши возникло затруднение, и я не могу ей помочь. Может быть, вы помните, чьи это стихи?

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием животворили,

Не говори с тоской: «Их нет»,

Но с благодарностию: «Были!»

— По-моему, это Жуковский, — ответил я, не вполне, впрочем, уверенный.

Придя домой, заглянул в книгу. И вздохнул с облегчением: не ошибся.

* * *

Не говори с тоской: «Их нет»,

Но с благодарностию: «Были!»

Однако как уйти от тоски? О том, что Маши больше нет, я узнал не в Москве, а в родном селе Можары на Рязанщине, куда приехал после многолетней разлуки. Сперва 10 июля, на следующий день после катастрофы, сообщили, что Марии Распутиной, которую родители прибыли встречать в аэропорт, нет ни среди живых, ни среди опознанных погибших. Но сердце упало: подобные сообщения в последнее время почти никогда не кончаются добром. И вот 12-го утром самое худшее подтвердилось.

Набирал силу жаркий июльский день, когда я отправился на сельскую почту, чтобы дать телеграмму соболезнования. Новая почта оказалась рядом с обелиском памяти односельчан, павших в Великую Отечественную. Я вспомнил, что сегодня 12 июля — День святых Петра и Павла, ставший днем советской победы в величайшем танковом сражении на Прохоровском поле. А еще вспомнил старую почту, откуда мальчишкой во время войны приносил в дома здешнего лесхоза газеты и письма. Были среди них и скорбные.

Горе родителей, теряющих сына или дочь, одинаково тяжело, какой бы ни была причина потери. И все-таки есть разница. Молодой летчик Николай Маркин, отмеченный званием Героя Советского Союза, как и все другие, чьи имена увековечены на обелиске, перед которым я стоял, погиб в боях за Родину.

А за что погибли эта молодая женщина и еще более ста человек, разделивших ее судьбу? За что ежегодно таким же образом гибнут многие сотни людей в нашей стране? Причем все последнее пятнадцатилетие — от года к году все больше!

Вот минуло сорок дней со дня той трагедии, а сколько уже новых произошло… Даже якобы поставлен своего рода рекорд — во всяком случае так было сказано по телевидению: за двадцать часов с 26 на 27 июля потерпели катастрофу три самолета. Хотя нынче трудно понять, что считать «рекордом» в горькой и бесконечной этой череде. Ведь на следующий день после катастрофы А-310 в Иркутске точно такой же аэробус той же самой авиакомпании «Сибирь» запросил аварийную посадку в Симферополе. А несколькими часами позже в Иркутске из-за отказа хвостового двигателя пришлось экстренно садиться самолету, следовавшему из Владивостока в Екатеринбург. В тот же день — ЧП с самолетом главкома ВМФ адмирала В. Масорина, который чудом остался жив. Не слишком ли для одного дня?

Что касается Иркутска, то, по официальной информации, аэробус А-310 стал пятым самолетом, разбившимся здесь за последние десять лет. Тоже один из рекордов убиваемой России?

Конечно, много (и, наверное, справедливо) писалось и говорилось о серьезных недостатках расположения аэропорта в Иркутске. Министр транспорта И. Левитин поспешил успокоить решением о переносе его в другое место, за пределы городской черты, и о строительстве новой взлетно-посадочной полосы. Но вот вопрос: а решит ли это проблему в целом?

Процитирую высказывание одного из авторитетных и, можно сказать, независимых специалистов — Александра Савелова, штурмана-инструктора с большим летным стажем:

— Десятки крупных аэропортов мира находятся в черте города, и никому не приходит в голову их переносить. Короткая полоса в Иркутске? Не такая она уж и короткая. Кстати, многие газеты ошиблись, написав, что длина ВПП в Иркутске 2700 метров, она — 3100 метров. И это далеко не маленькая полоса. Немногие аэродромы мира могут похвастаться такой полосой… Я бы винил не взлетно-посадочные полосы, а руководителей авиакомпаний и авиачиновников, которые с дурным упорством тащат бэушные западные самолеты в нашу страну — устаревшие морально и устаревшие физически.

Специально выделяю эти слова, поскольку та же самая мысль прозвучала в связи с иркутской катастрофой и в комментариях других специалистов, вызывающих наибольшее доверие.

Правда, «дурное упорство», как выразился Александр Савелов, со стороны упомянутых им руководителей частных авиакомпаний — вовсе не какая-то бессмысленная глупость, а действие абсолютно сознательное и вполне объяснимое.

Им это выгодно — вот в чем секрет! Да хотя какой секрет, если тут все очевидно. Даже по телевизору показали — на картинке, на диаграмме: «бывший в употреблении», а точнее говоря, основательно изношенный западный самолет покупается частной российской компанией по цене в два раза дешевле, чем новый! Да еще 7 процентов из этого получает организатор сделки — тоже хорошо.

Им хорошо! Но не нам — не тем, кому на этих самолетах, которые по существу давно должны быть списаны, приходится с риском для жизни летать. Аэробус А-310, совершавший тот трагический рейс по маршруту Москва — Иркутск, был сдан в экплуатацию еще в 1987 году.

На Западе норма его использования — десять лет, и там он свое отлетал.

А вот в России, куда его взяли в аренду «по дешевке», летал после этого уже девятый год!

При капитализме, мы теперь достаточно убедились, в полном смысле все на продажу. Вот и соревновались газеты и телевидение, обсуждая тему «компенсаций» семьям погибших, в муссировании вопроса: сколько стоит человеческая жизнь? Да ведь она бесценна!

И самое главное: когда же с этим будет покончено?

Можно поставить вопрос и по-другому, учитывая, что наша собственная авиапромышленность за годы «реформ» почти угроблена: когда в России появятся хорошие самолеты?

Но уже упомянутый министр транспорта России И. Левитин довольно спокойно отвечает, что «данный вопрос не имеет ответа».

Почему? Оказывается, министр не знает, когда будут найдены средства для развития отечественного самолетостроения. А пока, говорит, «необходимо отменить все пошлины на ввозимые новые самолеты, чтобы прекратить поступление в Россию машин, много лет бывших в употреблении».

И одновременно, добавим мы, — поставить крест на отечественном авиапроме…

* * *

Наша советская авиация была одной из самых надежных и безопасных в мире. Сегодня даже не приводится официальных данных для сравнения, насколько возросло у нас число авиакрушений за последние годы по сравнению с временем советским. Но и без таких данных всем ясно, что количество авиакатастроф увеличилось просто-таки катастрофически. И это стало одним из жутких признаков времени!

В предисловии к недавно вышедшей книге бесед со мной, озаглавленной «Последний срок: диалоги о России», Валентин Распутин написал, характеризуя минувшие десять лет: «В это десятилетие на земле и под землей пылали пожары, большие реки и малые ручьи с небывалым бешенством выбрасывались из берегов и шли на приступ человеческих поселений на севере и юге, на западе и востоке, урожаи сменялись недородом, каленые зимы вползали в неотапливаемые квартиры, падали самолеты…»

Это опять я выделил последние слова. Но у него, у Валентина Григорьевича, так оно и есть — под конец, как заключительный аккорд печального списка бед и с многоточием. А ведь не мог же он знать тогда, когда писал, что по нему это ударит: «падали самолеты…»

На семидесятом, юбилейном, году жизни одного из самых добрых и сердечных русских писателей — такой удар. За что?

И за что такое горе еще 124 семьям России?

Поклонимся памяти всех невинно убиенных. Склоним головы перед светлой памятью Маши — талантливого музыканта и музыковеда Марии Валентиновны Распутиной.

«Не хочу видеть этот произвол»

В начале октября 2011 года на мой редакционный стол легло вот такое письмо:

«Редакции газеты «Правда»

от Легкой Тамары Яковлевны,

Челябинская область, пос. Нижний Уфалей

Здравствуйте!

Мне 65 лет. Читала вашу газету, а вернее — НАШУ, понятную, переживающую за будущее такой когда-то сильной державы. Живем и видим полный развал этой мощи, а главное — не видно никаких перспектив для рабочего народа и страны, создателя этой былой мощи. Прихватизировали страну, оболванили народ (и ведь удалось пока), вышибли из жизни целое поколение, обеспечив наркотиками, алкоголем, распутством, потерей морали, внедрив звериные законы отношений в обществе.

Спасибо за правду, которую несете через газету, ростки будут. Но сколько за эти 20 лет потеряно и вывезено природных богатств и сколько еще будет вывезено за пределы страны! А алчной власти все мало. Цель одна — грабить, грабить, грабить. Зеленые бумажки затмили разум власти.

Этой власти я заявила протест, и, когда вы получите это письмо, меня не будет уже в живых. Устала быть подопытным кроликом в руках власти, не хочу видеть этот произвол, дышать одним воздухом с этими ворами, преступниками, продажными тварями. Я боролась, но мафия, как говорят, бессмертна.

Проиграла физически, но ухожу из жизни, чтобы показать, как они ничтожны и преступны в своей звериной алчности. Физически можно уничтожить все, но это не означает полную победу над человеком. Их ждет суд, я верю в это.

Желаю вам успешной борьбы за права человека, которые наш народ так бездарно потерял.

Т. Легкая».

* * *

Неужели она решилась на это, и, когда мы прочли написанные ею две странички из конверта, ее уже не было в живых?..

Да, как ни горько, но это так. Сразу же я позвонил в редакцию газеты челябинских коммунистов «Патриот Южного Урала», и ее редактор Виктор Владимирович Попов сообщил: «16 сентября на площади в центре города Верхний Уфалей, перед зданием администрации, произошло самосожжение. И это была она, Легкая Тамара Яковлевна…»

Что же удалось выяснить? Какой человек покончил с собой? И что стало последней каплей, переполнившей чашу терпения этого человека?

Товарищи из челябинской газеты побывали на месте, и люди, хорошо знавшие Тамару Яковлевну, рассказали следующее.

Евгений Федорович Легкий, муж погибшей, 70 лет:

— Мы прожили с Тамарой сорок пять лет. Познакомились в Целинограде, куда я уехал после строительства Беломорской ГЭС, которую мы возводили по комсомольским путевкам всем классом. Я работал экскаваторщиком, она — техническим специалистом на строительстве Вячеславского гидроузла. Все в нашей жизни ладилось. У нас появилось двое сыновей: старшему Олегу сейчас уже 44 года, младшему Константину — 36 лет. Мы и по сей день жили бы в Казахстане, если б не эта проклятая перестройка и развал Советского Союза. После разрушения нашей страны жить в Казахстане стало невозможно: кругом подняли головы националисты. Мы, русские, возводившие на этой земле гидростанции, заводы, школы и институты, стали вдруг не нужны. Более того, нас всячески притесняли и выживали. И вот, работая на строительстве Долгобродской ПМК от «Целингидростроя» на северо-западе Челябинской области, мы решили остаться в этих краях.

В поселке Нижний Уфалей купили небольшой домик, а затем переехали в многоквартирный дом, построенный для переселенцев из Казахстана. Но были построены лишь четыре этажа вместо пяти запроектированных, к тому же дом был принят с многочисленными недоделками. И тут для нас начались все эти злоключения. Самое первое — пенсионеров посадили на минимальную пенсию…

В разговор вступает Валентина Николаевна Репина, подруга Тамары Легкой, тоже вынужденная переселенка, приехавшая в Нижний Уфалей в начале 2000-х годов:

— Коробку нашего дома построили еще в конце 90-х, но заселяли его и достраивали в течение нескольких лет. В начале 2000-х сюда приезжали губернатор Петр Иванович Сумин и председатель областной Думы Владимир Викторович Мякуш. Они разрезали ленточку и пожелали нам: «Живите с богом». Но жить в этом доме было невозможно! Я заселилась первой. Семья Легких въехала четвертой. Десять лет назад меня избрали старшей по дому, и с приездом Тамары Яковлевны мы вместе воевали с властями за порядок и благоустройство. В течение нескольких лет у нас была дырявая крыша, вода протекала по стенам квартир с четвертого этажа до первого. Подвалы не были закрыты, в них тусовалась молодежь — пили и употребляли наркотики…

Но самым главным стало вот что. В советское время весь этот небольшой горнозаводской поселок надежно снабжал теплом и водой Уфалейский завод металлургического машиностроения, который стоит как раз рядом с этим домом. Кроме нескольких многоквартирных жилых домов он стабильно отапливал больницу, детский дом с приютом, школы, магазины и многое другое. Но из-за отсутствия заказов (обычная ситуация для времени «реформ»!) завод влачил все более жалкое существование. И в 2004 году совсем перестал давать поселку тепло и воду. И буквально все здесь стали замерзать! В школах зимой прекращали занятия, а от больницы осталась только поликлиника. Теперь рожать женщины вынуждены ездить в город Касли, что в пятидесяти километрах отсюда, ведь даже в муниципальном центре нет родильного дома…

После настойчивых ходатайств жителей и долгой волокиты власти кое-как соорудили котельную, но… она работала на дровах. А какое от них тепло на весь поселок в суровую уральскую зиму! Половина тепла в полном смысле улетала в трубу. Людям приходилось обогревать свои квартиры самодельными буржуйками. Но деньги при этом с жильцов требовали ох какие! В котельной стоял прибор, измерявший количество выдаваемого тепла. Однако довольно скоро он пришел в негодность и стал накручивать прямо-таки немыслимые цифры!

Тогда Тамара Легкая и Валентина Репина предложили жильцам установить счетчик по измерению тепла в своем доме. Собрали 75 тысяч рублей, сделали заказ челябинской организации, которая имеет право на установку таких приборов, и в конце 2010 года счетчик установили. С января 2011-го стали платить за тепло согласно его показаниям. И что же? Только за пять месяцев экономия для жильцов дома составила 450 тысяч рублей. Почти полмиллиона!

Вот на какие суммы обманывали людей. И, понятное дело, противодействие со стороны жильцов не понравилось ТСЖ и ООО «Волна», которые возглавляет один и тот же человек — Александр Васильевич Попов. Ни в какую не хотелось терять свою выгоду! А поэтому реальные показания нормального счетчика Попов не признавал, требуя платить по прежним, сверхзавышенным тарифам. Что называется, нашла коса на камень.

Тамара Легкая и Валентина Репина обращались в прокуратуру и в суд, но те оказались на стороне местных властей. Во время встречи с главой Уфалейского городского округа Павлом Владимировичем Казаковым, которая проходила весной 2011 года в Нижнем Уфалее, Тамара Яковлевна подала заявление о грубом нарушении прав жильцов. Снова (в какой уже раз!) поставила вопрос о необходимости установить в поселке газовую котельную. В ответ — молчание. В июле происходит новая встреча с Казаковым — и опять молчок. Как оказалось, обращения Т. Легкой и В. Репиной даже не зарегистрировали.

Между тем еще 13 марта 2011 года Тамара Яковлевна уведомила администрацию, что готова на самую крайнюю форму протеста — на самосожжение, если никаких мер принято не будет. Но и это ни малейшего действия на администрацию не возымело! Ничего властью не было предпринято, чтобы не допустить смерти человека.

* * *

Да, несколько месяцев подряд Тамара Яковлевна упорно обращалась в администрацию, в суд и прокуратуру, добиваясь возвращения людям переплаченных денег и установки газовой котельной. Упорно, настойчиво — и безрезультатно. Это была ее борьба против произвола властей. Судя по всему, назревало и росло отчаяние.

И вот 13 сентября она вошла в кабинет Казакова с очередным заявлением о незаконных поборах за тепло и о газовой котельной. В очередной раз потребовала во всем разобраться и принять необходимые меры, предупредив, что готова на крайнюю меру протеста.

И что же? Когда проверила потом, зарегистрирована ли ее жалоба, — оказалось, что нет. А тут ТСЖ и ООО «Волна» в лице Попова потребовали взыскать с нее недоплаченную сумму за тепло и воду через суд.

Возмутительно, что суд, опять-таки не изучив ситуацию, не разобравшись во всем как следует, сразу же, как и ранее, принял сторону начальства. Это и стало последней каплей. Видимо, окончательно отчаявшись найти правду, Тамара Яковлевна решилась на этот страшный шаг — в знак протеста поджечь себя.

Вспыхнула на площади перед администрацией ярким факелом…

* * *

Но что же последовало после ее смерти? Какой была реакция властей?

Свидетели утверждают: глава муниципалитета Павел Казаков, узнав о происшедшем, матерно выругался в адрес погибшей. Ему да и другим здешним начальникам было сейчас вовсе не до нее: надвигались думские и президентские выборы.

Как раз в эти дни в редакцию одной из челябинских газет позвонила жительница Верхнего Уфалея, рассказавшая о том, как организуется здесь предвыборная кампания.

Бюджетникам обещано от двух до четырех тысяч рублей за каждый голос. Уфалейцев попросили сфотографировать свои бюллетени и предъявить фото начальству, а для того, чтобы проследить за личным выбором каждого, пригрозили установкой скрытых камер в кабинках для голосования. При этом, подчеркнула звонившая, массированная агитация в городе идет, конечно, за одну-единственную партию.

Так до какой же степени цинизма нужно дойти, спрашивают люди, чтобы, не находя средств на строительство газовой котельной, которая обеспечила бы тепло в квартирах жителей поселка, тут же направлять миллионы рублей на оплату «правильно» заполненных бюллетеней?! Как видим, власть сполна оправдывает характеристику, которую дала ей Тамара Яковлевна в своем письме, адресованном «Правде».

* * *

После ее ухода из жизни в борьбу вступил муж Евгений Федорович. Он подал заявление в Следственный комитет и прокуратуру с требованием наказать виновных в гибели Тамары Яковлевны. Но, верные городской власти, правоохранительные органы ответили отказом. Причем ответ следователя следственного отдела П. В. Соскина, как свидетельствуют челябинские журналисты, написан абсолютно безграмотно, с множеством грамматических ошибок. А документ, который выдали Е. Ф. Легкому в прокуратуре, даже не подписан должностным лицом. То есть проявлен верх бездушия во всем. Вот оно, истинное лицо современной Фемиды! Конечно, никакой справедливости при ней добиться невозможно.

Совсем с другой действительностью, не с той, при которой они жили раньше, столкнулись Тамара Яковлевна и Евгений Федорович Легкие. Муж прямо говорит, что по большому счету основная, исходная причина трагедии, которая произошла с Тамарой, — это уничтожение Советской страны.

— Ведь мы — люди советские, воспитаны комсомолом. В нас чувство справедливости и коллективизма — с молоком матери. А тут все рухнуло, встали заводы, наиболее наглые люди, а точнее — нелюди, стали хапать общественное и государственное достояние себе. О других — никакой заботы. Тамара изо всех сил добивалась справедливых решений, но перед ней вставала непробиваемая стена. Об эту стену и разбилась.

— Взять наш поселок Нижний Уфалей, — продолжил тему в разговоре с журналистами ветеран труда, член КПРФ Василий Дементьевич Плотников, друживший с Тамарой Яковлевной. — Когда мы приехали сюда, в нем жили 12 тысяч человек. Сейчас осталось всего три тысячи, из них две тысячи — мы, пенсионеры. Больницу закрыли, последняя школа на ладан дышит. Многие родители возят детей в Верхний Уфалей, чтобы они получили там хоть более или менее нормальное образование. Вот именно от безысходности и бесперспективности ушла из жизни Тамара Яковлевна, прекрасный человек.

— А вообще она очень любила жизнь, — заметил муж. — В молодости занималась спортом. Летом любила бегать, зимой — ходить на лыжах.

И еще одну черту ее характера подчеркивает Валентина Николаевна Репина: она имела твердые идейные убеждения, которые всегда готова была отстаивать.

— У нее был свой внутренний стержень. Людей с таким стержнем я встречала всего нескольких. Если она что-то задумает, непременно добьется. А тут — не получилось, хотя всю душу вложила в борьбу за справедливость. Вот, действительно, и разбилось ее сердце о неприступную бездушную скалу.

* * *

Разумеется, можно лишь глубоко сожалеть, что Тамара Яковлевна выбрала такой способ протеста. Кончилось терпение, иссякли душевные силы. Но ведь власть демонстрирует, что она безразлична не только к жизни, но и к смерти человека. Власть совсем не думает о людях.

А вот в рядах честных и борющихся одним сердцем стало меньше. Склоним головы. Вечная память! На грядущем суде, о котором написали Вы, Тамара Яковлевна, Ваше имя будет среди обвинителей.

Content

Виктор Кожемяко
Тайны политических убийств

Кто виновники и когда ответят? Вместо вступления

Глава первая Это произошло в роковом 1991-м

Тайна смерти маршала Ахромеева

«Не могу, не хочу смотреть!»

Тогда они не колебались

Воздастся каждому по делам его

Ее убивали дважды

Черная тень

Кто ее истязал

Об этике и совести

Какие мы сегодня

Глава вторая Череда трагедий продолжилась

Лег на рельсы старый солдат

Расправа над легендарным разведчиком

В петле безысходности

Дети бизнеса

Глумления не стерпел

Последний выстрел сержанта кондратьева

Тайные стрельцы

Такой он был, дима холодов

Жизнь, отданная за справедливость

Предсмертная молитва Бориса Примерова Кем убит и за что призывает нас бороться трагически ушедший советский поэт

Кому же обращал он свою боль и мольбу?

Дитя войны и космической эры

Писал, как жил

Гибель, ставшая протестом

Глава третья Кокетливый автопортрет власти на фоне народного вымирания

Несколько вопросов российского гражданина президенту страны в связи с выходом в свет его новой книги

О стране

О народе

О себе

О кадрах

Об авторстве

О привилегиях

Пусть весь мир пропадает — лишь бы им чай пить К чему сводятся предвыборные страдания «демократической» интеллигенции

Глава четвертая Загадочные катастрофы на рубеже веков

Подвиг героев и подлость дельцов Герой Советского Союза вице-адмирал Рудольф Голосов о трагедии подводной лодки «Курск» в августе 2000 года и спекуляциях вокруг нее

Послесловие. «Курск» взяли на таран

После ударов по Америке О том, какие силы и куда тащат современный мир, философ, социолог и писатель Александр Зиновьев беседует с обозревателем газеты «Правда» Виктором Кожемяко

Сопротивление агрессии

Все произошло так, что лучше и не придумаешь

Что таков мировой терроризм?

Был ли другой шанс?

Бунт бедных?

Война цивилизаций?

О главной угрозе

Но есть ли выход?

Глава пятая И теперь в новом веке слезы…

Убийцу разыскивают, но он известен

Офицер погиб в госпитале

Разговоры в автобусе и в городской Думе

Почему и как случилось таков?

Поиски стрелочника

А Чубайс остается незаменимым

Гибель отца и сына ради жизни других

Рассказ замполита

Сын за отца или отец за сына?

Так много нелепостей, абсурда, несправедливости!

Но все-таки человек остается человеком!

Смерть приходит в начале жизни

Школа

Друг

Президент

Караулов

Поколение

Комплекс

Выход

Реквием по Марии

«Не хочу видеть этот произвол»