Лев Колодный

Хождение в Москву

Глава первая

На башнях

Вид на Москву с колокольни Ивана Великого. – Тишина с перезвоном на Спасской башне. – По стенам и башням Кремля. – Сухарева башня.– Меншикова башня. – Шухова башня. – Останкинская башня. – Час на каланче. – Звезды не опаздывают. – К звезде в гости. – Вид на Москву с храма Христа

Вид на Москву с колокольни Ивана Великого. Третий раз в жизни поднимаюсь на колокольню Ивана Великого. Столпу под золотым куполом с того дня, как его начали возводить, исполнилось 500 лет. Высота с 1600 года, когда Борис Годунов водрузил над выросшей башней крест, постоянная, – 81 метр. По легенде, выше в Москве строить было нельзя. Башня гостиницы «Россия» на метр ниже, но скоро ее снесут.

В давние времена путь на колокольню для любого был открыт. В путеводителе, изданном до начала Первой мировой войны, прочел: «Колокольня Ивана Великого. Осмотр ежедневно. Спросить сторожа». Спустя два года положение практически не изменилось, несмотря на суровое время. «При входе на колокольню туриста обыкновенно встречают звонари, дающие все необходимые сведения, какие могут понадобиться. На колокольню можно взбираться в любое время, но удобнее в солнечное время и в часы, когда на колокольне не производится звон». Такая ситуация, как писали в газетах, возможно, повторится в наши дни.

Но пока путь под купол преграждает дверь с надписью для любопытных иностранцев «closet». За ней попадаю в сводчатую палату с голыми стенами прежде заполненной образами и престолом церкви Иоанна Лествичника. После удачного похода князь Иван Калита в знак благодарности своему небесному покровителю основал на этом месте церковь с колокольней. Святой Иоанн прославился сочинением «Лествицы райской», наставлявшей христиан, как взойти по 30 ступеням духовной «лестницы» в рай.

За железной дверью кружит лестница из 131 ступени в первом монолитном восьмиграннике. По ним начинаю подъем в пятиметровой толще кирпичной кладки. Иду не сгибаясь и попадаю на просторную, открытую всем ветрам площадку. В проемах висят тяжеленные колокола, испытывая на прочность Ивана Великого. Их здесь осталось шесть. По краям звонов безуспешно пытаюсь прочесть надписи, когда и при каком государе лили эти исполинские звоны. Самый тяжелый на этом ярусе «Лебедь» – как казалось предкам, издавал лебединый крик. Он весит свыше семи тонн.

Вровень с потемневшими колоколами вижу золотые купола Соборной площади. Их много, как нигде в мире. «Купола в России кроют золотом, чтобы лучше Господь замечал». Делаю первые снимки и вхожу в первый восьмигранник. Вьется в нем чугунная лестница. На полпути попадаю на просторное гульбище, напоминающее балкон вокруг ствола башни. Отсюда Наполеон с маршалами и генералами увидел сожженную Москву.

Поднимаюсь еще метров на тридцать. Лифта, естественно, нет. Высотой башня равна 25-этажному дому. Город удаляется, видишь его с птичьего полета на площадке второго восьмигранника. Отсюда до земли 60 метров. В проемах висят колокола меньшего калибра. Они связаны между собой бечевкой, тонкой веревкой, в которой я чуть было не запутался. Таким простым способом образована сложная музыкальная система. По великим церковным праздникам сюда, как встарь, поднимаются звонари, и тогда над центром звучит небесная музыка. Знаменитый звонарь Сараджев насчитал до катастрофы Москвы на Иване Великом 36 колоколов. Половину из них сбросили наземь, и ту потерю пока не восполнили.

Все меньше стакан башни, все уже винтовая лестница. Сбиваюсь, пытаясь сосчитать ступени. Первый раз ходил по ним в ту пору, когда страной правил Хрущев, открывший ворота лагерей и Кремля. Тогда в соборы и Патриарший дворец хлынул народ, лишенный такой возможности во времена Ленина и Сталина. Воспользовавшись свободой, упросил коменданта Кремля генерала Веденина подняться под самый купол. Из-под него увидел редкостный вид, увековеченный Мишей Лермонтовым в школьном сочинении, разобранном на цитаты многими, кто описывал Москву. Вот одна из них: «Кто никогда не был на вершине Ивана Великого, кому никогда не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец, кто ни разу не любовался этою величественной, почти необозримой панорамой, тот не имеет понятия о Москве».

Да, панорама необыкновенная, необозримая. Ничем не похожа на вид Санкт-Петербурга, которым я однажды любовался с Невской башни. Там – триумф классицизма: гармония, симметрия, прямые линии, простор. В Москве градостроители подчинялись другим законам. Самое восхитительное, что есть в ней, – Кремль. Здесь все не так, как в граде Петра. Средние века с великими князьями, царями и патриархами. Планировка – как бог на душу положит. И все – неотразимо. Толпятся соборы и церкви – все рядом, рукой подать – вокруг колокольни, одной на всех. Стою на ней и вижу: гроздья куполов, башни, шатры Кремля, крыши Большого дворца. Нет нигде такой концентрации шедевров пяти веков.

После первого восхождения под купол Ивана Великого я побывал во многих столицах Европы. Поражался Лувром и Эскуриалом, ходил среди воронов по Тауэру, по камням крепости, где бродил принц датский Гамлет. И везде убеждался: без Кремля мир не полон. Ни у кого ничего подобного нет.

Но так не скажешь о центре Москвы, который не идет ни в какое сравнение с роскошными улицами и домами центра Парижа, Лондона, Рима, Мадрида. Там нигде нет у резиденций президентов и премьеров пустырей, улиц, таких, как Арбат, Знаменка, Воздвиженка, с провалами на месте храмов. Нет фасадов с заколоченными окнами, захудалых дворов. На Боровицкой и Болотной площадях, набережных напротив Кремля – конь не валялся. Да, с высоты Москва красива необыкновенно. Но даже с птичьего полета замечаю рекламу, прикрывающую позор «Пашкова дома», неприкаянные Средние торговые ряды на Красной площади, вакуум между строениями Замоскворечья. Парадокс: чем ближе к стенам Кремля, тем больше разрухи и неустройства.

С вершины Ивана Великого вижу панораму Москвы, которую с восторгом описал давно. В те дни полетел в космос Юрий Гагарин, наши самолеты сближали города и страны, перекрывали плотинами великие реки, люди из подвалов и бараков, коммуналок переезжали в отдельные квартиры. По городу не бродили бомжи и бездомные собаки, Москву не осаждали непрошеные гости, убийцы не стреляли по заказу средь бела дня. Кто меня осудит сегодня, что тогда я писал без упреков, глядя на Москву:

«Прислушайтесь! Кажется, звучит весь город. Трубные звуки издают золотые купола, как поднятые в небо начищенные до блеска инструменты духового оркестра. Трелью разливается река, несущая волны между каменных набережных. Струны Крымского моста, гигантской арфы, звенят в прозрачном воздухе. А белые стены и черные крыши, как клавиши рояля, исполняют мажорную музыку. Звучит весь город – симфония в камне».

Больше так не пишется. Жизнь наступила иная. А тишина под куполом башни прежняя. Тот же Кремль и то же Замоскворечье, зеленые скверы, большие и малые мосты над Москва-рекой и каналом, строй уцелевших особняков на набережных. Чему можно радоваться. Сотни лет не меняется Флоренция с площадью, где стоит Давид, веками постоянна Венеция с башней и собором Святого Марка. Значит, и Москва подпала под тот закон, что хранит города Европы, где центры берегут как зеницу ока.

Так было не всегда. Подавляет соседей Дом на набережной. Гнетет старую Москву многоэтажный ящик книгохранилища. Это все извращения времен «реконструкции сталинской Москвы». А «вставную челюсть Арбата» сын творца этой «малой Гаваны» предлагает превратить в бульвар. Когда-нибудь, я уверен, этих монстров снесут, как стеклотару «Интуриста».

Храмы Москвы больше не взрывают, улицы не спрямляют, дома не передвигают. Но строят. Что нового? Исчезла гостиница «Москва», чтобы в новом качестве появиться на прежнем месте. Воссоздан на удивленье всем храм Христа. Будто никогда не зиял котлован, залитый водой бассейна, непонятно по какой причине названный «Москва»

Проклюнулись повсюду купола церквей. Недоломанные храмы, полвека прятавшиеся в глухих переулках, теперь на виду в Китай-городе, на набережных. Никто не мешает мне помянуть в бывшей комсомольской газете «сорок сороков». Конечно, той панорамы Москвы, после пожара 1812 года вдохновившей Лермонтова, никогда не вернуть. Из восьмисот церквей и часовен большевики половину вырубили. Но те, что сохранили фасады, снова маячат куполами и колокольнями, вписываясь в панораму города...

Отраженным светом серебрится над Лужниками стеклянная крыша. Подобное зеркало с недавних пор светит над Гостиным Двором, казалось, навсегда потерянным. Не хочется верить мне, что конструктор этих умопомрачительных крыш виновен в обрушении аквапарка.

Вдали различаю новоявленные небоскребы Воробьевых гор. Все выше на горизонте «новое кольцо» Москвы, начатое «Эдельвейсом» у бывшей дачи Сталина. Ближе, в Замоскворечье выросли башни на Садовом кольце. Все дальше уходят окраины. Все выше растет Москва. Но ничего лучше высотных домов времен Победы пока нет. Москворецкая башня Кремля соотносится с домом у Яузы. Спасская башня накладывается на два подобия у Красных ворот. Куполам Успенского собора отзывается вдали чудный силуэт на Воробьевых горах. Высотных домов всего семь, но держат они панораму всей Москвы.

Вот когда архитекторы нарушают закон подобия, звучит в каменной музыке Москвы диссонанс у Красных Холмов. Башня с диском над крышей не потому плоха, что небоскреб. Москву высотой не удивишь. Колокольня Симонова монастыря поднималась на 90 метров как 30-этажный дом! Лермонтов видел город в колокольнях. Их безжалостно вырубили. Поэтому обезглавленную Москву застраивали высотными зданиями. Их музыка в камне звучит в унисон с той, что исполняют башни Кремля. Не губит панораму построенный недавно «Триумф-палас», самый высокий дом Европы, похожий на университет под звездой на Воробьевых горах. Лучше подражать, чем нарушать.

Высотные дома называют сталинскими. Тиран разрушил сотни церквей и башен. И он же позволил своим зодчим в середине ХХ века воспроизвести в ином масштабе силуэты башен Кремля.

«Людям не нужны красивые силуэты – им нужны квартиры!» – внушал несчастным архитекторам Хрущев. Сколько страха натерпелись те, кто создал высотные дома! Одних мастеров вогнали в гроб, другим сломали судьбы. Зодчим первым Хрущев показал кулак со словами: «Понюхайте, чем это пахнет!» Те, кто устоял под его ударом, навязанную «простоту и строгость форм» втиснули в Кремль в образе Дворца съездов. Так над костром куполов нависла плоская крыша со стеклянными стенами, разделенными одинаковыми выступами пилонов, играющих роль проклятых колоннад.

Я видел глубокий котлован у Троицкой башни, куда часто наведывался подгонявший строителей глава партии и правительства в одном лице. Стоя перед котлованом, художник рисовал открывшийся вид на Теремной дворец. Но думал лишь о том, как передать петицию Хрущеву. Успел опустить руку в карман, но вынуть письмо не успел, парализованный охранником. Мог ли Хрущев отказаться от идеи собрать под одной крышей делегатов съезда разросшейся безмерно правящей партии? В этом дворце все услышали его пустое обещание: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». На другом съезде Брежнев посулил «превратить Москву в образцовый коммунистический город».

А застраивали этот город коробками – по завету отправленного на покой Хрущева. Так мы получили типовую Москву. И типовой корпус «России», построенной волей все того же Хрущева вслед за Дворцом съездов. Он хотел непременно, чтобы шесть тысяч делегатов и гостей, умещавшихся в его зале, могли жить рядом в гостинице, откуда ходили бы в Кремль пешком.

Меня учили, что историю делают массы, народ. Пушкин так не считал. Народ «безмолвствовал» при Борисе Годунове, который нарастил Ивана Великого. Народ не протестовал, когда взрывали храм Христа и Сталин подписывал за день тысячу смертных приговоров. Промолчал, когда Хрущев крушил Старый Арбат и дома в Кремле.

Над бровкой Боровицкого холма вижу клумбу, разбитую взамен памятника Ленину. До него здесь видели монумент Александру II. Ленин, став жителем Кремля, приказал сломать памятники царям. Он предлагал соорудить памятник Льву Толстому, которого отлучали от церкви в Успенском соборе. Все кончилось тем, что в стенах Кремля появился еще один монумент «вождю пролетарской революции», который, к слову сказать, не ломал церквей, чем отличился его лучший ученик. Таким образом, в Кремле, где веками жили и правили великие князья, цари и вожди, нет ни одного светского памятника.

Нет больше и церковных памятников, которые видел юнкер Михаил Юрьевич. До основания сломаны мужской Чудов и женский Вознесенский монастыри, Малый Николаевский дворец, где Николай I принял освобожденного им из ссылки Пушкина. Все разрушено по воле Сталина. На месте монастырей и дворца вижу зеленые крыши бывшей военной школы имени ВЦИК с клубом. В нем открыли после прихода к власти Хрущева забытый ныне Кремлевский театр, о котором я впервые написал в газете, начав тем самым свое путешествие по Кремлю. Под крышей обычного вида желтого корпуса оказался великолепный зал с голубыми креслами на 1200 зрителей...

Приходил я и в самое охраняемое место Кремля – бывшие Судебные установления, где поселился в многокомнатной квартире сбежавшего прокурора Ленин. Мне разрешили сфотографировать телефонную книжку, лежавшую на его письменном столе у «вертушки» кремлевского коммутатора. Тогда с ужасом узнал, что почти всех помянутых в книжке абонентов расстрелял абонент с номерами телефонов 034, 106 в кабинете и 122 в квартире в бывшем Потешном дворце. Над ним с недавних пор горят огнем купола с крестами.

Поднявшись под самый купол с крестом, из квадратного окошка я увидел Василия Блаженного. О нем Лермонтов писал: «…Рядом с этим великолепным, угрюмым зданием, прямо против его дверей, кишит грязная толпа, блещут ряды лавок, кричат разносчики, суетятся булошники у пьедестала монумента, воздвигнутого Минину…»

Никто больше не торгует на площади. Ходят по ней группы с провожатыми. А вид за Спасской башней остался точно такой, как полвека назад. Поэтому могу повторить свое давнее описание:

«Как охватить взором бескрайнюю картину из ярких красок всех цветов и оттенков в раме, сколоченной из горизонтов. Ярко-зеленая, широкая, как площадь, крыша Манежа. За ней стеклянный купол старого университета. А выше одна на одну находят крыши домов. Отсюда кажется, что между ними нет пространства, улиц и бульваров. Одна главная улица города, улица Горького, узкой полоской просматривается от центра до алого флага на крыше Моссовета».

Переименовали улицу Горького в Тверскую. Исполком называется правительством. Алый флаг над улицей стал трехцветным – точно такой, как над Кремлем. Два теперь правительства в Москве. На рубеже веков нам крупно повезло на «отцов города». Поэтому на месте зеленой лужи белеет храм Христа. Маячит солдатский штык обелиска Победы над Поклонной горой. Рвет ветер паруса над Петром. Повисли над Москва-рекой пешеходные мосты. В низине, на Пресне, монтируют небоскребы делового центра. Его мэр Москвы хотел бы назвать Великим Посадом в память о том, что отшумел на холме у Кремля.

Переходя от одного проема к другому, кручусь вокруг Москвы и снимаю «на цифру». Пытаюсь сохранить в памяти чудную картину Кремля и города. Его отсюда не запечатлел ни один живописец. Из фотографов на моей памяти бывал здесь один мой друг Николай Рахманов, снявший известную краеведам «Круговую панораму Москвы», которую я дополнил текстом в 1980 году.

Как писал Лермонтов в своем школьном сочинении: «Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать невозможно… Надо видеть, видеть… надо чувствовать все, что они говорят сердцу и воображению!»

Тишина с перезвоном на Спасской башне. Лучший вид на Москву – со Спасской башни. О Кремле, как прежде, по радио песен не поют. Спасская башня закрыта. Но очаровывает по-прежнему:

Сады в слезинках утренней росы,

Весенней свежестью наполнен воздух,

На Спасской башне пробили часы,

Заря играет на кремлевских звездах.

Забыт поэт, сочинивший эти стихи. А все осталось как было: сады в цвету, звезды горят. «И везде на всей земле слышен бой часов в Кремле». Кремль опоясывает двадцать башен: именных и безымянных, под звездами и под шатрами, малых и больших, проездных и глухих, с часами и без. Самая высокая, вровень с Иваном Великим, Троицкая башня поднялась на 80 метров. Спасская башня метров на десять ниже. Но пальма первенства – за ней. С пальмовой ветвью в руке входил в ее ворота царь, ведя под уздцы коня, заменявшего библейского «осляти», на котором восседал патриарх, игравший роль Христа, входившего в Иерусалим. Патриарх во время этого действа поднимался на Спасскую башню, святил воду и кропил ею стены. В наши дни перед патриархом и духовенством ворота открываются по церковным праздникам, когда шествует Крестный ход.

Иностранцам Спасская башня казалась Иерусалимской, а храм Василия Блаженного Московским Иерусалимом. Ее ворота уподоблялись Судным воротам святого города. Москвичи башню звали Фроловской за близость к несохранившейся церкви Фрола и Лавра. После возвращения Москве Смоленска в столицу внесли икону Всемилостивого Спаса Смоленского и водрузили на башне со стороны Красной площади. Царь Алексей Михайлович плакал, когда увидел, что натворил огонь с башней и курантами. Когда над шпилем взлетел золотой двуглавый орел, «Тишайший» переименовал Фроловские ворота в Спасские и повелел «на веки вечные» проходить под ними с непокрытой головой. Сам следовал этому правилу. Того, кто не снимал шапки, стражники заставляли отвешивать перед иконой пятьдесят поклонов.

Кто царь-колокол подымет?

Кто царь-пушку повернет?

Шляпы кто, гордец, не снимет

У святых в Кремле ворот?!

Снимать перестали в октябре 1917 года. Тогда со Спасской башни застрочил пулемет белых, в нее полетели снаряды красных. На месте иконы видна гладкая доска, ждущая образ Спаса Христа, чье имя она носит с 1658 года. За Спасской башней утвердилось много приоритетов, которые можно было бы внести в книгу рекордов Москвы. Никто с боем ее не брал. Она была главной по всем признакам. За ней укрывались, когда нападали враги. Ее почитали святой, подобно святым воротам монастырей. Кремль походил на колоссальный монастырь с колокольнями, соборами и церквями за неприступными стенами. Царский дворец между храмами выглядел, по словам историка Соловьева, как кельи игумена. На башне идут самые старинные часы с колокольной музыкой. Это самый древний действующий механизм в городе.

На воротах впервые установили мемориальные доски на латыни и на русском языке, не во всем тождественные. В латинской надписи указан по европейскому летоисчислению 1491 год, а на доске с русскими буквами он соотносится с 6999 годом от сотворения мира по Библии. Текст без заглавных букв, знаков препинания и с некоторыми всем в прошлом понятными сокращениями. Генеральным заказчиком Кремля выступил Иван III, создал башню итальянец из Милана. Там есть замок, похожий на Кремль. Петр Антонио Солярио приехал в Москву не первым из соотечественников, спустя пятнадцать лет после Аристотеля, который спланировал Кремль и возвел Успенский собор.

Великий князь принял Солярио с почетом. Летописи называют его «архитектоном», а не «муролем» или «палатных дел мастером». Сам он в письме на родину называл себя «главным архитектором города». Кроме башен прославился Грановитой палатой, облицевал ее фасад гранями, а стены зала украсил каменными кружевами. Солярио, как все итальянцы, принес на своих подошвах культуру эпохи Возрождения. До прибытия к нам строил собор и монастырь. В музее замка выставлена Мадонна его резца. Давно пора установить в Москве памятник итальянцам, сто с лишним лет строившим стены, башни и соборы Кремля, включая колокольню Ивана Великого.

Первый раз я поднялся на башню с механиком Александром Степановичем Салтыковым, служившим часовщиком с дней войны. Куранты не останавливались, даже когда на Кремль падали бомбы. Ремонт делал на ходу, остановить часы было невозможно. По радио транслировали бой часов Спасской башни, все прислушивались к ним не столько для того, чтобы уточнить время, сколько – чтобы удостовериться – Москва не сдана. В молодости Салтыков циклопических размеров ключом вручную заводил куранты дважды в сутки. Не забуду, как он придержал забежавший на три секунды вперед маятник, схватил руками раскачивающуюся золотистую бляху, отсчитал: «Раз-два-три» – и отпустил на волю.

Второй раз ходил с архитектором-реставратором Алексеем Васильевичем Воробьевым, всю жизнь занимавшимся Кремлем. Он обмерил башни и стены, знал все закоулки крепости, ее тайники, ходы в толще стен. При нем исчезли трещины и порухи. Полупудовые «двуручные» кирпичи каменщики укладывали взамен обветшавших в годы войны. Гладкие побеленные стены в башне, показывая мне, называл «моей работой».

Третий раз иду следом за Андреем Ефимовичем Панкратьевым, чья специальность по образованию – точное приборостроение. При чем здесь куранты? При том, оказывается, что восемь часовщиков имеют дело с точнейшим измерительным механизмом, допуском которого могут позавидовать крутые ручные часы. По пути наверх рассказывает, что при постоянной температуре и влажности куранты идут секунда в секунду, как эталон. Что удостоверяют связанные с ними атомные часы обсерватории на Воробьевых горах.

Каждый день в восемь утра часовщики поднимаются наверх, куда идем в полдень. Побеленные стены усиливают яркость света, падающего через раструбы окон. Стальные стяжки древних стен, круглые и толстые как корабельные канаты, окрашены оранжевой краской, защищая от коррозии. Их концы с резьбой и гайками можно подкрутить и натянуть, как ослабевшие струны.

Палаты в башне наводят на мысль, что безлюдными они пребывали не всегда. Давние записи подтверждают: здесь обитали часовщики с семьями. Москва жила по курантам Кремля, их слышали повсюду. У часов крутились не стрелки, а циферблат с 17 числами, обозначавшими дневное и ночное время. С первым лучом солнца часовщики отключали циферблат, усеянный звездами, от механизма часов, поворачивали и устанавливали его в исходное положение – на единицу. До наступления тьмы летом звонили 17 раз. С последним лучом солнца начинался ночной отсчет времени, долгий зимой и короткий летом. Служба на башне требовала постоянного присутствия и внимания.

Колокола на башнях должны были звучать синхронно. А когда происходил сбой, то часовщик Троицкой башни строчил такую челобитную: «В прошлом 7186 году часовщика Спасской башни Алексея Данилова не стало, а по смерти осталась его вдова Улита бездетна и безродна, и живет на той Спасской башне и часы держит она, вдова Улита, не уставно». Что это значило? «По многие времена часы мешаютца, перед отдачею часов дневных и нощных бывает у ней один час продлитца против дву часов, а в денное время бывает в одном часе два часа поскорит».

Каждого, кто поступал на службу, инструктировали: «У дела на башне в часовниках не пить и не бражничать, зернью (в кости) и в карты не играть, и вином и табаком не торговать, и воровским людям стану и приезду не держать, и с воровскими людьми не знаться, и часы заводить со всяким опасением без помешки».

Восхождение на башню напоминает подъем без лифта на двадцатый этаж. Отсчитав 117 каменных ступеней, попадаешь на самый верх «стрельницы» Петра Антония. Над ней громоздился деревянный шатер с часами. То была, как пишет историк Забелин, «стенообразная постройка на четыре угла с шатровою кровлей». Над ней простирал крылья двуглавый орел.

Дальше картина другая. Входим в сужение восьмигранного стакана. Идем по винтообразной лестнице ХIХ века, чугунным ступеням, заменившим деревянную лестницу, не раз горевшую. До самого верха надо пройти еще 134 ступени. По пути фотографирую львов и медведей, показавшихся на арках башни. Когда-то они сидели в компании с оголенными «болванами». Пришлось обрядить их в кафтаны, чтобы не возмущать народ на Красной площади. Восьмигранная надстройка, как говорят искусствоведы, «восьмерик на четверике», появилась в царствование Михаила Романова. Царь вызвал из-за моря «англичанина-мудреца», как поется в «Дубинушке». За несколько лет тот с помощью местных кузнецов сделал невиданную по размерам «машину» и возвел стройную кирпичную башню. Сегодня без опасения быть обвиненным в низкопоклонстве перед Западом знатоки вдруг увидели в ней «готические элементы», «сходство с изделиями западноевропейских ремесленников».

Имя англичанина не забыто. Но энциклопедия «Москва» ему придала русского соавтора: «Спасская башня первой из башен Кремля была увенчана шатром (1624—25 зодчий Бажен Огурцов и английский мастер Христофор Галовей). В изданной Национальным географическим обществом книге „Московский Кремль и Красная площадь“ подобный расклад: „В 1625—1925 годах русский архитектор Бажен Огурцов и английский мастер Христофор Галовей возвели над башней многоярусный верх, заканчивающийся каменным шатром, и установили часы“.

Когда часы наконец пошли и зазвонили колокола, царь Михаил и его отец патриарх Филарет на радостях наградили Христофора серебряным кубком и выдали на сто рублей соболей, куниц, «сукна малинового», «атласу алого» и других чудных тканей. Потому что именно он без соавтора сыграл роль зодчего, архитектора башни и конструктора часов. Что доказывает запись: «А пожаловал его Государь за то, что он сделал в Кремле-городе на Фроловских воротах башню и часы». Христофор не уехал домой, служил лет двадцать придворным часовщиком в Кремле и «часовником» Фроловской башни, при нем не переименованной.

В отличие от энциклопедистов летописцы называют Бажена Огурцова «подмастерьем», каким он являлся, не думая о посмертном повышении в статусе. Правой рукой Христфора служил не оставшийся без награды царя другой англичанин, «нарядчик» Вилим Граф, работали под их началом наши каменщики, каменотесы, кузнецы, а 13 колоколов отлил Кирилл Самойлов.

Тринадцать колоколов я насчитал на верхнем, десятом этаже, продуваемом всеми ветрами. Самый большой колокол висит под потолком на брусьях. Задрав голову, вижу жерло дальнобойной пушки. Верх пронизан тросами. В проемах висят связанные с ними колокола с билами, напоминающими молоты. Звуки звонов образуют гамму, это, в сущности, музыкальный инструмент с клавишами-колоколами. Ветру они не подвластны.

Спустившись на этаж, вижу снова то, что давно хотел увидеть. Все здесь движется, вращается, трется друг о друга. Зубчатые пары крутятся медленно, вверху суетится бронзовое анкерное колесо. Пространство заполняют валы, цилиндры, рычаги и медные лимбы с цифрами часов и минут. По ним видят картину на уличных циферблатах.

В гуще этой средневековой механики ходит, отщелкивая каждый шаг, маятник с бляхой. Она же диск, линза. Сегодня Панкратьеву не пришлось подниматься на стремянку и «корректировать» вечного ходока, как делал на моих глазах Салтыков. Значит, сутки часы шли, как хронометр. Мне этот гигантский механизм напомнил ходики моего детства, до и после войны тикавшие в квартирах и избах. Гиря на цепочке, накинутая на зубчатое колесо, опускалась и крутила стрелки. Утром ее подтягивал, чтобы она не коснулась пола, и заводил настенные часы на сутки.

Точно так же заводят куранты. Тросы с гирями висят в шахте. Нажимают кнопку, все оживает, играет, звучит на разные голоса, зубцы колес выбивают дробь сложных ритмов, тросы наматываются на барабаны и подтягивают гири, чтобы они снова по закону физики устремились к центру Земли. Так все повторяется сотни лет.

Повелев летоисчисление вести от Рождества Христова, Петр заменил вышедшие из моды английские часы деда на новые. У них был циферблат «наподобие немецкого обыкновения на 12 часов» вместо 17. Счет времени пошел на сутки. Из Голландии морем и на 30 подводах по суше доставили в Москву ящики с колесами, цепями, барабанами, колоколами. То были куранты «с колокольной игрой и танцами», которые так понравились молодому царю в Голландии.

Петровские часы в царствование Екатерины II заменили найденными в подвале Оружейной палаты часами английской работы. Неужели это куранты Христофора? Никто точно не знает. Иностранные мастера, на этот раз из Германии, так настроили музыкальный барабан, что куранты заиграли немецкую песенку «Ах, мой милый Августин». Что, впрочем, никого не шокировало.

Медный цилиндр с множеством дырочек и штифтов-колышек показался на восьмом этаже и напомнил музыкальную шкатулку и шарманку. В курантах роль звучащих пластинок играют колокола. Роль шарманщика исполняет часовщик. При Николае I куранты заиграли родную музыку. На две мелодии настроили их часовщики братья Бутеноп. Над Красной площадью звучали марш Преображенского полка и церковный гимн «Коль славен наш Господь в Сионе». Фирма братьев оставила на чугунной станине надпись: «Часы, переделанные в 1851 году братьями Бутеноп в Москве». Обратите внимание, «переделаны», но не заменены новыми.

Поэтому все сейчас выглядит как встарь: и барабаны, и зубчатые пары, и маятник. В его диске два пуда свинца в латунной фольге, покрытой сусальным золотом. Кажется он слитком золота. Поэтому украли его в октябре 1917 года. Шесть снарядов влетели в Спасскую башню. Они продырявили циферблат, попали в шестерню, сломали стрелку, сбили цифры, погнули валы. Я знал артиллериста, командира батареи Никиту Тулякова, который добрым дедушкой в редакции рассказывал, как все происходило. По приказу большевиков его батарея Московских мастерских тяжелой осадной артиллерии заняла позицию на Яузской горке, у церкви Никиты-мученика, откуда Кремль со Спасской башней был как на ладони. Священник попытался увещевать артиллеристов:

– Тут стрелять нельзя.

– А что нужно, чтобы было можно?

– Поезжайте в духовный совет на Тверскую за разрешением.

На Тверской, за оградой бывшего музея Революции, стоит орудие Тулякова. Тулякова принимал Ленин, посадил в лагерь Сталин.

После обстрела Кремля в нем побывал епископ Нестор Камчатский, успевший издать в конце 1917 года книжку «Расстрел Московского Кремля». Он писал: «Спасская башня пробита и расстреляна. Знаменитые часы с музыкальным боем разбиты и остановлены. Остановилась стрелка часов в ту роковую минуту, когда ворвался тяжелый снаряд в стены Кремля и наложил несмываемое пятно крови и позора на это священное сердце Москвы».

В ужас пришел нарком просвещения Луначарский, который даже подал в отставку в знак протеста, Ленин успокоил его таким аргументом: «Как вы можете придавать такое значение тому или другому старому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идет об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую все, о чем могли только мечтать в прошлом». Переехав в Кремль, Ленин распорядился починить и «заставить часы агитировать за социалистическую революцию. И вместо церковной песни услышать гимн нашей республики „Интернационал“.

Фирма братьев Бутеноп запросила за ремонт большие деньги. Пришлось искать мастеров более сговорчивых. Нашелся специалист по металлу, который механизм починил. Но маятник сделать не мог. Тогда проявил себя служивший в Кремле слесарем Николай Беренс. Его отец работал у братьев Бутеноп в цехе башенных часов. Слесарь взялся изготовить маятник. Эта история послужила сюжетом пьесы Николая Погодина «Кремлевские куранты». В процесс, согласно легенде, включился глава пролетарского правительства. Узнав о задаче, которую не мог решить слесарь, вождь, якобы пользуясь известной формулой, определил вес диска и длину маятника. Так или иначе, но бляха закачалась. Ленин, пока шел ремонт, дважды поднимался на башню. Через год после обстрела куранты заиграли «Интернационал» и траурный марш «Вы жертвою пали в борьбе роковой». К тому времени перед стеной похоронили сотни погибших в «десять дней, которые потрясли мир» и позднее. Не без основания Маяковский писал:

Здесь каждая башня Ленина слышала,

За ним пошла бы в в огонь и дым.

В бой пошли «за Родину, за Сталина», с именем этого вождя падали с пулей в затылке убитые по его приговорам.

Из ворот Спасской башни впервые выехал на коне «первый красный офицер» Клим Ворошилов, командовавший парадами до начала войны. Из ворот вылетел на белом коне бывший кавалерист маршал Георгий Жуков, чтобы принять рапорт командовавшего парадом Победы маршала Рокоссовского. При Брежневе коня заменил автомобиль. Куранты исправно служили советской власти, отмерив отпущенный ей срок. Заиграли они после долгого перерыва в дни вступления Ельцина в должность президента на второй срок. Тогда колокола исполнили гимн России на музыку Глинки и здравицу из финала «Ивана Сусанина». С недавних пор колокола играют здравицу и новый гимн России, бывший гимн СССР, чья музыка была написана как гимн партии большевиков.

На одном из колоколов, виденных мной на Спасской башне, голландский мастер Клавдий Фремий из Амстердама в 1628 году отлил по краю надпись: «Хвалите его люди, хвалите все народы!» Кремль, стены и башни, дворцы и соборы, хвалить можно без угрызений совести. Что я и делаю.

По стенам и башням Кремля. Московский Кремль давно описывают и историки, и поэты. Рассматривают его со всех точек зрения, измеряют от разных точек отсчета. В плане, если смотреть с высоты, напоминает он и неправильный треугольник, и пятиугольную геометрическую фигуру с неравными углами. Кропотливый исследователь Кремля, историк и музыкант Сергей Бартенев, отмечая особенности его планировки, пишет в своей большой книге «Московский Кремль в старину и теперь», изданной по случаю 300-летия дома Романовых: «Кремлевские стены расположены в виде неправильного многоугольника – до 25 углов».

Какой бы сложной формы ни казались стены Кремля, самыми точными по отношению к нему оказываются не математические измерения, а поэтические образы, и среди них тот, что гласит: Кремль – сердце Москвы.

Его удары слышны в биении колоколов Спасской башни, каждые четверть часа отмеряющие шаг времени. Подойдя к ней, открываю не без волнения узкую дверь из железа. Отсюда проход на стену и в башни. Их двадцать. Впереди путь, точно отмеренный и неизменный века.

В далеком 1485 году началось на берегах Москва-реки и Неглинной возведение новой твердыни вместо белокаменной крепости, обветшавшей и больше не подходившей для вознесшейся столицы. Впервые тогда белый камень заменили красным кирпичом. Выпекали его в печах, как хлеб. А был он весом в восемь килограммов. Полупудовый камень брали двумя руками, поэтому называли его «двуручным».

Такой кирпич лежит в толще Спасской башни. Касаясь его шершавых боков, поднимаемся по белокаменной лестнице вверх, туда, где повисли колокола. Иду вместе с Алексеем Васильевичем Воробьевым, известным московским архитектором-реставратором. Ему за шестьдесят. Прошел войну. Тридцать лет занимается Кремлем. Обмерял стены и башни, обходил их сотни раз, побывал во всех закоулках, переходах древней крепости. Он знает, как никто другой, каков Кремль сегодня, каким был прежде.

Поднимаемся все выше по лестнице башни. Она (без шатра) ростом в 10-этажный дом. С шатром и звездой достигает высоты 20-этажного здания – 71 метра.

Хотя за стеной день хмурый, в толще башни довольно светло, лучи проникают через расходящиеся раструбом окна, рассеивающие свет.

Делаем передышку на площадке лестницы.

– Посмотрите, – говорит архитектор, показывая на побеленные чистые стены, еще не успевшие покрыться пылью времени, – это наша работа…

А я вижу то, что появилось во времена Ивана III – толщу камня, белизну мела. Таков закон реставрации: чем лучше сделана, тем менее заметна. Нет трещин, избороздивших тело стен глубокими морщинами. Камни от ветхости рушились – так неумолимо время даже к толще полупудового кирпича на песчано-известковом растворе.

Чтобы не появлялись трещины впредь, в каменную твердь вживили стальные струны, охватившие столп со всех сторон. Оранжевого цвета, покрашенные антикоррозийной краской стяжки проглядывают над головой, между сводчатых стен. Устройства эти с резьбой. При необходимости всегда можно завинтить гайки и подтянуть ослабевшие струны. Все сделано на совесть, на века. Ее изначальные кирпичи, обветренные, прокаленные огнем, морозом, шероховатые на ощупь, лежат рядом с гладкими кирпичами такого же размера, уложенными нашими современниками.

Выполнили реставрацию рабочие сорока разных специальностей.

Наш путь не наверх, к курантам, а в дверь, что выходит на площадку – стрельницу Спасской башни. Она, как все другие башни, сотни лет служила неприступной твердыней, ощетинившейся зубцами, прикрытая деревянным навесом. Суровые башни – стрельницы, как их называли, – предназначались в ХV веке для защиты Кремля. Спустя двести лет, в XVII веке, когда Москва далеко раздвинула границы и ей не угрожали, как прежде, набеги, башни надстроили и украсили. Тогда-то над Спасской башней появились колокольня, шатер, часы, башенки и выточенные из белого камня изваяния зверей.

Они сидят друг перед другом, присев на задние лапы, как в цирке, и держат в лапах шары. В шарах – отверстия: служили они флагштоками.

Что за звери? Те, что покрыты гривами, с тонкими хвостами, без сомнения, заморские львы. А те, что сидят напротив львов с тупоносым рылом, по всей видимости, медведи, какие ходили некогда в московских лесах…

Над белокаменными башенками золотятся флажки, разворачиваемые ветром, как флюгеры. Над ними свисают золотые стрелки. Римские цифры заполнили черный круг циферблата часов. О них Юрий Олеша сказал: «Правда, какое чудо башенные часы: кажется, кто-то плывет в лодке, взмахивая золотыми веслами».

Теперь – путь снова ввысь, огибая стены ствола Спасской башни, где расположился механизм мне знакомых башенных часов. По дороге видим тросы и гири, путешествующие вверх и вниз в колодце башни. В проемах колокольни висят разной величины колокола. Самый большой колокол зависает в центре, над головой. Тянутся между звонами тонкие тросы, приводимые в движение механизмом боя.

Интересно взирать с башни на Кремль и на Москву. Протягиваешь руку, и кажется, вот-вот возьмешь в руки яркий букет – купола Василия Блаженного. Город лишается высоты, отдавая ее Спасской башне и сжимаясь плотным кольцом вокруг нее.

Жду, когда оживут колокола, а пока ходим с Воробьевым вокруг Москвы. На башне как на полюсе, где совершаешь кругосветное путешествие на одном месте, стоит только повернуться.

Прямо перед глазами Меншикова башня – улеглась вся розовой веткой на белом стволе высотного дома на Котельнической набережной. Шаг – и перед глазами Москва-река, за ней Шухова башня, стальной двадцатый век. Еще поворот: Кремль весь на ладони, протянутой к тебе с золотыми гроздьями куполов, гирляндами красных зубцов и полушарием дворца, над которым реет флаг, просвечиваемый на солнце. Вместе с этим шагом делают ход куранты, заполняя звоном башню. Это голос Кремля. Спасская башня звучит, как бронзовая труба, усиливая звуки, несущиеся с ее высоты над Москвой и миром. Так, под музыку колоколов спускаемся, чтобы выйти на стену и начать путь по стенам и башням Кремля.

Лестницы Спасской башни ведут в разные стороны – вверх и вниз. Каждая дорога открывает виды один краше другого. На том пути, что проложен по широкой стене в сторону реки, первой встречается самая маленькая и самая непохожая на все другие – Царская башня.

Она точно взлетела над стеной. Эту особенность отмечает в помянутой книге Сергей Бартенев: «Единственная из всех кремлевских башен по своей форме и назначению. В сущности, это не башня, а каменный двухъярусный шатер, поставленный прямо на стену».

Зачем это нужно?

Строители Кремля задали много загадок потомкам… На первом ярусе, проходя по стене, видим повисшие над головой крест-накрест деревянные, толстые, как бревна, перекладины. На них висели колокола. Крутая лестница ведет на второй ярус, и, поднявшись по ней, попадаю на крытую площадку, откуда открывается вид на Москву и Красную площадь.

Есть предание, что именно сюда поднимался Иван Грозный, чтобы смотреть на площадь, когда исполнялись его приговоры.

Быть может, и поднимался Иван Грозный, но только на другую башню. Этот маленький каменный шатер построен после него, в XVII веке. На башенку вряд ли поднимались цари как на смотровую площадку, потому что слишком тесно здесь: стою один и опасаюсь, как бы не упасть в проем лестницы. А двум-трем зрителям тут совсем неудобно. Конечно, прав Сергей Бартенев, который утверждает: «Прямое назначение башни было, несомненно, иное». Она построена там, где до нее имелась деревянная вышка с набатным колоколом. Висел он и на этой – Царской башне. Звался – Спасский набат. По всей видимости, бил в набат часовой, который дежурил здесь на стене. Отсюда как на ладони видны близкие Зарядье, Китай-город, Замоскворечье. И что важно: не требовалось дозорным, чтобы поднять тревогу, взбираться по высоким лестницам, тратить время на подъем – колокол находился под рукой…

Следующая, соседняя, башня приземистая – Набатная. Ее название дает однозначный ответ о роли башни в ансамбле Кремля. В ней замечается некоторое сходство со Спасской башней, те же пропорции. Но она не столь высока, похожа на дозорную вышку.

Где ее набат? В колокольном проеме пусто. Висел тут колокол весом 150 пудов, отлитый знаменитым мастером Иваном Моториным. Этим колоколом в Кремль созвали разбушевавшийся народ в день кровавого Чумного бунта. И за это Екатерина II приказала лишить колокол языка. Долго он висел безмолвный. Теперь его показывают как экспонат музея в Оружейной палате.

Только расстался с одной башней, как на пути встает другая – Константино-Еленинская. Присмотревшись к ней, замечаешь следы заложенных проездных ворот. До середины XVIII века через них проходили и проезжали в Кремль. Через эти ворота, они звались Тимофеевскими, уходили полки на поле Куликово.

– Следы устройства подъемного моста, рычагов мы нашли, зарисовали их и теперь представляем все так, что могли бы их при надобности восстановить, – замечает Алексей Васильевич Воробьев. – Средневековые укрепления давно снесены. Башня служит много лет как хозяйственное хранилище. В ней, между прочим, шесть этажей.

Отсюда, от Константино-Еленинской башни, получившей название по имени стоявшей здесь прежде церкви, недалеко до угла, где стена, повинуясь течению Москва-реки, круто поворачивает и идет вдоль берега. (Церковь разрушили в тридцатые годы ХХ века «воинcтвующие безбожники»).

Мы движемся по широкой ровной каменной дороге, а стена все время незаметно меняет высоту, подчиняясь рельефу крутого Боровицкого холма. На нем, как на пьедестале, воздвигнут Московский Кремль.

«Местоположение Московского Кремля на горе, омываемой двумя реками, было выгоднее, чем положение Миланского замка, лежащего на равнине, вдохновило его строителей, и они вложили в свое дело всю мудрость военных зодчих эпохи Возрождения, возросшей на упитанной кровью почве железного Рима. Правила, данные гениальным римским архитектором и инженером Витрувием, в целости применены были в кремлевских строениях», – пишет Бартенев в книге о Кремле.

Итальянцы, возводя Московский Кремль, использовали опыт строителей Миланского замка. Зубцы, напоминающие формой букву «М», видел я над стенами замка Сфорца в Милане. Но наш Кремль намного больше и несравненно живописнее, потому что москвичи надстроили стрельницы шатрами, колокольнями, отчего башни сделались выше, стройнее, я бы сказал, сказочнее и перестали походить на грозные бастионы, какими первоначально были.

Все в Кремле предусматривалось для защиты от врагов, все делалось так, как предписывал Витрувий. План – многоугольный, чтобы видеть с разных сторон неприятеля, расстояние между стрельницами не превышает дальности выстрела метательного орудия. Башни прерывают ход по стене. А сами они либо круглые, либо многоугольные, чтобы труднее было их разрушить стенобитными машинами. Бывшие некогда рвы, заполненные водой, двойные и тройные стены на подступах к Кремлю, подъемные мосты, опускные решетки перед воротами, тайники – все это теперь можно только вообразить. Зубец на стене, так поражающий каждого, кто его видит впервые, служил не для украшения, а для обороны: стоя за зубцами, можно было стрелять, укрывшись за толщью кирпича.

Так вот, вспоминая о делах давно минувших дней и недавней работе реставраторов, мы с Воробьевым доходим до угла, самого ответственного места крепости. На нашем пути выросла башня, которую называют Беклемишевской или Москворецкой. Стоит она вблизи Москва-реки, отсюда ее последнее имя.

Бартенев пишет о ней так: «Самая изящная по пропорциям. Своей красотой в общем впечатлении Кремля, в симфонии его архитектурных форм Беклемишева башня дает чарующее созвучие».

Такой гармоничной она стала не сразу. О чем стало известно реставраторам.

– Мое открытие, – с гордостью говорит Алексей Васильевич. Подходя к углу, он оживляется, стремится объяснить непосвященному суть открытия, для чего привычно и бесстрашно становится на край стены. Глядя, куда он показывает рукой, вижу довольно отчетливые следы старой кладки на теле башни. По ним Воробьев доказал, что Беклемишеву башню первоначально возвели метров на 10 ниже!

А когда к ней подошла, спустившись с холма, восточная стена, то оказалось, что башня «не держит угол». Вот тогда-то надстроили ее. Машикули – проемы для стрельбы сверху вниз – появились намного выше первоначальных проемов, заложенных кирпичом. Воробьев обмерил их: размеры одинаковы, ширина такая же, как у тех, что нависают на несколько метров выше.

В начале ХХ века Бартенев, восхищаясь красотой башни, поразился тем, что за сотни лет она не подверглась капитальному ремонту, не знала «порух».

– Да, – подтверждает его слова Воробьев, – непостижимо: почему нижняя часть, кладка XV века, великолепно сохранилась, а более поздняя часть, кладка XVII века, верхняя часть – выветрилась. В ней появились «съедины», выбоины в кулак.

Старый раствор и кирпичи XV века отдали реставраторы для анализа в лабораторию. Что он покажет?

И последнее. Почему башня называлась Беклемишевой? Возле нее стоял двор боярина Василия Беклемишева. За «его высокоумие» срубил ему буйную голову его тезка – князь Василий Иванович…

Башня поднялась под обрывом, стоит на сильном ветру. Она несколько наклонилась, хотя падающей ее не назовешь. «Простоять же может, – как утверждал Бартенев, – неопределенное число лет».

Южная стена Кремля тянется вдоль Москва-реки, образуя вместе с ней неприступный рубеж. Вода служила преградой врагу. Вот почему зубцы Кремля с речной стороны опускаются довольно низко к земле. Но башен на прибрежном участке много, они стоят близко друг от друга: ведь отсюда Кремлю грозила самая большая опасность, когда нападали прокравшиеся к городу татары. В стратегическом отношении южная стена – наиглавнейшая, поэтому ее подняли первой.

Вслед за Москворецкой нас поджидает Петровская башня. В отличие от всех у нее восьмигранный верх, венчающий четырехэтажную постройку. «В общем Петровская башня, – отмечает Бартенев, – носит характер какой-то старозаветности». Она башня-воин, башня-сторож. Была у нее еще одна роль. На втором ярусе прежде находилась церковь в честь митрополита Петра, относившаяся к стоявшему рядом подворью Угрешского монастыря. (И эту церковь разрушили все те же вандалы, таким способом боровшиеся с «религиозным дурманом».)

Когда Кремль в 1612 году захватили интервенты, наступавшее на него русское ополчение пушечной пальбой разрушило башню. В описи середины XVIII века есть такая запись: «…Первая глухая башня, в которой церковь Петра митрополита. В ней своды крепки и кровля на ней есть». Значит, к тому времени ее восстановили. Через двести лет, в 1812 году, Петровская башня взлетела в воздух во время взрыва Кремля при отступлении французов. И вновь ее возродили.

У москворецкой стены и ее башен история самая драматическая. Уничтожалась огнем и взрывами не только Петровская башня…

Пройдем к следующей – Второй Безымянной. Тут другая картина. «Соразмеренность ее частей и архитектурной обработки придают ей вид приветливости, спокойствия», – пишет историк. Прежде представала она проезжей, о воротах есть упоминание в описи 1701 года, где говорится, что у башни «проезжие ворота, но заделаны тесом, из башни опущена железная решетка». В нижнем этаже находилась кузница, очевидно, у въезда в Кремль подковывали лошадей.

Шатер над Второй Безымянной башней покрыт черепицей. Это довольно старая кровля, но во время реставрации удалось ее сохранить.

А на соседней Первой Безымянной башне над шатром видна более светлая зеленая черепица подмосковного комбината, выполнившего кремлевский заказ. У нее в отличие от соседки вид угрюмый, нелюдимый, тут не заботились об украшениях: башня рядовая, как солдат. Впрочем, и она внушительная, в ее палатах хранился порох.

Когда в 1547 году загорелась одна из церквей на Арбате, случившаяся тогда буря быстро разнесла огонь по деревянному городу и перебросила пламя через стены Кремля. Перед этим врагом стены оказывались бессильны – произошел небывалой силы пожар. «И бысть буря велика и потече огонь», – гласит старая хроника. Кремль пылал костром, гибли здания и люди. Митрополита Макария, безуспешно пытавшегося молитвой смирить огонь и отбивавшего поклоны в Успенском соборе, с трудом удалось вывести оттуда потайным ходом к Москва-реке…

Первая Безымянная башня, служившая складом пороха, в те страшные часы взорвалась, осыпав берега битым кирпичом.

Спустя двести лет башню, задумав в Кремле соорудить при Екатерине II Большой дворец, снесли до основания. И опять отстроили.

В 1812 году ей в третий раз не повезло от взрыва французов.

Возвели башню заново, но сместили на тридцать с лишним метров ближе к Тайницкой башне. Она по времени появления на свет – башня № 1. С нее в 1485 году Аристотель Фиораванти начал работу на Боровицком холме. Тайницкая башня выдвигается зодчим от зубчатой стены вперед, ближе к воде.

За долгую историю у Тайницкой башни поменялось много названий. Ее звали Водяными, Чешковыми, Шешковыми, Чушковыми воротами. В XV веке вблизи башни стоял двор Чешка, боярина Даниила Галицкого, отсюда три последних названия, а Водяными и Тайницкими звали потому, что прятался здесь колодец-тайник.

Через Тайницкую башню прежде входили в Кремль. Заложенная кирпичом арка видна у подножия ворот, которые словно сидят над водой, охраняя источник. Историку Бартеневу они напоминали старую мельницу у глубокого омута. Сход к воде в этом месте менее крутой. Полагают, что во времена Юрия Долгорукого, когда заложили первый деревянный Кремль, тут находились проездные ворота с башней. Находилась на этом месте башня и когда возник белокаменный Кремль Дмитрия Донского.

Тайницкая башня имела когда-то часы и колокол. Часовщик жил прямо на ней, соорудив наверху две деревянные избы. Как рассказывает опись 1647 года: «А на башне чулан деревянный, а в чулане часы. На той же башне две избы поставлены деревянные. А сказал часовой мастер, что он поставил те избы на свои деньги и поставил, не бив челом, без указу». То есть соорудил избы, не получив официального разрешения.

Жилось часовщику туго, кровля изб обвалилась. «Везде идет теча», – констатирует опись. Часовщик по имени Митька Потапов оставил след в истории, подав челобитную царю Алексею Михайловичу, моля его о денежном жалованье и выдаче сукна. «Чтобы мне холопу твоему, – писал бедолага, – вконец не погибнуть и голодною смертью не умереть и твоей царской службы не отбыть».

По всей видимости, в середине XVII века обветшавшую башню снесли и возвели вновь: есть упоминание за 1687 год, что «делана она вновь».

В XVIII веке Тайницкую башню снова разобрали. Это произошло, когда снесли большую часть южной стены Кремля и башни, предполагая на их месте соорудить величественный сход к реке, который шел бы от Большого дворца. Когда начатое Екатериной II строительство приостановилось, снесенные башни и стену выложили вновь.

В испытании, выпавшем Кремлю в 1812 году, Тайницкая башня уцелела. Стоит она с тех пор, поднявшись пятью ярусами с шатром на 38,4 метра. Да и все башни на москворецкой стороне, хотя и кажутся малышами, имеют примерно по тридцать метров, как 10-этажный жилой дом.

Далее на южной стене хранила покой Кремля Благовещенская башня. И здесь существовал проезд, «портомойные ворота». Через них жители Кремля выходили к реке мыть белье. Название башни происходит от стоявшей рядом церкви Благовещения, и сама башня одно время служила ее приделом и колокольней. Висело на ней семь колоколов. Все это появилось в более позднее время, когда Кремль утратил роль городской крепости. (Церковь Благовещения еще одна утрата Кремля в годы правления Сталина.)

При Иване Грозном в башне размещалась тюрьма, где, по преданию, произошло чудо: одному из узников явилась Богоматерь с благой вестью, надоумив подать челобитную царю. После этого стали приходить сюда богомольцы, появилась церковь Благовещения.

Последней у реки в углу Кремля стоит Водовзводная башня, вошедшая в историю строительством первого в Москве водопровода. Как всякая угловая башня, она значительно выше, наряднее, больше остальных глухих и проездных. Достаточно сказать, что высота ее до звезды 57,7 метра, то есть почти в два раза выше, чем у соседок.

«Водовзводная башня представляет собой цельное, вполне законченное произведение, ее пропорции прекрасны, архитектурная обработка богата и вместе с тем умеренна», – характеризует эту кремлевскую вершину не раз упоминавшийся мной Сергей Бартенев, заметивший также, что по своему виду, архитектурной отделке она более всех «итальянская», похожа на башни Сиены и Флоренции.

Стоит Водовзводная башня у подножия Боровицкого холма, у берега, где впадает в Москва-реку огибающая Кремль Неглинка, ныне спрятанная под землю.

Можно, стоя здесь, хорошо представить первоначальный характер местности, о которой Петр I сказал, что ее «натура зело укрепила». Две реки и холм делали крепость неприступной. В этом месте отрыли колодец, построили над ним башню. А название ее вот откуда. В 1663 году появилась в башне «водо-взводная» машина. Башня служила водонапорной станцией. Механизмы качали воду из колодца вверх, туда, где находился выложенный свинцом водоем. Отсюда по свинцовым трубам самотеком вода поступала в царский дворец на вершине холма. Стоила «водо-взводная» заморская машина несколько бочонков золота. Служил первый кремлевский водопровод до пожара 1737 года…

Спустя тридцать пять лет архитектор Василий Баженов доносил, что кремлевская Водовзводная башня грозит «падением, ибо из замка оной выпало несколько кирпичей». Но он несколько сгустил краски, потому что другая комиссия, обследовавшая башню через двадцать лет, сообщала: «…Опасности никакой не предвидится, а только за нужное почитаем стену снизу поправить».

При всем при том башня, по всей видимости, сильно обветшала. Поэтому, хотя она и не падала вопреки прогнозам, ее разобрали и в 1807 году выложили заново. Через пять лет от нее осталась груда кирпичей. Как птица Феникс, башня восстала из пепла. Так восстал из пепла весь Кремль, опаленный огнем войны 1812 года.

Обращаясь к Кремлю, пережившему величайшие невзгоды в Отечественной войне, Михаил Лермонтов восклицал:

Ты жив!.. Ты жив, и каждый камень твой —

Заветное преданье поколений.

Бывало, я у башни угловой

Сижу в тени, и солнца луч осенний

Играет с мохом в трещине сырой…

Так выглядела эта угловая башня в начале XIX века, когда Москва-река не имела каменной облицовки и прохожие могли посидеть на ее зеленом берегу, а прачки полоскать белье. В очерке о Москве поэт раз упоминает «башню угловую», нет сомнения, что речь идет именно о Водовзводной:

«На западе, за длинной башней, где живут и могут жить одни ласточки (ибо она, будучи построена после французов, не имеет внутри ни потолков, ни лестниц, и стены ее расперты крестообразно поставленными брусьями), возвышаются арки Каменного моста…»

Заходим в эту трижды рожденную башню, где не осталось ничего древнего: камням ее менее двух веков. Вместо «водо-взводной» машины вижу трансформаторную будку: ток поступает к поднятой в небо рубиновой звезде.

Чтобы обогнуть холм и продлить стену вдоль берега Неглинки, строителям пришлось рядом поставить две угловые башни, охраняющие юго-западный выступ крепости. Обе они мощные, большие и высокие. Пройдя несколько десятков метров от Водовзводной башни, подходим с Воробьевым к другой важной башне – Боровицкой. Обе они под звездами.

И Боровицкая башня имела разные названия. Царским указом Алексея Михайловича велено звать ее Предтеченской. Но и царский указ оказался не в силах вытравить из сознания москвичей название, восходящее к глубокой древности, ко времени первых крепостных стен и башен, когда на холме зеленел бор.

Боровицкая башня не похожа на все остальные угловые, проездные и глухие башни Кремля. Она напоминает ступенчатую пирамиду. Над ее нижним прямоугольным массивом поднимаются один другого меньше три такой же формы объема. Эта особенность бросилась в глаза известному германскому ученому и путешественнику Александру Гумбольдту, посетившему Москву в 1829 году. Тогда он писал: «Характер московской архитектуры непостижим. Громкие слова – византийский, греческий совсем его не определяют… В Москве имеются башни наподобие ступенчатых пирамид, как в Индии и на Яве».

У Боровицкой башни в европейской архитектуре нет родни. «Самая своеобразная башня Кремля» – так говорит о ней Сергей Бартенев. Когда русские мастера сооружали в Казани Кремль, то одну из башен, ту, что называется именем царицы Сююмбеке, построили наподобие кремлевской Боровицкой башни, в виде ступенчатой пирамиды. Эта башня стала символом Казани. А в ХХ веке архитектор Алексей Щусев Казанский вокзал украсил высокой башней, напоминающей Сююмбеке.

Входишь в Боровицкую башню и попадаешь в просторный восьмиэтажный дом с глубокими подвалами. На нижних этажах видишь залитые светом побеленные палаты. Заходим в одну, поднимаемся в другую. Даже в сумрачный день в палате светло, потому что она – двусветная, с двумя ярусами окон. Все – стены, потолки, пол – блестит новизной. Так палаты выглядят после реставрации.

От Боровицких ворот путь ведет к Большому Кремлевскому дворцу, построенному на месте сломанного царского дворца. Ворота служили выходом к реке. Примыкали они к Житному и Конюшенному дворам, этим и определялась их роль – проезда для подвоза припасов.

Пользовались Боровицкими воротами для неофициальных выездов, когда государю требовалось проехать без шума и огласки. Так однажды воспользовался воротами князь Василий Иванович, заболев «в дороге и поиде во врата Боровицкие».

Звали ворота Чертольскими, так как они находились у оврагов, буераков Чертолья. Служили на этой башне, как свидетельствуют документы, свои «воротники». Но об этой башне сохранилось мало исторических записей, потому что служила она для хозяйственных надобностей.

При реставрации расчистили нижние палаты, которые в ХIХ веке засыпали щебнем и разрушили при прокладке газовых труб, о чем сокрушались ревнители старины, а Сергей Петрович Бартенев с горечью писал: «И этот единственный в мире памятник зодчества не избег искажений и разрушений».

Восстановили над Боровицкими воротами белокаменные украшения, щит с гербом Москвы. Георгий Победоносец на вздыбленном коне поражает дракона.

Через Боровицкие ворота въехал в Кремль Наполеон, чтобы через месяц поспешно покинуть сгоревшую, но не покоренную Москву.

В наше время через Боровицкие ворота въезжают в Кремль главы государств и правительств, прилетающие в Москву на Внуковский аэродром. Этим путем после очередного триумфа следовали в резиденцию правительства СССР советские космонавты. У ворот 22 января 1969 года авиатехник Виктор Ильин, покушаясь на жизнь Брежнева, открыл стрельбу по кортежу машин и смертельно ранил водителя.

От Боровицких ворот стена Кремля высоко поднимается над землей. С этой стороны к ней примыкают многие здания. В углу примостилась Оружейная палата, давшая современное название Оружейной башне. Она стоит на прибрежном холме Неглинки. В башне четыре яруса. Прежде называлась Конюшенной – по стоявшим рядом конюшням. И эта башня была проездной. Поскольку она взгромоздилась на высокое сухое место, то лучше других сохранилась. В XVII веке, когда многие башни обветшали, в описи сказано, Оружейная – «вся цела».

Ее соседка получила название Комендантской, потому что рядом с ней, в Потешном дворце, жил комендант. Основание башни расположено на уровне Неглинки, от реки ей пришлось пострадать. «Все своды сыплютца, и на башне все худо, и лестницы худы»,– гласит опись середины XVII века. Запруженная вода высоко поднималась и просачивалась под стены башен, причиняя им много бед. Пришлось от Боровицких ворот и далее подпереть стену контрфорсами, поэтому стена утратила прямизну, она утолщается к основанию. И так выглядит до Троицких ворот, до самой массивной башни Московского Кремля.

Громада этой башни лучше всего ощущается в Александровском саду, под мостом, переброшенным между Троицкой и Кутафьей башнями. От земли ввысь поднимается горой кирпичный колосс. Толщу стен прорезают несимметричные окна, в верхнем ярусе их шесть. И хотя башня украшена вверху белокаменными столбиками, фигурками, арками наподобие Спасской башни, она до сих пор не утратила средневековой суровости. Высота от подножия Троицкой башни до звезды 80 метров. Всего на один метр ниже Ивана Великого, на девять метров выше Спасской башни.

Строилась Троицкая башня с размахом. Когда входишь в нее, то попадаешь как в многоэтажный дом. Он обитаем. Сюда на службу приходят с трубами, кларнетами, саксофонами военные музыканты. В башне полно звуков, как в оркестровой яме Большого театра. Ярусы бывшей стрельницы служат репетиционным залом духовому оркестру, исполнение которого знают многие гости Кремля.

В башне расположен пульт управления московских звезд. Щит, похожий на те, которые бывают на электростанциях. Пять рубильников. Пять вольтметров, на которых видишь одно и то же напряжение – 80 вольт. Оно постоянно поддерживается автотрансформаторами. Пять красных сигнальных огней. Пять – потому что у Кремля пять рубиновых звезд. Горят они ночью и днем, в любую погоду. Накануне праздников, два раза в год, перед Первомаем и Октябрем, лампы звезд меняют. Тогда верхолазы поднимают в небо большие стеклянные колбы – лампы накаливания на пять тысяч вольт. Звезды горят красным огнем.

Троицкая башня звучит заключительным аккордом в музыке Кремля. Выйдя на ее верхнюю площадку, попадем в мир белокаменных изваяний. Как на Спасской башне, сидят тут напротив друг друга, присев на задние лапы, существа, похожие на медведей. Над этой потешной площадкой устремился в небо шатер, под ним помещалась прежде звонница с колоколами.

На ней висело много колоколов, которых больше нет. Остались часы. Известны они с 1585 года. Устанавливались куранты на разных ярусах, увеличиваясь в размерах и совершенствуясь, чтобы их было видно и со стороны города, и со стороны Кремля.

Получил в 1682 году часовщик Данилов повеление – соорудить часы такие же, «каковы у великого государя на сенях и перечасье и боевой колокол».

Чтобы выполнить царский заказ, запросил часовщик ни много ни мало пятьдесят пудов железа, кузнечные снасти и шесть кузнецов. Они довольно быстро отковали часовой механизм, а старые часы увезли из Кремля в село Преображенское, в царский дворец.

Спустя четыре года пришлось делать новые часы – прежние плохо были видны. Сохранилось любопытное донесение часовщика, которому поручалось изготовить новые часы в 1686 году: «Построена Троицкая башня против (то есть по образцу) Спасской башни и на Спасской башне часовой круг поставлен в первом нижнем поясе, но если так же сделать тот круг, из хором великих государей чрез сушило не будет виден, так же и вдаль за всякими палатными строениями будет не виден же».

Часовщик Андриянко Данилов сделал тогда часы с двумя циферблатами длиной в 2 и 1/4 аршина и шириной в 2 и 1/2 аршина и с высотой «как размер укажет». Служили куранты до тех пор, пока Петр I не заказал иноземные в Амстердаме и для Троицкой башни, и для Спасской башни.

Когда пришла пора ремонтировать часы, то обер-мастер из Петербурга нашел при них 26 колоколов! Чтобы играла часовая музыка, их оказалось мало. Потребовалось еще 8 колоколов. Тогда на Пушечном дворе в Москве насчитывалось 600 (!) колоколов, собранных по указу Петра со всей России для переплавки на пушки.

Как видим, почитались Троицкие ворота за вторые главные в Кремле. Среди звонов висел большой, «боевой» колокол. Когда в 1737 году произошел пожар, то от огня все колокола попадали, а самый тяжелый, рухнувший вниз, проломил свод…

Часовая машина закончила свое существование на Троицкой башне в XIX веке. После войны 1812 года ее не починили, колокола перешли курантам Большого Кремлевского дворца… Но и сейчас, входя в Троицкие ворота, можно узнать время по небольшим башенным часам, установленным в круге над воротами…

Перед этими воротами Москва встречала избранного на царство Бориса Годунова. Отсюда выходили толпы народа навстречу возвращавшемуся с триумфом из долгого плена Филарету, отцу избранного на царство Михаила Романова.

12 марта 1918 года в Кремль через Троицкую башню проследовала машина, в которой сидел не узнанный часовым «товарищ Ленин», глава Временного советского правительства. Оно насильственным образом после разгона Учредительного собрания стало постоянным и правило государством до конца 1991 года, когда распался, как назывался в Гимне СССР, «великий, могучий Советский Союз».

В наши дни через Троицкие ворота машины не едут: они стали пешеходными, через них стремятся в Кремль люди со всей земли.

Они идут и по мосту, переброшенному между берегами Неглинки, к воротам Кутафьей башни.

Как утверждали, название Кутафьей башни происходит от слова «кутафья», что значит неуклюжая, неказистая. Но у слова «кут» есть, как свидетельствует словарь Даля, еще одно значение – угол, отсюда – закуток. Башня стояла в стороне от Кремля, поэтому прозвали ее Кутафьей. А неуклюжей, неказистой вряд ли она казалась.

В древности перед проездными башнями Кремля устроили дополнительные укрепления – предмостные башни; они стояли у реки или перед рвом, заполненным водой. Со временем рвы засыпали землей. Неглинку, как мы знаем, спрятали в трубу. Сохранился один мост и одна предмостная башня – Кутафья.

Над ней нет шатра, свод разобрали, так и стоит она ничем не прикрытая.

– А была когда-то похожей на другие кремлевские башни, – утверждает Алексей Васильевич Воробьев, показывая мне свои рисунки. На них Кутафья башня изображена с крышей, двурогими кремлевскими зубцами, гораздо выше, чем сейчас, с решетками по бокам. Они обрушивались перед врагом, попадавшим в нее, как в каменный мешок, ловушку…

Кутафья башня в свое время походила на Троицкую башню, до того как ее надстроили в XVII веке. Средневековый Сигизмундов план подтверждает это открытие Воробьева.

– У обеих башен, – рассказывает он, – одинаковый характер кладки. В Троицкой башне мы нашли бойницы для подошвенного боя, через них стреляли, стоя на земле, у подошвы башни.

Такие бойницы найдены и у Кутафьей башни, они частично сокрыты наросшим за века «культурным» слоем земли. Главный вывод Воробьева такой: строилась Кутафья башня одновременно со всеми башнями Кремля в XV веке, а не в XVI, как считалось прежде. Это еще одно из открытий, не последнее на нашем пути…

Идем дальше по стене по часовой стрелке, и с одной стороны видим панораму Москвы, а с другой – стену Арсенала, врезавшегося в тело Средней Арсенальной башни. За ее впадины в форме арок звали ее Граненой. Стоит она как раз посреди Арсенала, поодаль от берега невидимой Неглинки. Поэтому в XVII веке, когда другие башни обветшали, эта была, как отмечалось в старинных описях, «вся цела».

В двадцатые годы ХIХ века констатировалось, что на ней «растет трава», но и тогда все здесь сравнительно хорошо сохранялось. «Стройная и серьезная она глядит оконным проемом своей дозорной вышки, как страж недремлющим оком», – замечает о Средней Арсенальной башне известный нам историк, живший до 1918 года в Кремле. Это «око» напоминает окно Набатной башни, стоящей вблизи Спасской башни. Бартенев высказал мысль, что Средняя Арсенальная служила Набатной при Троицкой; очевидно, так оно и было.

Во времена Ивана Калиты и Дмитрия Донского, когда Кремль был меньше, как раз на месте Средней Арсенальной находился угол крепости. В XV веке стену удлинили в восточном направлении. Над ее зубцами выглядывают два этажа окон Арсенала. Для окон, чтобы через них беспрепятственно проходил свет, срезали часть стены Кремля, опустили зубцы на несколько метров. К такому выводу пришел ведущий меня второй час по стенам и башням Алексей Васильевич Воробьев.

Доказательства этому видны на теле Угловой Арсенальной башни в зарубках на камнях. Следы прошлой кладки говорят, что стена примыкала к башне гораздо выше.

Перед Арсеналом, у Троицкой башни, зубцы вдруг резко опускаются лесенкой для того, чтобы раскрыть окна Арсенала.

Возле него высится многогранник замечательной Угловой Арсенальной башни. Звалась она до появления в Кремле здания Арсенала Собакиной, потому что рядом находился двор, принадлежавший боярину Даниле Собаке.

Когда в 1812 году в заминированном Кремле прогремел по приказу Наполеона взрыв, половина Арсенала взлетела в воздух, а башня эта, хотя и находилась рядом, устояла, лишь покрылась трещинами.

Прочнее башни нет. У Угловой Арсенальной башни, как сказано выше, восемнадцать граней, они сливаются в один округлый мощный столп. Он защищал не только две стены, но и источник воды, поэтому сделана башня вдвойне неприступною. Как пишет Сергей Петрович Бартенев, «гениальный зодчий заключил родник необыкновенно обильный водою, сохранивший свою мощь и до наших дней».

В конце ХIХ века исследователи пытались выяснить, откуда здесь вода. Сутки откачивали ее насосами и не осушили – значит, подземный ключ неистощим. По каменному желобу вода из родника стекает в Неглинку, что под землей.

Одним из «чудес древнего Кремля» называют родник, и, чтобы увидеть его, открываем железную дверь в башню. Делаем шаг вперед – и летний зной, солнечный свет сменяются тьмой, вечной прохладой и дыханием живой воды. Она дает о себе знать, едва переступаем порог. Однако на стенах влаги нет. И это позволило в ХIХ веке разместить внутри башни архив. Бумаги от такого соседства не страдали.

Прежде чем спуститься вглубь, останавливаемся у окна – бойницы. Воробьев обращает мое внимание на неимоверную толщу кладки – метра на четыре. Оконный проем выложен в форме раструба. Широкий край таков, что я могу стать в раструб, не рискуя удариться головой о верхний косяк. Но чем ближе к прорези бойницы, тем уже и меньше проем. Такие бойницы в стакане башни видишь на восьми ярусах. Прежде пол каждого яруса покрывали доски, лежавшие на толстых бревнах. Дерево заменили бетон и железо. Лестницы, перекрытия сделаны из долговечных материалов.

А к источнику, как и прежде, ведет та лестница, что Петр Антонио Солярио сделал в толще камня. Она круто уходит вниз и позволяет опускаться по одному не сгибаясь. Отсчитав примерно ступеней сорок, вместе с неутомимым Алексеем Васильевичем осторожно спускаюсь я до самого основания башни.

Луч фонаря высвечивает из мрака под ногами кирпичную трубу, растущую из-под земли. Большие кирпичи, великолепная кладка, которая не позволяла плохо работать нашим современникам, когда они реставрировали эту трубу в земле. В диаметре она метров пять.

Что все это?

Над головой свод, точно мы оказались в подземном храме. В центре свода круглый проем. А сбоку узкая щель, предназначенная для верхнего света. Когда луч еще раз скользит по низу трубы, вижу на дне ее голубоватую воду, тихую и спокойную, спящую в подземном колодце под охраной самой мощной башни Московского Кремля.

Это и есть тайник, древний московский источник, заключенный в кирпичную трубу. Сколько ему лет – никто сказать не может. Не исключено, что он ровесник Москвы, не исключено, что поил людей и тогда, когда люди не знали Кремля.

Реставраторы вмонтировали в трубу стальную лестницу. Так что можно опуститься в колодец. У меня в руке банка, чтобы зачерпнуть воду из такого источника. Несколько метров вниз, и вот касаюсь холодной воды, уношу с собой полную банку.

На свету вижу – вода прозрачная, без запаха. Не удержавшись – пробую. Вода вкусная, прохладная, какой бывает, когда пьешь из родника.

Поднимаемся в шатер, сооруженный над многогранником Петра Антонио. Он высок, как колокольня, и светел – через проемы в толще кладки льются лучи солнца. На пути вверх видим два других свода, не считая подземного. Так что источник под тройной защитой кирпичных крыш.

Есть у Угловой Арсенальной башни еще одна тайна. Чтобы увидеть ее, надо снова пройти по лестнице, что ведет к ключу. А потом на полпути Алексей Васильевич сворачивает в сторону, и мы оказываемся в узком боковом проходе. Еще один поворот – снова коридор в толще кладки. Он-то и выводит нас к тому заветному месту, которое манило поколения исследователей Кремля.

Луч фонаря осветил возникший из мрака сводчатый зал. Ни окон, ни щели, напоминающих о существовании света. Даже громкий звук не доходит сюда, под стену Кремля! Не нужен ни свет, ни звук этому тайнику, сделанному для того, чтобы прятать.

В середине подземного зала стою во весь рост, рукой достаю свод. Значит, высота в этом месте достигает двух метров. А по краям свод спускается к полу. Не то чтобы стоять, даже сидеть в углу трудно. Кирпичный пол срезает круглую каменную трубу пополам.

Откопали этот зал в ХIХ веке, когда русские археологи настойчиво искали библиотеку Ивана Грозного, следы которой затерялись. Здесь, в Угловой Арсенальной башне, ее не оказалось. Но кто знает, сколько других таких тайников скрыто в недрах Боровицкого холма?

Далее на пути возникает Никольская башня, напоминающая готический собор. От приземистого прямоугольного основания ввысь вздымается стройный красно-белый шпиль со стрельчатыми щелевидными проемами. Из красного кирпича и белого камня русские мастера сложили нечто вроде колокольни с прорезями окон. По ее сторонам белеют четыре маленькие башенки такого же стиля. Этот готический шпиль украсил башню сравнительно недавно, в начале ХIХ века. Тогда архитектор Руска надстроил ее готическими высокими гранеными стаканами с белокаменными украшениями. На рисунках XVIII века Никольская башня смотрится вровень с Арсеналом, а завершалась она куполом. Этот купол разлетелся в 1812 году. После изгнания Наполеона башню восстановил Осип Бове, и мы ее видим такой, какой она тогда стала.

В старину у Никольской башни разрешались тяжбы, возникавшие на торговой площади между покупателями и продавцами. Сюда приходили истцы и ответчики и целовали крест, призывая в свидетели висевший на воротах образ Николая-угодника – «заступника и утешителя всех скорбящих». Православные верили, что этот святой карает клятвопреступников.

Случалось и такое. Однажды во время крестного хода на глазах всего народа в чтимый образ бросил палку бунтарь, схваченный и судимый. «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили, что «на площади сожжен богохульник и иконоборец Шуйского уезда Василия Змиева крестьянин Ивашка Красный».

И на Никольской башне дежурили «дозорщики», и на ней красовались в прошлом часы, последний раз упоминаемые в 1612 году. После изгнания польских интервентов через ворота вошло «все воинство и все православные народы во граде Кремль во мнозе радости».

На месте Арсенала находился Оружейный приказ – сборное место стрельцов. Отсюда они, собравшись в полки, выходили на Красную площадь, чтобы, помолившись, начать путь к полю брани.

От Никольской башни стена Кремля поднимается высоко-высоко над Красной площадью. В центре ее – Сенатская башня, за ней виднеется здание бывшего Сената, где работало советское правительство, а в наши дни – Президент России.

Башня ничем особенным не знаменита. Сергей Петрович Бартенев находил, что «несколько удлиненная форма шатра придает Сенатской башне вид суровой недоступности».

На старых планах обозначалась вблизи нее еще одна башня, но след ее пропал…

В ноябре 1918 года у Сенатской башни собралась вся Москва. К первому празднику новой власти скульптор Сергей Коненков украсил башню цветным барельефом размером 7ґ8 аршин. То была мемориальная доска «Павшим в борьбе за мир и братство народов», всем похороненным у стены Кремля после боев в октябрьские дни 1917 года.

Сам автор так описывает барельеф: «Крылатая фантастическая фигура Гения олицетворяет собой Победу. В одной ее руке темно-красное знамя на древке с советским гербом, в другой зеленая пальмовая ветвь…»

Скульптор и его помощники, в срочном порядке устанавливая доску, дневали и ночевали возле стены. Во мраке горел костер, работа вызывала пристальный интерес москвичей.

«Прохожие, – вспоминает Сергей Коненков, – спрашивали: „Что здесь происходит?“ А одна старушка поинтересовалась: „Кому это, батюшка, икону ставят?“ – „Революции“, – ответил скульптор.

На церемонии открытия доски присутствовал Ленин и члены его правительства. Коненков протянул «вождю мирового пролетариата», как стали называть главу советского руководства, сделанную по сему торжественному случаю шкатулку, где лежали ножницы и печать со словами: «Московский Совет рабоче-крестьянских депутатов». Ленин перерезал ленточку, открыл доску, а шкатулку и печать попросил передать в Московский Совет, чтобы сохранить для будущего музея.

– Ведь будут же у нас свои музеи…

В сочиненной по этому случаю «Кантате» Сергей Есенин писал:

Спите, любимые братья.

Снова родная земля

Неколебимые рати

Движет под стены Кремля.

Тогда по Красной площади прошли колонны московских рабочих и солдат с красными знаменами, уверовавших в мировую пролетарскую революцию и грядущий коммунизм.

Наконец, за Сенатской башней вновь на нашем с Воробьевым пути высится Спасская башня. Под звон курантов мы попрощались.

А теперь ответ на такой вопрос, который, естественно, возникает, когда смотришь на Кремль.

Кто строил стены и башни? История донесла до нас несколько имен.

«Тою же весною, 29 мая (1485 года), была заложена на Москва-реке стрельница у Шишковых ворот и под нею выведен тайник; строил же ее Антон Фрязин».

Это летописное известие сообщает о начале строительства Тайницкой башни и имя ее автора. Антон Фрязин, то есть итальянец, построил красивую угловую башню у впадения Неглинки в Москва-реку, ее мы зовем Водовзводной.

Другой итальянский архитектор, Марко Руффо, возвел в углу стены над рекой круглую Москворецкую башню, называемую Беклемишевской.

Прибывший в Москву спустя пять лет после начала грандиозных работ в Кремле Петр Антонио Солярио начал Боровицкую башню, так удивляющую всех своей пирамидой. Он построил стену между Боровицкой и Водовзводной башнями, соорудил Константино-Еленинскую башню с воротами.

Спустя год Петр Антонио начал Спасскую башню и довел дело до конца. Беломраморные две доски, одна на латыни (со стороны Красной площади), другая на русском языке (со стороны Кремля), установленные над воротами, буквами, высеченными в камне, гласят:

«В лето 6999 (1491 год) июля божиею милостию сделана бысть сия стрельница повелением Иоанна Васильевича государя и самодержца всея Руси и великого князя Володимерского и Московского и Новгородского и Псковского и Тверского и Югорского и Вятского и Пермского и Болгарского и иных в 30 лето государства его, а делал Петр Антонио Солярио от града Медиолана». То есть города Милана.

Да, башня произвела, очевидно, сильнейшее впечатление на современников, если имя зодчего удостоилось чести стоять в одном ряду с именем «самодержца всея Руси».

Тот же Петр Антонио заложил Никольскую башню «не по старой основе», «да и стену до Неглимны». Через год Петр, обладавший неистощимой фантазией, соорудил Арсенальную башню, у нее 18 углов. К ней мы сейчас подойдем. То было последнее «сказание» Петра Антонио. В том году он скончался, успев украсить Кремль прекрасными творениями.

Этого Петра сменил спустя два года Алевиз Фрязин, его подлинное имя Алевизио да Каркано, то есть из Каркано. Он возвел стену «градную каменну возле Неглимны не по старой основе, града прибавиша». Этот мастер заложил Троицкую башню и другие стрельницы с западной стороны Кремля. Предполагают, что он же построил Набатную и Сенатскую башни…

Вот этим блистательным мастерам, сынам эпохи Возрождения, и Аристотелю Фиораванти, прибывшим в далекую холодную Москву из южных итальянских городов, мы обязаны тем, что они, сохранив пространственно-планировочную структуру белокаменного Кремля Дмитрия Донского, сумели создать руками московских каменщиков небывалой красоты и мощи крепость, украсившую землю.

В 1625 году англичанин Христофор Галовей и русский мастер Бажен Огурцов с товарищами возвели над Спасской башней шатровый верх. Одна за другой грозные стрельницы подняли шатры, так радующие сказочной красотой.

Впоследствии к Кремлю приложили руку лучшие зодчие Москвы и России, такие, как Матвей Казаков, Константин Тон, и другие.

Прошло пятьсот с лишним лет с тех пор, как началось строительство стен и башен Кремля. Поэты награждали крепость на холме восторженными эпитетами, сравнивали ее с Акрополем, Форумом. Можно долго цитировать стихи. Но я, заканчивая очерк, напомню всего две строчки Николая Рубцова:

Бессмертное величие Кремля

Невыразимо смертными словами.

Башни Сухарева и Меншикова господствуют над ближайшими высотами, обе издалека видны…

Русские достопамятности. 1877 г.

Сухарева башня. Среди многих башен предметом особого пристрастия москвичей являлась сотни лет Сухарева башня, что стояла у Сретенских ворот, на площади Садового кольца, которая носит имя башни. Ни про одну башню Москвы не сложили столько преданий, легенд, ни одну, пожалуй, так часто не вспоминали, как эту. Звали ее «Сухаревой барышней», «невестой Ивана Великого», «сестрой Меншиковой башни»…

«Сухарева башня весьма популярна в России – миллионы рисунков с нее разошлись по всем городам. Это очень красивое, высокой оригинальной архитектуры здание построено Петром Великим…» – писал в очерках «Московской старины» знаток города Павел Богатырев.

Стояла Сухарева башня посреди дороги, где сейчас день и ночь несется лавина машин. Это обстоятельство сыграло роковую роль в ее судьбе. Когда в 30-х годах XX века Москва расширяла старые узкие улицы и площади, Сухареву башню, оказавшуюся на пути потоков транспорта, трамвая и автомобилей, власти города снесли. Руку к этому акту вандализма приложил Сталин, приказавший стереть башню с лица земли. Заступавшимся за «барышню», «невесту» и «сестру» архитекторам вождь пообещал, что «советские люди сумеют создать более величественные и достопамятные образцы архитектурного творчества, чем Сухарева башня».

Смириться с тем, что ее не стало, трудно. Слишком много значила она в истории города, слишком много воспоминаний связано с ней. Поэтому в планах градостроители не забывают о Сухаревой башне, вспоминают о ней, когда заходит речь о будущем центра Москвы.

…Звоню в исторический архив Главного архитектурно-планировочного управления и спрашиваю, не могли бы мне показать Сухареву башню. Работники архива, привыкшие выполнять срочные задания, приглашают в зал, где на столе лежат четыре большие папки под одним названием – «Сухарева башня».

Нахожу в папках изданный в начале XX века очерк, составленный на основании более ранних документов. Погружаюсь в описание, вижу уникальное сооружение, которому, быть может, суждено возродиться.

Так произошло с Триумфальной аркой, без которой трудно вообразить площадь Победы на Кутузовском проспекте. Так бывало и прежде. Разрушенная Водовзводная башня Кремля, как мы знаем, возводилась трижды: в XV, XVIII и XIX веках. То, что мы видим, – это третий вариант башни, как говорят ревнители старины – типичный «новодел».

Архитектуру называют застывшей музыкой. Она по чертежам исполняется, как музыка – по нотам. И если они есть, то любое здание можно повторить. Сохранились ли «ноты», чертежи Сухаревой башни, как говорят специалисты, графические материалы?

Читаю название первого дела: «План Сухаревой башни с прилегающими к оной каменными строениями Адмиралтейского ведомства, состоящей Мещанской части второго квартала…» Это план 1834 года. Белый большой плотный лист. Вижу очертания башни, ее сложный контур, состоящий из нескольких слагаемых разной конфигурации, а также проезд, палаты, лестницы…

Листаю дальше. Перед глазами возникает выполненный тонко отточенным карандашом рисунок фасада со стороны Сретенки. Виден каждый завиток окна, все архитектурные украшения, а их тут сотни – от основания до державного орла, взлетевшего на вершину башни. Графических материалов много, они и на ватмане, и на кальке, и на синьке; есть чертежи разных строений, фотографии отдельных деталей, они реставрировались не один раз до рокового сноса…

История башни уходит в конец XVII века, в царствование Петра I. Тогда Москву окружал Земляной вал – средневековая оборонительная стена, проходившая как раз там, где сейчас пролегло Садовое кольцо. У Сретенки находились ворота Земляного города. На этом месте Петр I распорядился построить новые каменные ворота и башню. Как известно, во время стрелецкого бунта, чуть было не окончившегося плачевно для юного Петра, несколько верных ему стрельцов известили перепуганного царя о заговоре, а стрельцы под командованием полковника Лаврентия Сухарева остались верны Петру. В том месте, где располагался полк, и поднялась башня, ставшая как бы символом верности государю.

На одной из мемориальных досок, висевших на башне, читалась такая надпись: «Построены во втором стрелецком полку по Земляному городу Сретенские ворота, а над теми воротами палаты и шатер с часами… а начато строение в лето 7200 (1692 год), а совершены 7203 (1695 год), а в то время будущего у полку стольника и полковника Лаврентия Панкратьева сына Сухарева».

Как видно из этих дат, началась стройка через три года после подавления стрелецкого мятежа и фактического перехода власти к Петру. Так что башня – не только память о верности полка, но более того – памятник, который Петр соорудил в честь утверждения на престоле после решительной победы над врагами.

Известно, что сооружалась башня под наблюдением опытного и умелого мастера Михаила Ивановича Чоглокова, который позднее наблюдал за сооружением другого большого здания времен Петра – Арсенала в Кремле. Сухарева башня – первое гражданское сооружение нового времени. С нее начались в архитектуре преобразования, которые распространились по всей России и восторжествовали в столице на берегах Невы.

Кто был зодчим, с чьим именем связать это эпохальное сооружение, предваряющее приход на смену допетровской архитектуре нового стиля, связавшего русскую архитектуру с европейской?

Кто бы ни писал о Сухаревой башне, все возвращаются к очерку знатока Москвы, историка, археолога ХIХ века Ивана Снегирева. Он считал, что, хотя предание связывает башню с Лефортом, другом и полководцем Петра, но так как «Петр I любил архитектуру и сам чертил планы для многих церквей и других зданий в Москве и Петербурге, то весьма вероятно, что было сие сооружено по его плану…».

Внешне башня напоминала ратушу европейских городов и, как пишет Снегирев, представляла смесь «ломбардского с готическим» стилем. В то же время в каждой детали – будь то окно, лестница, шатровый верх – являлась произведением русской архитектуры.

Хотя башня окружалась, как водилось тогда, часовнями, кельями, караульнями, амбарами, она была гражданским сооружением. Ему нашли достойное применение – в нем обосновалась математическая и навигационная школа, созданная Петром. В ней обучались будущие моряки созданного им русского флота. Вскоре после основания в школе обучалось 500 человек. Из чего видно, сколь велика была башня.

Она состояла из трех ярусов-этажей. В нижнем проделали проезды. На верхних ярусах располагались палаты. В одной из них, которая называлась Рапирной, обучались фехтованию. Можно предположить, что здесь происходили театральные представления, столь любимые молодым Петром. В классах школы учились, а некоторые ученики жили в башне, хотя, как писали они в одной из жалоб, «за холодом от зимы тут жить невозможно».

Математику и навигацию преподавали три англичанина во главе с Фарварсоном, арифметику – наш Леонтий Магницкий. Он – автор первой русской «Арифметики»; она вышла через три года после основания школы, тогда же опубликованы таблицы логарифмов Фарварсона и учебник геометрии. В школе, демократической по тем временам, учились дети от 12 до 17 лет – представители разных сословий, «кто похочет, а иных паче и с принуждением».

Так что Сухареву башню можно считать колыбелью кадров русского флота. Со временем школу преобразовали в Морскую академию.

На башне под часами оборудовали астрономическую площадку, установили телескоп, она служила обсерваторией. Тут имелась библиотека, сюда же поместили большой медный глобус голландской работы.

Каковы размеры башни? Находим ответ у Снегирева. «Вышина всей башни от подошвы до герба 30 сажен. Ширина при подошве 19 сажен 1 аршин, а длина 11 сажен 1 3/4 аршина, кроме лестницы ко входу». Сажень равняется 2,13 метра, а аршин – 0,71 метра.

В 1829 году в палатах Сухаревой башни установили резервуар на 7 тысяч ведер воды, которая поступала из Мытищ по водопроводу к башне и далее текла к Москве. Таким образом, башня в ХIХ веке играла роль водонапорного сооружения.

Многим казалось, башня похожа на корабль. Такое сходство придавали ей шпиль – мачта, ярусы – палубы, лестница, похожая на нос корабля.

Из одного архива иду в другой – Музея архитектуры. Снова листаю альбомы чертежей. Это обмеры, сделанные в 1933 году перед сносом башни. Они выполнены в масштабе 1:100, 1:50 и 1:25. Зафиксировано каждое окно, каждая дверь, вычерчен орел, не забыта ни одна деталь. Кроме чертежей здесь хранятся фотографии башни, ее искусный макет, сделанный из папье-маше любителем русской архитектуры.

Подойдя к стене Донского монастыря, вижу два парных окна от Сухаревой башни. Они отделаны белым камнем, украшены колоннами граненой формы. Стоит прийти сюда и посмотреть на них, пока на площади не воссоздали разрушенную реликвию. К чему я давно призываю отцов города Москвы.

Меншикова башня. Высокая башня – всегда прорыв: взлет мысли и духа, вызов силам природы – законам тяготения. Так было в прошлом, когда сооружали колокольни, так происходит сейчас, когда воздвигаются телевизионные и жилые башни.

...Когда сказочно разбогатевший фаворит Петра князь Александр Меншиков решил на своем дворе, у Мясницких ворот, воздвигнуть колокольню, он бросил вызов старой Москве, всем, кто противился петровским преобразованиям. Баловень судьбы, бывший полунищий торговец пирожками, волею Петра вознесенный на вершины власти, Меншиков пожелал соорудить башню выше Ивана Великого.

Недалеко от его усадьбы, у Сретенских ворот к тому времени поднялась Сухарева башня. Если ее черты принадлежали и прошлому русской архитектуры (она сооружена палатным способом), и будущему, то башня во дворе Меншикова прочно стояла на почве новой европейской архитектуры. Вместе с ней явился в Москву стиль праздничный, пышный, светский, жизнелюбивый. Башня возведена на месте старого храма в 1707 году зодчим Иваном Зарудным, много построившим в древней столице и в Санкт-Петербурге. Поднялась колокольня церкви Архангела Гавриила, что на Чистых прудах, к удивлению москвичей, выше не только Сухаревой башни, но и всех колоколен московских.

Да, ближайший друг и сподвижник Петра мог себе позволить все. Царь не мешал ему, так как сам стремился построить новую столицу, новые дворцы и новые башни краше старинных палат и столпов, что заполняли Москву.

Поднял зодчий над землей в усадьбе князя четверик, затем другой – поменьше, а над ним каменщики выложили восьмерик. Над каменным столпом взмыл в небо деревянный шатер под крестом. Вот этот-то шатер и сделал башню выше Ивана Великого на полторы сажени – 3 метра.

Судьба, однако, сыграла злую шутку со светлейшим князем, лишившимся после смерти Петра власти, всех привилегий и богатства.

Несчастья для столпа начались при жизни князя, после того, как он с императором переехал в новую столицу на Неве и утратил интерес к московской усадьбе и башне. Осталась она после его отъезда неотделанной, поднятые куранты, привезенные из-за границы, не действовали, кровля давала течь. 14 июня 1723 года молния со страшной силой ударила в деревянный шпиль, его называли «шпиц», увенчанный позолоченным изображением архангела Гавриила с крестом в руке. Начался сильный пожар. В огне испепелился деревянный верх.

Дубовые перекладины, на которых висели большие и малые колокола, сгорели. Всей тяжестью 50 колоколов рухнули вниз, проломили кирпичный свод, «подавили немало солдат и разных званий людей», как повествует рукописная церковная книга. Рухнули куранты. Тушили пожар солдаты Преображенского и Семеновского полков, вернувшиеся к тому времени в Москву из похода…

Полвека простояла башня в запустении, потом ее отделали. И опять не так, как другие церкви в Москве, по словам одного из знатоков истории города, «не по обычаю православных церквей, а с измышленными эмблематическими изображениями и латинскими знаками-надписями».

Дело в том, что в приходе церкви Архангела Гавриила в Кривоколенном переулке жил профессор Московского университета Шварц, основатель московского Общества мартинистов, то есть масонов. Жили поблизости и другие видные московские масоны, в том числе крупнейший издатель того времени Новиков. Масоны отделали башню по своему вкусу. Были среди ее «эмблематических изображений» круг с надписью: «Без конца», орел, летящий к солнцу, с надписью: «По доблести отцов» и многие другие в таком же духе… Эти надписи и изображения впоследствии по распоряжению московского митрополита Филарета переделали. Но снаружи башни сохранилось множество скульптурных изображений, которых ни на одной московской колокольне нет.

Вместо сгоревшего деревянного «шпица» сооружен другой шпиль, покрытый медными листами. Он сохранился до наших дней и тоже очень высок. Ни в одной книге о Москве я не узнал, какой высоты эта рукотворная вершина.

– Высота башни 79 метров, – сказал мне бригадир строителей-реставраторов, хозяйничавших на вершине башни.

Это значит, Меншикова башня всего на 2 метра ниже Ивана Великого. Предвкушая увидеть Москву с птичьего полета, вместе с бригадиром поднимаюсь наверх.

В толще кладки есть небольшая узкая дверь. Через нее попадали в каменный колодец. По крутым ступеням из белого камня, прижимаясь к стене, движемся в первом четверике, потом во втором. Идем, плечами касаясь кладки, рука достает до потолка. Заходим в неоштукатуренный восьмигранник, выложенный из красного кирпича. Над ним навис купол. Тут царство голубей, пустые стены, а когда-то висели колокола, сброшенные на землю «воинствующими безбожниками». Раскрыты настежь проемы, куда врывается ветер, разносивший прежде медные звуки.

Далее вверх дорога идет по столь же крутой, деревянной лестнице. 79 метров нетрудно пройти по земле, а если подниматься, то это все равно что взобраться без лифта на двадцать пятый этаж. Вижу на этом пути работу, сделанную на века. Столп украшает землю свыше 300 лет. И простоит долго-долго. Чтобы сохранить ему жизнь, сюда пришли реставраторы. Слышу их работу на самом верху, над головой. Преодолеваем еще несколько лестниц, совсем узких, опоясавших винтообразный шпиль, и оказываемся на площадке в строительных лесах, которая устроена выше креста.

Бригадир покачал проволочные растяжки, и настил вместе с крестом словно ушел из-под ног. Тут все качается, когда разгуливает ветер. А сейчас тихо, ветерок чуть колышет площадку. Маляры красят листья, гирлянды и шар шпиля желтой краской, их позолотят сусальным золотом. На это пойдет примерно полкилограмма позолоты, после чего десятки лет не потребуется никакой реставрации.

Меншикова башня, некогда видная всем в Москве, оказалась давно в плотном окружении домов. С ней в городе не посчитались при застройке центра в ХIХ веке. Нужно подойти близко к церкви, чтобы увидеть восхитительную фантазию архитектора. Искусствоведы называют кроме Ивана Зарудного плеяду архитекторов и скульпторов из Италии и Швейцарии, которым мы обязаны башней, сложенной артелью каменщиков из Костромы и Ярославля.

Как пишут, князь Александр Меншиков и сам руку приложил к ее плану, как это делывал Петр I.

Панорама, которая открывается с птичьего полета, вознаграждает за трудности восхождения по шатким наклонным лестницам. С высоты 79 метров видишь старую Москву, всю сразу, во всей ее мощи, во всем величии. Такой круговой панорамы не увидишь с балкона самого высокого жилого дома.

На башне – словно летишь над городом.

Шухова башня. Когда-то чаще рисовали и демонстрировали эту радиобашню, вышитую стальными нитями по голубой канве неба. Но и увидев один раз, невозможно забыть ее, как невозможно забыть колокольню Ивана Великого и Меншикову башню. Подходишь к забору, открываешь калитку – и пропадает удивление, когда прямо перед собой видишь сплетения железных полос. Но это состояние длится недолго. Перешагнув бетонный барьер, попадаю в центр 40-метрового круга, буйно заросшего травой, запрокидываю голову, и вновь возвращается прежнее чувство удивления, радости и полета.

Голова кружится от высоты, куда вслед за радиоволнами ввинчивается стальная упругая спираль.

Кто скажет, что башня Шухова старая? Она выглядит современнее, чем построенная сравнительно недавно другая мачта, передававшая некогда вторую программу телевидения.

Навстречу мне идут хозяева башни – высокие, стройные мужчины. Самый высокий среди них – Николай. Он старший инженер по должности, по-старому – мачтмейстер, попросту – верхолаз. Лет ему около сорока, но выглядит моложе.

На вершину Шуховой башни, где установлены антенны и куда с земли змеится кабель высокого напряжения, верхолазам часто приходится подниматься. По сторонам смотрят круглые тарелки антенн, часть из них постоянно меняет направление. То они смотрят на соседний Ленинский проспект, то обращаются на север, где золотятся купола Кремля, то поворачиваются на восток, держа равнение на трубы автозавода.

Транспортом верхолазам служит железная клеть, подвешенная на тросе по центру башни. 17 минут длится подъем на вершину, отстоящую от земли на 165 метров.

Летом рабочий день верхолаза начинается до восхода: наверху жарко от солнца и нагретой краски. Каждые семь лет верхолазам приходится становиться малярами. Ярусы башни попеременно красят в оранжевый и белый цвета. Чтобы ей стать красивой, одетой в новое оранжево-белое платье, верхолазы надевают на себя тяжелую робу. Она меняет окраску, становится то оранжевой, то белой, в зависимости от того, каким цветом покрывают очередной ярус. Но спецовка неизменно продолжает оставаться тяжелой и неудобной. На нее, как дождь, падают капли невысохшей краски.

Я увидел, стоя на земле, как работают верхолазы малярами. К тросу, свисающему с верхнего яруса, привязана доска, люлька, похожая одновременно и на трапецию, и на качели. В нее пересаживаются верхолазы из клети, поднятой лебедкой. Это выглядит примерно так, как в цирке, когда артист поднимается вверх и усаживается на трапецию.

Вообразите, что на акробате – комбинезон, в руке – кисть, с трапеции свешивается ведро с краской и все действие происходит под куполом раз в 8 выше купола цирка. Ноги свисают с доски, рука держится за трос, протянутый внутри башни. С его помощью подтягиваются к фермам, обхватывают их ногами, а свободной рукой красят… Передвигаются вокруг башни, перебирая ногами фермы. Вся эта акробатика называется «ходить». Снизу тонкий трос незаметен, кажется, что верхолазы пребывают в невесомости, шагают, сидят в небе и красят башню.

Деды тех, кто поднимается на головокружительную высоту, пришли на Шаболовку артелью в «незабываемый 1919-й», когда правительство – Совет народных комиссаров в чрезвычайно срочном порядке решил построить башню «для обеспечения надежной и постоянной связи центра республики с западными государствами и окраинами». Правительство Ленина раздувало пламя мировой революции, и для этого требовалась любой ценой самая мощная на земле радиобашня.

…Верхолазы рассказывают мне то, что слышали от стариков, тех, кто раньше работал на их месте. Слушаю легенду:

– Когда инженер Шухов умирал и завещал башню народу, он говорил: башня простоит 50, и 100, и 200 лет, если ее будут клепать, а не сваривать. Видите заклепки?

Черные круглые выпуклости легко различаю на металлических фермах.

– Делали так: поднимали жаровню, раскаляли заклепки и клепали все наверху…

Услышанные мною слова дополняет прочитанный рассказ очевидца – комиссара строительства Коваля:

– Работа на Шаболовке велась спешно. Более 100 рабочих с восхода солнца до темноты трудились над сооружением башни. Двадцать верхолазов на люльках работали в течение дня, не спускаясь на землю. В лютую зиму 1921 года при сильном морозе одежда верхолазов, находившихся на высоте от 25 до 150 метров, леденела.

Когда смотришь на башню, не думаешь, что составляют ее шесть гиперболоидов, о геометрии, а думаешь об искусстве. Блистательный инженер Владимир Григорьевич Шухов, всю жизнь конструировавший котлы, клепаные баржи, нефтехранилища, вдохновленный идеей самой высокой в мире башни, превратился в художника-творца.

…Вместе с мачтмейстером Николаем становлюсь в клеть. Раздается команда «вира», и трос наматывается на вал лебедки. Наш лифт, поднимаясь в небо, поравнялся с бровкой Воробьевых гор, дугой трамплина. Пока я следил за юго-западной стороной, город предстал отовсюду. Теперь могу легко сосчитать шесть ярусов башни. Они разделили всю Москву на шесть круговых панорам: верхней досталось небо, нижней – дома соседней Шаболовки. Зато на четырех других изображен по вертикали, как на старинной картине, весь необъятный город.

Неловко восклицать и восторгаться, стоя рядом с малознакомым человеком. Но он понимающе смотрит на меня, молчит, стараясь не отвлекать от картины того, что сам может видеть каждый день, а другие никогда.

– Интересно отсюда смотреть, когда вечером зажигаются огни или когда утром восходит солнце…

Николай много лет смотрит на Москву с высоты. До этого долго мечтал, чтобы вот так запросто подняться на вершину башни. Он, по его словам, увидел ее впервые вместе с московским небом в тот самый миг, когда его вынесли из родильного дома, стоявшего рядом с башней. Николай увидел башню в перевернутом виде, как все новорожденные. И сейчас он часто наблюдает ее перевернутой – сверху вниз, когда висит в люльке, поглядывая сразу и на свой родильный дом, и на свой отчий дом. Домам ничто не угрожает. Башня стоит неколебимо. Ее наклон составил всего 6 сантиметров за полвека.

Когда-то башня Шухова тросами связывалась с другой деревянной башней. Николай помнит, как однажды перед войной в плохую погоду зацепился за такой трос между башнями почтовый самолет. Аэроплан упал, башня не пострадала.

Мальчишки соседних домов, среди них и Николай, прибегали к башне, чтобы поиграть, они просили старого мачтмейстера Назаренко показать им Москву с высоты. Назаренко учил Николая профессии верхолаза. А теперь дети Николая просят поднять их ввысь.

Верхний ярус сливается своим цветом с небом. Сейчас он сохнет, и мне за воротник падает пара белых капель. Тучи нависают низко со всех сторон, но дождя пока нет, и облака бросают на город синеватую тень, сливающуюся с дымкой.

– А на Чукотке дымки нет, – вдруг говорит верхолаз, служивший там солдатом. – Говорят, кислорода там не хватает, и холодно, и ночь, а мне нравится. Воздух чище. Охота какая! Грибы, ягоды – вот только высоты нет…

Мы зависли на самом верху. Но клеть не болтает. Ветер проскальзывает сквозь широкие проемы ферм. Поднимали как-то сюда, наверх, бутылку с водой. Бутылку не сдуло, поверхность воды чуть-чуть всколыхнулась. Единственный враг башни – коррозия металла. Поэтому ее красят. Раньше – в черный и желтый цвета. Сейчас – по новому стандарту – в белый цвет и оранжевый.

И краски города меняются. Белые панели наложили на каркас гостиницы «Россия». Голубеют дома на Арбате. Вижу высотные здания, купол далекого театра Армии. Но потом нет охоты рассматривать картину по частям. Мне, может быть, никто не поверит, но город вдруг предстал розовым. Я присмотрелся: красные кирпичные стены слились с желтоватой плиткой новых домов, позолота куполов – с белыми стенами жилых башен, зелень листвы – с синевой воды. Все это замешено на дымке и излучает розовый цвет.

Смотри не смотри – не запомнишь все. А как хотелось бы закрыть глаза и видеть всегда то, что вижу сейчас: Москву, ее звезды, извилистую реку и висящий над ней Крымский мост, такой же красивый, как Шухова башня.

На другом краю города маячит теперь башня в Останкино. А как же старая Шухова башня, откуда начались первые телепередачи, откуда вещала до войны самая мощная радиостанция в мире имени Коминтерна? Ей нашлась работа и тогда, когда эфир прорезали волны из Останкина.

Но даже если когда-нибудь работы на Шаболовке не окажется, башня Шухова останется стоять как памятник инженерного искусства.

– Майна! – прозвучала команда мачтмейстера Николая.

Лебедка раскрутилась обратно, клеть пошла вниз, и занавес над Москвой опустился.

Дополнения. Первое дополнение взято мной из старого бюллетеня Народного комиссариата почт и телеграфа № 18 за 1922 год, где опубликовано циркулярное распоряжение № 25/366. Строки циркуляра сложены в честь строителей. Вот полный текст этого документа:

«Циркуляр № 25/366.

На Красную доску.

При постройке башни на Московской Шаболовской радиостанции в период 1919—1921 гг. рабочие-строители этой башни, несмотря на ненормально получаемый паек и одежду, ревностно выполняли и довели до конца порученную им работу, сознавая исключительное значение строительства башни. Даже в тяжелые моменты, будучи совершенно голодными и плохо одетыми и невзирая на жертвы, происшедшие при крушении башни, эти рабочие, воодушевляемые своей коммунистической ячейкой, непоколебимо остались на посту.

За такой героизм и сознательное отношение к своим обязанностям нижепоименованные товарищи заносятся на Красную доску: инженер-изобретатель В. Г. Шухов, мастера и рабочие А. П. Галанкин, И. П. Галанкин, А. С. Федоров, А. К. Сычев, Малышев, братья Смирновы, Воронин, Гусев, Казаков, Власов, Шмельц, Каманин, Петрушин, Анисимов, Сукманов, Варенышев, Орлов, Лебедев, Филатов, Ланин, Туманов, Сергеев, Мохов, Петрушков, Мусатов, Ухорцев, Шван, П. Галанкин».

Второе дополнение – письмо дочери А. П. Галанкина, чье имя занесено на Красную доску:

«…Было это давно, в девятнадцатом году. Отец мой, Александр Галанкин, строил вместе с известным инженером В. Г. Шуховым знаменитую радиобашню на Шаболовке. Отец сидел часами над проектом Шухова, разрабатывал чертежи, подбирал рабочих, доставал металл. А тогда не только металла, ткань простую достать очень трудно было. Помню, когда уже секции монтировали, отец для сигналов придумал какую-то систему флажков. А вот материи для флажков нигде достать не мог. Сидели мы с ним вечером, он спрашивает:

– Соседка наша в красной кофте ходит?

Я и ответить не успела, а он уже побежал. Возвращается с кофтой. Была она не совсем красная, в какую-то горошинку. Отец ее на свет посмотрел и начал на флажки резать.

– А что с горошинками – это ничего. Они совсем незаметны будут.

Жили мы за Преображенской заставой, трамваи не ходили, и отец каждое утро отправлялся через всю Москву на велосипеде. Каждый день, зимой и летом, – и так два года подряд. А башня, самое высокое тогда сооружение в стране, росла.

Отец приезжал с работы усталый, ужинал и снова садился за свои бумаги. Иногда брал в руки гармошку. Учился играть. Решили они с рабочими устраивать концерты. Кто-то из рабочих сказал, что без гармошки ничего не получится. Отец и купил гармошку. Потом о концертах галанкинской артели много говорили.

Когда башню закончили, отец взял меня с собой. В тот день он проверял ее в последний раз. Мы влезли с ним в какой-то деревянный ящик, отец махнул рукой, закрутились барабаны лебедок, и мы медленно поднялись вверх. Оба молчали. Я взглянула на отца и поняла, что не было у него минуты счастливей, чем эта. Я даже не могу описать, какое было у него выражение лица, хотя отлично все помню. Светлое – наверное, это будет самое точное слово. Позднее в дневнике отца мы нашли слова: «“Эта башня отняла у меня полжизни, но и дала радости на всю жизнь”».

Останкинская башня. Хочу теперь рассказать, как сооружалась Останкинская башня. О своих пяти подъемах в те дни, когда шла стройка, приковавшая всеобщее и мое внимание.

Она выше всего в Москве. Прежде чем подняться в небо, строители спустились под землю. 31 августа 1960 года экскаваторщик Иван Глотов зачерпнул ковшом машины первый куб останкинской земли. Меньше чем через месяц в землю уложили первый кубометр бетона. Это произошло 27 сентября 1960 года, когда журналисты Советского Союза хронометрировали сутки, создавая летопись дня мира.

Но вдруг работы прервали, и специалисты начали дискуссию: выдержит ли фундамент без свай полукилометровую башню весом в десятки тысяч тонн?

Решили на всякий случай укрепить фундамент. Напряженный железобетон, по расчетам, должен выстоять века. В этих веках – годы жизни главного конструктора Николая Никитина, архитекторов, главного инженера и всех тех, кто вкладывал в основание башни бетон и железо.

Какими железными объятиями схвачен фундамент, уже засыпанный землей, вижу внутри конуса башни. Откуда-то сверху спускается стальной трос, толстый, как корабельный канат. Не только фундамент, но и вся башня внутри бетонного стакана стянута тросами.

Стакан – не совсем то слово. Внутри башни, пока ее не заполнили шахты лифтов, как в стенах высочайшего собора с нерасписанными стенами, ощущал я тишину и величие.

…Башня растет в лютые морозы. Но, попав в ее стены, забываю, что на дворе холодно. Свет, тепло. Пахнет битумом, штукатуркой – всем, чем обычно при сооружении жилого дома. В конусе башни, по существу, многоэтажный дом телецентра. Кухня ресторана – у подножия, на отметке 43 метра. А столики – на высоте 328 метров. Если учесть, что лифт движется со скоростью 7 метров в секунду, то официант сможет подать закуску на стол через минуту после того, как ее отправят наверх.

Побывать на строительстве башни, не поднявшись на вершину, все равно что увидеть новый самолет и не полетать на нем. Лететь на высоте 250 метров неудивительно. Но стоять и не слышать рева моторов на такой высоте странно. Лифт поднимает смену монтажников медленно. В проемы башни видна Москва. Сначала крыши Останкино, затем верхушки деревьев и, наконец, одно небо. Здесь и находится самая высокая строительная площадка города. От ветра людей спасает брезентовый шатер, похожий на цирк шапито. Сверху – совсем как в цирке – светят прожекторы. Разобраться в том, что вокруг тебя, без сопровождающего трудно. Среди сплетений арматуры выделяется мощная железная опора.

– Нога, – уважительно говорит бригадир монтажников, поднявшийся сюда от поверхности земли на этой ноге-опоре.

Таких ног шесть. Три нижние опираются на затвердевшие края башен, а три верхние сменяют их, когда крепнет свежий бетон в опалубке, которой наращивают башню. Высота опалубки равна 5,25 метра. Шагами такой длины и поднимается она в небо.

Вдруг ветер распахивает дверь шатра и вталкивает человека. Успеваю заметить, что он в такой же брезентовой робе, как у монтажников, но в голубой каске.

На помощь голубой каске бросается дюжий парень, и вдвоем они закрывают дверь. В голубой каске – девушка с голубыми глазами. В руках лаборантки два термометра: один – для погоды, другой – для бетона. Так же как пробу погоды, берут постоянно пробу бетона. Его прочность внизу башни достигла проектной марки – «400».

Дверь на смотровую площадку, подпираемая потоками воздуха, будто на замке, не поддается сразу. С трудом перешагиваю через порог и словно попадаю в аэродинамическую трубу. Долго под таким потоком не поглядишь на Москву. Также с трудом поддается дверь назад – обратно в шатер. Отогревшись, выхожу на противоположную сторону, на балкон. Попадаю словно в другой мир. Легкий ветер обдувает лицо, напоминая: весна пришла.

Уходя с высотной площадки, беру на память со стола, разлинованного, как шахматная доска, черную гайку и белый шпунт. Ими играют в обеденный перерыв в шашки: белые – шпунты, черные – гайки.

Последнюю партию бетонщики сыграют на высоте 385 метров – верхней точке бетонного ствола. От него на 148 метров в небо начнет расти стальная вершина...

Второй раз прихожу в Останкино в ночь на 20 мая 1966 года. В ту ночь башня вырастет на 5,25 метра. В этом нет ничего знаменательного. Все ее подъемы, как мы знаем, одинаковы – 5 метров 25 сантиметров. Но когда в 8 часов 20 минут по московскому времени раздастся лихой свист монтажника, им будет обозначен не только момент, когда закончилась рабочая смена, завершится очередной подъем, но и то, что в Москве установлен европейский рекорд. Площадка телебашни поднимется на отметку 300,5 м. Это значит: Эйфелева башня – на полметра ниже.

Так высоко стоит подняться хотя бы для того, чтобы увидеть уникальный самоподъемный агрегат весом 200 с лишним тонн. Инженер, чтобы помочь мне, рисует (рискуя совсем запутать) на странице блокнота схему устройства. И вдруг умолкает. Рядом с ним появляется человек в спецовке, но в отличие от всех – без каски. Это Лев Николаевич Щипакин, главный конструктор агрегата.

Так на 300-метровой высоте встречаюсь с 68-летним инженером, который мог бы, если бы лифт в башне вдруг отказал, подняться сюда пешком, как когда-то поднимался пешком наверх высотного дома на Смоленской площади, где действовал кран его конструкции. Начинал инженер давным-давно под землей: в Москве, на Комсомольской площади, служил главным инженером строительства станции первой очереди метро. Конструировал мосты, высокие краны. Он – директор института, чьи краны поднимали вверх этажи Московского университета, всех высотных домов.

Если верить Брокгаузу и Ефрону, с 300-метровой высоты Эйфелевой башни окрестности Парижа видны на 140 километров. Смотрю на Москву с такой же высоты. Вдали зелеными пятнами выделяются Ходынское поле, Тушинский аэродром, вблизи – парки выставки и Останкино. Все остальное – прямоугольники домов новых кварталов – окрашено одной краской, оранжевой. Не узнаю знакомых зданий по сторонам Ленинградского проспекта, новых кварталов по сторонам Ленинградского шоссе: они изменили свой цвет. На брезенте багровое пятно – отражение взошедшего солнца. Багровый шар повис ниже башни.

Чувствую легкую качку. Но колеблет башню не ветер, продувающий шатер, хотя сила его семь баллов. Качка означает: начался подъем.

Острых ощущений – никаких. Вижу, как медленно движется огромный черный винт, густо смазанный маслом, в самом центре агрегата. Винт имеет калибр 222 миллиметра: он нарезан на стальной заготовке для ствола тяжелого морского орудия. Приводит винт в движение вал редуктора от тяжеловесного грузовика Минского автозавода. Два механизма, предназначенные для службы на воде и на земле, без устали трудятся в небе.

Полдела сделано, хотя мы не сдвинулись ни на сантиметр. Пока стал на 5,25 метра выше ствол. Теперь можно переместить весь агрегат. Вновь движется винт, но сейчас он уходит вверх. Вместе с ним начинает подниматься рабочая площадка, где мы все стоим. Вниз опускаются бетонные плечи башни, из них ощетинились стержни арматуры.

Они уходят буквально из-под рук: хватаюсь за стержень, но он медленно опускается с такой скоростью, с какой над затвердевшим краем башни поднимается железное кольцо опалубки, готовое принять очередную порцию бетона.

Только раз смолкает мотор, и движение останавливается. Монтажники автогеном срезают стержни арматуры, расчищая место на бетонном краю для опор. Им недолго покоиться на этом ложе. Через пять дней все повторится сначала.

В минуты, когда происходит необыкновенное, люди говорят простые слова.

Инженер. Минут через 10 доедем.

Конструктор. Не кажи гоп…

Монтажник. Ну как, плывем?

Электромеханик. Потихонечку…

Так проходит полчаса, пока наконец опоры не поднимаются над краями бетонного ствола. Винт опускает на плечи башни всю тяжесть 200-тонного агрегата.

На часах 8.20. Солнце давно поднялось выше нас и залило все майским светом. Сейчас его лучи не страшат никого на рабочей площадке. С лучами, как и с ветром, здесь не шутят.

Лифт поднимает утреннюю смену монтажников, а ночная смена в таких точно касках покидает рабочее место. Умытые светом люди не выглядят усталыми после бессонной ночи, после того, как они поднялись выше Эйфелевой башни...

Третье восхождение происходит осенью, в дни, когда москвичи стали спрашивать, глядя на башню:

– Как ее держит земля?

Взгляды, брошенные на башню, рождают множество вопросов, произносимых одними мысленно, другими вслух, с тех пор как труба Останкинской башни поднялась над землей. 24 тысячи тонн железобетона уложили в ее ствол монтажники. Последний кубометр поднят 15 сентября 1966 года и залит в основание площадки, что станет поддерживать стальную антенну. Последний кубометр бетона – праздник, собравший всех, кто осуществлял уникальное строительство.

– Я всего лишь автор инструкции по применению бетона, – сказал мне о себе генеральный контролер Борис Тринкер.

Думаю, эта инструкция дополняет проект башни инженера Никитина. Контролер имел дело с серо-стального цвета бетоном за два года до того, как его уложили в ствол. Серые кубы бетона я увидел в опустевшей лаборатории, где два года длилось испытание холодом и теплом. Бетон замораживали беспрерывно 500 раз, затем разогревали: крепость его только увеличивалась.

Первый куб бетона уложили в котлован, покрыв обнаженный пласт земли и брошенные по традиции на дно монеты. Их кидали все, начиная от землекопа, кончая начальником строительства, припасшим новенький металлический рубль. Бетон навсегда покрыл кружочки металла, тот бетон, что будет служить и тогда, когда исчезли из обращения монеты.

Ни одно сооружение мира из железобетона не подвергнется такому чудовищному воздействию ветра, мороза, солнца, как телебашня в Останкино.

– Башня будет вечной, – такие слова произнес генеральный контролер по бетону. Они сказаны с сознанием исполненного долга.

В железобетонный пьедестал телебашни уложены тысячи тонн цемента завода из Белоруссии, щебня с карьера Украины, песка из Подмосковья и 1500 тонн отличной воды московского водопровода.

Последние струи воды стекают с самого верха ствола – из-под шатра, парящего в поднебесье. Монтажники поливают водой свежий бетон. Следили за регулярностью водной процедуры лаборантки. Их восемь. Они измеряли температуру бетона, прощупывали ствол ультразвуком, брали тяжелые пробы бетона и спускались с ними на землю. Лифт работал не всегда – тогда шли по лестнице. И поднимались по ней на высоту 250 метров, то есть 80-этажного дома.

– Холодно было зимой?

– Когда поднимаешься, жарко…

Есть еще одна наружная лестница на башне, как на заводской трубе, сделанная на всякий пожарный случай. Пожарным не пришлось ею воспользоваться. По этой лестнице спускались монтажники, девушки-лаборантки. В теплой дощатой комнатке застаю трех из восьми – Соню, Альбину, Таню. Они успевали подниматься на башню, ходить в институт. Одна из них встретила на башне суженого. Он монтажник. То ли монтажник заприметил лаборантку, то ли она первая увидела его – башня сохранит эту тайну. Вместе с лаборанткой, которая идет за последней пробой бетона, подхожу к лифту, где стоит котел с супом, шницели, бидон с молоком и ящик с хлебом.

Наверху с нетерпением ждут обеда. Бригада уместилась за двумя столами. От пара из котлов и тарелок стало теплее под куполом шатра. Это последний обед бригады монтажников Алексея Никишина на высоте 385 метров. Будут на башне другие обеды – в высотном ресторане. Но я не променяю обед, приготовленный в рабочей столовой и поданный монтажникам, на обед в «Седьмом небе».

Играет ветер, в распахнутые двери брезентового шатра доносит шум города, стук колес по рельсам, звуки моторов. Вместо люстры нам светит скупое осеннее солнце. Не успеваю встать из-за стола, как бригада исчезает. За минуту все шестнадцать человек поднимаются по лестнице на самый верх, на крышу. Она оцинкована, окольцована оградой. За ней в синей дымке, в облаках, туго перепоясанная нитями железных и шоссейных дорог видна Москва. На этом фоне делают прощальный снимок монтажники. Летописец башни, раз в неделю снимающий для потомков ее рост, на этот раз фотографирует не арматуру, тросы и кладку бетона. Все на местах – кто стоит, кто сидит. Все в кадре. Готово.

– Вира! – командует какой-то весельчак, и бригада встает, чтобы уложить последний кубометр бетона в основание плиты – фундамента металлической антенны.

Бешено вращается анемометр, трепещет на ветру красный флажок. Его монтажники водрузили над кабиной крановщика – на самом высоком рабочем месте Москвы.

Башня больше не похожа на ракету: слишком тонкой стала вершина, окутываемая облаками. Не похожа телевышка и на заводскую трубу: снизу доверху ствол опоясали монтажные площадки. Башня выглядит красивой и стройной, почти как на конкурсном проекте, за который получена первая премия. На ее вершину смотришь, как на солнце в зените. В четвертый раз я стал свидетелем взятия высоты, обозначенной на чертежах отметкой 456,7. Это на 8,7 метра выше нью-йоркского небоскреба Эмпайр стейтс билдинг (448 метров).

У подножия бетонного колосса высятся серые изделия, похожие на корабельные трубы. Все вместе они составляют металлическую антенну высотой 148 метров, а каждое в отдельности – ее фрагмент, называемый монтажниками «царга». Вблизи это стакан из стального листа толщиной 30 миллиметров, внутри окрашенный суриком, как днище судна.

На земле царги напоминают корабль, над которым возвышается мачта высотой 385 метров. Верхушка антенны – тоже труба, но самая тонкая и с крышкой – лежит на земле. В нее можно забраться, правда, плечи при этом упрутся в округлые стенки. Тесно придется рабочим в этом гнезде на полукилометровой высоте. Над крышкой – острый стержень. Такой должна была быть по первоначальному проекту верхушка антенны. Но в последний момент решено верхнюю крышку срезать и на края опустить еще одну восьмиметровую конструкцию. Высота башни будет определяться не такой круглой цифрой, как прежде. На проектах заново обозначено: H – 533,45 м.

К началу каждого подъема приезжают представители министерства, главка, треста, инспектор технического надзора, придирчиво исследующий подъемные механизмы. Но по радио слышны слова команды одного человека – руководителя подъема инженера Михаила Колесника. Он живет недалеко от стройки, в Останкино, и, выходя из дому, слышит по утрам, как гудит башня, струны которой перебирает ветер.

Струн 150, туго натянутых монтажниками – настройщиками внутри башни – от основания до конца бетонного ствола. Руками из этих струн не извлечешь звука. Тросы точно окаменели – с такой силой натянули их домкратами. Пространство вокруг башни оцеплено красными флажками, как на охоте. А сами «охотники» в пластмассовых касках, приготовив к подъему стальной стакан, разошлись по местам согласно первой заповеди монтажников: «Не стой под грузом!»

Первый блин вышел комом. Сжатая в лепешку махина лежит в стороне, напоминая о неудавшемся подъеме. Одна из деталей лебедки, имевшая, очевидно, скрытый дефект, рассыпалась в тот момент, когда первая царга поднялась на 120 метров.

– Чувствую, трос ослаб, – говорит мне очевидец-монтажник, – слова не успел сказать, а она уже внизу – сорвалась…

Падая, царга соскользнула вниз по конусу башни, оставив царапину на бетоне и зарубку в сердцах монтажников. Но башня не шелохнулась.

…Подъем начат. Стальной стакан медленно отрывается от земли. Операция длится три часа. Груз поднимают лебедкой, укрепленной на высоте 385 метров. Тросом другой лебедки – от Останкинского пруда оттягивают стакан, чтобы не зацепить им ствол. На отметке 385 метров происходит пересадка царги с крана на кран. Последние десятки метров она должна подниматься ползучим краном, установленным на самой вершине.

Пока монтажники меняют тросы, поднимаюсь на площадку крана и вижу царгу на высоте, вблизи. В центре ее выделяется нарисованный масляной краской геодезический красный знак. Пульт управления находится внизу, на площадке. Крановщик не видит, как стыкуются царги. С каждым подъемом груз все больше отдаляется от него. Но он блестяще выполняет команду: «Валя, дай вира на зубок!»

Здесь не говорят: «Вира помалу». А шеф-консультант Лев Николаевич Щипакин имеет привилегию давать распоряжение: «Вира на волосинку!»

В эту минуту на самом верху башни должен опуститься стальной стакан. Он зависает над головой. Какое-то мгновение, и монтажники оказываются под грузом. Стакан доворачивают руками и плавно опускают. Внутри ствола остается Колесник с микрофоном. Нас разделяет стена. Царга опущена. Монтажный ключ точно входит в паз. Пока на площадке трое монтажников и я, старающийся им не мешать. Монтажники без касок. Бесполезно их надевать. Ветер все равно сдует. Да можно обойтись и без них. Над головой одно небо.

…Вниз путь остается один – по наружной стене, вертикальной лестнице. Быстро спускаюсь на крановую площадку, где идет «пир горой». Повара подняли наверх обед, по кругу ходят кружки кофе с молоком. Я пришел на стройку в субботу. Но короткого дня не было. На стройке работа идет круглые сутки.

Сегодня конец подъема. Бетонный ствол башни скрывается в облаках. Лишь верхняя антенна не водружена. Рядом с циклопическим основанием антенна кажется не больше телеграфного столба. Все, кто с утра пораньше приехал на строительную площадку, чтобы стать свидетелем последнего подъема, знают: высота антенны – 30 метров и весит она 15 тонн. А также и то, что никто не поднимал ввысь на полкилометра ничего подобного.

Стоя у подножия башни, рядом с дощатой будкой, служащей пультом управления, где отдает команды, сдабривая их шутками, механик, можно подумать: сейчас произойдет интересное представление, нечто вроде трюка на высоте. И для этого собрались кинооператоры и журналисты. За одного из них можно принять подвижного человека с фотоаппаратом, расхаживающего по площадке в поисках лучшей точки для съемки. Другой, пожилой мужчина с обветренным лицом, в высоких сапогах и монтажной фуфайке, походит на охотника, который по дороге из лесу случайно завернул на стройплощадку.

Но те, кто заканчивает последние приготовления, хлопоча у гигантского ствола, знают, что перед ними не охотник, а корифей в области конструирования подъемных механизмов, чья работа должна сейчас пройти последние испытания, – Лев Николаевич Щипакин. А «фотолюбитель» – главный инженер башни Борис Алексеевич Злобин. Его студенческий проект, защищенный тридцать с лишним лет назад в Московском строительном институте, был посвящен железобетонным конструкциям ветровой электростанции на вершине горы Ай-Петри, которые спроектировал пионер космонавтики Юрий Кондратюк, мечтавший о покорении неисчерпаемых запасов ветровой энергии. Высокую электростанцию Кондратюка не достроили, помешала война. Но его ученик Борис Злобин стал главным инженером высочайшей вершины, воздвигнутой на земле человеком.

Чтобы стать свидетелем еще одного действа в Останкино, пришлось поработать руками и ногами. Что такое страшная высота, я ощутил не на полукилометровой высоте, а когда очутился в замкнутом пространстве перед прутьями вертикальной лестницы, не имевшей, казалось, конца.

Иду путем, каким каждый день поднимались монтажники. Движешься вверх, перебирая ступеньки ногами и руками. Попробуй без рук – улетишь в пропасть. Отгоняешь от себя страх и прижимаешься спиной к стенке, чтобы не закружилась голова и не упасть.

Без лифта тяжело забраться и на седьмой этаж, а здесь 40 этажей. На отметку «503» – место стыковки – давно поднялись монтажники, словно у них на плечах не брезентовая роба, а парус, способный надуваться без ветра.

С высоты 503 метра я и веду завершающий репортаж. Рядом мой давний знакомый – инженер Михаил Колесник с микрофоном в руках дает последние указания и улыбается. Здесь очень хорошо. Ветра нет. Давний недруг монтажников, невидимый и сильный, обжигавший холодом лицо и руки, срывал каски, не раз пытался при подъеме раскачать многотонные секции антенны. К концу монтажа он, усмиренный, затих. Солнце не показывается из-за туч, не слепит глаза.

Москва покоряет высоты. Сейчас она водрузит флаг на полукилометровой вершине.

– Флагшток достигает своим концом отметки 536,3 метра от нулевой отметки башни, – дают мне справку геодезисты, установив треножник на пятачке, где должна произойти стыковка. Уровень геодезического прибора чуть вздрагивает, реагируя не на ветер, а на усилия подъемного крана. Пока виден медленно ползущий трос. Все ждут в напряжении.

Острый пик флагштока проходит на уровне глаз и, не останавливаясь, поднимается выше, где на верхней площадке крана его ждут монтажники. На минуту замер флагшток. Стоя над пропастью, без страховки, один из смельчаков закрепляет на нем трос со свернутым, перевязанным шпагатом флагом.

Кран приподнял антенну выше, и только сейчас настает время развернуть ее по часовой стрелке и опустить так, чтобы круглое основание стало на края ствола. Руки монтажников касаются наконец стальной оболочки, помогая крану под извечное понукание: «Раз-два! Взяли! Еще раз!» Я тоже, забыв про блокнот, схватился за круглый край, опустившийся над головами… Голоса звучат как в трубе. Суживается просвет между стволом башни и венцом, что вот-вот навсегда украсит вершину. Еще одно усилие…

– Майна на зубочек! – не командует, а просит Колесник. – Майна на волосинку!

Вот когда пригодилось словечко Щипакина, который изнывает от нетерпения внизу на 385-й отметке.

Мне рассказали позднее, что он от радости заплакал. Я его слез не видел, будучи на самом верху. Не видел в тот день и главного конструктора Николая Васильевича Никитина, он тяжело болел. Ему обо всем сообщали по телефону.

Слышу последние удары монтажного молота.

Грохот.

Хохот.

Ура!

Все. Тяжесть легла на плечи башни. 32 тысячи тонн бетона и железа уложены. Высота достигнута. Сварщики прильнули к зазорам, делают последний шов. Они сожалели, что не захватили серебряного рубля. Кто свободен, спешит вниз, чтобы радоваться на земле. Вдруг все смолкают и смотрят ввысь. Какой-то монтажник поднимается по реям к самому флагштоку, не дождавшись приказа. Флаг освобожден. Налетает ветер и подхватывает стяг. Все видят красное полотнище и размахивающего каской счастливого монтажника.

Смотрю на часы: 18.30. Так, в половине седьмого 27 апреля 1967 года над Москвой стал реять флаг, водруженный на самом высоком сооружении в мире.

...Когда попадаешь в ствол Останкинской башни, не чувствуешь ни ее высоты, ни ее размеров. С точки зрения тех, кто несет в ней вахту, она – многоэтажный дом, где всегда много работы – днем и ночью, в праздники и в будни. Это большой производственный корпус. Отличие его от других только в том, что стоит он на земле вертикально: в нем сорок четыре этажа, больше, чем в любом здании Москвы.

Никто в Москве не сталкивался прежде со столь высоким строением из металла и железобетона. Их свойства хорошо известны, и, по расчетам главного конструктора Николая Васильевича Никитина, башня выстоит при любом урагане. Когда шла стройка, было решено начать исследования, чтобы знать, как поведут себя конструкции на практике. Главный конструктор разработал программу наблюдений за башней.

По этому плану с момента, как в эфир из Останкина полетели первые сигналы, начались непрерывные наблюдения службы, которой доверена сохранность уникального объекта. Название у нее обыкновенное – служба эксплуатации. Занята она делом, являющимся изысканием, рассчитанным на много лет.

Здесь собирают по крупицам наблюдения, стремясь понять общую картину поведения конструкции, выяснить, какие напряжения и деформации испытывает она. Службу интересует, как данные наблюдений совпадают с расчетами. Зная это, можно прогнозировать надежность и долговечность.

Дозоры совершают наружные осмотры бетонного и стального стволов. Каждый день фиксируется воздействие температуры, ветра, солнца. Геодезисты выверяют вертикальность направляющих лифтов – рельс, по которым движутся быстроходные подъемники.

Дважды в месяц на башне проводятся особые комплексные исследования. Ведутся они беспрерывно – сутки, двадцать четыре часа. Почему сутки?

Железобетонные конструкции испытывают большие напряжения от солнца. Над Москвой еще оно восходит, а в Останкино его давно ждут. У подножия ствола лучи отражаются в оптической трубе астрономического прибора. Прильнув к его окуляру, вижу почти в пятидесятикратном увеличении верхушку ствола, где развевается флаг, и башню, ощетинившуюся антеннами. Этим прибором проверяется вертикальность ствола.

На башню нацелен электронный оптический комплекс. На высоких бетонных столбах-основаниях укреплены приборы геодезической регистрационной системы, сконструированной под руководством профессора Сергея Елисеева специально для радиопередающей станции в Останкино.

В крыше павильона открываются иллюминаторы. В них, словно в рамке, видна башня. В разрывах туч, обнимающих ствол, смотрю, как вспыхивает яркая ртутная лампа, подвешенная на полукилометровой высоте. Она отражается в зеркале стекол и призм крохотной светящейся точкой. Малейшие ее колебания улавливаются и регистрируются. Один прибор измеряет движение по горизонтальной оси координат, другой – по вертикальной оси. Так составляется точный график перемещения точки ствола в пространстве. Когда однажды над Москвой пронесся ураган со скоростью ветра 35 метров в секунду, вершина башни прочертила в небе сложную траекторию. Ее крайние точки на графике напоминают созвездие Большой Медведицы.

Ураган такой силы бывает раз в сто лет, поэтому на память о нем составлен акт, удостоверяющий, что 21 апреля 1971 года в момент наблюдения амплитуда колебаний достигла максимальной величины – 3,5 метра. Это соответствует расчетным данным.

Конструктор башни Николай Васильевич Никитин в свойственной ему иронической манере говорил мне, что башня будет стоять на земле, пока не надоест людям.

– Она простоит пятьсот лет и больше, – утверждают наблюдатели.

Результаты всех наблюдений заносятся в журналы «Измерение амплитуды колебаний» и «Результаты геодезических измерений». Наблюдатели уверены, что заполненные цифрами и графиками страницы журналов заинтересуют инженеров XXI века. Здесь отражены точные сведения о поведении бетона и стали на больших высотах и при самых сильных нагрузках, собран опыт эксплуатации сверхвысотных сооружений.

С того момента, как восходит солнце, приборы измеряют процессы в самом стволе, регистрируют температуру в его толще по периметру и по высоте оболочки. Такие измерения проводятся в 300 точках бетонного исполина! Приборы отмечают сжатие и расширение бетона.

– Башня дышит, – говорят здесь. – Дыхание ее меняется от смены погоды, от смены времен года.

Исследования на башне ведут многие московские институты, цель у них одна – сохранить на века уникальное сооружение XX века. Провода сотен датчиков и термопар, обвивающие тело башни, сходятся внутри ствола в комнатах службы наблюдения. Много датчиков там, где ствол переходит в конус: тут конструкция принимает особенно большую нагрузку. Для суточных измерений выбирают дни с неустойчивой погодой, что дает возможность получить наиболее интересные результаты. При резкой смене температуры наружный слой бетона остывает и нагревается гораздо быстрее, чем внутренний. Это вызывает сжатие или расширение бетона. Оно достигает порой 70—80 микрон. Более учащенно башня дышит осенью, когда погода резко меняется и тепло внезапно сменяется холодом.

В это трудно поверить, когда видишь серую толщу бетона, кажущуюся непоколебимой, не подвластной капризам погоды. Внутри ствола по всей окружности свисают сверху донизу толстые стальные канаты, поблескивающие под светом электрических ламп жирным слоем пушечного масла. Они натянуты, как тугие струны: их не перерубить топором.

На канатах монтажники-высотники укрепляют датчики. Ими будут замерять натяжение стальной арматуры, которую предложил установить конструктор башни. Такие же датчики измеряют поведение стальной арматуры памятника «Мать-Родина» в Волгограде. Мне показали электронный прибор, чьи мелькающие цифры фиксируют колебания одного из 149 канатов. Это еще один вид измерений на Останкинской башне.

Большая часть наблюдений проводится автоматически – приборами. Но глаз человека незаменим. В мороз и зной монтажники и инженеры совершают восхождения по наружным конструкциям башни, высматривают, нет ли где коррозии, «выщелачивания» бетона.

Много в башне необыкновенного, но самое поразительное инженерное изобретение Николая Никитина – ее фундамент. Он представляет собой железобетонную десятиугольную плиту, заложенную почти у поверхности земли. Она несет на себе груз весом 55 тысяч тонн железобетона и стали. Как установили наблюдатели, фундамент дал осадку всего на 4 сантиметра. Об этом было доложено на международном конгрессе специалистов по фундаментам. Достижение феноменальное.

…Наступает вечер, но никто не покидает регистрационных комнат. Цикл наблюдений – суточный, значит, наблюдателям придется провести у приборов ночь. Последний замер, как и первый, в семь утра. Но уже завтра.

Все написанное здесь появилось в газете в 1967 году. Можете представить мое состояние, когда я увидел на голубом экране телевизора дым и огонь, рвавшийся из башни в день страшного пожара 2000 года, испытавшего ее на прочность. Когда передали, что рвутся расплавленные стальные тросы внутри бетонного стакана, мне стало жутко. Я представил, как падает на землю железобетонная громада, сокрушая все на своем пути.

Но обошлось. Катастрофа не случилась, потому что башню сделали умелые и самоотверженные люди, оставившие нам в наследство башню в Останкино.

Час на каланче. Сорок лет назад, в 1964 году, побывал я в старинной пожарной части Сокольников. Многое за эти годы там изменилось. Но пожарные из старинного дома не ушли, несут в нем службу, как прежде. Им посвящаю этот давний очерк.

В пейзаже Сокольников этот кирпичный дом под каланчой у станции метро выглядит таким неизменным, как деревья соседнего парка. Высокая башня покрыта куполом, похожим на каску пожарного. Если купол отшлифовать, он будет выглядеть, как зеркальная каска начальника караула, которая покоится на полке в ожидании боевой тревоги. Ныне только у начальника караула осталась сверкающая, нарядная каска с эмблемой. Среди дыма и копоти она помогает различить командира. У остальных пожарных каски выкрашены в темно-зеленый цвет.

У пожарных все как у солдат. Форма с погонами, боевая техника, казарма. И техника, и казарма – все в доме под каланчой, верном страже Сокольников. Прошло свыше века с тех пор, как по просьбе жителей района на собранные ими деньги, 1800 рублей, основали пожарную часть. 30 лошадей и 40 пожарных стали жить в ее каменных стенах среди деревянных домиков и улиц Сокольников. Брандмейстер и его команда с двумя бочками едва успевали выезжать на пожары. Дерево горело отлично…

Бывшая конюшня превращена давно в депо. Стоят в нем готовые сорваться с места в карьер сотни лошадиных сил, упрятанные в моторы красных машин. В любую минуту, в любую погоду готовы распахнуться ворота и выпустить под звуки сирен пожарный обоз, оснащенный генератором, турбиной, радиостанцией в придачу к традиционным лестницам и стволам.

Не спеша переступаю черту ворот, не зная, что эту линию задние колеса машины должны пересечь через 45 секунд после сигнала «Пожар». В Сокольнической части, случалось, успевали собраться и выезжали из депо за 32 секунды. Мне рассказал об этом молодой техник-лейтенант Вячеслав Деев – начальник караула, а по-старому – брандмейстер. Он же показал, как успевают одеться за 18 секунд. Взмах руки – каска на голове, в два приема натягивают брюки, куртку перебрасывают через голову, а спасательный пояс пристегивают на ходу. Попробовал я повторить обряд одевания, но не смог так быстро.

Дорога на каланчу ведет мимо дежурной части. Она похожа на красный уголок, спортивный клуб и зал ожидания. Под одной крышей стоят телевизор, брусья и кресла-диваны. Здесь учатся, отдыхают, ждут сигнала «Тревога». Рядом пульт связи. Все, что происходит в Москве, становится известно дежурному. Информируют по радио с центрального пульта «01». Я тоже услышал, как голос по радио сообщил:

– На проспекте Мира, 101 загорание ликвидировано в 17 часов 34 минуты.

Так постоянно что-нибудь да случается. Давний московский житель – пожар, теснимый камнем и железом, бетоном и стеклопластиком, по-прежнему напоминает о себе дымом и огнем. Его видели раньше других на вышке. Если отмерить по винтовой пожарной лестнице 101 ступень вверх – на тебя пахнет, как на чердаке, теплым, прогретым воздухом. Еще шаг, и его вытесняет свежий ветер. Каланча.

Выхожу на площадку под куполом, где стоит на вахте дозорный, человек старейшей московской профессии. В давние годы, завидев огонь, он рвал пожарную веревку – звонил в колокол. Сегодня колокола на каланче нет. Есть телефон, рядом с аппаратом в нише окошка башни лежит спасательная веревка, и на каланче может случиться пожар. Больше никакой техники. Пожарная каланча как заряженное ружье, которое раз в год стреляет.

Дозорный может стоять на вышке час, день, сутки, неделю, ничего не увидев. Но наступает минута, когда он замечает пожар; замечает, когда никто не видит этого, когда молчит телефон и никто не набирает на диске номер «01». Один вышковой срывает телефонную трубку и сообщает: «В северо-западном направлении, у дома возле парка, вижу сильный огонь».

Об этом событии записывали потом подробные сведения в «Исторический формуляр», вечно хранимый в части: «Рядовой Иван Рахманов обнаружил начинающийся пожар на мебельной фабрике (9-я Сокольническая, 18) в ранний предутренний час. Сообщений об этом пожаре не последовало. Пожар был успешно ликвидирован. Материальные ценности спасены. За бдительность вышковой награжден именными часами».

– Вышковой Рахманов, – представился мне бравый пожарный с обветренным лицом.

Это не тот Рахманов, что увековечен в «Историческом формуляре», а его родной брат – Алексей. Время он проверяет пока не по именным часам. Но горячих дел за годы службы случалось много. Сколько пожаров потушил – не считал. Сколько людей спас – помнит. Снял по веревке старика с верхнего этажа. И так каждый пожарный – кого-нибудь да спас. Не зря писал Гиляровский: «Каждый пожарный – герой!»

На часах 17.45. Дежурство на каланче длится два часа в любую погоду. Происшествий, пока там стою, нет. Но с утра «вороные» пожарной части три раза выезжали по тревоге: два загорания, один пожар. А сейчас – горизонт чист, картине, открывающейся с каланчи, может позавидовать любой художник. Москва видна во всех измерениях: в длину, ширину и высоту, во всем многообразии – в цвете и объеме.

Сквозь зеленый заслон Сокольников прорывается водяной фонтан и горбится сферический купол павильона выставки – это все, что видно за деревьями близкого парка. Зато город бросается в глаза, не таясь, играя всеми красками. Сверху их больше, в цвета домов вплетаются цвета крыш. Как в стереокино: плоские улицы выглядят объемными.

Во все четыре стороны с каланчи нацелены указатели: на запад и восток, на юг и север. Северный край застилает зеленая завеса парка и лесов. Профиль города на юге и западе прочертили шпили высоких зданий и радиомачт. На востоке силуэт проще: заводские трубы. Но со всех сторон над крышами качаются стрелы строительных кранов. Они хорошо видны в бинокль, оружие вышкового.

Его маршрут выверен точно по градусам. Весь путь равен 360 градусам. Четыре шага направо – и с севера дозорный попадал на восток, еще четыре шага – юг. Вот так за двенадцать шагов совершается кругосветное путешествие.

Как всякого, кто в пути, продувают вышкового ветры, секут дожди, засыпает снегом.

«Трудно приходилось этому „высокопоставленному“ лицу в бурю-непогоду, особенно в мороз зимой, а летом еще труднее: солнце печет, да и пожары летом чаще, чем зимой, только жди, не зевай!» – писал о вышковом Владимир Гиляровский, великий репортер и почетный пожарный. И сегодня нелегко дозорному на высоком посту.

Два часа прошли. Вышковой Рахманов докладывает по телефону: «Все нормально». Пора с ним в обратный путь.

…Косые лучи солнца пробиваются по краям черной тучи, доставая до крыш. Налетел северный ветер, и теперь бьют по крышам косые струи дождя. А когда прошел ливень, крыши горят огнем, как зеркало, отражая в небе золото заходящего дня. Среди домов на востоке различаю в бинокль еще одну пожарную каланчу. Но она пуста. Вид с нее на Москву закрыли многоэтажные дома.

Пора в обратный путь. Винтовая лестница приводит вниз до второго этажа. С него на землю можно спуститься двумя путями – или по лестнице, или по шесту. Достопримечательность пожарных – стальной шест. Один его конец упирается в потолок дежурной части, другой ушел под пол, на первый этаж – в депо. Это лифт пожарных. Вверх на нем не подняться: шест отшлифован до блеска ногами и руками бойцов, но вниз спускаться – лучшего средства нет. Скорость спуска такая же, как у падающего камня!

Охватив шест ногами, камнем падают по тревоге со второго этажа вниз к машинам все, кто дежурит наверху. Только такой «лестнице» выдержать напор и движение людей, у которых в запасе 45 секунд. Съезжаю и я по шесту. Такую возможность предоставляют гостям из соседней школы. Мальчишки любят ходить в дом под каланчой, где нашли приют быстрота, мужество, отвага.

...Давно опустела каланча пожарной части. Никто наверх не поднимается. Нет больше романтической профессии вышкового. И Рахманов отслужил. Но пожарная часть в Сокольниках – как встарь, на страже города.

За огнем следят приборы, хотя и они порой бессильны, что всем доказал пожар в Манеже весной 2004 года. Тогда вспыхнула как порох деревянная крыша, и при тушении огня погибли двое пожарных, напомнив нам всем, что каждый пожарный – герой.

Если б я поэтом не был,

Я бы стал бы звездочетом…

В. Маяковский

Звезды не опаздывают. В небесном хозяйстве все пронумеровано. Поколения наблюдателей исследовали самые темные закоулки своего необъятного дома и взяли на учет все. Не больше песчинки выглядит в астрономическую трубу звезда № 889, на моих глазах медленно проходящая через прицел инструмента, глядящего в небо.

Человек с карандашом и тетрадкой, находящийся у прибора, походит на бухгалтера, хотя на ногах его красуются полярные унты, одет он в меховую куртку, годную для зимовки в Антарктиде и для наблюдений в обсерватории на Воробьевых горах.

Чуть скрипнув, разъезжаются стены, образовав в потолке проем. Его мгновенно заполняет небо, усеянное звездами. Человек не поднимает головы. Перед глазами в тетради, разлинованной карандашом, он видит цифры. Они говорят о времени появления звезд, местонахождении и расстоянии до них. Тетрадь отражает небо. Времени остается только на то, чтобы заглянуть в страницы каталога звезд, взять показания и по ним нацелить трубу. Астроному не хватает времени смотреть на небо, как театральному администратору – успеть на премьеру.

Представление, которое развертывалось перед астрономом, случается в Москве не так уж и редко. Сто раз в год. Столько, сколько бывает ясных ночей, когда прихотливая московская погода разрывает занавес из туч, открывая вечное действо.

В нем участвуют одни звезды – разной величины. Выход их заранее определен. Имена отдельных звезд и созвездий известны всему миру: Полярная звезда, Марс, великолепная семерка Большой Медведицы… Другие – статисты, не имеющие названий. В одном все равны – роли без слов, хотя «звезда с звездою говорит».

Можно говорить и без слов: достаточно видеть мерцание сигнального фонаря. Звезды мерцают голубыми сигнальными огнями. Они говорят о времени и о себе. Я попытался подслушать их разговор в обсерватории Московского университета, где в месте скрещения двух проспектов за высокой оградой спрятались дома с башнями под куполами, форму позаимствовавшими у небесной сферы.

Под куполом все достижения техники: тончайшие приборы, механизмы, электронные системы, а также холод и тьма. Свет, правда, излучают ручной фонарик и крохотные лампы над столом наблюдателя. Тепло, даже то, что исходит в этот холодный мартовский вечер от рук, от дыхания, неутомимо отгоняет вентилятор, обдувающий корпус оптического прибора.

Нас двое – астроном Николай Сергеевич Блинов и я, разделивший с ним несколько часов вахты под куполом.

Пока небо не стемнело, астроном хотел коротко объяснить цель наблюдений. Но мне пришлось лишь смотреть за его работой и ловить короткие реплики. Сумерки надвинулись быстро, как будто потух свет в зрительном зале. Большими огнями – лампами запасных выходов – светят планеты. Я предвкушаю, что наступит минута, когда мне разрешат взглянуть на обремененную космическим кораблем Венеру, на красный красавец Марс…

– Марс – планета. С ней мы дела не имеем,– замечает, между прочим, астроном.

Он имеет дело со звездами, которые даже в самый мощный телескоп выглядят точками. Невооруженным глазом разглядеть их на небе часто вообще невозможно.

В темноте я приблизился к оптической трубе.

– Не наступите на меридиан,– шутя, говорит астроном.

Шаг – и я стою над Московским меридианом. Можно было бы даже измерить местонахождение правой и левой ступни относительно проходящей здесь географической линии, известной под координатами 37 градусов 34 секунды.

Московский меридиан, переместившийся на Воробьевы горы после того, как обсерватория переехала сюда с Пресни, точно высчитан Блиновым и его коллегой Григорием Пильником в 1958 году. С тех пор он служит астрономам, всем, кто живет на земле, сверяет часы по московскому времени.

Переведя взгляд с ручных часов на небо, я вижу необъятный циферблат, где цифры заменяют звезды, а стрелкой этих довольно точных часов служит Московский меридиан. Стрелка приводится в движение мощным механизмом, вращающим ее вместе с Землей. Она описывает за сутки круг по небесному циферблату с нанесенными на него неподвижными светящимися знаками – звездами.

Но, прильнув к объективу прибора, я вижу все наоборот. Стрелка (обозначавшая в прицеле меридиан) стоит неподвижно, а к ней неумолимо приближается цифра – звезда за № 1010, как уточнил Николай Сергеевич, заглянув в свою тетрадь. И у Полярной звезды, и у всех безымянных звезд есть свои номера…

В те секунды, пока я смотрю, как звезда № 1010 приближается к меридиану, ее движения фиксируются аппаратом, на пленку которого попадает свет далекой звезды. Глаз заменил объектив. Тридцать раз регистрировался момент приближения и удаления звезды от меридиана, чтобы потом получить среднюю величину – время встречи звезды с Московским меридианом.

Звезды не опаздывают. Не спешат и не отстают, не в пример нашим многочисленным часам на руках, стенах и башнях. Но Земля вертится, если хотите знать, с фокусами: меняет скорость движения на тысячную долю секунды в сутки.

И астрономы, часовые мастера планеты, как все часовых дел мастера, имеют дело с тем, что их механизм спешит или отстает, хотя он с бесконечным заводом.

Земля спешит и отстает, как обыкновенные ходики, на величину, различимую в обсерваториях. И не имея возможности починить свой механизм, астрономы следят за его отклонениями, сверяют ход с эталонами.

Эталонные часы идут рядом, под крышей главного здания обсерватории, где светло и тепло. Они способны идти с высокой точностью. Но этой точности мало… Часы, чьи сигналы (два длинных и один короткий) мы много лет слышали по Московскому радио, молчат в эфире. Их слышно лишь в комнате обсерватории. По радио звучат шесть сигналов атомных часов.

Земля породила часы, что идут точнее ее собственного хода. Законодателями времени стали в XX веке не астрономы, а физики.

– Наша астрономическая секунда доживает последние дни, – сказал не без горечи астроном.

И попытался мне объяснить суть проблемы. Эталон секунды, прослуживший верой и правдой более полувека, устарел. Астрономическую секунду заменила атомная секунда. Она определена как некоторое число электромагнитных колебаний. Они излучаются и поглощаются атомами и молекулами ряда веществ.

Но и после того как физики и астрономы установили новый эталон времени, в ясную погоду раздвигаются стены павильона службы времени на Воробьевых горах.

Зачем? Ведь мы земляне… И, продолжая определять московское время, сверяя его с атомными часами, астрономы продолжают фиксировать неравномерности движения земного шара, знать которые очень важно: мы живем на планете, где проносятся ураганы, сотрясается почва при землетрясениях, набегают на сушу волны цунами.

Николай Сергеевич Блинов, представляющий в своем лице астрометриста, человека, стоящего на страже времени и движения Земли, продолжал тем временем готовиться к встрече с новой звездой. Он двигался по орбите, отработанной годами: от столика к наблюдательному инструменту, затем к другому прибору – уровнемеру и опять к столику, где подмигивал глазок прибора.

Те, кто имеет дело со звездами, не хватают их с неба.

– Вот так ночку прокрутится – и у многих студентов интерес к астрономии резко снижается. Приходишь звездные миры открывать, а тут каталог, холод.

Затем Блинов посмотрел вверх и сказал:

– Небо хорошее. Звезды идут хорошо.

Сказал так, как говорят на заводском сборочном конвейере: «День хороший. Детали идут хорошо…»

Я все же задаю вопрос, какой задают, наверное, всем астрономам:

– Не открыли ли вы звезду?

– Скажу вам по секрету,– оторвавшись на секунду от прибора, отвечает Блинов.– Одной звездой больше, одной меньше… Что изменится? Если астроном все время ищет новые звезды – пустое дело. Их открывают между прочим.

А прочее происходило на моих глазах. Работа в темноте, на холоде. Цифры. Каталог. Наблюдения и новые цифры.

…Двадцатая звезда встретилась с Московским меридианом в 20 часов 28 минут по звездному времени, в 21 час 46 минут по местному времени.

Точно, как в каталоге. И я перевел стрелку своих часов, сверив их на этот раз с ходом земного шара.

К звезде в гости. Подъем к звезде произошел так. Я нажал кнопку лифта. Кабина отрывается от земли, на табло мелькают всевозрастающие цифры: 2, 20, 30… На высоте птичьего полета следует пересадка в другой подъемник. Выше в небо – теснее лифт. В кабине нас двое: старожил высотного дома, часто совершающий головокружительные рейсы, и я. Дальше ехать некуда. Нужно идти. Нигде нет такой коллекции лестниц, как здесь – в шпиле Московского университета. Маршевая лестница с перилами переходит в винтовую лестницу. Та вкручивается в шпиль и превращается в трап.

На звездах не ждут в гости. Сводки погоды долго пророчили сильный ветер, мороз, облачность. Они откладывали мой подъем со дня на день, пока не наступило затишье. Но когда я шагнул из лифта под шпиль, то пожалел, что погода успокоилась. Внутри шпиля тихо, как под безъязычным колоколом. В непогоду ветер тут воет, плачет, кричит на разные голоса. Я мог представить это со слов сопровождающего инженера. Прошло сорок лет, как из шпиля ушли монтажники. Срок ничтожный для громады дома, воздвигнутого на века. Время не успело отметиться на стекле и металле. Зеркальное, цвета позолоты, стекло так же хорошо, как свет, отражает ветер и влагу, защищая хрупким панцирем броню металла.

Плечи касаются круглой стенки, суживающейся с каждым шагом. Приходится и ногами и руками перебирать тонкие ступеньки, приваренные к трубе. Когда кажется, что дальше не протиснешься, сбоку появляется овальная дверь. Еще шаг и – балкон. Под звездой на острие шпиля строители свили из стальных прутьев нечто вроде гнезда, уложив в его основание бетон. Правда, оно так высоко и ветры обдувают его так сильно, что даже птицы не претендуют на столь видное место.

Над головой повисают колосья звезды. Под ногами – Москва. Здесь мы и познакомились. Александр Владимирович Залесский – инженер, любитель восхождений на вершины, будь то гора или шпиль, добровольный экскурсовод. На его счету купол Исаакиевского собора, Чатыр-Даг – вторая вершина Крыма и неоднократные подъемы по долгу службы на звезду университета – высшую точку города. Но и отсюда – с высоты в четверть километра – не видно всей Москвы. Ее ближняя граница находится где-то далеко за горизонтом на юго-западе, куда из центра двинулись наперегонки шеренги домов. А северные, восточные, южные горизонты скрывают бесчисленные крыши. Какая нужна высота, чтобы увидеть всю Москву?

– Между прочим, – сказал инженер, – я вам как-то звонил.

И я вспомнил голос дотошного читателя, который действительно мне звонил в редакцию. По его просьбе я выяснял, откуда в Москве идет счет километрам – от почтамта, как в других городах, или от Красной площади…

Любознательность была силой, что легко подняла сорокадвухлетнего инженера в январский холод навстречу всем ветрам. Больше желающих сопровождать корреспондента туда, где нужно надевать спасательный пояс и мерзнуть, не оказалось. Мы разговорились, как старые знакомые, не видевшие давно друг друга. Окрестности университета знакомы инженеру. Вернувшись с фронта, он копал огороды на Воробьевых горах. На месте грядок сегодня раскинулись корпуса дворца для детей.

– А ваш дом виден отсюда?

Нет, инженер живет в районе Зубовской площади. Старые улицы не видны отсюда, старая Москва тоже. Ее заслонили овал стадиона, гостиница «Юность», многоэтажные корпуса на подходах к Лужникам. Нет больше ни огородов, ни деревень, которые он застал, когда строил университет, высотное здание. Только маленькая церковь на вершине холма и купольный град Новодевичьего монастыря у Москва-реки сохранились от картины, виденной Герценом и Огаревым с бровки Воробьевых гор, когда они дали клятву, описанную в «Былом и думах».

Новая Москва заполнила все пространство: метромост, спортивные арены, лучи проспектов, круглые тарелки вестибюлей станции метро «Университет». Рядом с ними третий круг прочертил купол цирка.

Светлое небо сливается с белыми корпусами университета. Его башни ступенями спускаются к земле. И дома, деревья, крыши постепенно уходят вдаль, сглаживая углы, разрушая ощущение высоты. Ее не чувствуешь, наверное, потому, что все неподвижно. Звезда неколебима. Движение происходит на земном круге. И мы в центре этого круга медленно вращаемся вслед за поездами Окружной железной дороги и матовым солнцем, что катится ярким шаром по дорожке из облаков, нависших над головой.

Не слышно шума городского – скажу словами известного романса. Шум улиц не долетает сюда, перехваченный карнизами этажей. Лишь ветер свободно обвевает золотой стебель и его колосья, нависшие над головой.

– Поднимемся выше, – предложил инженер.

Вновь втискиваемся в трубу, чтобы, пройдя несколько ступенек, оказаться у другого порога. Он повис над головой. Открыть дверцу можно, поддев шапкой. Створки раскрылись – мы выбрались из люка. Створки закрылись – образовался настил площадки. По сторонам ее два нижних луча звезды, сходящиеся над головой.

Но и это не предел. Снова ныряем внутрь. К коллекции лестниц прибавилась стремянка из стальных тонких прутьев. На нее становишься с опаской: не согнется ли? Но лесенка только пружинит и подталкивает через стальные дверцы на палубу звезды.

– Вершина, дальше пути нет, – сказал мой провожатый, первый став ногами на прямой луч.

Выше нас острый конец звезды. Тесно на этой площадке, похожей на палубу подводной лодки. Расставишь ноги – и достаешь борт. За краем – океан воздушный. На поручнях ограды повис красный сигнальный фонарь. Он горит по ночам. Золотом, как начищенные до блеска фанфары, горят трубчатые концы колосьев – венец над звездой… На этих трубах мог играть один ветер, и я снова пожалел, что тихая погода. Даже юго-западный ветер – главный ветер Москвы, знаменитый зюйд-вест, в честь которого наклоняются «розы ветров» на планах московских архитекторов, – даже он притих, может быть, для того, чтобы дать нам, редким гостям, осмотреться в воздушном царстве, необозримом с головокружительной высоты.

Я дотронулся рукой до золотистых колосьев. Осторожно – стекло. Звезда зеркальная. В ее золотистых плоскостях отражается дневное светило, прежде чем показаться над Москвой, а вечером последний раз закатное солнце бросает прощальный взгляд, прячась за горизонт.

С обратной стороны стекла покрыты, как все зеркала, черной краской. На ней оставили след те, кто работал на звезде когда-то. «Здесь были Гондобин и Гаврилов. Марков и Ахметов». Под автографами дата – 1952 год. С тех пор сюда поднимаются в любую погоду лишь хранители звезды.

– Жаль, дочь нельзя поднять сюда. Хорошо! – сказал инженер, когда мы начали обратный путь.

Ветер не сдувал нас с прямых лучей. Солнце светило в зеркала, радуя ярким блеском.

На звездах не ждут в гости. Спустившись вниз, я сразу почувствовал, как холодно наверху зимой. Но не пожалел, что поднимался по винтовым лестницам, маршам, трапам и стремянкам. Потому что увидел еще раз всю Москву и ее самую большую звезду.

Вид на Москву с храма Христа. Слова о том, что якобы в старой Москве существовал запрет ничего не строить выше колокольни Ивана Великого, относится к мифам. Выше кремлевского великана поднялась колокольня Андроникова монастыря, выше возвели колокольню Симонова монастыря. «Его высокая колокольня около 90 метров, построенная в 1835—1839 годы по проекту николаевского любимца Тона, видна издалека», – читаю в изданной в 1924 году Брокгаузом и Ефроном книжке «Старая Москва». Сломали колокольни в лихие сталинские годы, когда взорвали сотни храмов. Теперь, надеюсь, и эти две исчезнувшие доминанты возвысятся над Москвой, как вознеслись золотые купола самого высокого собора Русской Православной Церкви.

Купола горят ярким огнем в ясную погоду, оправдывая давний эпитет – Москва златоглавая. Трижды повторяются в строчках гимна города слова: «Дорогая моя столица, золотая моя Москва».

Спешу успокоить ревнителей народной копейки: золота на воссозданных куполах храма сравнительно мало, двенадцать килограммов. В прошлом веке на позолоту храма пошло свыше 400 килограммов высокопробного золота, точнее, 25 пудов 31 фунт и 47 золотников. Этот золотой дождь сыпался на медную кровлю громадных луковиц. Как пишет советский историк П. Лопатин, «рабочие стояли у горнов, ворочая листы меди и растирая по ним золотистую амальгаму для купола храма». Им приходилось дышать парами ртути, процесс был вредный для здоровья.

Нет сегодня на куполах ни медных листов, ни пудов золота, потому что в конце XX века есть высокие технологии, позволяющие вызвать золотое сияние без горнов, медных листов, ртути и амальгамы. Патриарху Алексию II перед началом строительства храма показали золотистые листы, предложенные уральским военным заводом. В тот же день шеф банка «Столичный» Александр Смоленский передал святейшему слитки золота для храма. Оно пошло на его украшение.

Но не на золочение пяти куполов, потому что выбор сделан в пользу новейшей технологии. Не только потому, что экономится масса драгоценного металла. Золотые листы способны сиять в небе полвека, в то время как купола, покрытые сусальным золотом, выдерживают меньший срок. Через пятнадцать лет в лучшем случае их снова требуется оклеивать тончайшими золотыми листочками.

Я провел рукой по тонкому (0,5 миллиметра) стальному гибкому листу такого цвета, как обручальное кольцо. На уральском заводе раскатанный металл покрыли нитридом титана, потом на «молекулярном уровне» нанесли, распылив, золотой слой, превративший купола храма Христа в пять солнц в московском небе.

Куда теперь ни пойдешь, видишь неожиданно храм, и каждому можно убедиться, насколько несправедливы были оценки, выставлявшиеся этому зданию в XIX веке, после того как закончилось строительство собора, длившееся три царствования. Критики зачислили храм в разряд таких сооружений, какими Москва при «социалистической реконструкции» могла пренебречь. Им и пренебрегли. Взорвали.

Автор книжки «Старая Москва» В. Никольский писал: «Ярким образцом тоновского стиля служит московский храм Спасителя (1839—1881). Это русифицированный Исаакиевский собор, гораздо более холодный и мертвый, чем его петербургский образец. Ни Византии, ни Древней Руси здесь нет и следов».

В книге, представлявшейся «Бедеккером по Москве», выпущенной солидным издательством Сабашниковых в 1917 году под редакцией либерального профессора Николая Гейнике и трех его коллег, утверждается, что Константин Тон не выказал достаточного таланта. По их словам, здание не поражает ни величественностью, ни стройностью линий, более того, холодом веет от его высоких, преднамеренно гладких стен.

Поэт и художник Тарас Шевченко, воспитанник Петербургской академии художеств, также метнул стрелу в голову нового кафедрального собора:

«Храм Спаса вообще, а главное купол в особенности, безобразен. Крайне неудачное громадное произведение. Точно толстая купчиха в золотом повойнике остановилась напоказ посреди белокаменной».

Для чего привожу давние мнения? Чтобы показать, как ошибались многие искусствоведы, поспособствовавшие разбойникам с большой политической дороги, тем, кто подписал смертный приговор храму в 1931 году. На нем стоят автографы Сталина, Молотова, Орджоникидзе, Кагановича, Булганина…

Почему так расходится реальность с ее отражением в зеркале, присвоившим себе право называться «общественным мнением»? Что это за кривое зеркало, долговечнее каменных храмов, почему не разбивается оно вдребезги ни в эпоху царизма, когда храмы строили, ни при тоталитаризме, когда их взрывали, ни во время демократии, когда храмы заново собирают по кирпичу?

Отчего Константин Тон заслужил столь суровые приговоры? Он построил не только храм. Его Большой Кремлевский дворец, а в нем Георгиевский и другие парадные залы – произведения истинного искусства. Кто их видел, со мной согласится.

Сравнивать храм надо не с купчихой, а со строем богатырей в золоченых шлемах или с крепостью из пяти башен. Это и делали любившие Москву писатели, такие, как Петр Боборыкин.

«Храм Спаса занял теперь особое положение в панораме Москвы… Едва ли есть в Западной Европе хоть один храм, который бы стоял на столь близком расстоянии так выгодно и красиво, как храм Христа».

В наши дни появились знатоки, с ним солидарные. Один из них – Евгения Кириченко. Она выпустила замечательную книгу «Храм Христа Спасителя в Москве» до того, как правительство Москвы решило его воскресить.

Другой знаток дал такой отзыв после окончания строительства: «Похоже, что восстановление храма Христа Спасителя против всяких ожиданий может стать градостроительной удачей. Когда идешь по Театральной площади или даже по Бородинскому мосту, вдалеке возникает купол собора, и чувствуешь, как он притягивает к себе город, неизбежно становится его символом. Мысль о продолжительности истории, о преемственности времен все в большей степени начинает управлять центром Москвы…»

Это пишет академик Российской академии художеств Дмитрий Швидковский, историк архитектуры. Я с ним полностью согласен, могу дополнить перечисленные им точки: храм хорошо смотрится с Большой Полянки, из переулков Старого Арбата…

Почему возникла в XIX веке явная предвзятость к храму и его творцу? Прежде, чем ответить на этот вопрос, хочу обратить внимание на сходную ситуацию, возникшую, как только появилось решение правительства Москвы о воссоздании храма. Тогда заголосили со всех сторон народные витии, справа и слева, заняв оборону вокруг ямы, где зияла чаша закрытого бассейна «Москва». Я собрал коллекцию статей, чьи авторы «ставили на место» мэра Москвы, хватали за руку строителей, нагнетали страсти, пугали трудностями.

«Прикиньте, сколько караванов понадобится для перевозки сюда “скальных пород” и “битого кирпича” и как долго придется гонять здесь дикие табуны, дабы утрамбовать грунтовую опору в громадном подстаканнике? Ответ один – или у властей должны быть миллиарды, или они рассчитывают, что вот придет Марья-искусница, махнет шитым рукавом…»

На самом деле под бассейном «Москва» заложена была железобетонная плита, способная выдержать любую тяжесть, потому что перед войной на ней монтировалось самое большое здание в мире – Дворец Советов.

Ни битого кирпича, ни обломков скал, ни извести, ни опары, ни конских табунов, чтобы утрамбовать, как во времена Тона, рыхлую массу в твердь фундамента, в XX веке оказалось не нужно, как и золочения с помощью ртути.

«Когда я выслушал доклад, что представляет собой это место, то увидел одну принципиальную особенность. Есть фундамент Дворца Советов, специалисты заверяют, он весьма прочный, арматура и бетон сохранились хорошо. Вот эта информация, что фундамент есть, строить его не нужно, произвела ВОЗМОЖНОСТЬ в РЕАЛЬНОСТЬ, в практическую плоскость. Поэтому я дал задание начать проектирование, доложив об этом президенту Борису Ельцину и получив на это “добро”». – Цитирую мэра Москвы Юрия Лужкова, ответившего мне на вопрос, что побудило его взяться за воссоздание храма.

Почему, не зная ничего по существу проблемы, вываливают выдумки на печатный лист? Да потому, что в нашей раскованной публицистике, перенявшей нравы либеральной дореволюционной прессы, считается нравственным отдаляться от власти, находиться к ней в оппозиции. Чтобы она ни делала, ее модно разоблачать, критиковать, иронизировать по любому поводу. Так принято сейчас, так было и в прошлом.

Неприязнь к верховной власти переносилась на придворных архитекторов, особенно если они служили такому непопулярному царю, как Николай I. Вот почему Константин Тон заслужил у демократической общественности титул «николаевского любимца». И по этой причине все его проекты встречались в штыки, назывались псевдорусскими. «Многие архитекторы, художники, художественные критики второй половины XIX века сходились в своем неприятии Тона», – делает вывод автор книги «Храм Христа Спасителя в Москве».

Феномен перенесения неприязни с верховной власти на творцов, как это произошло в судьбе Тона, я вижу и ныне. Не жалеют густой краски, чтобы очернить авторов всех крупных проектов, реализуемых в Москве правительством города.

Круглые сутки, в холод и жару вкалывали механизаторы в котловане Манежной площади. А что писали? Называли проект градостроительным просчетом, стройку считали происками дьявола, архитектора Михаила Посохина смешивали с массой, почерней той, что месили сапогами в котловане. Почему? Не устраивает его биография, родство с покойным Михаилом Посохиным, главным архитектором Москвы при Хрущеве и Брежневе.

Стоило на Поклонной горе начать устанавливать композицию, посвященную жертвам геноцида, как тотчас вылили на нее ведра чернил. И здесь не устраивала биография художника, получавшего Звезду Героя, медали и ордена из рук непопулярных вождей.

А что писали о золотых куполах храма Христа Спасителя?

«С пионерского детства, барабана и галстука люблю Кремль. Как символ Москвы, дома, моей малогабаритной квартиры. Всегда обожала смотреть на него с Большого Каменного моста. И вот вчера стою на своем любимом месте и пугаюсь: строящийся храм навис над ним, как Гулливер над лилипутом. Кремль теперь не тот. Он маленький и жалкий. И в воздухе разлита какая-то тяжелая напряженность».

«Разлилась» напряженность, наверно, потому, что не выдерживает воздух сравнений Кремля с лилипутом. Такие фантазеры, считая себя рупорами общественного мнения, обижали строителей, работавших на Манежной площади, у подножия Поклонной горы, под куполами Христа Спасителя.

…В ослепительно солнечный день поднялся я вместе с начальником стройки Юрием Мамошиным под купол храма Христа. Сначала мы ехали в лифте внутри стен, где работали штукатуры. Потом вышли на козырек, под струи ветра. Над головой навис громадный шар. По стремянкам лесов поднялись на тридцать метров ввысь, под крест. Его высота 103 метра. Золотой шар облепили кровельщики, придавшие ему завершенность. Они укладывали гирлянды, венки, сложной формы лепестки.

Отсюда я снял Кремль, увидел Москву, как когда-то с колокольни Ивана Великого. Меня поразили тогда с высоты башни белокаменные высотки, окружавшие центр. Они, как прежде, хороши. Но теперь рядом с ними происходит процесс, коснувшийся не только уникальных зданий, нерядовых строений. В московских дворах светятся обновленными крышами, мансардами особняки, те самые лилипуты, что висели гирей на ногах поверженных Гулливеров, храмов, дворцов, тонувших в море ветхих строений старой Москвы.

Ей больше не угрожают взрывами. Прикоснувшись к золотому куполу, я убедился еще раз: Москва возрождается.

Глава вторая

Утраты Кремля

Ломка Кремля. – Взорванная обитель. – Красное крыльцо. – Эстетика Кагановича. – У главных ворот Кремля

Ломка Кремля. C чего начать рассказ об утраченной Москве? В ХХ веке в городе сломаны сотни церквей, стены и башни Китай-города, обрушены стометровые колокольни. Эти потери – не результат воздействия стихии, пожаров, нашествий. Они произошли по иным причинам: слепой ненависти к прошлому, ярой враждебности к религии, свергнутой царской власти, народным праздникам, обычаям. Все случилось в результате преступной установки правящей партии большевиков – снести до основания «старый мир» и с ним вместе «купеческую» Москву.

...Москва кадил и аналоя —

Москва часовен и монастырей

Перед Европой хвасталась квасною,

Купеческою выправкой своей!

Устои твои оказались шаткими,

Святая Москва сорока сороков!

Ивану кремлевскому дали по шапке мы,

А пушку используем для тракторов!

Цитирую стихи небезызвестного в прошлом поэта Ивана Молчанова, крестьянского сына, попавшего в Москву с берегов Белого моря. Этот Иван, не помнящий родства, вместе с другими литераторами воспевал вандализм. Открыто, не таясь, совершалось преступление, разрушалась древняя столица русского народа, затаптывалась ее краса, что пленяла, начиная с Ломоносова, поколения русских писателей. И заморских гостей.

Подобного рода сочинений в стихах и прозе много осталось на страницах газет, книг, журналов, выходивших в 20—30-е годы ХХ века. Сложнее обнаружить документы, по которым производились чудовищные разрушения. Бывало достаточно одного устного указания, мнения, кивка головой вождя в Кремле, «отцов города», таких, как Каганович и Хрущев. И памятник уничтожался к изумлению жителей города. Из газет узнавали, что больше нет Иверских ворот и Новинского бульвара, Сухаревой башни и Красных ворот...

Начнем счет потерь с Кремля. Неужели и здесь они происходили? – могут спросить. – Ведь Иван Великий, хотя ему «дали по шапке», сбросили с него часть колоколов, цел, а Царь-пушку, вопреки призыву поэта, оставили на месте...

Да, Иван Великий устоял. Царь-пушку пощадили, но многого, что украшало Кремль, больше нет. Хотя в Кремле, после того, как установилась советская власть, началась научная реставрация. Восстанавливались соборы, башни, разбитые во время артиллерийского обстрела в октябре 1917 года, когда десять дней в центре города шел бой, гремели пушки.

Известно предписание, данное коменданту Кремля за подписью Ленина, где ему вменялось срочно починить Никольскую башню, пострадавшую от стрельбы. Много раз описывалась советскими авторами история ремонта разбитых и замолчавших курантов Спасской башни в результате попаданий в нее снарядов. Шла в театрах страны пьеса «Кремлевские куранты», где рассказывалась эта история с вымышленными подробностями.

За ходом реставрационных работ внимательно следил «житель Кремля», как называл себя Ленин. Жизнь в резиденции царей «вождь мирового пролетариата» начал с того, что три дня осматривал дворцы, соборы, палаты, дважды прошел по стенам и башням, поднимался на башню Спасских ворот... Тогда прочитал книгу С. П. Бартенева «Московский Кремль в старину и теперь». Узнав из нее, что проездные ворота собора Двенадцать апостолов в царствование Николая I заложили кирпичом, а под аркой ворот устроили склад, возмутился и распорядился, чтобы памятнику вернули прежний вид.

После того, как произвели работы, проезд восстановили, склад под древними сводами прекратил существование, глава «рабоче-крестьянского правительства» побывал на месте происшествия и заметил:

– Совсем иной вид, тут виден художник-архитектор, а раньше было удивительно смотреть – так не гармонировала эта пристройка со всем собором. Оказывается, тут не в соборе дело и не в архитекторе, а в Николае I, в аракчеевщине!

Эти слова сказаны в 1918 году. К памятникам новая власть в лице Ленина и его помощников относилась с вниманием. Восстанавливались не только сооружения Кремля, но и храм Василия Блаженного. Ремонтировалось здание Шереметевской больницы на Садовом кольце, где находится известный институт скорой помощи.

Однако прошло десять лет после начала реставрационных работ в Москве, как все переменилось. В самом Кремле, за высокими стенами, охранявшимися часовыми, начались невиданные разрушения. «Аракчеевщина» выглядела детской шалостью по сравнению со «сталинщиной», утвердившейся на Боровицком холме. Став диктатором, Сталин принимал такие преступные решения, на которые никогда бы не пошел ни всесильный при Александре I граф Аракчеев, ни Николай I, в эпоху которого был сооружен Большой Кремлевский дворец.

Назвали дворец так не только потому, что он действительно большой, насчитывает сотни помещений. Но и потому, что, помимо Большого, существовал в Кремле другой царский дворец, не столь великий, поэтому именовавшийся Малым.

Из подробного описания Ивана Забелина в книге «Истории города Москвы» известно, что к началу XVI века в Кремле располагались разночинные дворы. Их сломали, и на расчищенном месте появился княжеский двор Юрия Ивановича Дмитровского, а при Иване Грозном – двор его брата, Юрия Васильевича. По случаю возведения новых палат пожаловали к хозяину царь, митрополит, обедавшие и пировавшие на новоселье 21 ноября 1560 года...

На месте сломанных княжеских палат в царствование Екатерины II архитектор Матвей Казаков создал невдалеке от Спасских ворот двухэтажный дворец. Его фасады выходили в сторону Ивановской площади Замоскворечья. Дворец предназначался для архиерея, поэтому назывался Архиерейским. Другое его название, Чудов, связано с тем, что рядом находился Чудов монастырь.

При Екатерине II предпринималась грандиозная перестройка Кремля, к счастью, приостановленная. Когда главный исполнитель царской затеи Василий Баженов переместился в Царицыно и занялся там загородным дворцом императрицы, Матвей Казаков за два лета, в 1775—1776 годах, возвел здание в классическом стиле. Этот дворец изображен на известной по репродукциям акварели XVIII века художника Ф. Алексеева. Хорошо видна устроенная на стыке стен угловая башня с балконом и колоннами. Над ними возвышался аттик с лепным гербом.

Спустя полвека дворец был куплен для брата Александра I – великого князя Николая Павловича. Он не предполагал тогда, что вскоре ему предстоит занять российский престол. Будущий император жил здесь с женой, в этом дворце у великого князя родился сын Александр Николаевич, будущий освободитель крестьян, император Александр II.

В 1824 году дворец решили расширить, чтобы в нем во время приездов в Москву мог останавливаться император. Поэтому надстроили третий этаж в том же, классическом стиле. Во время коронации и после нее Николай I жил во дворце, как раз сюда доставили к нему из ссылки в Михайловском Александра Пушкина. Это событие произошло утром 8 сентября 1826 года. В сопровождении фельдъегеря опальный поэт промчался по Тверской улице, нигде не останавливаясь, и проследовал прямо в Кремль. Его провели в дорожном костюме в кабинет Чудова дворца. Несмотря на раннюю осень, было холодно, топился камин. По одним свидетельствам, беседа Николая I и поэта длилась час. По другим данным – два часа.

Сохранилось свидетельство Николая I об этой встрече: «Я впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву.

– Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? – спросил я его между прочим.

– Стал бы в ряды мятежников, – отвечал он...»

После аудиенции император направился на бал, где, подозвав товарища министра народного просвещения, сказал:

– Знаешь, я нынче долго говорил с умнейшим человеком России...

Сам Пушкин ни с кем никогда не делился подробностями той долгой беседы. В одном из писем упомянул: «Государь принял меня самым любезным образом...»

Когда в середине XIX века появился Большой Кремлевский дворец, старый дворец назвали Малым Николаевским, в честь Николая I.

По описаниям Малого дворца известно, что интерьеры, мебель выполнили для него в стиле ампир. Хотя дворец назывался Малым, в нем насчитывались десятки комнат, во многих из них находились замечательные изделия из дерева, бронзы, стекла. Парадные помещения украшались картинами. Наиболее значительным считалось историческое полотно художника Белотто-Каналети под названием «Коронация Станислава Августа». С документальной точностью на нем были выписаны 100 портретов лиц, участвовавших в коронации.

Во второй половине XIX века, в 1872 году, произвели капитальный ремонт здания, причем верхний деревянный этаж заменили каменным. Особенно большие работы осуществили в основании. По проекту военного инженера генерал-майора Войницкого установили самую совершенную систему отопления: прогревали стены и окна потоки теплого воздуха.

Во время земляных работ нашли надгробные памятники древнего кладбища. Останки двух тысяч жителей Кремля собрали и перезахоронили поблизости во дворе, там же установили надгробные обелиски. В самом дворце помещалась домовая церковь Петра и Павла. Сохранились сведения, что тот капитальный ремонт дворца обошелся казне в 500 тысяч рублей. Что касается самого здания, его достопримечательностей – их оценить невозможно...

По установившейся традиции как Большой, так и Малый дворец могли по договоренности с комендантом Кремля осмотреть все желающие, когда в них не пребывал император.

В дни революции 1917 года по дворцу, где находился штаб Московского военного округа, стреляла артиллерия большевиков. Тогда дворец устоял. Судьба его решена была в «год великого перелома», в 1929-м.

На старых фотографиях между Спасской башней и Сенатом, чей купол хорошо просматривается с Красной площади, виднеется конгломерат домов и церквей разных веков. Известный нам Малый дворец дополнял древнюю застройку «города в городе», каким являлся Кремль. В нем находили себе место не только соборы и дворцы, но и улицы жилых домов.

У Спасской башни теснились невысокие здания двух монастырей. Они вплотную примыкали к стене Кремля и тянулись от ворот к Малому дворцу. Обогнув его, подходили к Сенату, далее под прямым углом поворачивали, образуя замкнутое пространство. Периметр стен измерялся примерно 250 метрами.

На этой территории с XIV века находились две обители – мужская и женская.

Взорванная обитель. В трагедии Пушкина «Борис Годунов» есть сцена под названием «Ночь. Келья в Чудовом монастыре». Действующие лица в ней – монах Пимен и Григорий Отрепьев. Первый завершает труд жизни словами:

Еще одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя...

Второму видится вещий сон:

Мне снилося, что лестница крутая

Меня вела на башню; с высоты

Мне виделась Москва, что муравейник;

Внизу народ на площади кипел

И на меня указывал со смехом...

Чудов монастырь был основан в 1358 году митрополитом Алексием, за свои деяния причисленным Русской православной церковью к лику святых. Его чтят как объединителя русских земель, одного из создателей Российского государства. Среди его подвигов – сооружение белокаменной Москвы, первых неприступных стен Кремля. При жизни Алексий слыл не только мудрым отцом церкви и правителем (он возглавлял государство, пока не подрос Дмитрий Донской), но и искусным врачевателем. По преданию, митрополиту удалось исцелить от слепоты жену хана Золотой Орды. В знак благодарности хан вывел за пределы Кремля татарский двор, а на его месте Алексий основал монастырь.

Так или иначе, а церковь в честь Чуда Архангела Михаила и монастырь основали не где-нибудь, а на бывшем дворе Золотой Орды. С тех пор ханские слуги жили за пределами Кремля. В северо-восточном его углу началось строительство церквей, соборов, палат... В ансамбль Чудова монастыря входило несколько храмов.

Каменный собор воздвигли, по одним данным, в 1504 м, по другим – в 1507 году. Незадолго до этого выстроили церковь Алексия в честь основателя монастыря. «Оба храма сооружали итальянские мастера, – пишет Иван Забелин, – как можно судить по многим многочисленным деталям сооружения».

Третий храм Чудова монастыря заложили в честь Благовещения. Церкви завершались пятью куполами. Собор одноглавый. Стоял он на двухъярусном основании, фасад украшали пилоны, декорирован он был в стиле раннемосковского зодчества. «Крайне интересный, но малоизученный собор», – констатируют современные историки русской архитектуры.

Пытались при сносе монастыря снять со стен фрески... О том, что из этого вышло, говорит недавно опубликованный документ:

«Москва. 17 декабря 1929 года. Мы, нижеподписавшиеся, сотрудники Центральных государственных реставрационных мастерских, научный сотрудник Г. О. Чириков, фотограф А. В. Лядов, практикант-реставратор С. С. Чураков, столяр А. Е. Шленский и специалисты по съемке фресковой штукатурки, реставраторы Н. Я. Епанченков, Н. Н. Дубков и А. И. Попов, командированные для продолжения производства работ в Московском Кремле в бывшей церкви – Чуда Архангела Михаила Чудова монастыря по съемке фресок, составили настоящий акт в том, что мы, явившись к 9 ти часам утра на работу, нашли храм взорванным и представляющим груду строительного мусора.

Оставленные на подмостях накануне, то есть 16 декабря, только что снятые две фрески святителей в кругах с алтарного абсида и прикрытые фанерой, не найдены. А означенная фанера без фресок оказалась лежащей около развалин среди досок».

Доски, фанера сохранились после взрыва, а фрески, картины, писанные водяными красками по сырой штукатурке, рассыпались в прах, оказались в груде строительного мусора. Что еще попало туда?

К 9 часам утра указанного в акте дня Чуда Архангела Михаила не существовало. Скорее всего, взрыв прогремел в сумерках или ночью. Взрывники спешили. Кто их подгонял исполнять варварский приказ? Такой властью обладал один человек в Кремле —Сталин.

Кроме собора, церквей в комплекс монастыря входили братские корпуса, где жили монахи, палаты, настоятельские покои, хозяйственные сооружения ХVII—ХIХ веков.

Много заслуг у Чудова монастыря в деле отечественного просвещения. Со времен Алексия в нем жили ученые монахи, не только русские, но и греческие, украинские... «Впоследствии, когда, наконец, возникла мысль об учреждении ученой Греко-латинской школы, то нигде в другом месте, а именно в Чудовом же монастыре, – пишет Иван Забелин, – и была основана такая школа... существовавшая здесь до учреждения Славяно-греко-латинской академии». Наблюдавший жизнь школы голландский путешественник в 1675 году отметил: «Чудов монастырь скорее всего можно назвать дворянским учебным заведением, чем монастырем».

В XVI веке здесь жил приглашенный для исправления переводов церковных книг из Греции писатель и публицист Максим Грек, боровшийся против произвола, ростовщичества. За свое вольнодумство он поплатился свободой.

Спустя век поселился в монастыре прибывший из Киева другой ученый монах, Епифаний Славинецкий, переводивший церковные книги, учивший детей греческому языку. Современники характеризовали его словами: «Муж многоученый, как никто другой, в то время, не токмо грамматики и риторики, но и философии и самыя феологии известный бысть испытатель и искуснейший рассудитель и претолковник еллинского, славянского и польского диалектов».

На его надгробном камне высекли трогательные стихи:

...Зде бo лежит мудрейший отец Епифаний,

Претолковник изящный словесных писаний.

Философ и иерей в монасех честный,

Его же да вселит Господь в рай небесный...

Не исключено, что стихи эти написаны Карионом Истоминым. Этот ученый иеродиакон издал Лицевой букварь с нравоучительными стихами, воспевал царевну Софью, сочинил стихи по случаю женитьбы Петра. Истомин считается предшественником поэта Василия Тредиаковского...

Епифаний Славинецкий и Карион Истомин погребены там, где жили, в монастыре. Его некрополь считался одним из древнейших в Москве. В нем находились надгробные камни с эпитафиями.

Монастырю придавали еще одну функцию: в нем селили опальных иерархов. В церкви Благовещения состоялся суд над низвергнутым патриархом Тихоном.

Со времен Ивана Грозного Чудов монастырь – место крещения царских детей, в нем крестили Алексея Михайловича, Петра I, Александра II...

Чтимый в народе монастырь веками накапливал ценности, хранил исторические реликвии, драгоценности. Мощи Алексия увидеть стремились многие в России. В ризницы церквей вносили щедрые дары цари, князья, бояре, купцы... Павел I внес митру и посох. Князь Потемкин-Таврический подарил церковную утварь, осыпанную бриллиантами. По-видимому, о подарке Павла идет речь в мемуарах коменданта Кремля Павла Малькова, где он описывает, как выселял из Кремля монахов, затребовав опись с драгоценностями.

Бывшему матросу пришла в голову идея выселить монахов, изъять хранившиеся в ризницах ценности. Наиболее чтимые реликвии монахи тайком вывезли из Кремля, но комендант не успокоился, пока не напал на их след в Троицком подворье патриарха. Их спрятал в подполье эконом.

«Посветил товарищ мой фонариком – сундук. В нем и митра, и панагии, и другие ценности... Собрав все в оказавшийся здесь же мешок и не мешкая, распростились с мрачным Троицким подворьем, прихватив с собой и отца эконома. Ценности отнес в ЧК, а отцом экономом занялись чекисты, по назначению».

Где митра и все, что попало в мешок?

Чудов монастырь – мужской. Ближайшим соседом являлся столь же древний Вознесенский монастырь. Он считался первым среди женских обителей России. Его основала на месте своего терема княгиня Евдокия – вдова Дмитрия Донского. Из его окон смотрела на дорогу, по которой шло на поле Куликово русское войско. Место терема находилось у ворот, что теперь зовутся Спасскими. И у этого монастыря, кроме собора, были две церкви с приделами.

Рядом со Спасской башней стояла церковь Михаила Малеина, где хранился камень с барельефом Георгия Победоносца, в XV веке украшавшим башню.

Далее, если идти от Спасской башни, красовалась выстроенная после пожара 1812 года церковь Екатерины, единственная в готическом стиле на территории Кремля. О ней писали: «Церковь очень богато отделана внутри мрамором и позолотой».

Среди других зданий в северо-восточной части Кремля это самое крупное строение. «По кратким описаниям и рисункам построенный Алевизом Новым собор представлял собой большое монументальное сооружение. Своими размерами оно мало уступало Архангельскому собору», – пишут о нем историки. Собору подражали, его копировали. Как выглядел храм, дает представление сохранившийся Софийский собор в Тобольске, выстроенный по его образу и подобию.

Если в Архангельском соборе хоронили князей, то Вознесенский монастырь служил сотни лет усыпальницей великих княгинь, начиная с Евдокии, жены Дмитрия Донского. Тут покоилась Софья Палеолог, племянница последнего византийского императора, жена Ивана III, жены Ивана Грозного, мать Петра Первого...

Ризница, уцелевшая при разгроме Кремля в 1812 году, отличалась великолепием и богатством. В монастыре особо почитались икона Казанской Божьей Матери, украшенная жемчугами и камнями, и икона Смоленской Божьей Матери, вставленная в серебряную вызолоченную ризу.

«Посещение монастыря весьма интересно», – констатирует не страдавший эмоциональностью путеводитель ХIХ века.

Казалось, Вознесенский монастырь, как и его сосед – Чудов монастырь, всегда будут процветать под защитой стен Кремля. Но все вышло не так.

...Барельеф Георгия Победоносца работы Василия Ермолина хранится в Третьяковской галерее. Его удалось снять перед взрывом. Каменные гробницы цариц и княгинь перенесли в Архангельский собор: мне их однажды показали, для чего пришлось спуститься в подвал.

Таким образом, в северо-восточной части Кремля до 1929 года насчитывалось два собора, четыре церкви, колокольня, палаты, жилые, трапезные, хозяйственные корпуса.

«...Но больше всего хлопот и неприятностей доставляли мне монахи и монахини, так и сновавшие по Кремлю в своих черных рясах. Жили они в кельях Чудова и Вознесенского монастырей, приткнувшихся возле Спасских ворот», – писал в «Записках коменданта Кремля» Павел Мальков.

С помощью латышских стрелков и чекистов он «очистил» от монахов вверенное ему хозяйство, заявив главе правительства Ленину: «Пока монахов из Кремля не уберут, я ни за что поручиться не могу». Их прогнали в 1918 году.

В декабре 1929 года прогремели взрывы. На месте древних храмов, палат остались груды камней.

В Кремле осенью 1918 года, сменив ушедший на фронт полк латышских стрелков, расположились курсанты. По предложению главы государства, председателя ВЦИК – Всероссийского Центрального исполнительного комитета – Якова Свердлова из казарм в Лефортово в Кремль перевели пулеметные курсы. Через год их преобразовали в школу имени ВЦИК. Это было военное училище, где обучались сотни курсантов. Они несли службу по охране Кремля.

Вот для этой военной школы на расчищенной территории в 1932—1934 годах выстроили новое здание с клубом и зрительным залом на тысячу мест. «Своими членениями и пропорциями это здание не вписалось в ансамбль Кремля», – считают историки. Но какое это имело тогда значение? Для собственной охраны Сталин шел на все. Что и доказал взрывом Малого дворца, Чудова и Вознесенского монастырей.

Красное крыльцо. Это далеко не все потери Кремля сталинских времен. Со всех сторон окруженная дворцами и храмами седая площадь Кремля манит толпы паломников. Некогда звалась она Красной. Более позднее, дошедшее до нас название – Соборная. Соборы, палаты, высокая колокольня – все тут, на небольшом пространстве, где можно днями ходить и любоваться красотами прошлого. Вся история Москвы, начиная со времен Юрия Долгорукого, прошла по камням этой площади. Не раз ее постройки горели, взрывались, сносились. На месте обветшавшей, сломанной или уничтоженной огнем появлялась более значительная постройка. Так поступили с церквами и великокняжеским дворцом. От древнего дворца дошла до нас Грановитая палата, пятьсот лет украшающая Кремль.

Казалось бы, на этом месте ни у кого рука не поднимется что-то порушить. Однако нашлась вражья сила и снесла на Соборной площади Красное крыльцо. На его месте, примкнув к граненой стене палаты, появилась в 1934 году выкрашенная в желтый цвет безликая пристройка. Она вклинилась грубо в изумительный ансамбль средневековой Москвы, не признававшей в те времена симметрии, линейки, ранжира.

Древние сохранившиеся постройки площади стоят как члены одной дружной семьи на групповом снимке, где рядом и старые и молодые, большие и маленькие, высокие и низкорослые, объединившиеся по законам родства. Грановитая палата служит поныне не только как музей для избранных посетителей, но и для приемов высоких гостей. В дни пребывания в Москве президента Америки под сводами просторного зала накрывали столы.

Вела под своды парадной палаты, подпираемой внутри одним массивным столпом, лестница особая, называвшаяся Золотой, Красной. У царских палат имелись три главные лестницы. По Средней лестнице водили к царю послов-иноверцев. Благовещенской лестницей могли пользоваться христиане. Самая важная лестница – Золотая, Красная даже для послов самых дружественных стран не открывалась. По ней дозволялось ходить только государю со свитой во время венчаний на царство, бракосочетаний...

Путь по этой лестнице вел из Грановитой палаты в Успенский собор, где венчались на царство. Лестница та невысокая насчитывала четыре марша, между которыми располагались площадки – рундуки. Над лестницей возвели первоначально деревянную кровлю. В XVII веке, когда грозный Кремль украсился повсеместно разными хитростями, башенками и башнями, над лестницей установили медную кровлю. Над рундуками засияли золоченые шары. На каждой площадке посадили по белокаменному льву. Запиралась лестница позолоченной решеткой. Потому звали ее Красной, то есть красивой, и Золотой.

Позднее кровля исчезла. Но сорок две ступени по-прежнему охраняли три льва и орлы – символы самодержавной власти. На углу Грановитой палаты возвышался шатер с белокаменными входными арками. В ХХ веке знаток Кремля С. П. Бартенев, описывая Красное крыльцо и лестницу, отмечал, что они, «подобно священной лестнице Августеона Греческих императоров, предназначены для шествия царя во время его торжественных выходов в соборы и к народу, который стекается на Соборную площадь, чтобы видеть пресвятые Государевы очи». В допетровской Руси цари выходили сюда, чтобы показаться подданным и принять положенные почести.

В историю Красное крыльцо вошло беседами государя с митрополитом и боярами, торжествами и праздниками, раздачей милостыни и другими благостными сценами. На пороге Красного крыльца встретил Иван Грозный гонца князя Курбского и в гневе всадил ему посох в ногу. В дни мятежей и восстаний Красное крыльцо притягивало толпы бунтарей, где они вели яростный спор с властью, вершили скорый суд и расправу. С верхней площадки крыльца полетели на копья стрельцов боярин Артамон Матвеев и озлобившие народ родственники царя Нарышкины. Приходили сюда выяснять отношения с иерархами толпы раскольников во главе с Никитой Пустосвятом.

Красное крыльцо служило Лобным местом Соборной площади и Кремля. Его не пощадили, когда взялись перестраивать Большой Кремлевский дворец для намеченного на начало 1934 года XVII съезда ВКП(б). На том съезде Сталин подвел итог борьбы со всеми политическими противниками «генеральной линии». Тот съезд вошел в историю партии под названием «съезда победителей». При тайном голосовании многие из «победителей» выступили против вождя, и он отомстил им, расправившись с большинством делегатов.

Для торжества триумфатору понадобился новый вместительный зал «пролетарского стиля», ничего общего не имеющий с убранством парадных залов Большого дворца Кремля. И его срочно соорудили. Где? В Большом дворце, причем самым варварским способом: сломав два парадных зала, Андреевский и Александровский. На их месте появился Зал заседаний, совершенно не приспособленный для нормальной парламентской, съездовской работы. От президиума дальние ряды отстояли на восемьдесят метров! Но такой зал вполне мог служить для всеобщего одобрения, оваций и рукоплесканий, чтения докладов и речей по бумажке. И для единодушного голосования, что и происходило регулярно на заседаниях сессий Верховных Советов СССР и РСФСР, съездах партии.

…Большой Кремлевский дворец состоял из сотен комнат и пяти парадных залов, посвященных главным российским орденам в честь святых Георгия Победоносца, Владимира, Екатерины, Андрея Первозванного и Александра Невского. Великолепный Георгиевский зал, роскошный и ослепительный, словно отлитый из серебра, апофеоз Кремля. В нем состоялись триумфы в честь побед на земле и в космосе, здесь чествовали освободителей Отечества и Европы в год Победы, героев-летчиков и первых космонавтов. Под сводами этого зала Сталин устроил прием по случаю Победы. Он провозгласил тост за великий русский народ, который вытерпел все невзгоды, выпавшие на его долю во время долгого правления лютого вождя.

Во Владимирском зале подписывались договоры между СССР и иностранными государствами. В Екатерининском зале, сравнительно небольшом, проходили переговоры на высшем уровне.

Кроме этих трех залов архитектор Константин Тон создал два парадных роскошных зала с окнами на Замоскворечье. Александровский зал сверкал золотом. Его купол в виде сферы опирался на четыре свода с выступами вдоль мраморных стен. В этом зале важнейшую роль, помимо архитектуры, играла живопись. Художник, профессор Моллер исполнил шесть больших картин, посвященных важнейшим эпизодам из жизни Александра Невского. На них изображались въезд Александра в освобожденный от рыцарей Псков, бой со шведами в 1240 году; бракосочетание с полоцкой княжной, пребывание в Золотой Орде. Там князь отказался исполнить унизительный обряд поклонения татарским идолам – огню и кусту. Ледовому побоищу посвящался сюжет мифический, согласно которому Александр выслушивал откровение человека, которому привиделись святые Борис и Глеб. Они обещали божескую помощь русским в сражении с рыцарями... На шестой картине князь отказывал папским послам принять католичество. В этой галерее выставлялись два портрета Александра Невского: на одном он выступал как воин, князь, на другом – монахом.

Во время торжественных церемоний существовал обычай наполнять четыре горки, установленные в Александровском зале, старинной золотой и серебряной посудой из кладовых Оружейной палаты. Освещался зал люстрами и бра, где горело 3500 электрических лампочек, а до них 4500 свечей... Стены, купол, колонны украшались двуглавыми орлами, гербами губерний и областей России, знаками ордена Александра Невского. «Редкий по красоте паркет составлен, как и в Георгиевском зале, из разноцветного дерева», – пишет автор путеводителя по Кремлю С. П. Бартенев. По традиции в Александровском зале во время праздничных церемоний собирались «почетные городские дамы». Никого не смущало, что посвящался этот чертог полководцу. Александровский зал назывался «грандиозным», длина его достигала 44 аршина, ширина 29, и точно такой была высота (аршин равен 71,12 см).

Андреевский зал служил тронным, он был еще протяженнее – свыше 68 аршин, но несколько ниже. В торце под балдахином стоял трехместный трон императора, его матери и жены. Это место украшал горностаевый полог. Стрельчатые своды опирались на два ряда вышагивающих вдоль стен колонн. Всем своим убранством зал напоминал храм, что должно было утверждать идею святости власти. Простор придавали залу зеркальные двери, с южной стороны зала – светили два ряда высоких окон. Никакой мебели в тронном зале не стояло. И этот зал, как Александровский, украшали люстры, бра, над окнами помещались гербы. Камины зала отделали серо-фиолетовым сибирским мрамором, добытым в устье речки в Томской области и отличавшимся особой прочностью. В Андреевском зале при «выходах» собирались военные чины...

Большой дворец, с тех пор как Кремль превратился в резиденцию правительства Ленина, использовали для разных заседаний. В Андреевском зале собирались делегаты конгрессов Интернационала. На встречах с ними неоднократно выступал Ленин. Сохранились его снимки, рисунки, выполненные художниками с натуры. В дни таких заседаний стены и колонны со знаками императорской власти драпировались красной материей, революционными лозунгами и транспарантами. В бывшем тронном зале проводились сессии советского парламента – Всероссийского Центрального исполнительного комитета (ВЦИКа). И на его собраниях не раз выступал Ленин. Так, 31 октября 1922 года после тяжелой болезни вождя его первое публичное выступление состоялось здесь...

После смерти Ленина начался бурный рост партии, происходили массовые «ленинские призывы». К началу 1934 года в ней насчитывалось около трех миллионов членов и кандидатов. Для делегатов, избираемых от такого числа членов партии на съезд, и для гостей потребовался крупный зал, какого прежде не было в Москве. Большой театр мог вместить две тысячи человек, а требовалось на тысячу больше. Вот и решено было соорудить новый крупнейший в городе зал на три тысячи мест на площади Александровского и Андреевского залов.

Кто взял на себя ответственность за уничтожение дивной красоты? Нигде в литературе упоминаний об этом нет. Такое решение не могли принять без команды Сталина. Как рассказывали мне старожилы, чтобы сломать интерьеры залов, пришлось вызвать воинские команды, строители от такой работы отказались. Для заседаний съезда потребовались службы связи, почта, помещения секретариата, редакционных, счетных и других комиссий, комнаты прессы, ложи для гостей, дипломатического корпуса и так далее. Наконец, понадобились большие буфеты, кухни и столовые, чтобы накормить три тысячи человек.

Места для этих хозяйственных помещений под крышей Большого дворца не хватило. Вот и сломали Красное крыльцо, чтобы расположить вместительную столовую. Но не только Красное крыльцо стерли с лица земли. Для другой служебной постройки снесли стоявший во дворе Большого дворца Спас на Бору. То был второй по времени появления в Кремле храм, древнейший из всех, существовавших в Москве. До возникновения Вознесенского монастыря храм служил усыпальницей княгинь.

Указание на то, что церковь стояла под бором, свидетельствует: ее основали, когда перед глазами строителей шумели сосны на холме. По преданию, на нем ютилась хижина отшельника. Сначала появился деревянный – дубовый храм. Иван Калита воздвиг на его месте белокаменный в 1330 году и перевел в него из подмосковного села Данилов монастырь. По традиции, в храме перед смертью принимали монашество князья и княгини, в нем они испускали дух. Особо почиталась в соборе икона Всемилостивого Спаса, привезенная в Москву из Рима Софьей Палеолог, женой московского князя Ивана III. В результате того брака он породнился с византийскими императорами.

Спас на Бору первоначально был маленьким, одноглавым. С веками к нему пристроили несколько приделов. Собор простерся над землей. Над ним кроме главного купола поднимались шесть маленьких. Перед сносом его успели изучить археологи, нашедшие в земле белые камни времен Ивана Калиты...

Так вместе с Малым дворцом, монастырями и Красным крыльцом утратила Москва древнейший храм.

Лишилась она и двух церквей на южной стороне Кремля. Одна располагалась вблизи Константино-Еленинских ворот, ныне закрытых наглухо. Из них вышли на Куликово поле полки Дмитрия Донского.

Когда итальянцы сооружали вокруг Боровицкого холма кирпичные стены, церковь Константина и Елены существовала. И ранее, когда обносили холм белокаменными стенами при Дмитрии Донском, – церковь была. Перестраивалась она несколько раз царицей Еленою Глинской, боярином Иваном Милославским. При нем стала каменной. В конце XVII века ее обновили на средства Натальи Нарышкиной, матери Петра. После пожара 1812 года, когда церковь пострадала, ее намеревались не восстанавливать. Николай I тому воспрепятствовал, и храм освятили в 1837 году.

У другой, стоящей над берегом Москва-реки Благовещенской башни находился Житный двор, где хранили запасы хлеба. Вблизи него во времена Ивана Грозного соорудили церковь Благовещения Богородицы, что на Житном дворе. Ее возникновение связывали с легендой. Согласно ей, в Благовещенской башне, служившей тюрьмой, томился воевода, отличавшийся набожностью. Явившаяся ему во сне Богородица велела просить царя о помиловании, что он и сделал. Но когда гонцы принесли весть об освобождении, воеводы в темнице не оказалось. На стене тюрьмы появилась икона как знак чудотворства. Над ней устроили часовню, а в XVIII веке Анна Иоанновна велела возвести каменную церковь, но так, чтобы она примкнула к стене, где появилась икона. У церкви было два придела, сооруженных в XIX веке. Описаний обеих исчезнувших кремлевских церквей мало. Они ничем не выделялись среди сотен других храмов XVII—XVIII веков, когда их много появилось в процветавшей в дни мирных столетий Москве.

Никто не предполагал, что так, без всякой нужды, храмы разрушат.

Но именно это, самое худшее, случилось.

Малый дворец, монастыри Чудов и Вознесенский, помянутые церкви, Спас на Бору – канули в Лету. Красное крыльцо и два парадных зала Большого дворца воссозданы в годы правления президента Ельцина.

Эстетика Кагановича. Красная площадь раскинулась перед стенами и башнями Кремля. На дошедших до нас старинных планах Москвы слово «Кремль» дополнялось вторым словом – «град». В понимании предков город становился таковым, когда огораживался стеной, деревянной или каменной. Вторым московским градом после Кремля предстала земля за оборонительной стеной, возведенной в годы правления царицы Елены Глинской, когда подрастал ее сын, будущий царь Иван IV.

Для той работы в 1535 году пригласили итальянского архитектора Петрока Малого. Он при помощи горожан за три года окружил разросшуюся Москву мощной оградой. Она была ниже, чем у Кремля, но столь же надежной, кирпичной, и несколько протяженнее. Ее длина – 2567 метров. Крепость взяла под защиту Красную площадь, торговые ряды, улицы Варварку, Ильинку и Никольскую, многие переулки. Они были застроены монастырями, церквами, палатами, лавками, мастерскими. Эта часть Москвы на планах обозначалась как Китай-город.

Как у каждой крепости, вокруг Китай-города высились башни, глухие и проездные. Если Кремль в плане напоминает неправильный треугольник, то Китай-город выглядел почти квадратом. Его южная стена начиналась от Москворецкой башни Кремля, шла вдоль берега Москва-реки, под прямым углом поворачивала на север, взбиралась на склон холма там, где сейчас раскинулись Старая и Новая площади. Окружая Москву, стена стремилась на соединение с Арсенальной башней Кремля. Таким образом, Китай-город выглядел крепостью с тремя стенами, четвертой служила восточная стена Кремля, та, что высится над Красной площадью.

Оказавшись на Красной площади, задаешься вопросом: куда пропала громадная каменная твердыня с башнями и воротами? В 1571 году, когда Иван Грозный находился в Александровской слободе, она защитила город от набега татар. В Смутное время штурмовать Китай-город пришлось русским: за его стенами засели захватившие Москву поляки. Не спасли захватчиков стены, хотя толщина их достигала шести метров. Точно такой была их высота... С тех пор Китай-город никто не штурмовал.

Грозные стрельницы украсили шатры, заполнявшие небо Москвы. Почерневшую от времени красную кирпичную кладку велела побелить царевна Софья. Свергнувший ее Петр укрепил Китай-город, дополнив стены земляными бастионами.

Китай-город в XVII—XVIII веках, утратив фортификационное значение, постепенно разрушался. Причем настолько сильно, что городские власти хотели его снести за ненадобностью. Однако Александр I не дал свершиться варварству и повелел «сохранить древние строения в Москве в их первобытном виде». После пожара 1812 года снова пришлось все ремонтировать. Тогда над стенами появились зубцы в форме ласточкиных хвостов, напоминающие зубцы Кремля.

В разные века число башен менялось, в ХIХ веке их насчитывалось четырнадцать. Шесть – служили проездными. Каждый, попав в гущу города, видел перед собой шатры ворот, замыкавшие перспективы главных улиц. Башни Китай-города знал любой москвич. Названия у них менялись, когда возле ворот появлялись новые ориентиры, церкви, часовни.

На Лубянскую площадь вели Владимирские, они же Сретенские ворота. Над Ильинкой возвышались Ильинские, в старину – Троицкие ворота. Варварка имела Варварские ворота, и у них существовало старое название – Всехсвятские. Но как бы они ни назывались, отношение к башням всегда было постоянное. Ими непременно гордились, их чтили. В новое время большими тиражами размножались виды Kитай-города – фотографии, открытки, рисунки... Чаще всего внимание фотографов привлекали ворота, возвышавшиеся на северо-восточном углу Красной площади, имевшие два названия – Воскресенские и Иверские.

В 1727 году сенатский обер-секретарь Кириллов так охарактеризовал их: «Первые городовые ворота Воскресенские на Тверскую улицу со двумя проездами; над ними палаты со двумя башнями: длиною 11 сажен, шириною 4, высотою 12 сажен». Они оказались ближайшими соседями Кремля и украшались, как и его башни, шатрами. Над ними парили двуглавые орлы. Ворота эти были единственными в своем роде – с двумя пролетами, обладали большой пропускной способностью. И было им кого пропускать – через проходы москвичи попадали на главный рынок города, форум Первопрестольной.

По сути, то были две спаренные высокие башни. Под их шатрами виднелись окна палат, поднимавшиеся над арками проездов тремя ярусами. Эти высокие палаты одно время служили соседнему Монетному двору, а после основания Московского университета в них помещалась типография, попавшая в руки известного просветителя Николая Ивановича Новикова. Он не только печатал здесь книги, наводняя ими Россию, но и одно время жил в древних стенах.

Воскресенские, они же Иверские, ворота вели на Красную площадь. С одной стороны к ним пристроили в ХIХ веке Исторический музей, с другой стороны – здание Городской думы. Земля здесь была самая дорогая, ценилась высоко, застраивалась тесно. Трехэтажные палаты ворот венчались башенкой, как повелевал сосед – Кремль. Башни с шатрами запирали бывший Воскресенский, нынешний Исторический проезд. С одной стороны пред ними расстилалась главная площадь – Красная. С другой – начиналась главная улица Москвы – Тверская, близко к воротам подходили ее дома.

И вот на этом самом месте, где стыковались главная площадь и главная улица, перед воротами, в простенке между арками, примостилась каменная одноэтажная часовня. Квадратная в плане, под куполом со звездами, над которым возносилась статуя крылатого ангела с крестом. Статуи святых стояли по сторонам дверей часовни, куда верующие поднимались по ступеням.

В часовне у ворот находилась одна из самых почитаемых святынь на Руси – Богоматерь Иверская. Икону увидеть стремился каждый православный, а таковыми были в далеком прошлом все русские люди. Оригинал иконы находится в Иверском монастыре на Афонской горе. Туда из Москвы с поручением снять точную копию с нее прибыл посланец Никона, будущего патриарха, тогда архимандрита Новоспасского монастыря.

Писал икону священник Романов водяными красками на кипарисной доске. Писал, будучи в экстазе, по пять дней не ел. Питался в субботу и воскресенье. Пока иконописец творил, братья служили два раза в неделю всенощные и литургии... «И та икона не рознится ничем от первой иконы, ни длиною, ни шириною, ни ликом, одним словом новая аки старая», – писали монахи в Москву, отправляя с почетом туда Иверскую. Встретили ее у Воскресенских ворот Китай-города всем народом во главе с царем и патриархом 13 октября 1648 гoда. На том месте и возникла часовня.

С Иверской сделали несколько копий для царя, членов его семьи, патриарха, бояр, а также для монастыря на Валдайском озере. При Петре I и его преемниках, когда Москва перестала быть столицей, Иверские ворота стали триумфальными. Через них въезжал на Красную площадь Петр, празднуя Ништадтский мир под гром пушек, звон колоколов и музыку оркестров, пронося через ворота потешную флотилию судов с распущенными парусами. Точно так же центром празднества стали ворота во время триумфа в честь побед над Турцией при Екатерине II. Со времен Петра II ни одна коронация не обходилась без торжеств на этом самом месте.

Перед захватом Москвы армией Наполеона икону вместе с другой святыней – Владимирской Божьей Матерью – вывезли в глубь России, в Муром. После освобождения города ее с почестями вернули на прежнее место, где она пребывала, помещенная в золотую ризу весом в 27 фунтов, 59 с половиной золотников, украшенную драгоценными камнями.

В часовне с утра до вечера шла служба. Однако в ней находилась копия образа, привезенного с Афона. Сама икона постоянно «путешествовала» по Москве. Каждый, кто мог оплатить службу, заказывал Иверскую для освящения нового дома, исцеления больных, утешения в горе...

В память об изгнании Наполеона ежегодно 13 октября происходил крестный ход к Воскресенским воротам и далее вокруг стен Кремля. ...И вот при большевиках не стало ни часовни, ни ворот, ни башен с шатрами и шпилями. Когда это случилось? Историк Петр Сытин пишет: «В 1920 году в проезде была ликвидирована Иверская часовня... В 1936 году были разобраны мешавшие движению Воскресенские ворота».

Если это так, то 1920 год можно считать началом утрат важнейших святынь Москвы. Однако есть сомнение относительно указанной даты. В мемуарах писательницы Анны Караваевой, описывающей нэповскую Москву 1927 года, утверждается, что часовня тогда существовала. Вспоминая давнюю, но запомнившуюся на всю жизнь прогулку с писателем Александром Фадеевым, она писала: «Как давно привычна и мила взору прекрасная картина Красной площади, которая еще издали открывается нашему взору в проходе между зданием музея В. И. Ленина и зданием Исторического музея. А в те годы этого прохода не было, он был забит неуклюжей, закопченной свечами Иверской часовней. Вокруг ее стен, икон, дымных огоньков свеч и лампад гомонила толпа богомолок, хриплоголосых певчих и нищих.

Фадеев посмотрел на Иверскую беглым холодно-сощуренным взглядом:

– Хватит им тут кадить! – усмехнулся он. – Скоро, поговаривают, начнется реконструкция Москвы, и одним из первых рухнет все это скопище!»

Молодой да ранний Александр Фадеев, секретарь воинственной организации пролетарских писателей, не сказал подруге, где именно «поговаривали» о реконструкции. Он имел возможность слушать высказывания на верхних этажах власти, знал хорошо планы, которые вынашивались в двух шагах от Иверских ворот...

Привожу эту цитату, чтобы показать: злодеяние грело сердце не только тех, кто приказывал уничтожать древности Москвы, но и многим молодым хозяевам страны, которые брали ее в мозолистые руки.

О каком «движении» упоминает историк Петр Сытин, оправдывая снос Иверских ворот? Трамваи и потоки машин могли следовать на Красную площадь по другому проезду, который существует между Историческим музеем и Кремлем.

Древний Воскресенский проезд уничтожили, обосновывая это необходимостью дать «движение» праздничным людским колоннам, военной технике, танкам и бронемашинам, следовавшим на парады и демонстрации. Такие шествия стали традиционными с первых дней революции после Февраля и после Октября. При Ленине Иверские ворота, однако, никому не мешали, позволяли всем пройти и проехать, но с начала 30-х годов, когда началась «сталинская реконструкция Москвы», ворота оказались непреодолимой преградой. Вождям, принимавшим парады на трибуне Мавзолея, виделось людское море, бескрайние колонны демонстрантов, рукоплещущие вершителям судеб страны и мира.

Защитники отечественной культуры как могли возражали против сноса Иверских ворот, убеждали власть, что такая ломка исказит вид древней площади, который станет «неэстетичным». На что от правившего тогда Москвой Лазаря Кагановича услышали: «А моя эстетика требует, чтобы колонны демонстрантов шести районов Москвы одновременно вливались на Красную площадь». Его «эстетика» победила. Ворота снесли, когда «отцом города» состоял другой ценитель прекрасного – Никита Хрущев, беспощадно ломавший старую Москву.

Большевики стремились снести не только Иверские ворота, но и все здания, опоясывавшие Красную площадь. На рисунке, иллюстрировавшем официально изданный в 1936 году «Генеральный план реконструкции города Москвы», напротив Кремля на сотни метров в небо поднимается скопище небоскребов Наркомата тяжелой промышленности. У его подножия маршировали массы трудящихся с флагами, салютуя тем, кто на трибуне Мавзолея Ленина... Проекты громадного наркомата разрабатывались виднейшими архитекторами для строительства в Китай-городе...

«Площади вокруг Кремля расширяются, со стороны Спасских и Никольских ворот Красная площадь увеличивается вдвое» – такова одна из директив сталинского Генерального плана, где ставилась задача превратить Москву в образцовый социалистический город.

Стань, читатель, на указанном месте между Спасскими и Никольскими воротами и представь, что бы произошло после исполнения такой директивы... Требовалось сломать десятки замечательных зданий, Верхние торговые ряды, ГУМ, крупнейшее сооружение старой Москвы, и другие соседствующие с ним дома. Как известно, торговые ряды, Верхние и Средние, остались на месте, план до конца реализовать не успели, помешала война. Но Иверские ворота уничтожили.

Снесли нависавшие над тротуаром палаты бывших Присутственных мест. Вот почему видим мы в проезде перед глазами кусок гладкой стены, где укреплена мемориальная доска в честь томившегося в стенах здания Александра Радищева. Его везли через Москву в ссылку...

Писателю Анне Караваевой причудилась «милой прекрасная картина Красной площади» после сноса ворот и башен. Вместе с Иверскими воротами сломали стоявший вблизи них Казанский собор, преследуя бредовую цель расширить Красную площадь вдвое. До недавнего времени на месте собора грудились у входа в туалет покупатели торговых рядов, заодно утолявшие жажду возле автоматов газированной воды. Так стала выглядеть эта земля при Сталине.

За триста лет до «социалистической реконструкции», в 1630 году, на средства князя Дмитрия Пожарского при содействии казны на Красной площади начали возводить собор. Спустя три года каменщики и иконописцы сделали свое дело.

Казанский собор был невысоким, с одной главой, выраставшей из пены каменных кружев, называвшихся кокошниками. Они напоминали языки пламени, горящие в небе, поэтому такие храмы называли «огненными». Перед собором находилась палата с каменным шатром, к ней примыкала еще одна малая палата, над которой поднималась башня колокольни, небольшие приделы Гурия и Варсонофия. Храм возвели в честь иконы Казанской Божьей Матери.

Икона эта почиталась чудотворной, с ней связывался счастливый исход битвы с захватившими столицу поляками. В 1612 году была внесена она в Москву в день освобождения города ополчением во главе с князем Дмитрием Пожарским. Князь хранил икону у себя дома много лет, до дня освящения собора. В тот торжественный день он вышел из палат на Лубянке с Казанской Божьей Матерью в руках. Пройдя весь путь, внес ее в храм, где у входа встречал ее народ с царем и патриархом. Спустя двести лет после 1612 года этой иконой благословляли Михаила Кутузова; с русской армией дошла она до Парижа и благополучно вернулась домой. Где сейчас икона Казанской Божьей Матери? Ее удалось спасти, она хранится под сводами Елоховского собора, в нескольких километрах от Красной площади...

А Казанский собор, Иверские ворота с башнями и часовня снова оказались на прежнем месте, восстали как птица Феникс из пепла. Их возродили в конце ХХ века в знак крушения тоталитаризма.

Кажется, так было всегда, не зиял провал между зданиями Исторического музея и музея Ленина.

Ревнители подлинности старины презрительно называют возрожденные памятники «новоделами». Мне же они по душе. И всем, кто видит чудные стены и башни, тоже.

У главных ворот Кремля. Вид с Москворецкого моста издавна волновал воображение художников. Испокон века мост этот представал средоточием жизни, где сходились два людских потока. Один направлялся с Красной площади в Замоскворечье, другой двигался ему навстречу, в центр города, где с утра до вечера кипел великий торг.

Отсюда пред пешими и конными представала панорама Кремля и Китай-города. Между ними пламенели купола Василия Блаженного.

Простор заполняли стены и башни, палаты и дворцы, монастыри и церкви с колокольней Ивана Великого во главе. На склоне горы лепилось друг к другу множество приземистых строений с разноцветными стенами и крышами. Их опоясывали вывески лавок и торговых рядов. Над крышами колосились колокольни, бесчисленные купола церквей. Застройку эту можно было признать хаотичной, причудливым конгломератом. Со временем, однако, вырисовался неповторимый, полный жизни пейзаж. Он манил поэтов и живописцев.

Под названием «Москворецкий мост» Константин Коровин и Константин Юон написали картины в 1911 и 1914 годах. К последнему году относится картина художника Клевера под названием «В дни большой войны». На ней все тот же мост и прилегающие к нему здания, расцвеченные красно-сине-белыми национальными флагами России по случаю объявления мировой войны.

А начал рисовать вид Москвы с этого моста в 1800 году художник Федор Алексеев, академик живописи. По указу императора Павла I он с учениками запечатлевал пейзажи Первопрестольной, чтобы оставить потомкам память о городе, каким тот был на рубеже XVIII—XIX веков.

Среди московских пейзажей Алексеева есть вид Москворецкой улицы. От моста она шла в гору. На переднем плане виден дом в классическом стиле с портиком, какие поныне встречаются на московских улицах. Это фасад некогда существовавшего Мытного двора, перестроенного из другого, более древнего сооружения – каменных палат. Там в Средние века взимали с торговцев мыт – пошлину с живого товара, мелкого и крупного рогатого скота, что гнали в город на продажу.

Напротив Мытного двора возвышается колокольня церкви в честь Святого Николая. Она называлась Москворецкой. Другой куполок виднелся напротив церкви, по другую сторону улицы, где находилась часовня. Когда Москворецкую улицу запечатлели Коровин и Юон, на ней насчитывалось около сорока владений, значит, строений скопилось к тому времени намного больше. Они принадлежали не знатным, не титулованным фамилиям, рядовым домовладельцам. Вся улица заполнялась домами с лавками. На акварели Алексеева у многих зданий видны арки галерей, где шла торговля. Даже под колокольней виден устроенный навес какой-то лавочки.

Москворецкая улица напоминала нынешнюю Маросейку. Длина ее равнялась 420 метрам, ширина – 23. Предопределили ширину проезда габариты Москворецких ворот Китай-города. Его крепостная стена тянулась от Кремля вдоль берега Москва-реки в сторону Яузы. Московский бытописатель Павел Богатырев запомнил улицу такой:

«Вокруг Москворецкой улицы идут лавки, торгующие пряностями; здесь всегда острый запах. Торгуют воском и церковными свечами, а также мылом и знаменитыми в то время муромскими сальными свечами. Они были так крепки, что торговцы зимой на морозе стучали ими одной о другую, и они не трескались и не ломались. Нагара они давали мало и горели ярко.

На противоположной стороне торговали веревками, рогожами, разной бумагой, а на самом углу у моста были живорыбные лавки с садками на реке, откуда и снабжалась Москва аршинными живыми стерлядями».

Позднее, в XX веке, характер торговли изменился, появились новые товары, другие магазины, но, как прежде, правил бал в округе Меркурий, покровитель купечества и торговли. Им, купцам, городские власти передали в конце XVIII века здание Мытного двора, где располагалось Московское купеческое общество и лавки. Когда купцов после революции изгнали отовсюду, здание превратилось в советское учреждение, его занял Московский отдел народного образования...

Москворецкая улица всегда пользовалась вниманием властей Москвы, ведь она проходила у главных ворот Кремля. Описывая ее, историк Петр Сытин цитирует разные старинные документы, где речь идет о ее благоустройстве и планировке. Среди них есть царский указ Алексея Михайловича, датируемый 8 октября 1668 года, под названием «О переносе дворов от Москворецких ворот и о не бытии впредь дворам на оных местах». Дворы перемещались на другие, соседние территории. Слишком удобна и дорога была здешняя земля, чтобы ее всю расчистить от строений «для уличного простору», о котором пеклись с давних времен.

Но когда за «реконструкцию» столицы взялся Сталин и его соратники, на Москворецкой улице в 1938 году они поставили крест. В пору сооружения нового Большого Москворецкого моста почти всю улицу уничтожили. От нее остались Средние торговые ряды, которые некогда имели № 1, а теперь прописаны на Красной площади.

Это крупнейшее здание конца ХIХ века всем хорошо известно: оно находится рядом с Верхними торговыми рядами – ГУМом, напоминая соседа своей архитектурой. Вот как пишет об этом сооружении путеводитель 1915 года: «Новое грандиозное здание рядов сооружено по проекту архитектора Р. И. Клейна и обошлось в 2 с половиной миллиона рублей, а вместе с землею оценивается в 5 миллионов рублей. Средние торговые ряды предназначаются преимущественно для оптовых складов...»

Принадлежало строение Акционерному обществу и насчитывалось в нем 400 отдельных торговых помещений. После революции, в годы Гражданской войны, когда частная торговля умерла, здания разных рядов превратились в склады ведомств. Средние торговые ряды стали принадлежать Наркомату по военным и морским делам, которым руководил всесильный в те годы Троцкий. Наркомы и министры менялись, а положение, создавшееся так давно, – нет. Город утратил одно из принадлежавших ему лучших зданий, чья стоимость определяется в миллионы долларов.

Давно пора вернуть Средние торговые ряды Меркурию и Москве. Здание измеряется площадью в 4000 квадратных саженей. В плане это сооружение, образующее неправильный четырехугольник, выходило на четыре улицы, одной из которых была Москворецкая. Внутри замкнутого двора располагается четыре корпуса. Привожу эти данные, чтобы дать npедставление не только о Средних торговых рядах, но и о Москворецкой улице, где под номером 2 стоял Покровский собор, храм Василия Блаженного.

Храм и Средние торговые ряды остались на своем месте. Все прочие дома снесли вместе со Старыми Нижними торговыми рядами. Их московское купечество до начала мировой войны не успело модернизировать, как это произошло с Верхними и Средними торговыми рядами. Вместе с Нижними эти ряды образовывали крупнейший коммерческий центр Москвы. Сломали при Сталине Ямской приказ, как называли ансамбль зданий наверху Москворецкой улицы, рядом с собором. Этот приказ существовал до 1917 года и ведал делами ямщиков. Их насчитывалось в Москве десятки тысяч. Ямщицкое «министерство» занимало малое помещение, большую часть здания занимала гостиница, ремесленники и торговцы. Они здесь не только работали, но и жили.

По традиции сюда доставляли обувь с берегов Волги, из города Кимры, славившегося сапожным мастерством. Порой не обходилось без мошенничества. Однажды прибыли сапоги с бумажными подметками, о чем стало известно полицмейстеру Лужину. Что было дальше, описал в книге «Москва и москвичи» Владимир Гиляровский. Полицмейстер, поймав жуликов на месте преступления, без суда и следствия навсегда отбил у них охоту к бумажным подметкам, выпоров всех вовлеченных в дело нещадно. Любопытно, что полицмейстер провел акцию захвата, не поставив о ней в известность местного пристава, чтобы последний не предупредил купцов. Как видим, коррупция родилась не сегодня.

Не оставил без внимания Ямской приказ другой знаток старой Москвы, Иван Белоусов. Он писал: «Ямской приказ заселен был кимряками-сапожниками, кустарями-одиночками или работающими по два, по три вместе. В одном помещении находилось несколько хозяйчиков-кустарей.

Когда в Ямской приказ являлся покупатель, на него со всех сторон набрасывались продавцы и тянули покупателя всякий к себе, расхваливая свой товар».

Лавок, зазывал, приказчиков было так много, что нередко люди, желавшие поменять бракованный товар, вернувшись на место происшествия, не могли найти прилавок, где состоялась неудачная покупка.

Бойкая торговля шла и в годы Первой мировой войны. Путеводитель «По Москве» под редакцией профессора Н. Гейнике, вышедший в 1917 году, констатировал: «Во дворе Земского приказа – масса лавок и особенно небольших лавок обуви, где за сравнительно дешевую плату московские простонародные обыватели покупают себе сапоги».

Сталин и его соратники, любившие ходить в сапогах, даже будучи жителями Кремля, не наведывались покупать обувь в московские лавки. Они обходились без них, полагая, что магазины в «светлом будущем» вообще не понадобятся. Сталин санкционировал снос древней торговой улицы.

Вместе с ней исчезли с планов Москвы Масляный переулок, шедший под стенами Василия Блаженного, Живорыбный тупик, располагавшийся внизу улицы, Мытный переулок – в ее середине. Исчезла Васильевская площадь, находившаяся между застройкой улицы и стенами Кремля. Площадь эта появилась в годы переустройства сгоревшей Москвы в 1817 году, она вобрала в себя пространство нынешнего Васильевского спуска к Москва-реке. Название спуску и площади дал храм Василия Блаженного.

Пространство Васильевской площади слилось с Красной площадью, как раз по этой земле проехал к стенам Кремля небезызвестный летчик Матиас Руст, приземлившийся на своем самолете у Москворецкого моста.

Сколько при реконструкции сломано домов? В адресной книге «Вся Москва» по сторонам Москворецкой улицы, ее переулков и на площади значится в 1917 году свыше 70 владений, принадлежавших церквам, купцам, лицам, против фамилий которых нет никаких указаний о сословии, чинах, нет порой даже инициалов. Указывается дом Базыкиных, например, в Масляном переулке, дом Проскуряковых на Васильевской площади, дом Ивановых на Москворецкой улице... Все здания, что здесь находились до 1938 года, можно увидеть теперь разве что на старых планах, фотографиях, картинах.

Высвободившееся пространство замощено камнем.

На Москворецкой улице составители сталинского Генерального плана 1935 года смогли до конца реализовать свой злой замысел – снести все, что им казалось недостойным грядущего, сделав исключение для Василия Блаженного и Средних торговых рядов. Впрочем, последнее здание также было обречено на слом. Это хорошо видно на проектах предвоенных лет. Средние ряды, как и Верхние, намечалось снести для сооружения небоскребов Наркомата тяжелой промышленности, которым руководил один из ближайших соратников вождя – Серго Орджоникидзе. Это было второе по масштабам здание после Дворца Советов, которое сооружалось перед войной на Волхонке. Самоубийство Серго Орджоникидзе, последовавшая реорганизация осиротевшего громоздкого наркомата, распавшегося на ряд более мелких, приостановили реализацию проекта. Комплекс небоскребов, напоминающих американские башни Нью-Йорка и Чикаго, остался на бумаге.

В 1940 году правительство объявило конкурс на постройку на Красной площади громадного здания Совета народных комиссаров СССР. Задание на проектирование получили крупнейшие архитекторы страны, за дело взялись братья Веснины, Щусев, Мельников и другие корифеи. Принял участие в конкурсе известный французский архитектор Ле Корбюзье, по проекту которого в Москве, на Мясницкой улице, воздвигли громадное административное здание в духе конструктивизма.

Если состоящие на службе государства отечественные мастера взялись за правительственное задание с энтузиазмом, то независимый француз, хотя и слыл дерзким новатором, модернистом, неожиданно для коллег призвал пощадить древнюю Москву, где предполагалось новое строительство. Он предложил всю, как писали тогда, «каменную труху», обреченную на гибель, превратить в архитектурный заповедник.

Этот музей под открытым небом мог бы стать украшением Земли, всемирной достопримечательностью, как кварталы древнего Рима. На сравнительно небольшом пространстве сосредоточились дивные постройки пяти веков, не считая тех, что погребла земля. В недрах в обилии скопились археологические ценности: остатки жилищ, мастерских, орудия труда, изделия ремесленников, начиная со времен Юрия Долгорукого. Место это называлось в Москве, Зарядьем.

Глава третья

Красная площадь

Страсти у Лобного места. – Красная – значит красивая. – Триумфы и бунты. – Колоннады и парады. – Верба на счастье. – «Русский стиль». – Красный погост. – От куба к пирамиде. – Парад Победы. – Свято место пусто. – Мавзолей без вождей

Страсти у Лобного места. До недавних пор считалось, что впервые помянул Красную площадь не Пимен, а заезжий барон, Августин фон Мейерберг в 1662 году. Он побывал тогда в Московии и в донесении австрийскому императору назвал площадь перед Кремлем всем нам известным именем. Изданные в наши дни летописи отодвинули эту дату на год раньше. До того площадь именовалась Торгом, а после одного грандиозного опустошительного огня – Пожаром.

Да, прошло пятьсот лет со дня основания Москвы, прежде чем главная рыночная площадь стала Красной, то есть красивой, как красна девица. Этот титул дан не царским указом, а молвой, народом, заполнявшим простор, где кипела жизнь и решалась судьба не только подданных, но и самих царей. Бориса Годунова объявили государем здесь. Отсюда толпа хлынула в Кремль и убила его сына Федора. Кровавый Соляной бунт устрашил Алексея Михайловича казнью приближенных на этом месте. Три дня стрельцы и «черный люд» убивал имущих. «Красная площадь упиталась кровью многих бояр, и думных и ближних, и иных чинов людей». Первым памятником стал не монумент Минину и Пожарскому, а «почетный столб» с именами убитых бояр, описанием их вины и заслуг стрельцов. Он простоял четыре месяца до бунта, известного под названием «Хованщина» (увековеченной Мусоргским в гениальной опере).

Суд и расправа вершились у Лобного места. Его название толкуется по-разному. Одни связывают его с латинским словом – lobium, что значит – возвышенное место, кафедра. Историк Москвы Михаил Снегирев видел в этом названии связь с Краниевым местом Иерусалима. На греческом языке kranion означает череп. Его напоминало в «святом граде» возвышение, служившее одновременно судом, местом исполнения приговоров и трибуной, где оглашались указы и известия. В Москве перед одними из шести ворот, как в Иерусалиме, возникло подобное видное место. Письменно оно помянуто в начале царствования царя Ивана, вскоре проявившего себя во всем ужасе Грозным. Явившихся к нему с жалобой жителей покоренного Пскова он обливал кипящим вином, палил им бороды и волосы, укладывал голыми наземь. Случившийся после той экзекуции страшный пожар 1547 года царь посчитал небесной карой за злодеяния, после чего покаялся перед народом на Лобном месте. Растроганные красноречием юного Ивана Васильевича москвичи слушали со слезами на глазах его речь, достойную Цицерона:

– Люди Божьи и нам дарованные Богом! Молю Вашу веру к Богу и к нам любовь… Оставьте друг другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел: в этих делах и в новых делах я сам буду вам, сколько возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать!

Расправа над псковичами падает на первую «эпоху казней» Ивана Грозного. Кроме нее насчитывают три других, одна другой страшнее. Последняя «эпоха казней» пала на жителей Новгорода. На Красной площади установили 18 виселиц, зажгли костры под котлами с кипящей смолой, в руках палачей засверкали топоры. Обреченных вешали, рубили, кололи на глазах царя, собственноручно пронзившего копьем старика. Двести трупов устлали в тот день, 23 июля 1571 года, залитую кровью площадь. Детально описаны страшные экзекуции в «Истории государства Российского» Карамзина, трудах других русских историков до революции. При Сталине лютые казни Ивана IV исчезли под пером советских ученых и литераторов, выискивавших всяческие оправдания «борьбе с изменниками боярами». Находили они оправдание и репрессиям вождя, видевшего себя неким пролетарским Иваном Грозным.

По словам упомянутого Августина, на самом Лобном месте «совершались торжественно священные обряды, обнародовались царские указы и царь или боярин обращал слово свое к народу». Один из таких обрядов вошел в силу после дворцовых переворотов Смутного времени. «Когда царевичу исполняется 16 лет, его ведут на площадь и ставят на возвышенное место, чтобы весь народ его видел и мог предохранить себя потом от обмана, ибо в России явилось много самозванцев. До сего обряда царевича видят только представленный для его воспитания и некоторые из главных прислужников», – сообщал другу в Лондон придворный врач царя Алексея Михайловича Коллинс, служивший в Москве десять лет.

К Лобному месту направлялись по церковным праздникам крестные ходы во главе с патриархом и государем. Ежегодно в память о входе Христа в Иерусалим на «осляти» совершалась церемония, напоминавшая театральное действо с участием сотен исполнителей, включая царя и народ. К Лобному месту подводили белого коня, «снаряженного как осла». На него боком усаживали патриарха, и таким образом, подобно Иисусу, он следовал через Спасские ворота к Успенскому собору. Под копыта коня, которого вел на поводу царь, подстилали красное сукно, а московские дети, по примеру иерусалимских, снимали с себя одежды и бросали их к стопам святейшего.

Попытки захватить трон в Кремле не раз начинались и заканчивались у Лобного места.

Здесь духовенство и бояре сообщили толпе после освобождения Москвы Мининым и Пожарским, что на царство избран юный Михаил Романов. Чему все были рады и, как сказано, прокричали: «Да буде царь и государь Московскому государству и всей Московской державе!» Но до этого выбора произошло много кровавых событий. И все – на Красной площади. На Лобном месте выставляли убитого царевича Дмитрия, чтобы народ мог удостовериться в его неожиданной смерти. И здесь же вскоре князь Василий Шуйский обманул москвичей: «Борис послал убить Дмитрия-царевича, но царевича спасли, а вместо него погребли сына попа». Эта ложь открыла самозванцам путь к высшей власти.

У Лобного места, встреченный духовенством и «всем клиром московским», гениальный авантюрист Григорий Отрепьев сошел с коня, приложился к иконам, присягнув православию. Сопровождавшие его литовские музыканты заиграли на трубах и ударили в бубны, заглушая пение молебна. Недолго музыка играла. Все тот же князь Василий Шуйский, увидев, что творит Самозванец, отрекся от недавних признаний, взбаламутил Москву. У Лобного места над его головой палач занес топор. Та казнь не состоялась. Самозванец, коронованный в Успенском соборе, проявил великодушие и на свою голову пощадил князя. И он во главе заговорщиков сверг Лжедмитрия с престола. Три дня в шутовской маске, с дудкой и волынкой в руках, чья музыка не пришлась по душе православным, валялся зарубленный царь на Красной площади. А у Лобного места, где чуть было не полетела на плаху голова князя Василия, толпа избрала Шуйского на царство. Четыре года (президентский срок!) продержался «боярский царь» на шатком московском престоле под ударами изнутри и снаружи.

Выдав себя за «главного воеводу» якобы спасшегося Лжедмитрия, на Москву пошел холоп князя Телятевского. Усадьба князя стояла в Китай-городе, где сейчас дом Федеральной службы охраны, на углу Никольской и Богоявленского переулка. «Главный воевода» попал в историю под именем Ивана Исаевича Болотникова. Этот самозванец «был детина рослый и дюжий, родом из Московии, удалец, отважен и храбр на войне, и мятежники выбрали его главным атаманом или предводителем своего войска». Так охарактеризовал этого самозванца современник. Командуя стотысячным войском, «детина» подошел с боями к селу Коломенскому, ныне оказавшемуся в черте Москвы на правах музея. Там он потерпел от воевод царя Василия поражение, возглавив посмертно список вождей «крестьянских восстаний».

При царе Алексее Михайловиче сотрясал основы Московии Степан Разин, разбойничавший на Волге и Дону. «Из-за крутой излучины вырываются десяток легких лодок и уже с веселыми прибаутками разгуливает жигулевская вольница по остановленному каравану, выносит на берег дорогие товары и тащит в лесную глушь хозяина с приказчиком». Так живописует разбой ватаги Разина советский историк в книге о Москве. Трижды атаман приезжал в столицу, прежде чем решился на войну с царем, дважды совершал богомолье в Соловецкий монастырь, ходил в походы на крымских татар, турок, персов «за зипунами», то есть награбленным. Прославился взятием волжских городов. Впереди него летела молва, что в его войске находится царевич Алексей Алексеевич, идущий на Москву по приказу отца «побить за измену».

Самый знаменитый самозванец, Емельян Пугачев, выдавал себя за Петра III, наводя ужас на дворян при Екатерине II. При живой жене и трех детях заимел этот «царь» вторую жену в качестве «императрицы Устиньи». Захватывая крепости, учинял расправы, всем известные по «Капитанской дочке»: «Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице… и через минуту увидел я бедного Ивана Кузьмича, вздернутого на воздух». А вот картина массового террора из документальной «Истории Пугачева»: «Лагерь полон был офицерских жен и дочерей, отданных на поругание разбойникам. Казни проводились каждый день. Овраги были завалены трупами расстрелянных, удавленных, четвертованных страдальцев»; «Триста человек дворян всякого пола и возраста были им тут же повешены». Пушкин вынес самый справедливый приговор всем народным восстаниям: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный».

Степана Разина пытали и судили в здании Земского приказа на Красной площади. Четвертовали у Лобного места на эшафоте, то есть отрубили руки и ноги, потом – голову.

Емельяна Пугачева содержали в клетке на Монетном дворе на Красной площади. Члены Сената, Синода, президенты всех коллегий и «особы первых трех классов» единогласно приговорили «учинить смертную казнь, а именно: четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь». Что и было сделано, но в просвещенный ХVIII век, чтобы ускорить муки казнимого, изменили последовательность ударов топором – сначала отрубили голову.

«Крестьянским восстаниям» при советской власти посвящались романы, научные труды, диссертации. Именами главарей названы поныне улицы Москвы. Болотниковская, Пугачевские 1-я и 2-я улицы, как сказано в советском справочнике «Имена московских улиц», названы в честь вождей этих восстаний. «Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев и другие», – заявлял Сталин, объясняя их поражения тем, что восстания крестьян не «сочетались с рабочими восстаниями».

Не только большевики питали слабость к вождям из народа. «Личность Разина глубоко поразила народное воображение и породила цикл сказаний и песен», – констатировал в 1909 году либеральный энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Творили лживые сказания и песни люди вполне образованные и имущие. Знаменитую песню «Из-за острова на стрежень» сочинил фольклорист, этнограф и поэт Дмитрий Садовников, наставник юношества, автор сборника «Загадки русского народа», умерший в Санкт-Петербурге в 1887 году. В ней, как известно, воспевается Степан Разин, бросивший за борт «персидскую княжну», после того как услышал в свой адрес упрек казаков: «Нас на бабу променял».

Поэму «Казнь Стеньки Разина» сочинил сын лавочника, житель Китай-города Иван Суриков, автор вечных песен «Что шумишь, качаясь, тонкая рябина», «Степь да степь кругом»…

Точно море в час прибоя,

Площадь Красная гудит.

Что за говор? Что там против

Места Лобного стоит?..

Вот толпа заколыхалась, —

Проложил дорогу кнут:

Той дороженькой на площадь

Стеньку Разина ведут…

Издатель газеты, знаменитый журналист и театрал, житель респектабельного Столешникова переулка Владимир Гиляровский сочинил поэму «Стенька Разин».

Утро ясно встает над Москвою,

Солнце ярко кресты золотит,

А народ еще с ночи толпою

К Красной площади к казни спешит…

Лютый палач, поменявшийся крестом с атаманом, неожиданно отказывается рубить Стеньку. В толпе тот увидел красавицу, которой послал воздушный поцелуй.

Оттого умирал он счастливый,

Что напомнил ему ее взор

Дон далекий, родимые нивы,

Волги-матушки вольный простор,

Все походы его боевые,

Где он сам никого не щадил,

Оставлял города огневые,

Воевод ненавистных казнил.

Действительный статский советник академик Сергей Коненков изваял Степана Разина с ватагой. Монумент 1 мая 1919 года установили перед Лобным местом. И сам вождь пролетарской революции товарищ Ленин произнес отдаленную от истины речь, что именно «Лобное место напоминает нам, сколько столетий мучились и тяжко страдали трудящиеся массы под игом притеснителей, ибо никогда власть капитала не могла держаться иначе, как насилием и надругательством». Улицу Варварку переименовали в честь Степана Разина. В наши дни грезил образом Степана Разина Василий Шукшин, мечтая создать о нем фильм.

Пристрастие Ленина и Сталина к самозванцам понятно. В вождях «крестьянских восстаний» вожди пролетарских революций видели предшественников, беспощадных к классовым врагам, способных на массовый террор. Непонятно другое. Поэты Садовников и Суриков умерли до революции, не успев расстаться с недвижимостью. Гиляровского уплотнили, превратив в жителя коммунальной квартиры, лишили газеты. Коненков уехал в Америку. Шукшин потерял в годы репрессий отца. Другие певцы атаманов и вождей превратились в «лагерную пыль». Что притягивало наших интеллигентов к образам разбойников, ходивших за зипунами, вешавших комендантов, тащивших в лесную глушь хозяев и приказчиков? То же чувство, что превалирует сегодня на экранах Си-эн-эн, «Евроньюс», в эфире «Свободы» и «Эха Москвы». Прежде проявлялось сострадание к «борцам с самодержавием», а ныне – к «чеченским бойцам», палестинским самоубийцам и прочим кровожадным субъектам новейшей истории.

…Последние массовые казни вершились при Петре. Одна всем известна по картине Сурикова «Утро стрелецкой казни». Другой казни подверглись жители Астрахани, не желавшие жить под властью «подменного царя» без бород, которые у них были «резаны с мясом». После пыток одним отсекли головы, других повесили, третьих колесовали. У Лобного места Петр топором проложил дорогу к высшей власти. Укрепившись на троне, он превратил Красную площадь в полигон европейских нововведений, о чем рассказ впереди. А последняя гражданская казнь здесь произошла при Екатерине II. Тогда за подлог наказали дворянина Истомина. Палач сломал над ним шпагу и ударил его по щеке. А тот вскочил и сбросил служивого на землю. Так трагедия обернулась фарсом, став еще раз иллюстрацией известного правила истории, установленного вождем мирового пролетариата Карлом Марксом.

Красная – значит красивая. Красная площадь не раз меняла образ. Два века назад на ней торжествовал классицизм. Колоссальные здания украшали колоннады и портики. А прежде в Москве строили не так, как в Европе. Каменщики подражали плотникам и плели на фасадах узоры. Они обрамляли окна белокаменными «теремками, городками, рожками, кокошниками и звездами, жгутами, валиками, столбиками со всевозможными подвесками». Цитирую художника и историка Москвы в одном лице – Аполлинария Васнецова, назвавшего этот неповторимый стиль русским. Но сами русские, как свидетельствует печальный опыт, свои сказочные каменные изваяния ни в грош не ставили – ломали и переделывали. Только по картинам былого видишь, какую красоту мы потеряли.

Очарование Красной площади придавали не только Кремль и Василий Блаженный. С востока возвышались государевы торговые ряды. С севера площадь замыкали Земский приказ и ворота Китай-города с башнями. Церкви «на крови», пролитой у Лобного места, снесли до Петра. Целились дулами на восток давно замолкшие пушки. Самое известное питейное заведение называлось «Под пушками». Над всем многообразием царила башня с курантами, чей циферблат вращался вокруг единственной часовой стрелки. Минуты не брались в расчет. Заморские часы боем отмеряли время царствования первых Романовых. Они пожинали плоды победы над лживыми доморощенными царями, польским королевичем. И украшали Москву. Грозную Спасскую башню увенчал шатер, отчего она стала несказанно чудной, высокой, как Иван Великий. В чем каждый может убедиться, придя на площадь. С недавних пор проезд в башню закрывают не только ворота, но и сетка, готовая рухнуть на каждого, кто решится повторить таран доведенного до безумия водителя «Москвича».

Первым руку приложил к тому, чтобы площадь стала Красной, Иван Грозный. Его жизнь подтверждает непреложную истину, с которой трудно смириться: в политике гений и злодейство совмещаются вполне. За этим царем – бессмысленные казни, убийство сына. За ним же – книгопечатание, собор Василия Блаженного.

Летопись гласит: «Того же месяца (июня 1555 года) великий государь велел заложити церковь Покров каменy о девяти верхах, который был преже древян, о Казанском взятии». Ничего похожего в архитектуре на земном шаре нет. Кажется, реализован проект абстракциониста, разбрызгавшего на купола яркие, разноцветные краски. Гроздь луковиц, одна другой причудливее, висит над землей. В память всех решающих битв под Казанью Иван Грозный велел воздвигнуть восемь церквей вокруг самой высокой Покровской церкви. Она дала первое название храму – Покрова Богородицы на рву.

Но знают все храм под именем Василия Блаженного. Так звали юродивого, похороненного всей Москвой, патриархом и царем у церкви, стоявшей на месте собора. Даже Иван Грозный страшился его «яко провидца сердец и мыслей человеческих».

Василий родился в Елохове, подмосковном селе, существовавшем там, где теперь Елоховская церковь. Сапожником, как хотели родители, не захотел быть. Он ушел из мирской жизни, скитался без крова и одежды, отягченный веригами. Прославился проповедями и предвидениями, среди которых – грандиозный пожар, испепеливший город в 1547 году. Василия видели тогда плачущим и молящимся у церкви на Воздвиженке, где вспыхнул на следующий день огонь, рванувшийся по всей деревянной Москве.

Иностранцы, бывавшие в столице Московии спустя век после сооружения собора, слышали от русских и с охотой плодили легенду, что Иван Грозный якобы ослепил мастера, создавшего невиданное нигде в Европе и Азии столь буйное великолепие. Советник германского герцога Адам Олеарий писал: «Вне Кремля в Китай-городе, по правую сторону от больших кремлевских ворот стоит искусно построенная церковь… которую немцы зовут Иерусалимом, строитель которой по окончании ее ослеплен был тираном, чтобы уже впредь ничего подобного не строить». Этот же путешественник правдоподобно нарисовал вид собора, окруженного толпой в длиннополых одеяниях.

Кто автор шедевра? Был один строитель или два – вопрос. В Румянцевской библиотеке в ХIХ веке некий знаток Москвы некто Кузнецов, о котором, кроме инициалов «И. И.», ничего не известно, нашел древнюю рукопись, пролившую луч света на темную историю. Из записи в ней явствовало, что Ивану Грозному «дарова Бог дву мастеров русских по реклу Посник и Барма», которые «быша премудрии и удобни таковому чудному делу». Позднее нашли в Казани другой старинный письменный источник. В нем речь шла о единственном мастере с именем и прозвищем, что дало основание видеть творцом храма одного Посника Барму, чья жизнь в потемках. Наше прошлое хранит имена заказчиков более цепко, чем зодчих. Не только авторство Василия Блаженного ХVI века, но и авторство «Пашкова дома» ХVIII века не разгадано.

При сыне Ивана Грозного, Федоре Иоанновиче, отлили гигантскую Царь-пушку, что сегодня всех удивляет в Кремле. Но прежде пугала она иностранцев на Красной площади. При Борисе Годунове, много строившем в доставшейся ему столице, поднялись Верхние, Средние и Нижние ряды, где сегодня ГУМ и другие современные здания для купли-продажи. Приезжие поражались размахом площади, многолюдьем. И шумом, исторгаемым толпой. «Не горит ли город, не случилась ли большая беда?» – подумал Адам Олеарий, побывавший здесь в царствование Михаила Романова.

Можно вообразить, как гудела площадь, когда в царствование его сына и внука на ней «расходилась, разгулялась сила молодецкая». Но если сложить все дни, когда полыхали под стенами Кремля бунты и восстания, то все они едва ли составят месяц. Все остальное время, а это столетия, происходило то, что зовется словами – мирная жизнь.

Века украшали Красную площадь. Застраивали ее не только цари. За свой счет князь Дмитрий Пожарский поставил из дерева храм и внес в него с почестями икону Казанской Богоматери. Найденный в Казани на месте пепелища чудом уцелевший в огне образ Девы Марии русские чтили как величайшую святыню. Этот образ восходит к иконе, написанной евангелистом Лукой и попавшей из Иерусалима в Константинополь. Икона считалась чудотворной, исцелявшей слепых. С нее снимали множество копий. Одна из них принадлежала князю, освободителю Москвы. С Казанской Богоматерью князь не расставался в боях и походах, он и построил для нее достойный дом на Красной площади.

На месте той сгоревшей церкви неизвестный зодчий создал Казанский собор. Кажется, над белокаменными волнами высится маяк под золотым куполом. Если Василий Блаженный – памятник победе над Казанским ханством, то Казанский собор – памятник победе над Польским королевством. К Казанской Богоматери в день освобождения Москвы, 22 октября, направлялся из Кремля крестный ход, ведомый царем и патриархом.

Есть еще одно имя, связанное с Казанским собором. Протопоп Аввакум служил в нем в возрасте Христа, пока не восстал против патриарха и царя Алексея Михайловича. С ними этот деревенский священник сблизился, когда попал в Москву, сбежав после схватки с местным «начальником» из села, где его били, «до смерти задавили», даже стреляли за неистовство. Что случалось не однажды. Во время экспедиции в Даурию, за озеро Байкал, куда его отправили священником, Аввакума избил воевода Афанасий Пашков до потери сознания.

Сельский священник, в академии не обучавшийся, мог так вдохновенно и ярко говорить, что, попав в столицу, быстро сблизился с элитой, боярами, самим царем. Это позволило ему занять место в Казанском соборе. О встречах с Алексеем Михайловичем Аввакум вспоминал: «В походы мимо двора моего ходя, кланялся часто со мною низенько-таки, а сам говорит: благослови-де меня и помолися о мне! И шапку в ину пору мураманку, снимаючи с головы, уронил, едучи верхом! А из кареты высунется бывало ко мне».

Но ничто не остановило его в борьбе с патриархом Никоном, земляком и недавним единомышленником. Аввакум стал знаменем старообрядцев, главой раскольников. Его сажали в тюрьмы, ссылали на край земли, в самые холодные уголки Сибири. Полтора месяца он просидел в башне Братского острога, в той самой, что перевезена в ХХ веке в Коломенское, где служит экспонатом музея.

Не раз Аввакума возвращали в Москву, его селили в Кремле, с ним вели диспуты отцы церкви, увещевали. Но никто не мог его переубедить, смирить. Преданного анафеме, лишенного сана, фанатика сослали в Пустозерск. И там, спустя пятнадцать лет после заточения сожгли живым в земляной тюрьме «за великие на царский дом хулы». Сожгли после смерти Алексея Михайловича, который не раз спасал его от лютой казни.

В Пустозерске Аввакум, не имея, как в Москве, многочисленных слушателей, взялся за перо и стал писателем, которого единственного называют гениальным в русской литературе ХVII века. «Житие протопопа Аввакума», написанное им о самом себе, считается шедевром, первым классическим сочинением в жанре автобиографии. Оно начинается словами «Рождение же мое в нижегородских пределах за Кудмою рекою, в селе Григорове…» Никто до него не писал так просто и понятно на русском языке для «природных русаков». Аввакум Петров вошел в историю государства и историю литературы. Однако имени его на Красной площади нет ни на мемориальной доске, ни на пьедестале памятника.

Долгое время на месте Казанского собора зиял пустырь, известный общественным туалетом. Понадобилась революция 1991 года, чтобы возродили храм, измеренный и сфотографированный перед сносом, когда Красную площадь лишили собора, ворот Китай-города и часовни, где хранилась самая почитаемая икона Москвы – Иверская Богоматерь.

Прожил государь Алексей Михайлович, отец Петра, сравнительно недолго – всего 47 лет, но царствовал долго, свыше тридцати лет. За это время успел украсить башни Кремля шатрами, возвел чудо света – деревянный дворец в Коломенском. (Его намерен воссоздать по примеру Казанского собора Юрий Лужков.) Царь Алексей устраивал спектакли при дворе, завел в Измайлово образцовое сельское хозяйство с мануфактурами, туда же на пруды завез бот, попавший на глаза его сыну, загоревшемуся мечтой о море и флоте.

Триумфы и бунты. Петр поднимал Россию на дыбы с Красной площади. 1 января 1700 года загромыхали двести пушек, что стояли безмолвно без малого век у стен Кремля. Пальба длилась неделю! Так, артиллерийским салютом царь дал знать всем подданным московитам, что наступил новый, 1700 год от Рождества Христова. А не 7208 год «от сотворения мира», как до того вели летоисчисление в Москве с 1 сентября. Салют сопровождался «потешными огнями», фейерверком. У Спасских ворот выставили манекены в «образцовых одеждах» французского, немецкого и венгерского кроя. А тому, кто не хотел избавляться от длиннополого платья и бороды, приходилось раскошеливаться, иначе стража не пускала в Кремль.

Задолго до парада Победы Красная площадь стала ареной торжества русского оружия. В Трумфальной светлице праздновали первую победу над шведами господа офицеры. По случаю Полтавской виктории воздвигли Триумфальную арку у Казанского собора. Через ворота, украшенные картинами и статуями, возвращалась на щите петровская гвардия. Царь шествовал впереди войска в форме моряка по случаю окончательного мира со шведами. Время его царствования отмеряли привезенные из Голландии новые куранты с музыкой.

Эпоха Петра видна на возрожденных воротах Китай-города. Их сломали при Сталине, чтобы, как уже говорилось, дать дорогу на Красную площадь танкам, громыхавшим гусеницами на военных парадах по брусчатке. Эти восстановленные ворота дают представление, что значит «русский стиль», о котором писал Васнецов. Все отмеченные им признаки – на фасаде палат, шатрах, квадратных оконцах. За ними над арками размещалась «Пробирная палатка» Монетного двора. Его красного кирпича стены с изразцами скрывают преградившие с недавних пор путь ворота с «глазками», напоминающими воинскую часть или тюрьму. Что там сейчас при «федеральной власти» – не скажу, чтобы не выдать служебную тайну. А изначально на этом месте чеканили и хранили деньги. Потом заседало Губернское собрание.

Монетный двор – с одной стороны ворот. С другой стороны при Петре возвели Земский приказ с башней. Этот приказ с давних пор, в отличие от других, расположенных в Кремле, ведал делами города, сбором местных налогов, охраной порядка на улицах. Тут судили и рядили жителей Москвы. Петр все эти рутинные обязанности передал другому приказу, а в новом здании учредил более близкие его сердцу «Медицинскую контору» и «Главную аптеку». Доктора и аптекари, жившие и служившие здесь, ведали здравоохранением города, армии и флота. В каменных стенах помещалась кладовая лекарственных трав, лаборатория, медицинская библиотека. Сюда из Китая привезли заказанную там фарфоровую аптекарскую посуду с гербом и вензелем царя. Повидавший аптеку датский посол, восхищенный виденным, оставил нам такую запись: «Она поистине может считаться одной из лучших аптек в мире, как в смысле обширности комнат, так и в отношении снадобий и царствующего в ней порядка и изящества кувшинов для лекарств».

К аптеке пристроил Петр невиданное прежде в Московии заведение – «Казанскую австерию», получившую название из-за близости Казанского собора. Австерия служила рестораном, гостиницей и клубом, куда захаживал пообщаться с публикой молодой Петр. В ресторан доставляли с Печатного двора свежие номера «Ведомостей», затеянной царем газеты. Чтобы приохотить народ к ее чтению, издатель распорядился кормить каждого, кто прочтет «Ведомости», бесплатно.

Сохранился чертеж библиотеки с аллегорическими статуями «Наука» и «Просвещение». Она появилась на площади у Спасских ворот, где издавна торговали книгами. Внизу помещалась лавка, вверху – библиотека и читальный зал. Основал все это Василий Киприанов, удостоенный Петром звания «Библиотекариуса». Он издавал карты, чертежи, книги, составил «Календарь неисходимый», известный в народе как «Брюсов календарь». Название прижилось по имени наблюдавшего за выпуском календаря Якова Брюса, «птенца гнезда Петрова», помянутого в пушкинской «Полтаве».

Самая большая новостройка Петра на Красной площади тянулась между Спасской и Никольской башнями. Вровень с зубцами поднялись стены Комедийной храмины – первого публичного русского театра. Как он выглядел, никто не знает, известны его размеры – длина 39 метров, ширина 21,5 метра. Как считают, вмещал зал театра пятьсот зрителей в партере, на балконах и в «чюланах», ложах. Спектакли давала немецкая труппа из Данцига. Ее дополняли русские артисты, рекрутированные из Посольского приказа. Пьесы на сюжеты мировой истории шли несколько вечеров кряду с продолжениями. Император оказывал всяческое содействие труппе и зрителям, повелел играть в антрактах музыку, ставить комедии. Он же приказал не запирать до окончания спектаклей ворота города, не брать за проезд через них пошлину. Комедийная храмина поначалу заполнялась, но зрителей становилось все меньше, театр захирел и прогорел. Пустовавшее здание сломали после смерти Петра. Триумфальная светлица и Триумфальные ворота также канули в Лету.

Что осталось от времен Петра кроме ворот? На первом этаже некогда Монетного двора и губернской управы с недавних пор светятся огни аптеки и ювелирного магазина. Что на втором этаже и в глубине двора – загадка. Стоявшая напротив «Главная аптека» сломана при царской власти, когда, казалось бы, к старине относились не так, как при советской власти.

Москва не сразу стала «порфироносной вдовой». Первым ее покинул император с правительством. Потом Екатерина с детьми поехала погостить в «град Петров». Спустя два года перебралась навсегда. И посольства переехали одно за другим на новые квартиры, к морю. В итоге Петр Первый повелел во всех церквах возглашать здравицу «о царствующем граде Санкт-Петербурге». Однако одну столичную функцию оставил Первопрестольной. Жену короновал в Успенском соборе. С тех пор все наследники престола приезжали непременно в Москву, чтобы свершить древний обряд венчания на царство: воздеть шапку Мономаха, взять скипетр и державу.

С тех пор у России две столицы. Одна – с Зимним и Дворцовой площадью. Другая – с Кремлем и Красной площадью. Она не захирела с отъездом царя. Он запретил всем городам строить в камне и всех каменщиков согнал на берега Невы. Что оказалось на руку москвичам, жившим среди лесов. Купцы застроили быстро и задешево расчищенное было пространство Красной площади лавками, дворами и церквами из дерева. Запрет действовал недолго. У Казанского собора после Петра каменщики выложили здание Губернского правления, которое можно увидеть напротив Исторического музея. Так строили в Европе, где в зодчестве господствовал стиль барокко. У двухэтажного дома высокие окна, непохожие на оконца соседних палат над воротами Китай-города.

За фасадом правления заседала администрация, ведавшая самой большой Московской губернией. Она одна приносила казне дохода почти столько, сколько все остальные губернии империи. Управляли тогда Москвой и 50 городами губернии, где проживало 2 миллиона жителей, генерал-губернатор, два его товарища-заместителя и 31 чиновник. А всех московских чиновников в середине ХVIII века насчитывалось около 60. (Сколько сегодня «товарищей» и прочих столоначальников у мэра Москвы?)

Первым должность губернатора занял Тихон Никитич Стрешнев. Этот боярин из древнего и знатного рода был человеком сугубо гражданским, ведавшим большим дворцовым хозяйством. В молодости назначили его «дядькой» четырехлетнего осиротевшего Петра. «Дядька» заменил царевичу отца. Петр поручил преданному до гроба боярину править Москвой, чем тот и занимался без особых достижений.

В петровское время московские генерал-губернаторы не засиживались на своем месте. Вторым губернатором через три года стал боярин Михаил Ромодановский. Он проявил себя и «хозяйственником», главой приказов, и воеводой. С тех пор цари доверяли Москву, как правило, генералам и фельдмаршалам, отличившимся в сражениях, носителям знатных фамилий – Салтыковым, Чернышевым, Долгоруковым, Голицыным…

При четырнадцатом московском генерал-губернаторе князе Сергее Голицыне на Красной площади против Губернского правления в доме, где прежде находились Земский приказ и аптека, основали Московский университет. Из его подвалов вывезли 100 тысяч тонн медных денег, отчеканенных на соседнем Монетном дворе. В перестроенном под аудитории здании собрались знатные персоны во главе с генерал-губернатором, гимназисты и учителя. «Музыка инструментальна, трубы и литавры слышны были через весь день, как звук радостного и весьма любимого торжества», – сообщали «Санкт-Петербургские ведомости». В небо по случаю открытия первого в России университета взлетели ракеты грандиозного фейерверка.

Указ об его учреждении Елизавета Петровна подписала 12 января (по ст. ст.) 1755 года, в день святой Татьяны. Поэтому празднуется студентами и профессорами развеселый Татьянин день в Московском университете, с недавних пор возобновившем давнюю традицию, прерванную революцией 1917 года.

Поднес императрице указ на подпись в день именин матери Татьяны ее сын Иван Шувалов, которого ошибочно называют графом. Этот титул он не принял. И без него, как пишут биографы, «все государственные дела проходили через его руки».

С цветущей младости до сребряных волос

Шувалов бедным был полезен,

Таланту каждого покров,

Почтен, доступен и любезен!

Так воспевал доблести Шувалова поэт Иван Дмитриев. «Покровом» послужил фаворит и Державину, и Ломоносову, увековечившему мецената в звонких стихотворных посланиях. Любвеобильная Елизавета Петровна увлекалась, подобно отцу, многими. Но всю жизнь до последнего вздоха хранила привязанность одному. Ему, умирая, отдала на смертном одре шкатулку с драгоценностями, которую убитый горем фаворит сразу вернул в казну. Привязанность императрицы Шувалов употребил во благо Отечеству – основал университет в Москве, а спустя два года учредил Академию художеств в Петербурге, став первым ее президентом. Академии отдал свой дом.

Императрица назначила Шувалова куратором университета. По случаю его основания отчеканили медаль с образом Елизаветы Петровны. Спустя век в честь столетия университета отчеканили другую медаль, где по сторонам Елизаветы Петровны предстают Шувалов и Ломоносов. На мемориальной доске, появившейся еще через сто лет на Красной площади, – образ одного Ломоносова. Ему установили в Москве два памятника в бронзе. Один – перед «новым зданием» на Моховой, другой – перед высотным зданием на Воробьевых горах. Почему только ему? Не хотели советские историки чтить память фаворита, не желали признавать основателем МГУ имени М. В. Ломоносова обер-камергера, с которым Елизавета Петровна была счастлива в постели, а Екатерина II коротала время за игрой в карты. Эту несправедливость исправили в наши дни. Два образа Шувалова для Москвы и Питера изваял Церетели, нынешний президент Российской Академии художеств.

«Советская историческая энциклопедия» признавала за Шуваловым приоритет в «основании университетской типографии, в которой начали печатать „Московские ведомости“. Типография помещалась в палатах над арками ворот Китай-города, тех самых, что восстановили, пристроив вплотную к Историческому музею. А на его месте стояло здание университета и двух гимназий при нем – для дворян и разночинцев.

Факультеты с кафедрами и профессурой, гимназии, типография, газета давали основание и в России считать ХVIII век «просвещенным». Но все эти учреждения не удержали московскую чернь от злодейства, Чумного бунта. Он начался вблизи стен Московского университета спустя век после Соляного бунта и Медного бунта. Красная площадь не раз в ХVII веке заполнялась буйной толпой, жаждавшей грабить и убивать. Казалось, бунты ушли в прошлое. И вдруг все повторилось в ХVIII веке.

Чумной бунт потряс Москву спустя десять лет после восшествия Екатерины II на престол. «Народ, приведенный в отчаяние этим ужасным бедствием, возмущенный бегством богатых и знатных, полным отсутствием мер борьбы с „моровой язвой“ поднялся против властей» – так трактовали причину бунта в недавнем прошлом. Действительно, старый генерал-губернатор укрылся от чумы в подмосковной усадьбе. Им был фельдмаршал Петр Семенович Салтыков. В Семилетней войне в сражении под Кунерсдорфом русско-австрийская армия под его командованием победила Фридриха II, признаваемого великим полководцем. Посаженный на Москву, фельдмаршал одержал верх над разбойниками и грабителями, размножившимися до него в городе, как крысы. Но когда начался мор, он сказал: «Чума не пруссак, а бич Божий. Супротив пруссака, хотя бы был и сам король прусский, управу сыскать было можно, а против наказания Господнего что сыщешь?» И сдал Москву другому генералу.

Однако бунт спровоцировало не бегство генерал-губернатора, а как раз принятые «меры борьбы» – карантины, закрытие бань, мануфактур, сожжение имущества заболевших чумой. Мор усилился оттого, что толпы повалили к иконе Боголюбской Богоматери у Варварских ворот. (Камни сломанных при Сталине ворот археологи откопали на выходе станции метро «Китай-город».)

Чем был вызван религиозный ажиотаж? По всей Москве разнеслась молва о видении Богородицы. Из уст в уста передавалась весть, что именно она поведала о напасти, насланной Христом за то, что тридцать лет никто не пел ей молебны и не ставил свечи у Варварских ворот... Началось столпотворение у Боголюбской Богоматери с пением молебнов, лобызанием икон, зажжением свечей. А когда архиепископ Московский Амвросий попытался остановить безумие, толпа хлынула с Красной площади в Кремль и разгромила Чудов монастырь, где жил архиепископ. В тот день он укрылся от погромщиков, в погребах обители накинувшихся на винные бочки. (Монахи сдавали погреба в аренду.)

Архиепископ Амвросий слыл одним из самых просвещенных людей своего времени. Он писал собственные религиозные сочинения, переводил с греческого, латинского и еврейского. Амвросия чтят за искусный перевод с подлинника «Псалтыри». Так называются «Псалмы Давида», 150 песнопений Ветхого Завета, восходящих к царю Давиду, победителю Голиафа. Чтение и пение псалмов сопровождало жизнь русских от рождения до смерти. Жаждавшая крови толпа выследила и растерзала Амвросия на следующий день. Первым нанес удар колом пьяный «дворовый человек господина Раевского, Василий Андреев». Второй раз ворваться в Кремль убийцам Амвросия не удалось. Из Спасских ворот по ним ударили пушки. Картечью удалось подавить бунт, «бессмысленный и беспощадный».

Спустя четыре года после другого кровавого бунта, давшего историку Александру Пушкину основание именно так сказать, потянулись люди на Красную площадь к Монетному двору. Там сидел закованный в кандалы Емельян Пугачев. Доставил сюда самозванца не кто иной, как Александр Васильевич Суворов, успевший в долгом пути к Москве переговорить с пленным, прежде чем состоялись над ним суд и казнь. Этот эпизод из жизни будущего генералиссимуса долго вменялся ему в вину красной профессурой. Так продолжалось, пока другой будущий генералиссимус, товарищ Сталин, не призвал бойцов и командиров Красной армии вдохновляться образом Суворова.

На Красную площадь, в университет, спешили сотни студентов. Из них история ХVIII века сохранила три блистательных имени – Дениса Фонвизина, Григория Потемкина и Николая Новикова. Первый создал вечный образ «Недоросля». Двух последних наставники юношества сочли ему подобными и исключили из гимназии с формулировкой за «ленность и нехождение в классы». Что не помешало обоим прославиться.

Потемкин заслужил титул светлейшего князя Таврического за присоединение Крыма к России. (Какой титул присвоить тому, кто отсоединил Крым от России?) Князя историки считают самым «могущественным человеком в стране» после императрицы. На Красной площади недоучившийся гимназист появился в мундире генерал-аншефа. Тогда Москва ликовала по случаю Кючук-Кайнарджийского мира. Победе над турками князь много поспособствовал. Тогда еще страсть к фавориту не угасла, Екатерина II мечтала жить с ним под Москвой в Царицыно, где и поныне видны руины остывшей любви – недостроенный Большой дворец и другие шедевры.

А до того празднования в день коронации Екатерина на Красной площади задала пир на весь мир. Тогда выставили «для простого народа» зажаренных быков, выкатили бочки с вином и пивом, выложили горы хлеба. Мимо Московского университета проследовало 200 колесниц колоссального маскарада, поставленного Федором Волковым в честь Минервы, карающей Зло и вознаграждающей Добро. Богиня олицетворяла молодую счастливую царицу, которая возвысила непобедимого фельдмаршала Потемкина и покарала великого издателя Новикова.

Уйдя в отставку поручиком Преображенского полка, состоятельный помещик Николай Новиков выпускал сатирические журналы. Полемизировал храбро с императрицей, выступавшей под маской издательницы «Всякой всячины». Его друг, куратор Московского университета, предложил взять в аренду университетскую типографию. Вернувшись в Москву, Новиков поселился на Красной площади под сводами палат, где стояли печатные машины. И развернул небывалую по масштабу и прибыльности кипучую деятельность. Объединил вокруг себя литераторов, переводчиков, продавцов. За три года до краха своего дела успел выпустить около 900 названий книг, в том числе французских просветителей. То была часть его усилий. В Москве он основал библиотеку, аптеку, две школы, типографии. И масонскую ложу.

Все бы было хорошо в судьбе вольного каменщика, друга влиятельных персон, издателя «Московских ведомостей». Газета выходила при нем небывалым тиражом – 4000 экземпляров, ее читателей не требовалось прельщать бесплатными обедами. Но грянула Французская кровавая революция. Террор и казнь короля отрезвили корреспондентку французских просветителей, идейных вдохновителей революции. Ее вожди входили в масонские ложи. Вот эти обстоятельства вынудили не склонную к расправам царицу уничтожить масонские издания Новикова, а его самого арестовать и допросить, выведать масонские тайны. Вместо книг пришлось заняться разведением кур в крепости. Там сидел несколько лет Николай Новиков вместе с приставленным к нему другом-доктором и верным слугою до смерти Екатерины II.

Сурово покарала императрица и другого дворянина, Александра Радищева, директора питерской таможни. Его посчитала «бунтовщиком хуже Пугачева», «наполненным и зараженным французскими заблуждениями». Она понимала, что если взбунтовавшуюся толпу поведет не дворовый Василий, а просвещенный дворянин и помещик, то и ее постигнет судьба короля французов. Что произошло с Николаем II.

Семилетнего Александра привезли в Москву на следующий год после открытия университета на Красной площади. Не его водили туда, а преподаватели оттуда ходили к нему на дом. К двенадцати годам отрок знал два древних и два европейских языка. После Пажеского корпуса, не став пажом императрицы, окончил Лейпцигский университет. В собственной типографии в своем доме издал в 1790 году тиражом 650 экземпляров «Путешествие из Петербурга в Москву». Написал тяжеловесным слогом о тех, кого встретил в дороге, где увидел бедность, нищету и страдания народа вообще и крепостных крестьян в частности. (Что без особого труда поныне видно за МКАД, исключая крепостное право. Радищева «проходили» в школе, но прочесть его школьник не мог.)

Императрица сгоряча приговорила автора к смертной казни, но остыв, отправила его в путешествие из Петербурга в Илимск с остановкой в Москве. Под конвоем доставили сочинителя в Губернское правление на Красной площади. На стене слева от ворот Китай-города видна черная каменная доска с портретом и словами: «В этом доме в сентябре-октябре 1790 года находился под стражей на пути в сибирскую ссылку писатель, революционный просветитель Александр Николаевич Радищев». По словам его сына, «в Москве Радищев пробыл несколько дней в семействе своего отца, где его снабдили на дорогу всем необходимым».

Два суровых приговора Екатерины за инакомыслие дали основание советским историкам представлять императрицу чуть ли не тираном. Но что значат ее кары по сравнению с казнями большевиков, считавших себя наследниками Радищева?

…По пути в Сибирь из Петербурга век спустя провел в Москве несколько дней в кругу семьи ссыльный Владимир Ильич Ульянов. Взяв власть, вождь велел установить памятник Радищеву. Вместо монумента на бывшей улице Верхней Болвановке, носящей имя Радищева, затерялся крошечный бюст, годный для вестибюля. Он явно несоразмерен пространству, образовавшемуся на участке сломанного дома. Как мало у нас памятников предкам, прославившим Россию в век Петра и Екатерины. А какие то были люди!

Колоннады и парады. Так повелось, что с воцарением нового императора России менялся стиль архитектуры в столицах. На смену елизаветинскому барокко при Екатерине II пришел классицизм. При ней Москва впервые начала жить по Генеральному «прожектированному плану». Он гласил: «Красная площадь остается, как была». Но так не вышло. Появились напротив Кремля классические аркады. Одна с колоннадой образовала фасад Верхних торговых рядов. Другая аркада торговых рядов протянулась вдоль стены от Спасских до Никольских ворот. Сюда перебрались купцы из сломанных лавок, стоявших у Лобного места. Над теми рядами виднелся купол Сената. Тогда над ним не реял, как сейчас, флаг, а скакал Георгий Победоносец. Пушки с площади, целившие дулами на восток, перевезли в Кремль. (Они стоят с тех пор у Арсенала.) Одним словом, древняя Красная площадь приобрела вид новый, классический, напоминавший Санкт-Петербург. Аркады мирно сосуществовали с постройками Средних веков – храмами и бывшим Аптекарским приказом, исправно послужившим Московскому университету.

В «Описании императорского столичного города Москвы» – первом путеводителе 1782 года, написанном Василием Рубаном, литератором и секретарем князя Григория Потемкина, Красная площадь удостоилась нескольких сухих строк. Они гласили, что пространство «от Воскресенских, или Курятных, ворот по левую сторону, где Денежный двор, а по правую Университетская типография и книжная лавка, что в старину Аптекарский приказ, или Австерия (то есть ресторан. – Л. К.) была; между Кремлем, соборною Казанския Богородицы церквою, и между рядами купеческими до Лобного места, что против Спасских ворот, называется Красная площадь».

Кто возвел аркады – забыто. Одни называют имя много строившего в Петербурге итальянца Джакомо Кваренги, другие – имя русского Матвея Казакова, обессмертившего свое имя в Москве. Бесспорно, Сенат, чей купол зеленеет поныне над площадью, построил поэт классицизма Казаков. Он же сдвинул Лобное место и придал ему белокаменный образ, всем нам известный.

Историки архитектуры на первое место ставят его современника Василия Баженова, которого считают гением. Он разработал замечательный проект Московского университета на Моховой. Но у гения оказался тяжелый характер. В результате долго судившийся с ним меценат Демидов добился, что проект Баженова положили под сукно. А новое здание университета на Моховой построил на демидовские деньги все тот же Матвей Федорович Казаков.

Когда студенты ушли с Красной площади, он же перестроил здание Аптекарского, ранее Земского, приказа для чиновников. Там помещались Шестигласная дума, правительство города, в составе городского головы и шести гласных, и Магистрат, позднее называвшийся Ратушей. Его избирали «из гостей и из гостиной сотни, и из гостиных детей, и из граждан первостатейных» для судебно-полицейских и финансово-хозяйственных дел. Приложил руку все тот же преуспевавший Матвей Казаков и к зданию Губернского правления, и к палатам Монетного двора на Красной площади. Там заседали: Управа благочиния, Дворянская опека, Гражданская, Казенная, судебные палаты. В этих стенах, в подвале, помещалась долговая тюрьма, получившая название «Яма», о которой пойдет речь дальше.

Как видим, картина Красной площади менялась не раз. Бревна Кремля заменил белый камень, потом кирпич. Лики готики уступили образам барокко, затем в моду вошел классицизм. Вот только под ногами столетиями трамбовалась земля, после дождей превращавшаяся в грязь. Лишь в конце ХVIII века в центре площади уложили деревянный настил. А в начале царствования Александра I площадь замостили булыжником. Она превратилась в плац-парад, где стало возможным проводить смотр войскам, парады русской армии.

В стиле готики над Никольской башней подняли шатер со стрельчатыми окнами. Его создал Карл Росси, еще один гениальный итальянец, завершивший дело, начатое его соплеменниками во времена Ивана III. Аристотель Фиораванти построил Кремль, а Пьетро Антонио Солярио – самую высокую и красивую Спасскую башню.

В классическом наряде, запечатленном на акварелях и гравюрах, Красная площадь просуществовала недолго. Началась Отечественная война 1812 года. Новости с мест сражений москвичи узнавали на ней. На ограде Казанского собора вывешивались «Дружеские послания главнокомандующего в Москве к ее жителям». В историю они вошли под названием «афиши». В псевдонародном духе сочинял их граф Ростопчин, призывавший москвичей «поднять Иверскую и идти драться». Содержание «дружеских посланий» Лев Толстой назвал «вздором» в «Войне и мире». Как сказано в романе, наши отступавшие солдаты «прошвыривали мимо Василия Блаженного и под Боровицкие ворота назад в гору, к Красной площади, на которой по какому-то чутью они чувствовали, что можно брать без труда чужое».

Гвардия Наполеона по Красной площади не прошла. Торговые ряды запылали, подожженные купцами. До небес поднялись языки огня грандиозного пожара.

Гори, родная! – Бог с тобою,

Я сам, перекрестясь, с мольбою,

Своею грешною рукою

Тебя зажег. Гори со мною!

Эти строчки современника катастрофы опровергают упорные попытки сталинских историков доказать, что Москву сожгли французы. Много осталось описаний пожара 1812 года, не пощадившего Красную площадь. Наполеон, у которого тогда тлела одежда, волосы и брови были обожжены, на острове Святой Елены вспоминал: «О! Это было величественнейшее и самое устрашающее зрелище, когда-либо виденное человечеством». Лорд Байрон, обращаясь к Наполеону, в «Паломничестве Чайльд Гарольда» о причинах пожара высказался так:

Кто ж раскалил пожар жестокий в ней?

Свой порох отдали солдаты,

Солому с кровли нес своей

Мужик, товар свой дал купец богатый,

Свои палаты каменные – князь,

И вот Москва отвсюду занялась.

Многие известные и забытые русские поэты оставили стихи о пожаре 1812 года. Казалось, наступил конец света и город никогда не возродится.

Между развалин закоптелых,

Карнизов падших и колонн,

Домов и лавок обгорелых

Глухой, унылый слышен стон.

Стоны раздавались недолго. Наполеон скрылся за Калужской заставой в начале октября, а в декабре московский купец Свешников сообщал свой адрес: «Во вновь построенные лавки на Красной площади». Все разрушенное восстановили за пять лет.

Бывший «архитекторский помощник», корнет московского гусарского полка, сын Винченцо Джованни Бова, ставший русским зодчим Осипом Ивановичем Бове, занимался «фасадической частью» многих строений. Он придал Верхним торговым рядам вид дворца с тремя колоннадами. Классическая Москва Казакова стала ампирной Москвой Бове, о которой напоминает нам Манеж. Тогда наконец-то засыпали средневековый ров у стены Кремля. Но стоявшие вдоль рва ряды с лавками снесли. Торговля там не привилась, по-видимому, не выдержала конкуренции купцов на подходах к Красной площади. Над засыпанным рвом разбили бульвар, высадили липы там, где сейчас растут ели. Вдоль бульвара зашагали фонарные столбы. По известным словам, пожар поспособствовал во многом украшению не только сожженному городу, но и Красной площади. Загромождавшие ее лавки и дворы, маленькие храмы из бревен канули в Лету. Площадь перестала слыть восточным базаром, раскрылась для обозрения. С нее схлынула толпа, жаждавшая прибыли или поживы. Москвичи стали приходить сюда, чтобы прогуляться, отдохнуть.

На Красной площади 4 июня 1818 года состоялся «Великий парад после торжественной встречи для радостного прибытия его величества Короля Прусского Вильгельма III». Незадолго до того парада по булыжным камням прошли торжественным маршем пехота и кавалерия. Прошли по случаю открытия памятника Минину и Пожарскому. По словам очевидца: «Во время сего торжественного обряда стечение жителей было неимоверное: все лавки, крыши Гостиного двора, лавки, устроенные нарочно для дворянства около Кремлевской стены, и самые башни Кремля были усыпаны народом, жаждущим насладиться сим новым и необыкновенным зрелищем».

Новизна и необыкновенность состояли в том, что в городе за всю его историю впервые возник светский памятник. Как случилось, что так долго Москва не водружала на улицах и площадях монументы, которыми заполнены площади столиц Европы? Такова была сила традиции в государстве – отмечать все важные события закладкой храмов. Сотни лет в честь побед русского оружия, в честь царей, по разным другим поводам сооружались церкви Спаса, Богородицы, Троицы, Николы, всех святых, которых православная церковь чтила. Так, на 1 октября Иван Грозный назначил последний приступ Казани. На тот день по церковному календарю приходится праздник Покрова Богородицы. Поэтому главный престол собора, заложенного по случаю взятия Казани, царь посвятил Покрову Богородицы и собор официально называется Покровским. Все другие сражения под Казанью отмечены закладкой престолов в честь святых, чьи праздники выпадали на дни, когда русским светило солнце победы. Вот почему церкви собора носят имена Николы Великорецкого, Киприана и Устиньи, трех патриархов Александрийских и Александра Свирского, Григория Великой Армении и Варлаама Хутынского. Так поступил век спустя и князь Пожарский. В память об освобождении Москвы он заложил известный нам Казанский собор в честь иконы Казанской Богоматери, приписав ей свою удачу.

Понадобилось еще двести лет, прежде чем император Александр I подписал в 1812 году рескрипт «о начале производства работы монумента» Минину и Пожарскому. Тогда на Россию двинулась «великая армия». Мысль о таком памятнике прозвучала ранее на заседании «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств». Ее высказал «любитель словесности» Василий Попугаев, автор сборника стихов «Минуты муз» и трактата «О благоденствии народных обществ». Он был озабочен всеобщим благом и в порыве патриотизма предложил установить монумент, где на пьедестале значатся всем известные слова «гражданину Минину и князю Пожарскому».

Не дожидаясь заказа правительства, профессор Императорской академии художеств Иван Мартос принял идею поэта близко к сердцу. Быстро изваял модель памятника и выставил в стенах академии, которую закончил с малой Золотой медалью. Земляки Минина собрали деньги. В Санкт-Петербурге провели конкурс, на котором победил проект Мартоса. Его авторитет был настолько высок, что ему удалось дважды переубедить императора. Первый раз, когда решали, в каком городе устанавливать памятник. Мартос настоял, чтобы этим городом был не Нижний Новгород, а Москва, где произошли главные события 1612 года. Второй раз следовало выбрать, где именно быть монументу. Александр I предлагал установить в центре Красной площади, лицом к Москве, спиной к Кремлю. И с этим художник не согласился, что требовало, конечно, мужества. По этому поводу он писал: «Услышав сие, я доказывал всю неудобность сего дела, ибо площадь, которая теперь чиста и открыта для проезда, будет загромождена, а монумент потеряет вид, потому-то езда будет сзади его и очень близко, и что по сюжету он должен быть поставлен лицом к Кремлю».

Последний довод убедил императора. Сюжет памятника состоял в том, что Минин убеждает раненого князя стать во главе собранного им ополчения и показывает ему рукой на Кремль, который следует освободить от врагов. Памятник тогда поставили на одной линии с Лобным местом, вблизи Верхних торговых рядов. По всенародной подписке собрали 150 тысяч рублей. На композицию пошло 20 тонн бронзы. Пьедестал из красного гранита, статуи отлиты в 2,5 натуры. Герои русской истории предстают босыми, античными воинами, они не похожи не только на самих себя, но и на соотечественников начала ХVII века. Так было принято в эпоху классицизма. Как пишут искусствоведы, они «одеты в античные хитоны и гиматии, отчасти русифицированные за счет укороченных рукавов и длинных портов». По русскому образцу шлем князя, на его щите не голова Горгоны, а образ Спаса. На постаменте видны два барельефа в бронзе. На одном – сражение русских с врагами, на другом – сбор пожертвований по зову Минина. В образе отца, который привел в ополчение двух сынов, Мартос изобразил самого себя, что также было принято в искусстве классицизма.

Над Губернским правлением в царствование Александра I соорудили башню со шпилем. Подняли ее не только для красоты, но и для исполнения важной функции – каланчи. На ней дежурил пожарный, высматривавший с высоты, не горит ли что поблизости.

Благодаря аркадам и колоннадам Верхних торговых рядов, памятнику Минину и Пожарскому, Красная площадь стала выглядеть по-европейски. На ней, казалось, окончательно восторжествовал классицизм. Чему способствовала новая колокольня Казанского собора в этом же стиле. Площадь стала не просто красивой, а прекрасной. В изданном в 1827 году описании города под названием «Москва или Исторический путеводитель по знаменитой столице государства Российского» нашлись слова не столь сухие, как в первом описании города: «…Это огромнейшая из площадей московских; длина ее (от Спасских ворот до Никольских) 135 сажен. Окруженная со всех сторон предметами самыми занимательными… площадь сия сама по себе есть такое место, которое может точно служить напоминанием многих важных событий отечества нашего».

Но русские поэты (в отличие от советских) в ХVIII и ХIХ веках не посвящали ей ярких строк. Нет их у Ломоносова и Державина, нет у Пушкина и Лермонтова. Поднимавшийся на вершину Ивана Великого Михаил Лермонтов в юнкерском сочинении дал панораму Москвы с птичьего полета, первым из великих поэтов подробно описал собор Василия Блаженного, чья глава показалась ему хрустальной граненой пробкой старинного сосуда. «Витые тяжелые колонны поддерживают железные кровли, повисшие над дверями и наружными галереями, из коих выглядывают маленькие темные окна, как зрачки стоглазого чудовища. Тысячи затейливых иероглифических изображений рисуются вокруг этих окон; изредка тусклая лампада светится сквозь стекла их, загороженные решетками, как блещет ночью мирный светляк сквозь плющ, обвивающий полуразвалившуюся башню». И так далее. Но Красную площадь не помянул.

Поэты России не воспевали площадь, очевидно, потому, что в памяти народа не забылись лютые казни у Лобного места. (На нем казнили и раскольника Никиту Пустосвята.) Во времена Ивана Грозного и Петра там четвертовали, рубили головы и вешали массу людей. Текла ручьями людская кровь, с которой некоторые историки связывали название – Красная площадь.

Верба на счастье. Красную площадь рисовали известные живописцы и безвестные умельцы, поставлявшие на рынок лубки. На одной такой прелестной картинке предстает торжественный въезд Александра II в Кремль. Вдоль стены и башен красуется по стойке «смирно» войско. Гарцуют на белых конях генералы свиты. А за ними восьмерка лошадей, запряженная цугом, везет в карете царя. Такие церемонии, после того как Москва стала «порфироносною вдовой», случались редко. Но каждый год весной происходила многолюдная «Верба». О ней нам дают представление давние описания и снимки, которые успели сделать до 1917 года. В том году все переменилось, и будни, и праздники…

Из Москвы генерал-губернатор граф Захар Чернышев 2 марта 1782 года доносил в Санкт-Петербург матушке-царице: «…В вербную субботу было здесь так называемое вербное гулянье, которое состояло в том, что великое множество обоего пола дворян и купечества в каретах по Красной площади к Спасскому мосту, а оттуда через Кремль во всяком порядке, от полиции устроенном, проезд имели. Что и продолжалось после обеда часа четыре, при несказанном числе зрителей, стоявших по улицам и на площади. Сие гулянье по древности своей памятно в народе от бывших патриарших процессий, и теперь столько занимает его, сколько и другие лучшего вкуса».

Когда отправлялось это письмо, доживали свой век очевидцы незабываемой церемонии на Красной площади, происходившей в Вербное воскресенье – на шестой неделе Великого поста. Самое раннее описание «патриарших процессий» относится к 1679 году, когда правили царь Федор Алексеевич и патриарх Иоаким. Стоя на Лобном месте, патриарх раздавал первым лицам, начиная с царя, освященные им ветви вербы. Почему именно вербы? Ветви красной ивы заменяли ветви иерусалимской пальмы, которыми евреи приветствовали Христа при въезде в Иерусалим за пять дней до распятия. Иисуса олицетворял Иоаким. Ему подавали белую лошадь, обряженную наподобие осла. Кремль представлял святой град, куда торжественно направлялся крестный ход во главе «с великими государями». Таким образом разыгрывалось в Москве шествие Христа «на осляти» в Иерусалим. Выглядело это так: «...А за золотчиками везли вербу, а на вербе стояли и пели стихари цветоносию патриаршии подьяки меньших статей. А за вербою шли протопопы и священники немногие. А как великий господин святейший Иоаким, патриарх Московский и всея Руси, у Лобного места всел на осля и пошел к собору в Кремль к соборной церкви. И великий государь Феодор Алексеевич изволил в то время у осля узду принять по конец повода и везть в город к соборной церкви», то есть Успенскому собору.

Спустя век на том же месте все выглядело по-другому. Генерал-губернатор упоминает о «вербном гулянье», катанье в каретах. Этот обычай установился во времена Анны Иоанновны.

Еще через сто лет в Вербное воскресенье происходило не одно, а два действа – катанье и ярмарка.

«Еще со средины Вербной недели вся площадь заставлялась белыми палатками и заполнялась самыми разнообразными товарами, большей частью подарочного характера: игрушки, цветы, корзинные изделия, галантерея, сласти. Масса воздушных шаров красными гроздьями колебалась над толпой гуляющих... Писк, визг, гудки разнообразных игрушек наполняли площадь, заглушали говор гуляющих и выкрики торговцев».

Так вспоминал о минувшем Иван Белоусов, на свадьбе которого однажды гулял Чехов, назвавший его «портным, недурно пишущим стихи». На склоне лет бывший портной, ставший литератором, сочинил в прозе «Записки об ушедшей Москве» с подробным описанием запрещенного большевиками праздника на Красной площади.

До революции пучки верб, украшенные восковыми цветами, продавали монашенки. Ветви ивы превратились в ходкий товар. Из едва распустившихся почек, цветов или сережек в Москве варили вербную кашу. Особым спросом на «Вербе» пользовался «морской житель», появлявшийся на прилавках только в те дни. Так называлась игрушка – чертик в стеклянной трубке со спиртом или водой, барахтавшийся при нажатии на резиновую заслонку.

Упоминает Иван Белоусов о катании «на разубранных тройках и богатых купеческих санях, в которых важно сидели купеческие семейства, разодетые в соболя и бобры». То была не только дань традиции, но и смотр благосостояния и невест. Маршрут катаний стал иной, чем во времена Екатерины II. Лошади ехали вокруг стоявшего уже в центре площади памятника Минину и Пожарскому. Конные жандармы следили за порядком.

Другой переживший революцию литератор, Николай Полянский, бывший действительный статский советник, сочинил «недурными стихами» поэму «Московский альбом», представив в ней картину города, незабываемого народного праздника.

Там, где Минин и Пожарский

В Кремль торжественно глядят,

Там базар сегодня Вербный

И палаток белых ряд.

Давка… тысячи народа,

Гимназистов и детей…

Книг, игрушек и посуды,

И воздушных пузырей.

Золотые рыбки – верба

(Вербы – всюду и везде!)…

И «морской» стеклянный «житель»,

Ловко пляшущий в воде…

Подробно описал Вербное воскресенье и другой современник Чехова – Николай Телешов, удостоенный в зловещем 1938 году почетного звания заслуженного деятеля искусств РСФСР. Его «Записки писателя» составлены с «классовых позиций». Про катанье на Красной площади говорится с осуждением:

«В субботу на свободной половине Красной площади происходило праздничное катанье – явление весьма нелепое и бессмысленное. Экипажи, в зависимости от погоды и состояния мостовой, – либо сани, запряженные парой коней, либо коляски и ландо, – следовали медленно, почти шагом, одни за другими, наполненные нередко детьми, что хоть сколько-нибудь понятно, но чаще – расфранченными дамами и даже иногда мужчинами в котелках и цилиндрах. Образовывалась громаднейшая петля не только во всю обширную площадь, но и за ее пределами; одни ехали вперед, близ рынка, другие назад, по линии торговых рядов, и так кружились часами. А внутри этой колоссальной петли стояли группами полицейские офицеры в серых пальто, с саблями у бедра и с револьверами на серебристых шнурах: они только рисовались перед катающимися нарядными дамами и подкручивали усы».

Еще беспощаднее отозвался советский москвовед Петр Сытин в известной книге «Из истории московских улиц»: «По восточной половине площади, оберегаемой от простого народа городовыми и жандармами, проезжали в экипажах разодетые в меха, украшенные золотом и брильянтами жены и дочери московских богачей».

...Если от «Вербы» ничего на Красной площади не осталось, то от другой достопримечательности под названием «яма» сохранились стены, куда, я думаю, будут водить любознательный народ. Про эту тюрьму, где томились несостоятельные должники, не раз упоминал в своих пьесах «Колумб Замоскворечья» А. Островский. Его герои шествовали сюда в сопровождении городового. Режим был патриархальный. Жалостливые москвичи присылали сюда корзины с припасами. Один купец на помин души любимой бабушки отправил сюда пятьсот бычачьих печенок. Кормились банкроты в камере за счет пострадавших коммерсантов. Кредиторы по приговору суда платили ежемесячно «кормовые», а не нанимали для сведения счетов убийц, как практикуют сегодня их потомки.

Попадали в «яму» и по другому поводу. Сюда поместили вошедшего в историю «купеческого сына Верещагина». Перед захватом Москвы Наполеоном этот малый, зная немецкий и французский, перевел одну из прокламаций императора, за что поплатился головой. Как «изменника и государственного преступника», его по наущенью генерал-губернатора растерзала обезумевшая толпа накануне сдачи города. Эту жуткую казнь описал Лев Толстой в «Войне и мире».

В «Старой Москве» Михаила Пыляева, замечательном собрании занимательных историй, изданной в 1891 году и переизданной в 1990 году, о «яме» сказано так: «Ближе к Иверским воротам, у собора Казанской Богоматери во дворе Губернского правления помещалось еще в недавнее время страшное место для купцов – „яма“. Место это теперь занято новым зданием присутственных мест». То есть утверждается, что легендарная каталажка находилась там, где краснеет здание бывшего музея Ленина. Стало быть, ее нет. И показывать туристам нечего. Но автор «Старой Москвы», постоянный житель Петербурга, знал город главным образом по чужим описаниям.

Непревзойденный знаток «Москвы и москвичей» Владимир Гиляровский опровергает его версию. Он, пережив автора «Старой Москвы» почти на сорок лет, попал в бывшую «яму», где ютился один из его знакомых.

«Щелкнул выключатель, и яркий свет электрической лампы бросил тень на ребра сводов... Я очутился в большой длинной комнате с нависшими толстенными сводами, с глубокой амбразурой маленького темного с решеткой окна, черное пятно которого зияло на освещенной стене.

– Нет, это положительно келья Пимена! Лучшей декорации нельзя себе представить, – сказал я.

– Не знаю, была ли здесь келья Пимена, а что именно здесь, в этой комнате, была “яма”, куда должников сажали, – это факт, – ответил королю репортеров его поводырь, заполнивший темницу книгами, картинами и письменным столом. После чего возбужденный находкой писатель воскликнул:

– Так вот она, та самая “яма”, которая упоминается и у Достоевского, и у Островского».

Воскликнуть вслед за ним нечто подобное мне не дали глухие, тюремного вида, ворота, уродующие сегодня Красную площадь. Они преграждают путь во двор бывшего Губернского правления. И в легендарную долговую камеру, описанную «королем репортеров» в очерке «Яма».

«Русский стиль». Вплоть до Чумного бунта Красная площадь служила ареной истории. Ее главы писались здесь в дни мятежей и казней, избрания на царство и убийства царей. Образ площади соотносился с лицами великих государей и великих бунтарей, именами Ивана Грозного и Бориса Годунова, протопопа Аввакума и Никиты Пустосвята. После пожара 1812 года пришло другое время, оно оставило нам мало ярких картин с участием помазанников Божьих и народных вождей.

На Красной площади предпринимались не раз попытки заполнить ее капитальными заведениями и монументами. Некий машинист императорского театра Шагоров просил Городскую думу позволить ему возвести каменные лавки у Лобного места. Потом сама Городская дума заказала проект таких доходных лавок и представила его на утверждение генерал-губернатору. На что получила решительный отказ. Мотивировался он тем, что после постройки «Лобное место, один из замечательных памятников Московской древности, совершенно загородится и как бы скроется для памяти народной».

К тому времени площадь перед Кремлем окончательно утихомирилась. На картинах середины ХIХ века по ней прогуливаются хорошо одетые дамы и господа, проезжают экипажи и всадники. «Пройдет Верба – и все снова погружается в тишину. Только мерный звон часов на Спасской башне ежечасно будит уснувшую площадь». Такой, по свидетельству современника, она стала, когда по всей Москве зашумели новые рынки. Торг бурлил на Сухаревской площади, Смоленской площади, у стены Китай-города, в его бесчисленных рядах. Парады и смотры полков Московского гарнизона устраивались на плацу Театральной площади, напротив Большого театра.

Красная площадь в общественном сознании все более представлялась летописью в камне. Медленно, но верно убиралось с нее, что не соответствовало этому назначению. Исчезли деревянные лавки и типы, занятые суетным делом. Торговля, коммерция, всякого рода услуги переместились за фасады Верхних, Средних и Нижних торговых рядов, в глубину Китай-города. Для сделок, покупок и прочих операций сходили с площади.

В изданном в 1851 году очерке «Красная площадь» зафиксирована эта ситуация: «Не так давно подле Казанского собора собирались деловые, так называемые, люди, которые могли написать для вас любую апелляцию, и которые предлагали услуги ходатаев по делам, стряпчих и адвокатов, и брались исполнить, какие вам угодно поручения». Все эти люди ушли на другое место. Разогнали толкучку всякого рода прислуги.

Взамен сломанных лавок возникла идея – украсить Лобное место памятником в честь избрания на царство Михаила Романова или другого исторического события. Таким деянием, достойным монумента, сочли «великую реформу», отмену крепостного права в России. Появился проект питерского академика и профессора архитектуры Михаила Щурупова. Он предлагал на Красной площади возвести триумфальную арку в честь Александра II, «в память освобождения крестьян». Эти слова фигурировали над стеной с пилонами и барельефами. За образец архитектор взял арки древнего Рима. Через арку, где восседал на коне император, можно было пройти в Кремль, подняться на стены.

Задолго до этого предложения московское купечество собиралось водрузить на площади шестиметровый резной крест с образами Христа, ада и рая.

Но все эти проекты остались на бумаге. А реально любимец императора Константин Тон возвел над Боровицким холмом Большой Кремлевский дворец. Его фасад не походил на постройки предыдущих царствований. По рисунку Тона сделали перекрытия, лестницы и постамент курантов, занимающих несколько ярусов Спасской башни. Со всех ее сторон появились новые циферблаты, те самые, которые каждый день предстают на экранах телевизоров.

Если бы на башнях Исторического музея сияли золотом кресты, а не орлы, то могло бы показаться, что напротив Василия Блаженного стоит похожий на него храм. Сходство не случайное, а заданное. Ученая комиссия поручила спроектировать непременно здание, напоминающее образы древней Москвы, какой она была до Петра.

В этом заключается парадокс, потому что именно в честь Петра прошла в городе грандиозная выставка, которая привела к появлению на Красной площади сооружения ХIХ века в том духе, который этот царь не принимал.

Выставками в наши дни никого не удивишь. Но та, что была устроена по случаю 200-летия со дня рождения преобразователя России в 1872 году, размахом превосходила современные. Называлась она Политехнической. Но, в сущности, являлась национальной выставкой достижений государства. Она раскинулась на Ивановской площади Кремля, Кремлевской набережной, в Александровском саду. Туда свезли новые паровозы, речные пароходы, заводские машины, приборы. Технические процессы демонстрировали действующие модели, макеты, схемы, чертежи. Из Санкт-Петербурга доставили с почестями ботик Петра – «дедушку русского флота», для него построили пристань на Москва-реке. Техникой не ограничились – собрали реликвии археологии, истории древней и современной, в том числе связанные с обороной Севастополя. Художникам заказали картины, Чайковскому – кантату по случаю открытия выставки. От Смоленского, ныне Белорусского, вокзала по Тверской улице протянули рельсы конки к воротам выставки. Экспонаты демонстрировали под открытым небом и крышей Манежа, а также в 88 двухэтажных павильонах, напоминающих палаты и терема. Организаторы выставки, ученые, профессора Московского университета намеревались таким путем собрать экспонаты будущего Музея прикладных знаний. Что и произошло. Музей появился и носит с тех пор название выставки, его породившей, – Политехнический.

Независимо от воли устроителей тогда же, в 1872 году, из экспонатов Севастопольского отдела возник еще один национальный музей – Исторический. В павильоне отдела представлялись бюсты героев, картины сражений и быта защитников города, шинель убитого адмирала Корнилова и другие памятные вещи. Возглавляли павильон военные. Ими были генерал-адъютант Александр Алексеевич Зеленой и «состоящий по гвардейской артиллерии» полковник Николай Ильич Чепелевский. Последний написал на имя цесаревича, будущего императора Александра III, ходатайство с просьбой создать в Москве музей, «куда явился бы историк за справкой, романист, декоратор театра, артист за нужными ему красками, куда бы мог прийти необразованный человек, чтобы узнать, что не со вчерашнего дня началась разумная история в нашем отечестве». Это ходатайство поддержал докладной запиской генерал. Ответ из Санкт-Петербурга гласил: «Государь разрешил это дело».

Кто эти энтузиасты, Зеленой и Чепелевский? При входе в Исторический музей их барельефов и имен на мраморных досках нет, хотя они того достойны. Историки отцами-основателями не считают военных. Биографии полковника в доступных источниках я не нашел. Генерал помянут в энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Будучи моряком, он совершил в молодости кругосветное путешествие, что считалось тогда поступком. Со своим полком последним оставил Севастополь. Занимал десять лет пост министра государственных имуществ. Вместе с полковником организовал и руководил Севастопольским отделом и был назначен после закрытия выставки председателем «Управления Русского национального Музея имени Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича». Товарищами, то есть заместителями его, назначили полковника Чепелевского и графа Алексея Сергеевича Уварова. Этот потомственный аристократ и, как утверждают, «основатель русской археологии» заполнил Севастопольский павильон находками из курганов Крыма, которые без устали раскапывал.

Барельеф графа появился после недавней реконструкции у врат музея. Заслужил он, конечно, памятника на площади Москвы. Его отец, президент Российской академии и министр народного просвещения знаменит формулой национальной идеи, подобно которой в наше время никто сочинить не в силах. Граф Уваров выразил ее тремя словами: «Православие, самодержавие и народность». Такой вот, как теперь выражаются, слоган. Сын его, филолог по образованию, увлекся археологией, придал ей государственное значение, как после него это сделали в Израиле. Граф жил постоянно в Москве, в особняке в Леонтьевском переулке, 18, где заседало Московское археологическое общество, которое он основал и которым много лет руководил. По его идее установили памятник первопечатнику Ивану Федорову в Москве.

Триумвират в составе генерала, полковника и графа распался спустя пять лет. Уваров подал в отставку, не желая подчиняться военным. После смерти генерала на передний план снова выдвинулся граф, который и довел в ранге «товарища председателя» начатое совместно дело до логического конца – открытия первых одиннадцати залов Исторического музея. Так он стал называться, перейдя в ведение казны и получив имя императора Александра III.

Построили музей из красного кирпича, как стены Кремля. Триста каменщиков с подручными выложили его мощные стены там, где прежде маячили башни Земского приказа. Древние стены послужили аптеке, петровскому ресторану «австерии» и основанному здесь Московскому университету. «Жертвой, просвещенным вандализмом» назвал знаток старой Москвы, художник Виктор Васнецов Земский приказ, который Городская дума сломала, чтобы соорудить национальный дом России. Всеобщее желание дать ему самое лучшее место привело к тому, что на Красной площади появился Исторический музей.

Построили его по рисунку художника. Я не оговорился. В приветствии по случаю 125-летия музея президента Ельцина сказано: «Специально для музея по проекту архитектора В. О. Шервуда было построено прекрасное здание, само ставшее памятником эпохи и одним из символов России». Архитектором автор проекта музея не был. Владимир Иосифович, он же Осипович, Шервуд окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества со званием «свободного художника по классу пейзажа», позднее стал академиком по разряду портретной живописи. По его рисунку построена часовня в память героев Плевны, памятник Пирогову в Москве.

Не имея права выступать практическим архитектором, художник выполнил конкурсное задание и победил вместе с тридцатилетним инженером Анатолием Семеновым, строившим Севастопольский отдел. Семенов выступил в качестве главного инженера. На месте двухэтажного приказа появилось четырехэтажное колоссальное сооружение, включавшее глубокий подвал и цокольный этаж. Сорок семь залов раскинулись на двух высоких экспозиционных этажах. Пройдя по их анфиладе, понимаешь: Москва при царях получила первоклассный музей, равный крупнейшим музеям Лондона и Берлина. Столь же поразителен его стиль.

Во второй половине ХIХ века древний Рим не вдохновлял больше Москву, как прежде. Искру вдохновения высекали из камней Второго Рима, Константинополя, и белокаменной Москвы. В итоге этих усилий Красная площадь, застроенная после пожара 1812 года зданиями с колоннадами и портиками, сбросила с себя античную тогу и обрядилась в боярский кафтан. Классика вышла из моды, утратила привлекательность, поддержку императора и мыслителей России. Идеал московские историки видели в храмах и палатах допетровской Руси. Но единства во взглядах на будущий музей между ними не было. Граф Уваров возносил постройки раннего Средневековья, Владимиро-Суздальской Руси. Другой авторитет, Иван Забелин, исследователь Москвы, видел вершину русской архитектуры в зодчестве ХV—ХVI веков, храме Василия Блаженного.

Реалистический портрет историка, написанный Шервудом, выставлен в музее. На нем он такой, как в жизни, можно сказать, точная копия. Но детали построек ХVI века прилагать к фасаду «в точной их копии», как настаивал ученый, художник не стал. «Не думайте, Иван Егорович, – писал Шервуд, – что я уже не пробовал делать по вашему указанию… Выходят милой архитектуры дома, годные богатому барину и по большей мере думы губернского города. Но памятника, где должна была выразиться вся Россия, сделать на этих основаниях нельзя…»

Не сошелся во взглядах художник с историками, особенно когда начал заниматься залами. Уваров во главу угла ставил археологические находки, Забелин – предметы старины, быта народа. Экспозицию по их программе Шервуд считал «складом вещей» и стремился, чтобы залы музея служили «наглядною историей», выраженной средствами искусства. Так создают первоклассные музеи сегодня. Художник опередил время на полтора века. Расхождение во взглядах кончилось трагедией Шервуда. От дальнейшего проектирования его отстранили. Разноцветными изразцами фасад по его проекту не облицевали. Поэтому с первого взгляда кажется, что красные кирпичные стены не оштукатурены.

Но дело было сделано. В дни коронации Александра III в мае 1883 года одиннадцать залов Исторического музея с фасадами в «русском стиле» открыли. Граф Уваров спустя год после торжеств умер. Сменивший его на посту «товарища председателя» Иван Егорович за долгие годы службы заполнил стены памятниками истории. Его именем назвали Забелинский проезд между Кремлем и музеем, переименованный при известной власти из-за монархических взглядов воспитанника сиротского училища. За заслуги в науке сын мелкого чиновника за 88 лет жизни удостоился высших чинов и орденов империи, выставленных в музее. В нем хранятся миллионы экспонатов, в том числе завещанная коллекция, библиотека и кабинет историка.

«Русский стиль» начал триумфальное шествие по Москве под выкрики искусствоведов. Его сочли «ложно-русским», поскольку старинные формы утратили прежний «смысл служебного и конструктивного значения». Что не помешало появлению на Красной площади в обруганном стиле Верхних и Средних торговых рядов, сохранившихся до наших дней. (Подобные по архитектуре Нижние торговые ряды, спускавшиеся к Москва-реке, сломали до войны при Сталине.)

Первыми открыли Средние ряды. Они представляют собой трехэтажный квадрат, куда втиснуты четыре корпуса. Там до революции насчитывалось 400 помещений для оптовой торговли «тяжелыми» товарами. Построил ряды Роман Клейн, которому присвоили звание академика за здание Музея изящных искусств. (За большие деньги московской купчихи, согласно ее завещанию, музей назвали именем Александра III. Ныне, по недоразумению, это музей имени А. С. Пушкина.) Роман Иванович, он же Роберт Юлиус, Клейн за 66 лет жизни возвел только в одной Москве свыше 60 зданий. Такая продуктивность не снилась главным архитекторам советской столицы, не имевшим конкурентов среди собратьев по искусству. Проекты Клейна так высоко ценили современники, что принимали их без конкурсов и отдавали им предпочтение, даже если они не побеждали, как это случилось со Средними торговыми рядами и Музеем изящных искусств. Здания Клейна всем известны. Его творения – ЦУМ, «Чайный дом» на Мясницкой, бывший кинотеатр «Колизей», ныне театр «Современник», Бородинский мост, дома всякого рода, фабрики и заводы, интерьер Хоральной синагоги и мавзолей в Архангельском. При советской власти он ничего не построил, ходил на службу в Исторический музей по Красной площади мимо своих Средних рядов.

Самый чудный образ Верхних торговых рядов представил на конкурс все тот же художник Владимир Осипович Шервуд. Его красного цвета сказочного вида фасад с башнями назван современным историком «архитектурным миражом». Он мог бы затмить не только Исторический музей, но даже Кремль, чего допустить никто не решился. Право построить Верхние торговые ряды завоевал питерский профессор архитектуры Андрей Никанорович Померанцев.

Все названные фигуры при всей их неординарности не вызывают у меня трепет, когда я пишу о Красной площади. Пленяет образ Николая Алексеева, избиравшегося на два срока «городским головой» Москвы. Его современник, профессор Московского университета Богословский оставил нам такой его словесный портрет: «Высокий, плечистый, могучего сложения, с быстрыми движениями, с необычайно громким звонким голосом, изобиловавшим бодрыми, мажорными нотами, Алексеев был весь – быстрота, решимость и энергия. Он был одинаково удивителен и как председатель городской думы, и как глава исполнительной городской власти». Его избрали в 33 года.

В день выборов на третий срок в кабинет зашел некий проситель, представившийся мещанином Андриановым. Без лишних слов этот ненормальный выстрелил в упор. Операцию сделали в кабинете. Хирурги оказались бессильны. «Я умираю как солдат на посту», – сказал он генерал-губернатору Москвы, когда тот пришел с ним прощаться. Гроб на руках несли до Новоспасского монастыря, где похоронили в семейном склепе Алексеевых, богатейших московских купцов. Из их рода прославился безмерно Константин Сергеевич Алексеев под псевдонимом Станиславский, режиссер и основатель Художественного театра, чья могила находится на Новодевичьем кладбище.

Могилу Николая Александровича Алексеева стерли с лица земли, она была у входа в монастырь, устоявший под ураганом истории. Никто ее не восстановил в дни 850-летия Москвы, хотя об этом я напоминал властным лицам, обещавшим исправить положение. Рано или поздно это сделают и, более того, установят в Москве монумент тому, кто изменил ее жизнь на бытовом уровне, – а это самое сложное. До Алексеева не было в домах водопровода. По улицам разъезжали бочки с водой. Ее набирали из бассейнов, фонтанов, Москва-реки, колодцев. Это еще не вся беда. По всему городу громыхали другие бочки, выплескивавшие на мостовые зловонные фекалии. «Золотари» выгребали по ночам ямы во дворах. Большой город не располагал, как другие столицы Европы, канализацией. Зловоние доходило до застав. «Москвой запахло», – говорили, подъезжая к Первопрестольной, как свидетельствует Салтыков-Щедрин. После Алексеева так говорить перестали, исчезли водовозы и «золотари».

Он навел порядок и на Красной площади, где в обветшавших торговых рядах бегали крысы. Никто не брался объединить усилия тысячи лавочников, готовых удавиться за каждый метр торговой площади. Благодаря Алексееву появились новые Верхние ряды, протянувшиеся почти на 400 метров. Великий инженер Владимир Шухов перекрыл линии стеклянной крышей. В подвалах (напротив будущего Мавзолея) процветал ресторан «Мартьяныч», помянутый дядей Гиляем в «Москве и москвичах».

Новое время прибавило площади света и скорости. В 1892 году зажглись огни электрических фонарей. В начале ХХ века по настоянию московских купцов у стены Кремля прошла линия московского трамвая, делавшего три остановки: у Никольской, Сенатской и Спасской башен. Шум трамвая нарушал тишину Красной площади, куда чаще всего ходили иностранцы. Русские регулярно заполняли ее в дни «Вербы». Выходивший перед революцией путеводитель называл ее «пустынной».

«Площадь тиха; нет народа. Только трамваи быстро и шумно проходят по ее окраине. Как-то не верится былой ее оживленности, когда она гудела тысячами голосов на земских соборах или коленопреклоненно встречала святейших патриархов всея Руси, шествовавших в Вербное воскресенье на осляти… Только мерный звон часов на Спасской башне ежечасно будит уснувшую площадь», – утверждал путеводитель 1917 года.

Красный погост. Первая русская революция обошла стороной Красную площадь. Стрельба гремела на Чистых прудах, Арбате, артиллерия била по Пресне. У стен Кремля никто не валил мачты трамвая, не городил баррикады и не убивал. После 1905 года казалось, безумие больше не повторится. Атмосфера заполнялась звоном трамвая и телефона, гудками автомобилей. Модерн вытеснил «русский стиль». Наискосок от Большого под стеклянной шапкой встал «Метрополь» с картиной «Принцесса Греза» Врубеля на фасаде…

Пытаясь представить Красную площадь будущего, художники рисовали ее затиснутой небоскребами. Один торчал на месте Охотного ряда, другой на Манежной площади. Транспорт бороздил небо. Над головами прохожих проносились подвешенные к монорельсу составы, обгоняемые вагонами на крыльях. У Минина и Пожарского сталкивались в кучу автомобили, разгоняя прохожих. А на обратной стороне картины столпотворения такая надпись: «Красная площадь. Шум крыльев, звон трамваев, рожки велосипедистов, сирены автомобилей. Треск моторов, крики публики. Минин и Пожарский. Тени дирижаблей. В центре полицейский с саблей. Редкие пешеходы спасаются на Лобном месте. Так будет через двести лет».

Сочиняя утопии, никто не знал в начале ХХ века, что на Красной площади снова прольется кровь. Сначала грянула Февральская революция. Она шумела у Исторического музея. Перед ним митинговали, упиваясь свободой. Срывали голоса ораторы всех партий – кадеты, октябристы, эсеры, меньшевики и большевики, вбрасывая в толпу лозунги.

«Вся власть Советам!» – взывал к толпе товарищ Макар, посидевший до революции в пятидесяти тюрьмах, побывавший в ссылке на «полюсе холода» – в Верхоянске. Им был Виктор Ногин, прежде красильщик мануфактуры. Ему вторил недавний эмигрант, почтенный литератор Михаил Покровский с дипломом историко-филологического факультета Московского университета. Ораторствовал Петр Смидович, инженер электростанции «Общества 1886 года» с партийными кличками – Матрена, Василий Иванович, Зыбин, Червинский. Сменяя друг друга, эти три большевика будут возглавлять Московский Совет, который с боем возьмет власть в октябре 1917 года.

По-видимому, дипломированному историку пришла мысль похоронить погибших в уличных боях у стены Кремля. Такое решение принял совместно с районными комитетами Московский Военно-революционный комитет, двадцать дней правивший Москвой. Первая резолюция гласила: «Устроить похороны 12 ноября. Могилы устроить на Красной площади». Убитых было так много, что потребовалась неделя, чтобы собрать о них сведения, сколотить гробы, разработать маршруты шествий колонн из всех районов и устроить похороны. Вторая резолюция гласила: «Устроить братскую могилу на Красной площади между Никольскими и Троицкими воротами вдоль стены. Похороны назначить на пятницу, 10 ноября, в 12 дня».

До тех похорон на Красной площади летом прошел молебен и крестный ход в поддержку генерала Корнилова. Он требовал «немедленного разгона всех комитетов и советов». В статусе «спасителя России» генерал направился к Иверской часовне поклониться иконе Богоматери. А на Лобном месте священники московских церквей выставили иконы и призывали народ не слушать сатанистов, поддержать генерала.

Небо молитвам не вняло. По Красной площади двинулся вечером 27 октября отряд солдат. Перед Историческим музеем путь им преградила цепь юнкеров во главе с полковником.

– Сдать оружие! – приказал полковник. А когда команде не подчинились, выстрелил в предводителя роты солдата Евгения Сапунова. Человек тот был зрелый, вступил в парию большевиков в тридцать лет после Февральской революции. В последнем письме из Москвы в деревню, где его ждали четверо детей, писал отцу: «…Все может быть, но что делать. Если погибну, то будут помнить дети, что отец их весь свой век боролся за поруганные права человека и погиб, добывая свободу, землю и волю». Оказывается, за «права человека» задолго до правозащитников выступал «человек с ружьем», рядовой 303-го Сенненского полка…

Рота со штыками наперевес пошла на прорыв. В бою погибли и были ранены 47 солдат. Сколько юнкеров они уложили, «добывая свободу, землю и волю», сведений нет. Это был первый бой в Москве, за которым последовали другие, столь же кровавые. Так состоялось первое действие трагедии грядущей Гражданской войны. По словам американского журналиста, коммуниста Джона Рида, то были «десять дней, которые потрясли мир». Также называлась его книга о революции, позднее официально названной Великой Октябрьской. Из десяти дней семь – шли в Москве бои с применением пулеметов и пушек. После Чумного бунта вновь пролилась кровь на камни Красной площади.

Сотни гробов с телами белых – юнкеров и офицеров – отпели в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Оттуда их отвезли в Ваганьково. Сотни гробов красных – солдат, рабочих, студентов – понесли к Красной площади. Благодаря газетам и Джону Риду мы знаем, что произошло тогда в Москве. В день похорон остановились трамваи, закрылись по приказу ВРК все заводы и фабрики, театры и кинотеатры, магазины и увеселительные заведения. «Весь долгий день до самого вечера шла эта траурная процессия. Она входила на площадь через Иверские ворота и уходила с нее по Никольской улице. То был поток красных знамен, на которых были написаны слова надежды и братства, ошеломляющие пророчества. И эти знамена развевались на фоне пятидесятитысячной толпы, а смотрели на них все трудящиеся мира и их потомки отныне и навеки».

Какие слова и пророчества?

«Да здравствует братство рабочих всего мира!»

«Да здравствует рабоче-крестьянская республика!»

Впервые по Красной площади шел ход не с крестами и хоругвями, а с красными знаменами. Такого многолюдного шествия с оркестрами и знаменами площадь не знала. В две вырытые между рельсами трамвая и стенами Кремля братские могилы опустили в тот день 238 красных гробов по одним данным, а по другим – намного больше. Землю засыпали всю ночь до утра.

«Кирки и лопаты работали с лихорадочной быстротой, – читаем у Джона Рида. – Все молчали. Над головой небо было густо усеяно звездами, да древняя стена царского Кремля уходила куда-то ввысь».

«Здесь в этом священном месте, – сказал студент, – самом священном во всей России, похороним мы наших святых. Здесь, где находятся могилы царей, будет покоиться наш царь – народ».

Эта мысль вдохновляла не одного студента. Командовавший «красными войсками» в 27 лет Александр Аросев (будущий посол CCCР и «враг народа», неизвестно где погребенный) писал: «Казалось, стены Кремля, в котором испокон веков хоронили царей, поднялись, стали выше, они как бы гордились, что им доверили беречь прах революционных бойцов».

Так возник некрополь, «красный погост», возмущающий сегодня «правые силы», готовые сбить звезды с башен Кремля, предать земле Ленина, перезахоронить урны с прахом из стены, 238 «красных гробов» и все другие, закопанные вслед за ними. Но можно ли это делать?

Вскоре мимо братских могил 9 января в память убитых перед Зимним дворцом в день Кровавого воскресенья под звуки «Интернационала» прошла большая демонстрация, очевидно, первая в советской Москве. А когда на Красной площади начался митинг – с Верхних торговых рядов ударил пулемет. Убитых похоронили в свежих братских могилах.

Два месяца спустя из Петрограда тайно переехало «рабоче-крестьянское» правительство во главе с Лениным. Телеграфисты «Всем! Всем! Всем!», передали новый «адрес для сношений» с правительством России – «Москва, Кремль». С тех пор Красная площадь стала ареной похорон и политических демонстраций одной правящей партии. Их умели и любили проводить большевики, научившиеся выводить народ на улицы задолго до захвата власти.

Прежде чем впервые публично выйти на Красную площадь 1 мая 1918 года, Ленин с товарищами свалил стоявший на территории Кремля большой крест на месте убийства великого князя Сергея Александровича. Тогда, еще полный сил и энергии, «вождь мирового пролетариата» поднялся на высокую стену Кремля и, стоя между зубцами, смотрел, как на площадь под красными знаменами и призывами к мировой революции стекались со всей Москвы люди. Шли колонны пролетариев, готовых по его зову соединиться с братьями по классу. Как свидетельствует сопровождавший вождя управляющий делами правительства, «Владимир Ильич радостный ходил по широкому проходу стены и часто останавливался между ее зубцами и смотрел пристально на площадь». Увидев над головой циферблат с неподвижными стрелками, захотел посмотреть, как устроены куранты, и поднялся в башню.

– Надо бы, чтобы и эти часы заговорили нашим языком! – сказал Ильич в адрес разбитого механизма курантов, переставших играть марш Преображенского полка и гимн «Коль славен наш Господь».

В те минуты над куполом бывшего Сената, где обосновалось правительство большевиков и социалистов-революционеров и оборудовали в бывшей квартире прокурора квартиру Ленину, подняли красный флаг. Часы отремонтировали спустя два года, и тогда они заиграли другую музыку – «Интернационал» и траурный гимн «Вы жертвою пали...».

Духовые оркестры играли эту музыку и в Первомай 1918 года, когда, говоря словами поэта, состоялся праздник со слезами на глазах. Над братскими могилами водрузили приспущенные красные знамена. По проекту известных архитекторов братьев Весниных напротив Сенатской башни подняли высокую трибуну. Перед ней проходили колонны районов и военные отряды, пешие и конные. Лошади тащили орудия с царскими гербами. Над толпой летал аэроплан и сбрасывал листовки. В разных концах площади выступали на платформах грузовиков и на трибунах, надрывая голоса, пламенные ораторы, говорившие без бумажки. Недостатка в трибунах партия тогда не испытывала. Две речи произнес в тот день Ленин. Одну – у памятника Минину и Пожарскому, а другую – у Исторического музея. То были его первые выступления на Красной площади, завораживающие толпу.

(Ленин владел искусством массового гипноза, каким в ХХ веке владели в Европе Гитлер и Сталин, а в далекой Латинской Америке – Перон).

В тот майский день состоялись и демонстрация, и митинг, и некий военный смотр одновременно. Ритуал прохождения по Красной площади, позднее установившийся с точностью первоклассного механизма, вырабатывался постепенно.

От стен Кремля военные по Тверской улице прошли к Ходынскому полю. Туда направился в машине из царского гаража Ильич с женой и младшей сестрой. На том плацу царской армии прошел вечером первый военный парад Красной Армии. Над Лениным летал, демонстрируя фигуры высшего пилотажа, летчик-испытатель Борис Россинский. Будучи шеф-пилотом вождя Красной Армии Льва Троцкого, он поднял его в небо. То же самое летчик предложил совершить Ленину. Но полетать ему не позволили Крупская и Мария Ильинична. Знаю эту историю со слов самого Россинского. (То был пилот от Бога, в небо поднимался до старости, обучил многих, в том числе Михаила Громова, летать. Ни разу не попал в аварию.)

На дверь с надписью на медной табличке «Заслуженный пилот-авиатор СССР Борис Илиодорович Россинский» я набрел в одном из переулков Арбата, где под охранной грамотой Ленина пилот доживал свой долгий век в особняке без соседей по квартире. Дом напоминал музей истории воздухоплавания. Там я бывал не раз и узнал много интересного. (Но службу шеф-пилотом Троцкого бесстрашный авиатор скрыл от меня.)

На Ходынском поле Ленин вспомнил о встрече с летчиком на аэродроме под Парижем, где тот учился летать у самого Блерио. И назвал старого знакомого в шутку «дедушкой русской авиации». Что далеко не соответствовало действительности. Россинский, однако, эти слова воспринял вполне серьезно и везде, выступая по стране с показательными платными полетами, представлялся в афишах соответственно словами Ильича. В результате чего нарвался на хлесткий фельетон, где Давид Новоплянский, другой мой хороший знакомый, выдающийся журналист «Комсомолки» и «Правды», назвал его «дорогим дедушкой». На склоне лет под барабанный бой всех газет, включая ту, что опубликовала фельетон, по воле Хрущева старейшего русского летчика без прохождения кандидатского стажа приняли в КПСС. Это вызвало гневное письмо в ЦК и редакции газет старых большевиков, не забывших, кто служил в Красной Армии шеф-пилотом «Иудушки Троцкого».

Первый военный парад на Красной площади прошел 7 ноября 1918 года. Накануне того дня «Правда», ликуя, вещала: «Первый праздник за тысячу лет – рабоче-крестьянский праздник. Первый! Он должен быть отпразднован как-то особенно, чтобы совсем не было похоже на то, как раньше устраивались празднества. Должно быть сделано как-то так, чтобы весь мир видел, слышал, удивлялся, хвалил и чтобы обязательно люди во всех странах захотели сделать у себя то же самое». То есть революцию.

Что же было такое особенное? На Красной площади при стечении народа сожгли чучело царя, кулака, самогонщика, попа. К тому времени Николая II с женой и детьми расстреляли в подвале, а всех попавших большевикам в руки Романовых живыми сбросили в шахту. Что еще необыкновенного? «Каждая колонна профсоюзов несла эмблему труда своей профессии: печатный станок, калач, гаечный ключ, молот и т. д. На украшенных гирляндами и красными лентами автомобилях везли детвору, всюду алели знамена и транспаранты. Над площадью кружили аэропланы, за которыми тянулись хвосты праздничных листовок…»

Так оно и было. К тому времени Красная Армия насчитывала восемьсот тысяч штыков. Войска и колонны демонстрантов шли несколько часов. Спустя две недели прошел еще один парад по случаю Дня Красного офицера. Перед Лениным и его соратниками маршировали курсанты, будущие офицеры. С площади они прошли к дому бывшего генерал-губернатора. С его балкона Ленин произнес речь.

С тех пор на Красной площади проходили военные парады и демонстрации. В мае 1919 года на Лобном месте Ленин открыл памятник «Степан Разин с ватагой». Из дерева изваял разбойников все тот же Сергей Коненков, не успевший за год разочароваться в новой власти. От нее он сбежал позже в Америку. В тот день вождь трижды выступил в разных углах Красной площади, убеждая слушателей, что «заложенное нами здание социалистического общества – не утопия. Еще усерднее будут строить это здание наши дети». Все это дало основание Маяковскому написать:

Здесь все, что каждое знамя вышило,

Задумано им и велено им,

Здесь каждая башня Ленина слышала,

За ним пошла бы в огонь и дым.

По сторонам Сенатской башни с образом аллегорического Гения появились вполне реалистические портреты давно умершего Карла Маркса и живого Ленина. Как видим, культ Ильича начали строить, когда он еще здравствовал. В мае 1919 года прошел еще один военный парад резервов Красной армии. Последний раз вождь выступал на Красной площади во вторую годовщину революции. Больше ему не суждено было ораторствовать здесь.

В «незабываемом 1919 году» похоронили Якова Свердлова, главу законодательной власти большевиков. Так рядом с братскими могилами рядовых революции начали хоронить вождей. Сюда Ленин пришел год спустя за гробом заведующей женским отделом ЦК партии, давней подруги Инессы Арманд, любившей его до последнего вздоха. Ильич, как свидетельствовали очевидцы, не скрывал слез, когда опускали давнюю возлюбленную в могилу. На холм лег венок с надписью «Тов. Инессе – от В. И. Ленина».

В пятую годовщину революции вместо деревянной трибуны появилась капитальная – из красного кирпича. О ней «Известия» писали: «Трибуна по архитектуре будет составлять одно целое с Кремлевской стеной. Стиль постройки 17 века». Рядом установили статую рабочего-кузнеца с молотом в руке. Ничего из всех этих монументов не сохранилось на Красной площади – ни доски, ни статуи рабочего, ни «Разина с ватагой», ни трибуны.

Место трибуны занял Мавзолей Ленина...

От куба к пирамиде. После первых похорон на Красной площади стали часто проходить траурные церемонии. Двенадцать гробов принесли сюда с плакатом: «Вас убили из-за угла, мы победим открыто». То были коммунисты, погибшие при взрыве бомбы в здании МК партии. С фронта привезли бывшего царского генерала Антона Станкевича, повешенного белыми за службу в Красной амии. Погребли на «красном погосте» вождя американских коммунистов Джона Рида, автора «Десяти дней, которые потрясли мир», умершего от тифа. С почестями похоронили убитого белым офицером посла РСФСР в Италии Воровского, по словам Ленина, одного из «главных писателей большевиков». (В мои годы на факультете журналистики Московского университета изучали его публицистику наравне с классиками.) Еще одного советского посла, Петра Войкова, причастного к убийству царя и застреленного «белогвардейцем», предали земле.

Но после него за редчайшим исключением хоронить стали иначе. Урны с прахом замуровывали в стене Кремля. Нишу прикрывали каменной доской с надписью золотыми буквами на черном фоне. На «стене коммунаров», как выразился историк Алексей Абрамов, сто пятнадцать мраморных и гранитных досок, начиная с первой в память народного комиссара финансов РСФСР Мирона Владимирова, по подпольной кличке Лева. Стена с урнами и некрополь вдохновили Маяковского на такие строчки:

Кто костьми,

кто пеплом,

стенам под стопу улеглись…

А то

и пепла нет.

От трудов,

от каторг

и от пуль,

и никто

почти —

от долгих лет.

По-видимому, под теми, от кого и пепла нет, Маяковский имел в виду погибших при катастрофе аэровагона. На скорости самолета вагон сошел с кривых рельсов вместе с конструктором и знатными пассажирами во главе с Артемом-Сергеевым, членом ЦК партии, лидером горняков. Его имя присвоили городу, поселкам, улицам, заводам, шахтам, санаторию, острову в Каспийском море.

Кому пришла в голову мысль – не хоронить и не кремировать Ленина, а положить в склепе? Ответа нет. Сам Ильич, по словам его сотрудника, высказывался «за обыкновенное захоронение или сожжение, нередко говоря, что необходимо и у нас построить крематории». Тещу, умершую в эмиграции, он и Крупская предали огню. Та печка, что чадила много лет в Донском монастыре, возникла по воле вождя в 1921 году. С родными Владимир Ильич никогда не обсуждал тему собственного захоронения. Когда неизбежное свершилось, они полагали, что похоронят Володю у стены Кремля. По этому поводу Бонч-Бруевич, управлявший делами советского правительства, в статье «Мавзолей» пишет: «Надежда Константиновна, с которой я интимно беседовал по этому вопросу, была против мумификации Владимира Ильича. Так же высказывались и его сестры, Анна и Мария Ильиничны. То же говорил и его брат Дмитрий Ильич».

Соратники в узком кругу детально обсуждали предстоявшую кончину вождя, мучительно умиравшего в бывшем имении купчихи Морозовой в Горках. Сталин тогда заявил, что «современной науке известны способы сохранения тела путем забальзамирования в течение длительного времени, достаточного, чтобы народное сознание сумело свыкнуться с мыслью, что Ленина больше нет».

Как видим, поначалу речь шла о временной мере.

Первым делом требовалось решить, где хоронить – в Москве или Петрограде? Кому из городов отдать предпочтение? «Рассвет политической деятельности Ильича начался в Петрограде», – телеграфировали в Кремль из Смольного. Противоречие между столицами решили так. Петроград переименовали в Ленинград. А похороны устроили в «Красной Москве». Задание – срочно соорудить временный склеп – получил в 12 часов ночи Алексей Щусев, автор маленькой церкви на Большой Ордынке и колоссального Казанского вокзала. К четырем часам утра эскизный проект был готов.

«Владимир Ильич вечен. Как нам почтить его память? У нас в зодчестве вечен куб. От куба идет все, все многообразие архитектурного творчества. Позвольте и склеп, который мы будем строить в память о Владимире Ильиче, сделать производным от куба» – так излагает речь Щусева на совещании комиссии автор статьи «Мавзолей».

На месте сломанной кирпичной трибуны через пять суток беспрерывной работы взрывников, землекопов и плотников возник не один, а три деревянных куба. Их обшили тесом «в елочку» и покрасили в темно-серый цвет. Два куба служили входом и выходом. Третий куб между ними, самый большой, являлся склепом. Так он официально назывался. Для всех желающих, «которые не успеют прибыть в Москву ко дню похорон, проститься с любимым вождем», правительство постановило «гроб с телом сохранить в склепе, сделав последний доступным для посещения».

Склеп со словом «Ленин» увидели в 9 часов 55 минут утром 27 января первые колонны. Под звуки «Интернационала» они вступали на Красную площадь. Траурное шествие длилось шесть часов. Только в 16.00 соратники внесли гроб в склеп, прикрыв его красными знаменами. По радио и телеграфу прошла команда: «Встаньте, товарищи! Ильича опустили в могилу»! Загудели гудки фабрик, заводов, паровозов, затихли машины и станки, замерло движение транспорта. Звуки рвали душу и смолкли, когда в 16 часов 04 минуты по тем же каналам прошел клич: «Ленин умер – ленинизм живет!» Ничего подобного в мире никогда не происходило.

Чем объяснить парадокс, что народ, которому покойный принес горе Гражданской войны, разруху, голод, эпидемии и «массовидный террор», испытал неподдельное горе? Партия за несколько лет сумела внушить миллионам, что без царя, помещика и капиталиста, без купца и кулака – жить лучше. Потому их чучела, набитые соломой и паклей, жгли на Красной площади. Мощный аппарат внушения – отделы пропаганды и агитации, лучшие поэты, художники – по государственному заказу творил миф об Ильиче, строил культ Ленина. Он набрал высоту, когда силы еще не покинули вождя. Портреты вождя на фасадах домов Москвы появились с 1918 года рядом с портретом Карла Маркса. Памятники, картины, стихи, песни, легенды множились. Культу вождя, как культу фараона, требовался не временный склеп, а постоянный мавзолей, где его могли видеть единомышленники и неофиты.

После похорон Щусев получил задание – вместо склепа спроектировать мавзолей. Он взял за образец ступенчатую пирамиду фараона Джосера. Композиция из трех кубов в мае 1924 года трансформировалась в ступенчатый мавзолей в дереве. Его пропорции и деление частей архитектор сделал по фигуре египетского треугольника с соотношением сторон – 3ґ4ґ5.

И в том же 1924 году правительство объявило «всенародный конкурс» на проект постоянного мавзолея – «естественный центр притяжения для всех глаз». Поступило свыше ста проектов – реальных и фантастических. Один из них предлагал в честь покойного здание, которое освещало бы весь центр Москвы и виделось за 300 километров от нее.

Все кончилось тем, что тому же Щусеву поручили перевести найденный им образ из дерева в камень. Так в 1930 году на Красной площади появился всем нам известный Мавзолей Ленина с гладкими стенами, в геометрических формах, стиле конструктивизма. Из карьера на Украине доставили монолит весом 60 тонн. На черной плите инкрустировано красным порфиром одно слово – Ленин. На другую плиту черного лабрадора, весом 25 тонн, установили саркофаг.

Тогда же булыжный камень заменила брусчатка, гранитная плитка в форме бруска из диабаза, весом 8—10 килограммов. Камень добыли на берегу Онежского озера. У Кремля сняли трамвайные рельсы, убрали мачты с проводами. Вместо лиственных деревьев, лип высадили голубые ели. «Красный погост» больше не напоминал московские кладбища с разными надгробиями. Все их снесли, а отдельные захоронения, к тому времени появившиеся, объединили общим холмом с Братскими могилами. Их обнесли глыбами кованого серого гранита. Так реализовали мысль, высказанную московским архитектором Николаем Ладовским: «Идея коллективной жертвы в интересах класса может быть материально выражена только в обобщенной форме памятника». По сторонам мавзолея установили капитальные трибуны на десять тысяч человек. Таким образом, некрополь стал во многом таким, каким мы его видим сегодня.

За Мавзолеем сохранили три могилы самых почитаемых большевиков – Свердлова, игравшего роль секретаря партии и главы государства, Фрунзе, наркома по военным и морским делам, и Дзержинского. «Железный Феликс», как известно, основал органы госбезопасности и по совместительству руководил путями сообщения и народным хозяйством.

Все работы по реконструкции площади закончились накануне предстоящего военного парада. Брусчатка выдержала испытание – 7 ноября 1930 года по ней прошли боевые машины и тяжелые танки Красной Армии. Вожди партии приветствовали праздничные колонны, стоя на мавзолее. А напротив них фасад ГУМа украшали портреты покойного Ленина и живого Сталина.

Подтвердилась истина, нет ничего более постоянного, чем временные учреждения. «Временное советское правительство», которое должно было признать избранное народом Учредительное собрание, разогнало делегатов. И просуществовало до конца 1991 года, когда красный флаг, поднятый Лениным, опустил Ельцин. Временный склеп превратился в монолитное сооружение, про которое Щусев выразился так: «Мавзолей маленький, но его не поднимешь». По сравнению с деревянным мавзолеем внутренний объем каменного увеличился в 12 раз и достиг 2400 кубических метров. Верхняя плита поднялась на 12 метров, на высоту четырехэтажного дома. На фоне стены Кремля пирамида из красного полированного гранита стала «естественным притяжением для глаз».

Поколения искусствоведов описывали особенности мавзолея снаружи и внутри, находя в нем много достоинств. По словам доктора архитектуры Селима Хан-Магомедова, написавшего книгу «Мавзолей Ленина», «это, пожалуй, единственное в истории архитектуры сооружение, в процессе создания которого не только разрабатывались многочисленные варианты, делались модели и макеты в натуральную величину, но и три проекта (одного архитектора) были последовательно осуществлены в натуре на протяжении каких-нибудь пяти-шести лет».

Мавзолей не только вписался в архитектуру Красной площади, но и стал ее доминантой. Можно ли, зная все это, разрушить Мавзолей Ленина только потому, что ленинизм сегодня не греет больше сердца вчерашним коммунистам?

Парад Победы. Со времен Ленина Красная площадь стала ареной демонстраций и военных парадов. Происходили они не только 1 мая и 7 ноября, но и по другим поводам. Свою силу большевики демонстрировали коммунистам III Интернационала. Перед ними в марте 1919 года прогромыхал французский танк «Рено», захваченный у белых, с надписью на русском языке «Кремль». Вел его по площади летчик, известный нам «дедушка русской авиации» Борис Россинский. По трофейному образцу срочно изготовили первый советский танк, дав ему название «Борец за свободу тов. Ленин». Перед отправкой на фронт машина проехала под красным знаменем мимо стен Кремля. Еще через год иностранные броневики, самолеты и танки, пушки, пулеметы, прожектора свезли на площадь с разных фронтов Гражданской войны. Перед насыпанным Курганом Победы, усеянным поверженным оружием, прошли четыреста тысяч русских, умиляя иностранцев готовностью умереть за мировую революцию.

…В год пятой годовщины Октября на площадь впервые вышел тысячетрубный оркестр. Парализованный Ленин представал на портрете со знаменем в руке. А на трибуне стоял избранный по его рекомендации Генеральным секретарем никому не известный Иосиф Сталин с членами Политбюро и ЦК. Пред ними маршировали в длиннополых шинелях с остроконечными шлемами пехотинцы, шла конница Буденного, принесшая победу в Гражданской войне.

С каждым годом военные парады становились все более красивыми и грозными. Окруженная со всех сторон капиталистическими государствами «страна победившего социализма» готовилась к мировой войне. Разношерстная одежда красноармейцев и командиров сменилась парадной формой с петлицами. По брусчатке громыхали сотни танков, броневиков, пушек. На майском военном параде 1933 года прошел танк «Московский комсомолец». История машины и ее водителя по фамилии Разгуляев вошла в летопись военных парадов. Изготовленную комсомольцами московского танкового завода «сверх плана» машину вручили лучшему механику-водителю Московского военного округа. То был виртуоз, как писали, «безаварийный мастер», не знавший никогда поломок. Его умение настолько поражало всех, что приказом Революционного военного совета Разгуляева без экзамена перевели в средние командиры.

В 1934 году состоялся кроме двух традиционных третий военный парад в честь ХVII съезда партии. Его назвали «парадом стали и моторов» из-за массы боевых машин. А съезд в истории партии вошел «съездом победителей». На нем никто больше не осмеливался выступать против «великого вождя», чей культ превзошел культ Ленина. Сотни делегатов «съезда победителей» погибли в застенках. Никого из них не похоронили на «красном погосте», несмотря на дружбу с Лениным, бесстрашие в боях, заслуги перед революцией, которая съедала своих сынов. Так было в Париже при Робеспьере, так повторилось в Москве при Сталине.

В майский праздник год спустя над Красной площадью пролетело 800 самолетов. Пятерку истребителей вел Валерий Чкалов, летчик-испытатель, признанный «великим летчиком нашего времени». По брусчатке прошло 500 танков. На парадах и демонстрациях в Москве Сталину воздавали почести, подобные тем, что удостаивался в Берлине другой вождь – Гитлер.

На май 1936 года на Красную площадь впервые вышли четверо высших военачальников в форме маршалов Советского Союза. То были Ворошилов, Буденный, Егоров, Тухачевский. Пятый новоявленный маршал – Блюхер – принимал парад на Дальнем Востоке. Каждому из них лучший журналист Советского Союза Михаил Кольцов воздал хвалу в центральном органе партии «Правде». Егорова Сталин назвал «выдающимся полководцем, солдатом революции, покрытым славными ранами, первым начальником большевистского Генерального штаба». Василия Блюхера величал «героем Перекопа, штурмовых ночей Спасска, первым носителем ордена Боевого Красного Знамени». Тухачевского представлял «блестящим талантом, крупнейшим стратегом-полководцем», вызвавшим «почтительное восхищение европейских военных светил». Эти три маршала из пяти расстреляны поблизости от Красной площади, в подвале Военного трибунала, где сейчас располагается городской военный комиссариат. Погиб в застенке и автор панегириков Кольцов, успев уложить крупные камни в фундамент культа Сталина.

…Единственный раз парад в небе открыл флагман с 8 моторами «Максим Горький». То был самый большой в мире самолет, построенный Андреем Туполевым под шефством Михаила Кольцова. Вскоре во время показательного полета в него врезался истребитель, за штурвалом которого сидел лихач. Флагман с большой командой и пассажирами рухнул на землю, к счастью, не на Красную площадь. Ее ждали другие испытания.

Построив в центре Красной площади Мавзолей, правительство Сталина укрепилось в мысли продолжать преобразования, так удачно начатые. Как ни странно, в желании очистить столицу мирового пролетариата от «исторического хлама» власть нашла поддержку маститых архитекторов, служивших ей верой и правдой. Поколение зодчих России искренно было убеждено, что, кроме храма Василия Блаженного, все другие здания у стены Кремля не стоят ломаного гроша.

Так, автор Мавзолея Ленина академик Щусев писал: «Все попытки новейшего времени строить на Красной площади, как ряды, так и Исторический музей, терпели роковую неудачу». Ошибку следовало исправить. Каким образом? Сломать музей, торговые линии и воздвигнуть на их месте нечто новое, достойное «сталинской эпохи».

Москва еще не оправилась от Гражданской войны, как советская власть в 1922 году объявила конкурс на колоссальный Дворец труда. Никто не ограничивал фантазию архитекторов высотой и размерами – свобода! Этот дворец задумали на месте «чрева Москвы», строений Охотного ряда, где теперь гостиница «Москва». Братья Веснины предложили поднять здесь небоскреб в 125 метров, намного выше Ивана Великого. Для страны, лежавшей в руинах, то была утопия. Такая же утопия, как строительство коммунизма.

В год «съезда победителей» зодчим дали задание на месте Верхних, Средних и Нижних торговых рядов спроектировать Дом Наркомтяжпрома (Наркомата тяжелой промышленности). Сталин, сокрушив оппозицию, взял курс на индустриализацию. Ее штабом служил этот наркомат, занимавший пока что Деловой двор у стен Китай-города. В новой резиденции командиры социалистической индустрии получали все, о чем можно было мечтать. Те же братья Веснины предложили на Красной площади построить комплекс из четырех башен, высотой по 160 метров каждая, связанных переходами.

Проект архитектора Аркадия Мордвинова напоминал в увеличенном масштабе Дом на набережной. По его замыслу ничего не оставалось не только от ГУМа, но и от Китай-города со всеми улицами и переулками. Рассказывая о том времени, часто повторяют анекдот, обнародованный поэтом Вознесенским. Якобы рука в гимнастерке железнодорожника взяла с макета Красной площади модель Василия Блаженного и убрала его. Но другая властная рука, человека с усами, вернула модель на прежнее место.

Василию Блаженному грозила гибель не столько от Сталина и Кагановича, сколько от публицистов и зодчих, правоверных вождей. Так, литературовед авангардного толка Корнелий Зелинский публично задавал современникам вопрос, имея в виду чудный собор, построенный при Иване Грозном:

– До каких пор мы должны беречь кирпичные кости Ивана Грозного? Двести, триста лет или пятьсот лет простоят эти стены?

Другой радикал, «инженер А. И. Шумилов» предлагал Красную площадь переименовать в «Проспект Мавзолея» или «Проспект Мавзолея Ленина», поскольку после задуманной ломки она «перестает быть площадью и превращается в сплошной проспект».

Архитекторы уверовали, что вместе с партией Ленина – Сталина творят светлое будущее. От Красной площади они мало что оставляли. Известный архитектор Эль Лисицкий в журнале «Архитектура СССР» доказывал: «Снос здания б. Верхних торговых рядов – этого низкокачественного произведения архитектурного безвременья, возведение нового громадного сооружения – штаба социалистической индустрии – должны усилить и архитектурно обогатить значение Красной площади».

Гений архитектуры Константин Мельников громоздил на Красной площади феерию умом непостижимых колес, лестниц, башен, поражающих воображение размахом и новизной форм, опередивших время на сотни лет.

Что в действительности произошло? Памятник Минину и Пожарскому сдвинули на край площади. Сломали Иверские ворота и Казанский собор. Снесли Нижние торговые ряды. До основания разрушили вытекавшую с площади древнюю Москворецкую улицу. Срубили часть зданий Варварки, она заканчивалась тогда у стен Кремля. Убрали рельсы и мачты трамвая.

Что еще? Сняли двуглавых орлов. Четыре кованные кузнецами орла украшали Спасскую, Никольскую, Боровицкую и Троицкую башни. Два орла поменьше сидели на башнях Исторического музея. Взамен них предписывалось к 7 ноября 1935 года установить «пятиконечные звезды с серпом и молотом». Звезды из нержавеющей стали и красной меди инкрустировали уральскими полудрагоценными камнями. Спустя два года вместо потускневших, не выдержавших испытания московской погодой изделий создали светящиеся звезды. Они из рубинового стекла с золочеными гранями. Рисунок выполнил художник Большого театра Федор Федоровский, удачно определив размеры каждой звезды в зависимости от высоты башен. Самые большие звезды имеют размах лучей 3,75 метра. Внутри каждой беспрерывно горят лампы. Поэтому звезды днем не выглядят черными, а ночью загораются красным светом, так отпугивающим некоторых рьяных демократов. До недавних дней они громко ратовали за то, чтобы вернуть на прежнее место орлов.

Как видим, Красная площадь обошлась без тотального сноса. Собор, ГУМ, музей – на прежнем месте. Мавзолей и звезды прибавили величия и красоты. Каждый час из ворот Спасской башни выходили, печатая шаг, два бойца с разводящим, направляясь к порталу Мавзолея. Там происходила смена почетного караула. Ритуал не оставлял равнодушным никого, кто приходил сюда.

Красная площадь, обойденная вниманием русских стихотворцев, стала объектом вдохновения при Ленине. Первым, по-видимому, пропел ей гимн пролетарский поэт Николай Полетаев 8 ноября 1918 года, когда состоялась демонстрация и парад в честь годовщины революции.

Знамен кровавых колыханье

На бледно-синих небесах,

Их слов серебряных блистанье

В холодных и косых лучах…

Маяковский убрал из гимна минорные звуки:

Краснеет на шпиле флага тряпица,

Бессонен Кремль и стены его

Зовут работать и торопиться,

Бросая со Спасской – гимн боевой.

Красная площадь все прочнее связывалась с образом Сталина, жившего за стенами Кремля. Поэты туда приглашались за наградами, орденами и Сталинскими премиями.

А за стеной, за башнями в Кремле

Уже на солнце окна заблистали,

И с думой о большой родной стране

К окошку подошел товарищ Сталин.

Эти строчки забытой поэтессы. В большой разноплеменный хор, певший на всех языках осанну вождю, с сольными партиями вступали великие поэты. Одни, как Пастернак, Твардовский, – вольно. Другие, как Мандельштам и Ахматова, – вынужденно.

Проходит Сталин вдоль стены

Дорожкою особой,

Где елочки занесены,

Стоят рядком в сугробах,

И, снег стряхнув, проходит вниз,

И там три лампочки зажглись —

У ленинского гроба…

Это строчки Твардовского. Подобные перлы составляли сотни поэтов. Апофеоз культа Сталина происходил в день парада и демонстрации. Перед стоящим на трибуне вождем проносили тысячи его портретов. Самый большой закрывал фасад ГУМа. Из репродукторов над площадью неслись песни в честь вождя, одна лучше другой.

Последний парад мирного времен принимал верхом на коне нарком обороны Тимошенко, сменивший сталинского «первого маршала Ворошилова», проигравшего кампанию маленькой Финляндии. Тот парад отличался от прежних обилием автоматического стрелкового оружия, которого так не хватало в бесславной войне. По Красной площади впервые прошли средние танки Т-34 и тяжелые – марки КВ, названные в честь Клима Ворошилова, бывшего незадачливого наркома. В группе военных наблюдал за парадом новый начальник Генерального штаба генерал армии Георгий Жуков, которому вскоре пришлось спасать Москву.

За неделю до 7 ноября 1941 года никто в осажденной столице СССР не думал о параде на Красной площади. Сталин во время очередного доклада командующего Московским военным округом вдруг поинтересовался, как идет подготовка к параду. А когда услышал, что никак, отдал приказ его провести и пообещал прислать в Москву 200 танков. Генерал Артемьев спустя 25 лет, рассказывая мне эту историю, восхищался мудростью Верховного Главнокомандующего, заключившего, что парад равносилен успешной фронтовой операции.

На другой день красноармейцы начали отрабатывать строевой шаг на набережных, укрываясь во время бомбежек под мостами. Все происходило в глубокой тайне. По улицам маршировали моряки Черноморского и Балтийского флотов, недоумевая, почему их не ведут в бой. Ночью, накануне парада, нарочные развозили пригласительные билеты на гостевые трибуны. Полки и дивизии подняли в темноте и под снегопадом повели к центру. На другой день в газетах можно было прочесть:

«Часы Спасской башни гулко бросили на площадь восемь ударов.

– Парад смирно!

Из ворот Спасской башни на добром горячем коне выезжает заместитель народного комиссара обороны СССР Маршал Советского Союза тов. Буденный…»

А по радио заговорил молчавший с начала июля Сталин. В то утро он произнес слова, которые от него никто не ожидал: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова…» Все помнили, как «слуг царей» сбрасывали с постаментов или сдвигали с центра на край площади.

Три оркестра, двести труб играли «Интернационал», «Священную войну». Под музыку прошли дивизии Красной Армии и ополченцы, войска НКВД, артиллерия, кавалерия. И обещанные 200 новых танков. Того парада Красной Армии никто в мире не ожидал. О параде вермахта вещала в дни «генерального наступления» германская пропаганда. В честь захвата Москвы в Германии выбили медаль, отпечатали приглашения на парад, не проставив в них число и час. «Когда вы получите это письмо, мы будем в Москве, русские будут разбиты, мы промаршируем по Красной площади», – писал домой немецкий солдат.

Больше во время войны парадов не было. А 24 июня 1945 года Сталин приказал провести Парад Победы. Принимать его поручил маршалу Жукову. На замечание, что по праву эта честь принадлежит Верховному Главнокомандующему, ответил: «Я уже стар принимать парады, принимайте вы, вы помоложе».

В тот день лил проливной дождь. Никто его не замечал. Капли дождя смешивались со слезами на глазах. Оркестр состоял из 1400 музыкантов. Каждый фронт вывел на Красную площадь сводный полк из 1059 отличившихся в боях солдат, офицеров и генералов. Они привезли по 36 красных знамен и трофейные знамена. В наступившей тишине под дробь барабанов прошла рота по двадцать солдат в каждом ряду. Первым упал штандарт Гитлера. 200 германских знамен бросила та рота на помосты у Мавзолея. О параде маршал Конев, который шел впереди полка 1-го Украинского фронта, сказал мне:

«До парада мне вручили орден „Победы“ и вторую медаль Героя Советского Союза. В дни войны о таком параде разговоров не возникало. Хотя в обозе шла за мной все годы войны моя лошадь».

А маршал Василевский назвал Парад Победы самым памятным в его жизни.

«Меня, кроме подготовки к параду, занимала подготовка к Дальневосточной операции. После прохождения парада я, как и другие командующие, поднялся на трибуну Мавзолея».

К тому времени Щусев последний раз перестроил Мавзолей Ленина. К двум боковым прибавилась центральная трибуна. Она смогла вместить не только соратников Сталина, но и маршалов. С тех пор они занимали место справа от членов Политбюро.

Свято место пусто. После войны Щусев и другие придворные мастера ломали голову над тем, как увековечить образ Сталина. Они все еще не оставляли мысли сломать Исторический музей и ГУМ. Сохранилась стенограмма заседания комиссии, обсуждавшей вопрос «О постановке памятника Победы на Красной площади».

«Т. Мордвинов. Если пойти на ликвидацию первой части ГУМа, это может получиться интересно, если пойти на ликвидацию Исторического музея и поставить здесь монумент, это будет интересная вещь.

Т. Щусев. Здание музея можно разрушить, а ГУМ можно частично реконструировать…

Т. Симонов. Такая композиция убьет Спасскую башню…

Т. Мордвинов. Ну и пусть убьет...»

Памятник Сталину работы Томского появился над его могилой. Сначала под гудки заводов, паровозов, под вой сирен и артиллерийский салют саркофаг с телом в мундире генералиссимуса поместили рядом с Лениным в штатском. Потом ночью, после съезда КПСС, когда все узнали, сколько невинных душ погибло по воле вождя, покойника захоронили в земле. Это произошло 31 октября 1961 года. Милиция вечером перекрыла Красную площадь. В темноте вырыли за Мавзолеем могилу. Отключили от саркофага приборы, поддерживавшие режим вечного хранения. Золотые погоны и золотые пуговицы сняли с мундира. Переложили усопшего в красный гроб, покрыли вуалью, оставив открытым лицо. Крышку заколотили гвоздями. Предполагали накрыть гроб двумя железобетонными плитами. Обошлись землей. Выдумывают, что гроб залили бетоном.

В одной шеренге со Сталиным стоят точно такой высоты памятники покойным лидерам СССР. Последними погребли трех Генеральных секретарей ЦК КПСС – Брежнева, Черненко и Андропова. Такой же чести удостоился «серый кардинал», идеолог Суслов, умерший раньше их. Остальных руководителей СССР до последнего времени хоронили в стене Кремля. Там чернеют доски с именами маршала Жукова и всех полководцев, победивших в Великой Отечественной войне. В стене урны с прахом Юрия Гагарина и других космонавтов, Королева и Келдыша. До войны такой чести удостоили Максима Горького, стоявшего на трибуне Мавзолея рядом с другом, Иосифом Сталиным.

До недавних дней в Кремле пытались всех, кто в земле и в стене, – перезахоронить. И предать земле тело Ленина. Озабочен этим был особенно Ельцин, чуть было не сыгравший роль могильщика Ильича. Но ему суждены были «благие порывы». Без свершений. Что в данном случае лично меня порадовало.

О покрытой брусчаткой площади много звучных строк написано в ХХ веке. Один из поэтов хорошо сказал о ней:

И потому зовем мы Красной площадь,

Что это красный угол всей страны.

У этого угла длина 690 метров и ширина 130 метров. Не знаю, как сегодня, а в недавнем прошлом этой площади выписывали некий почетный паспорт под номером 1 в знак особых заслуг перед историей. И солдаты у входа в Мавзолей Ленина стояли на посту номер 1. Как только пронесли в гробницу домовину с телом покойного, по стойке «смирно» застыли на Красной площади два бойца. Ими были Григорий Коблов, будущий генерал, и Арсений Кашкин, не сделавший из-за ранения карьеры в армии, но тоже славный человек, ставший директором совхоза. Их привел сюда впервые разводящий – венгр Янош Мейсарош, променявший родину на революцию в России. Те, кто служил на этом почетном месте, стали полковниками и генералами, героями и дважды героями Советского Союза.

Десять секунд шли караульные по площади, выходя из Спасской башни, и потом разом переходили на торжественный строевой шаг. Как писал автор книги «У Кремлевской стены» Алексей Абрамов: «Этот чарующий парад высшей воинской выправки длился 2 минуты 35 секунд». За то время троица проходила путь от ворот до Мавзолея и под звон курантов сменяла отстоявших вахту однополчан кремлевского гарнизона. За сутки та воинская церемония повторялась 24 раза. В общей сложности, что нетрудно подсчитать, она занимала 1 час и 6 минут. Отрабатывали солдаты движения месяцами, добиваясь слаженности, которой могли бы позавидовать артисты балета и спортсменки синхронного плавания. В сущности, на Красной площади каждый день из года в год разыгрывался спектакль с участием вышколенных атлетов, молодых, стройных и высоких, по современным понятиям, суперменов, достойных красоваться на виду у всего мира. В этом утверждении нет метафоры, потому что полюбоваться разводом караула на Красной площади «Интурист» подвозил автобусами всех иностранцев, прибывавших миллионами в Москву. Да и каждый посещавший столицу житель СССР считал своим долгом хоть раз в жизни побывать на Красной площади, а если повезет, пройти в Мавзолей Ленина и у стены Кремля.

Когда стрелки курантов на Спасской башне приближались к концу часа, площадь заполнялась. Все ждали, когда из ворот выйдут часовые. В любое время суток собирались люди, чтобы увидеть развод караула. Днем публика образовывала толпу, ночью подтягивались влюбленные пары и все, кому не спалось, кого тянуло сюда, на брусчатку. О чем высокопарно, но вполне искренне сказал поэт одной бывшей советской республики:

И выходил я с гордостью сердечной

На площадь Красную. Как древний щит,

Лежит она, окована в гранит.

Гранит под ногами, все вроде кругом как прежде, Мавзолей на месте. Ленин лежит в прозрачном гробу, не охраняемый в траурном зале караулом на упраздненном посту номер 1. Очередь значительно поубавилась, пропаганда радикально-демократических изданий сделала свое дело. Но в десять утра в течение трех часов в Мавзолей и к стене пройти может каждый несколько раз в неделю. Ленину, по всей видимости, больше не угрожает перезахоронение. И некрополь у Кремля не собираются ликвидировать, как настойчиво добивался «первый Президент России». Ну а «второй Президент России» такой глупости не совершит, не займется выкапыванием гробов. Промелькнувшая недавно без особых комментариев обозревателей весть о посещении президентом в Ульяновске музея Ленина – тому подтверждение. И еще, как выяснили биографы президента, у преемника Ельцина был родственник, служивший верой и правдой у самого вождя. Дед Путина, по словам внука, считался одним из лучших поваров Петрограда. А когда рестораны после революции закрылись, проявлял свое умение на кухне семьи Ленина.

Все так. Но спектакля с участием часовых поста номер 1 больше нет. Не выводит их из Спасских ворот разводящий. Не печатают шаг по камням солдаты. Пустынно и провинциально тихо стало у стен Кремля. И «гордости сердечной» не испытываешь, стоя на Красной площади. Мертвой назвал ее недавно Юрий Лужков, сравнивая с Манежной площадью, заполненной народом.

Чем вызвана метаморфоза?

Казалось бы, такая мелочь, две минуты сорок пять секунд ритуального представления. И только! Но в эти минуты происходило единение с историей, настоящее стыковалось с прошлым, современность сливалась с вечностью. Толпа, говорящая по-русски, ощущала себя народом. За две минуты с секундами происходило наполнение души невесомой субстанцией, именуемой патриотизмом. Ну а иностранцы убеждались, есть в Москве ритуал, напоминающий им происходящий на родине. У англичан и испанцев развод караула проистекает у королевского дворца. У французов многолюдные церемонии ежедневно устраиваются перед Триумфальной аркой

Кто тайком в Москве сломал традицию, не им установленную? Кто приказал коменданту Кремля «эту песню прекратить»? На этот вопрос бывший комендант генерал Барсуков отвечал, что сделал это он, имея некие полномочия.

– Ельцин это отменил. По пьяни, – в сердцах сказал один из охранников.

– Когда?

– В 16 часов 6 октября 1993 года. Черномырдин узнал про все за час. Звонил, просил не делать этого, но его не послушали.

Как раз в 16 часов 27 января 1924 года началась беспрерывная служба у Мавзолея. Лишь война и бомбежки прерывали ее на тот срок, пока Ленин находился в глубоком тылу. Зачем надо было нарушать традицию, кому мешали часовые на площади? День 6 октября наступил после того, как стихли выстрелы у Белого дома, откуда увели депутатов разогнанного парламента во главе с бывшими соратниками Ельцина. Он победил Руцкого и Хасбулатова. Но зачем понадобилось унижать Ленина и Красную площадь?

Логика отмены караула была та же, что и у несостоявшегося перезахоронения Ильича со всеми погребенными у Кремля. В этом действе победителям виделся акт исторической справедливости, возмездие коммунистам и вождям КПСС. Но разве победители состояли всю жизнь в другой партии? И только ли партию и концлагеря учредил Ленин? Он основал заодно СССР, разваленный победителями и побежденными у Белого дома. Он перенес столицу из Петрограда в Москву, вернув ей главную роль, утраченную при Петре.

Часовые реально несли вахту у Мавзолея. Но виртуально, как теперь выражаются, охраняли Красную площадь, Москву и весь Советский Союз. Потому назывался их рубеж постом номер 1, что за ним находилась масса других постов на страже государства.

В сущности, развод караула на Красной площади играл ту же роль, что развод караула у Букингемского дворца. Видел я это чудо давно, но запомнил навсегда. Тысячи людей собирались у ограды дворца, чтобы посмотреть парад королевской гвардии. Мохнатые шапки над глазами. Красные мундиры. Шотландские стрелки в клетчатых юбках, играющие на волынках. Британцы, валлийцы, ирландцы вышагивали и ехали на конях вслед за догами, прокладывавшими путь к дворцу. Что мне Англия и гвардейцы короля? Казалось бы – чужие. Но дух невольно захватывало, и слезы подступали к глазам, когда играла музыка и шло войско времен «владычицы морей», Нельсона и королевы Виктории. Машина времени подхватывала и уносила в прошлое, где на Варварке в Старом английском дворе обитали британские купцы, а Иван Грозный мечтал породниться с английской монархией.

Все, кто попадает впервые в столицу Англии, стремятся не пропустить зрелище, разыгрываемое давным-давно по одному сценарию. Не подумайте, что такой многолюдный парад проходит по национальным праздникам, несколько раз в году. Откройте путеводитель по Лондону «Poliglot» и на 46-й странице прочтите: «Ежедневно в 11.30 (а в зимнее время через день) перед входом в Букингемский дворец происходит торжественная смена караула».

Не знаю, как часто проходят подобные парады перед дворцом короля в Мадриде. Но мне неожиданно повезло увидеть в будничный день, понедельник, то, что однажды давно поразило в Лондоне. На подходе к дворцу-музею дорогу преградила колонна всадников. Строй конных замыкала одинокая пушка на высоких колесах, бывшая на вооружении во времена колониальных войн. Ее без натуги тянула лошадь. «Пушки к бою едут задом», – вспомнил я слова из «Василия Теркина». Ехала та пушечка не к сражению. Час с лишним маршировали по площади гвардейцы королевского полка. Холеные кони под музыку военного оркестра вышагивали не хуже солдат, держа равнение и заданный аллюр. Никто никуда не спешил – ни военные, ни публика, любовавшаяся радужной амуницией, солдатами и офицерами, отдававшими рапорт начальнику караула. Эта безмятежная картина уносила во времена Колумба и Дон Кихота, когда Испания правила миром, открывала материки и острова.

В Мадриде и Лондоне под музыку оркестров вышагивают конные и пешие в старинных мундирах. А в Москве эту роль исполняли под звон курантов три солдата в современной форме. Вот эта воинская форма послужила, по всей вероятности, еще одним поводом убрать с глаз долой пост номер 1. Армия свободной и демократической России не должна была отдавать почести основателю «империи зла» – СССР, разваленной под звон стаканов с водкой и шампанским. Новая власть рвала с прошлым с энтузиазмом солдат революции, сбрасывавших на землю двуглавых орлов в феврале 1917 года. Марк Захаров, трубадур раннего Ельцина, призывал рубинового стекла звезды скинуть с башен Кремля. Слишком они красные, напоминали ему о сталинских лагерях, чья охрана ходила в шапках со звездами. А мне они напоминают звезды Красной Армии, спасшей меня от братской могилы в овраге над Днепром.

Как бы поступили англичане с тем радикалом, кто из либеральных побуждений, экономии средств налогоплательщиков и борьбы с монархическими предрассудками взял бы да отменил развод караула у Букингемского дворца? Нетрудно представить, как бы ополчилась пресса на такого смельчака. У нас никому за сломанный ритуал не воздали должное, мы даже не знали, чьих это рук дело, пока Ельцин сам не проговорился, что в этом лично его «заслуга».

Церемония в Мадриде снова напомнила мне нашу униженную главную площадь, по которой никто больше не вышагивает каждый час. В Кремлевском полку во времена Сталина служил Владимир Солоухин, взятый туда за богатырский рост и быстрый ум. Таких достойных и сегодня призывают в полк, который называется Президентским. Но кто их видит на Красной площади? Как хорошо сидит на них старинная форма, когда показывают церемонии в Большом Кремлевском дворце. Что мешает и нам выводить солдат в мундирах Преображенского полка на площадь? Можно облачить современных «чудо-богатырей» в форму времен перехода Суворова через Альпы. Дать музыкантам в руки палочки и барабаны эпохи Павла, любившего устраивать парады. А может быть, отдать предпочтение плащ-палаткам времен взятия Берлина?! Если кому-то мешает форма современной армии, можно часовых обмундировать и как бойцов Красной Армии 20-х годов, заступивших на пост номер 1 в день 27 января 1924 года. Пусть они вместо фуражек наденут буденовки с шишаками и шинели с петлицами, пошитые по рисунку Виктора Васнецова. Не я первый высказал эту идею, но охотно ее повторяю.

Зачем, могут спросить радетели народной копейки, эти маскарады? Затем, чтобы все видели живую картину прошлого не на сцене или на экране, а на Красной площади, у стен Кремля. Чтобы пробудить уснувшую гордость, напомнить, что мы не только современники братков и наемных убийц, олигархов и бомжей. Но и потомки героев, Жукова и Королева, Чкалова и Гагарина, похороненных у стен Кремля. Этот единственный в Москве до конца художественно осмысленный некрополь почти весь день закрыт для посещений. Почему нельзя при свете дня прийти свободно и не положить цветы к доске с именем самого известного на земле космонавта? Посидеть возле «отеческих гробов», вдыхая «дым отчества», самый сладкий и приятный у стен Кремля. Но как посидеть, если гранитные трибуны недоступны и заполняются раз в год, в День Победы.

– Чтобы все могли беспрепятственно в течение всего дня, а не только в те три часа, когда по графику открыт Мавзолей Ленина, пройти к стене Кремля, надо установить дополнительные посты милиционеров. А где их взять, когда люди разбежались…

Некрополь, так раздражающий впечатлительных либералов, мог бы не разъединять демократов с коммунистами, бывшими и настоящими. Но для этого надо, чтобы и у нас появился лидер, способный повторить подвиг генерала Франко. Кто посетил «Долину павших», входил в храм под горой, видел громадный крест, соперничающий размерами с монументами Церетели, тот поймет, что и у нас подобное примирение белых и красных возможно. Недавно дочь генерала Деникина призналась, что не возражала, если бы ее отца перезахоронили у стен Кремля, куда он так стремился въехать на белом коне. Пока на этом погосте лежат красные конники, Буденный и Ворошилов. Белым и красным пора покоиться вместе. У Мавзолея есть земля и другим главным действующим персонажам кровавой истории России. Некогда я писал, о чем мне напомнил Алексей Абрамов, что рядом с Лениным пора бы положить его верных соратников, убитых Сталиным. Но Троцкий, имеющий на это особое право, по-прежнему захоронен в далекой Мексике, а не там, где принимал парады созданной им Красной Армии. Несколько лет после 6 октября 1993 года иностранцы допытывались у милиционеров на Красной площади, почему нет смены караула. Особенно огорчались американцы, они говорили, что приехали в Москву, чтобы побывать на Красной площади. Три имени чаще всего звучали в этих признаниях – Ленин, Сталин, Гагарин. Рядом с ними лежат Максим Горький, Игорь Курчатов, маршалы и министры, «шесть неизвестных революционеров»…Только подойти к ним трудно. Почему? Ведь желающие оставить цветы на этом некрополе есть.

– Это был прекрасный ритуал, – сказал мне на прощание майор, несший дежурство у дверей Мавзолея Ленина, вспоминая, как красиво шли часовые. Одно дело вышагивать по дорожке Александровского сада к Могиле Неизвестного Солдата, как это происходит сейчас. Другое дело – проходить по Красной площади, как было в прошлом.

Если мы хотим, чтобы вокруг Кремля ходили люди по «Золотому кольцу», чтобы к нам устремились снова миллионы иностранцев-туристов, нужно многое сделать. И в первую очередь возродить полумертвые Средние торговые ряды напротив Спасской башни, оживить Красную площадь, восстановить пост номер 1.

Хочу процитировать Виталия Манского, кинорежиссера, видевшего то, что другим не дано: «Каждый год 7 мая Президентский полк проводит свой парад на Соборной площади. Зрелище фантастической красоты, мощи и изящества, поверьте мне! И я не понимаю, почему, кроме двадцати приглашенных ветеранов полка, там больше нет зрителей. Я не понимаю, зачем и от кого нужно скрывать это великое, великолепнейшее зрелище».

И я не понимаю, почему не выводят полк на Красную площадь, чтобы народ увидел зрелище «фантастической красоты, мощи и изящества». Но верю, что рано или поздно это произойдет. Свято место не должно пустовать.

Мавзолей без вождей. Хотел бы знать, кому в голову пришла мысль – звать на Красную площадь плотников и сколачивать помост перед Парадом Победы? Наверное, тем, кто пробивал идею – вынести Ленина из Мавзолея. Эти деятели авторства не скрывали. Один ссылался на «завещание» Ильича, желавшего якобы покоиться рядом с матерью на питерском кладбище. Другие – без всякого обоснования пытались поскорей закопать тело в любой земле. И разобраться с некрополем у стен Кремля. Перезахоронить всех, чей прах в нишах стены, кто закопан в могилах братских и персональных.

По описаниям очевидцев, бывший секретарь обкома, разрушивший во вверенной ему области дом, где расстреляли Николая II, при захоронении Романовых в Петропавловском соборе сосредоточенно молчал. Потом вдруг открыл рот и вымолвил:

– Надо Ленина выносить.

Помолчал, уставив глаза к земле, а потом поднял их к небу и повторил:

– Надо выносить Ленина. Это моя историческая миссия.

Все к тому шло. Команда «миссионера» задействовала «административный ресурс». Глава администрации с отчеством Стальевич (не от Сталина ли произведенное?) на вопрос: «А вынос тела будет?» – не колеблясь, ответил: «Будет». Запустили пробный шар в печать – проект Указа Президента Российской Федерации», чтобы прозондировать общественное мнение. Первый пункт «соглашался с предложениями о выносе тела В. И. Ульянова (Ленина) из мавзолея на Красной площади». Второй пункт переносил «захоронения у Кремлевской стены». Подключили авторитет главы Русской православной церкви. И Святейший патриарх высказался за перенос «останков революционных деятелей».

Вот бы посмеялся мир над нами, если бы поработали лопатами могильщики у Кремля. И повынимали из стены урны с прахом командармов и маршалов, летчиков и космонавтов, наркомов и министров…

Кого осенила мысль разрушить пантеон? Да, Ельцин высказывался: надо бы ликвидировать кладбище на Красной площади. Но ведь не сам писал книги, не сам придумывал «миссии». Знать бы, кто его надоумил устроить национальные похороны по религиозному обряду трех атеистов в августе 1991 года. Да отпевать не вместе, а разведя по конфессиям. За двух героев молился батюшка, третьего отпевал раввин, принужденный погребать в субботу! То было, очевидно, первое насилие новой власти над народом, первая явная глупость, за которой последовало много других.

Одна из них видна на экранах 9 мая в День Победы, когда Верховный Главнокомандующий не решается подняться на Мавзолей. И принимает парад, стоя на помосте под надписью «Ленин», которую стараются не показывать по телевидению.

Когда чуть было не «вынесли тело», ссылались на «последнюю волю В. И. Ульянова (Ленина)». Где ее он выражал, никто не ведает. Не знали этого и составители указа, решив солгать народу. Но можно ли на незнании или лжи выстраивать линию поведения в отношениях со столь деликатной субстанцией, как государственная традиция?

Эта традиция у нас – обращения верховной власти к народу на Красной площади с высокой трибуны. До вождей выступали с Лобного места монархи. Сталин говорил с трибуны Мавзолея. От усыпальницы карийского царя Мавсола, умершего в середине IV века до нашей эры, произошло название – Мавзолей. Их сооружали в Древнем Риме и странах Востока. В отличие от всех Мавзолей на Красной площади служит не только могилой. У него двойная роль. Ее впервые определил Леонид Красин в программе для проектирования усыпальницы, которой еще не придумали тогда название.

«Может быть, – писал Красин в “Известиях”, – уместно будет над самым гробом Владимира Ильича дать гробнице форму народной трибуны, с которой будут произноситься будущим поколением речи на Красной площади».

Мавзолей стал таким новаторским сооружением, исполняющим две функции. Известный искусствовед Хан-Магомедов, анализируя его особенности, подчеркнул:

«Принципиально новым было объединение в одном сооружении мемориального памятника и трибуны».

Нужна ли такая трибуна, если можно установить микрофон в любом месте и вещать на весь мир? Когда на Мавзолей пробрались отмороженные «современные художники» и показали услужливым операторам очередной перформанс, могло показаться, не нужна она, если так просто попирать ногами камни, по которым прошла история.

У храма Василия Блаженного белеет Лобное место. «С него обращались к народу цари и патриархи» – это слова не мои, историков. Значение этой трибуны было столь велико, что дерево перевели в камень. Отсюда князь Пожарский провозгласил: Москва – освобождена. В ХVIII веке Матвей Казаков создал в белом камне то, что мы видим. Не для выступлений. В память о предках.

У каждого государства – трибуна своя. У Соединенных Штатов – она на лужайке перед Белым домом. У нас – на Красной площади. У Мавзолея Ленина сначала было две боковые трибуны. На каждой в первом ряду хватало места человек на восемь. Сталин с соратниками поднимался на правую трибуну, встречая на ней колонны демонстрантов. С нее принимал парад Красной Армии в ноябре 1941 года, когда танки Гитлера стояли под Москвой. С трибуны Мавзолея, обращаясь к армии, сказал: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!» Когда своего авторитета недоставало, вспомнил о предках, память о которых большевики искореняли до войны.

К Параду Победы появилась на Мавзолее центральная трибуна. Тогда на ней хватило места не только вождям, но и маршалам, освободившим Европу от фашизма. На этом помосте Хрущев обнимал Гагарина. Отсюда произносили прощальные речи на похоронах академика Королева и маршала Жукова. Долго можно вспоминать, кто и по какому поводу поднимался по каменным ступеням на центральную трибуну. Постоял на ней и Борис Николаевич как кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС.

Почему она теперь пустует, как это случается последние годы 9 мая? Кто ответит мне? Почему рвались вынести тело – известно, об этом писали и говорили. Наивно думали, что, закопав Ленина, разрушив некрополь и перенеся Мавзолей куда-нибудь в Горки, похоронят ленинизм. А заодно прикончат компартию во главе с вождем, путающимся на выборах под ногами президента.

Задумав лишить Мавзолей одной функции, лишили его другой роли – трибуны. Для этого не нужно было указов, «информационной поддержки» и морального одобрения патриарха. Все решили келейно, в своем кругу, как с похоронами по церковному обряду в августе 1991 года. Вот еще когда, выбрав для погоста героев второстепенное Ваганьковское кладбище, новая власть замахнулась на некрополь у Мавзолея. Еще тогда, до распада СССР Ельцин отказался от звания Героя Советского Союза. Победители все хотели разрушить до основания – и Союз, и некрополь, и Мавзолей с трибуной.

Почему Ельцин не поднимался на Мавзолей? Отмежевывался от Ленина и КПСС, в рядах которой начал перестройку, доведя ее до распада великой страны? Не желал занимать место Сталина на центральной трибуне? Хотел дистанцироваться, отдалиться от прежней власти? Тогда, спрашивается, зачем рвался в Кремль, где жили и работали Ленин и Сталин?

Восьмого мая 2002 года прочел я на месте передовой в газете, где Леонид Красин выдвинул идею мавзолея-трибуны, пространные рассуждения по случаю Победы. Разрушенному «божественному советскому государству» противопоставлялось либеральное государство, скроенное по лекалам западных философов из «прав человека» и «демократических ценностей»: «В обществе есть спрос на идею иного государства. Морального, не отчужденного от человека, соразмерного ему, соотносимого с ним, как бы возникающего из потребности каждодневного существования».

На другой день прогремел взрыв на берегу Каспийского моря. Они гремят каждодневно. Как соотнести их с «моральным государством», о котором так пекутся либеральные мыслители. В «божественном советском государстве» такого безобразия быть не могло. Что значит государство, соразмерное с человеком, «соотносимое с ним»? Не велика ли Россия для такого спроса. Не ущемляют ли права человека ее пространства, раскинувшись на одной восьмой земного шара. Не пора ли поделиться просторами с большими государствами вообще и маленькой Чечней в частности?

Тысячи людей в майский день выходят на улицы Москвы с портретами Ленина и Сталина. Только ли тоскуя о сильной руке? Выходят потому, что вожди умели побеждать в войнах – Гражданской и Отечественной.

А за окном идет война без названия, не описанная историками, неведомая предкам. Каспийск, Буйнакск, Первомайск, улица Гурьянова, Каширское шоссе, Мировой торговый центр, Иерусалим, Грозный – ее фронты. Взрывают пешеходные переходы, автобусы и троллейбусы, ночные клубы и кафе. Взрывают ночью московские дома. Рушатся среди бела дня американские небоскребы. Все это – эпизоды необъявленной мировой войны. Каждый день приносит подтверждение не до конца ясного, но зримого глобального противостояния между мирами, культурами, системами.

Боевые офицеры говорят нам об арабских долларах, поступающих в Чечню. Есть деньги – гремят взрывы. И в Каспийске мина оплачена теми же поджигателями третьей мировой войны. Их называют террористами, приравнивают к нацистам, обещают покарать. А пока солдаты невидимого фронта подбираются все ближе к моему дому. На моем телефоне летом висела какая-то банда, звонившая в Алжир, Марокко и Францию, Париж. Там миллионы выходцев из этих стран. Пусть благоденствуют. Но я не хочу жить в такой Москве! Каждодневно прохожу к Киевскому вокзалу сквозь строй непрошеных гостей с Кавказа. Предлагают из-под полы товар. Рынок в Дорогомилово – почти весь говорит не по-русски. Чувствую себя в оккупированном городе. Кто звал этих посредников в Москву, кто им продал торговые ряды? Разве бананы и ананасы растут на Каспии? Демографы обещают в ближайшем будущем подобную картину по всему городу. Кто спасет Москву, захваченную без выстрелов и взрывов? «Моральное государство, соразмерное человеку»? Оно может только проигрывать войны, что мы и видели при «миссионере». Он воевал с покойниками у стен Кремля и проиграл войну в Чечне.

Выиграем ли мы третью мировую войну? Накануне Дня Победы прочел рядом с рассуждением о моральном государстве выдержки из сочинений первокурсников. Учитель задал тему – «Может ли быть война справедливой?».

«Я считаю, что никакая из войн справедливой быть не может» – это ответ одной девушки.

«Я считаю, что война не может быть справедливой. Война – это всегда боль и страх. На войне люди – оловянные солдатики в руках генералов».

«Существует ли на войне, в бесчеловечных условиях возможность оставаться человеком, сохранять свое достоинство и моральные принципы, когда проще от них отречься?»

Это ответы девушек. Вот что написал мальчик:

«Может ли быть война справедливой? Ни в коем случае. Я считаю войну ошибкой человеческой и думаю, что любой спор можно решить миром».

Так воспитали либеральные наставники поколение, к дому которого подошла третья мировая война. Я верю в генералов и солдат, внуков победителей. Верю, разгромив арабских наемников, Россия победит. И когда это непременно случится, президент России поднимется на трибуну Мавзолея Ленина. У него будет полное право стоять на месте Верховного Главнокомандующего армии, разгромившей предшественников злейшего врага всех времен и народов.

Глава четвертая

На семи холмах

Третий Рим. – Москва не сразу строилась. – Эстафета зодчества. – Куранты. – Дворцы. – Рядовой дом. – Все дороги ведут в Москву.– «И мосты над твоею рекой»

Третий Рим. Что понимать под словами «Третий Рим»? Какой в них вкладывается смысл, только ли это поэтическая метафора, обозначающая Москву? Не так все просто, как кажется на первый взгляд. Под первым Римом учеными монахами, которые ввели в оборот этот образ, подразумевался не античный Вечный город с Колизеем, где язычники, поклонявшиеся многим богам, бросали христиан на растерзание львам за веру в Иисуса. А город святого Петра, Рим нашей эры, ставший после веков гонений и расправ столицей христиан. В глазах русских книжников первый Рим пал не после набегов варваров, а при случившемся 1000 лет назад разделении Вселенской церкви на православную и римско-католическую.

Вторым Римом слыл Константинополь, оплот православных тысячу лет. До того как его захватили и разграбили турки. От великого прошлого христианской империи сохранились под землей цистерны водопровода. А на земле – отуреченная колоссальная София, обелиски, руины стен, не спасшие от мусульман столицу Византии, ставшую Стамбулом.

Третьим Римом православные начали считать Москву после женитьбы Ивана III на племяннице последнего императора Византии Константина ХI, погибшего при штурме столицы. Двуглавые орлы павшей Византии свили гнезда в Кремле. Иван III построил дошедшие до нас великолепные соборы и стены города. При нем Первопрестольная и Белокаменная возвысилась, предстала пред миром столицей могучей державы. В послании ученого монаха, старца Филофея, об этом впервые определенно сказано в крылатых словах: «…Два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть». В сущности, так в конце ХV века сформулирована была национальная идея, вдохновлявшая государей и зодчих, которым поручалось украшать Москву по образу и подобию Рима и Царьграда – Константинополя.

Что общего между ними?

Семь холмов!

О семи холмах Рима говорят каждому приезжему, ведя первым делом на Капитолийский холм, где в недавние годы жила в клетке волчица. Она напоминала о легенде, согласно которой Вечный город основали близнецы Ромул и Рем, вскормленные молоком волчицы. Знаменитые холмы Рима – Квиринальский, Палатинский, Ватиканский и все другие – украшены лестницами, дворцами, храмами.

Войдя в Босфор, с палубы кораблей, пристающих к Стамбулу, видишь как на ладони силуэты холмов с исполинскими мечетями и минаретами, нацеленными в небо, как межконтинентальные ракеты.

«Наличие в ландшафте Константинополя семи холмов, подобно Риму, воспринималось настолько важной чертой, что записано во всех сказаниях об основании города и даже стало причиной одного из его распространенных названий – Седмихолмный, – подчеркивал недавно умерший теоретик архитектуры Михаил Кудрявцев, автор монографии „Третий Рим“. Как аксиома, не требующая доказательств, выглядит его тезис – „Подобно первому и второму Риму Москва ХVI—ХVII веков встала “на семи холмах”“.

В этом сомневаются современные географы и историки. Не сомневались с давних пор поэты.

Федор Глинка в хрестоматийном стихотворении «Москва» писал:

Опоясан лентой пашен,

Весь пестреешь ты в садах…

Сколько храмов, сколько башен,

На твоих семи холмах.

Другой поэт пушкинских времен, Иван Филимонов, сравнивает Москву с «семихолмным городком» – Константинополем, с которым к тому времени она могла поспорить и числом палат, и числом храмов, и числом башен.

В хор поэтов прошлого влился в начале ХХ века голос Марины Цветаевой, обожавшей, как никто другой, родной город – Москву.

Семь холмов – как семь колоколов,

На семи колоколах – колокольни.

Все счетом – сорок сороков, —

Колокольное семихолмие!

Когда Москва укладывалась в стенах Кремля и Китай-города, в летописях о семи холмах не вспоминали. Но когда Первопрестольная разрослась, оказалось, что многие улицы карабкаются по холмам, увенчанные храмами и колокольнями «сорока сороков».

В числе ученых мужей на семь холмов обратил внимание Ломоносов в ХVIII веке. В первой половине ХIХ века «разысканием холмов» занялись известные московские историки Михаил Погодин, Иван Снегирев, издатель «Библиотеки для чтения», востоковед Юлиан Сенковский, писавший под псевдонимом Барон Брамбеус. Этим делом заинтересовался геолог, палеонтолог и энтомолог, профессор Московского университета Григорий Фишер фон Вальгейм. На родине он учился в Лейпцигском университете, знал лично Шиллера и Гете. У нас основал Московское общество испытателей природы и музей университета, который спасал во время пожара 1812 года, когда горел его собственный дом.

Спустя полвека историк Иван Забелин отнесся к изысканиям профессора без особого почтения, насчитал в Москве больше гор. Скорей всего так и есть, «семь холмов» – легенда. Но она не менее правдоподобна, чем легенда о волчице, вскормившей Ромула и Рема. Что не мешает миру помнить о ней тысячи лет. И нам не следует забывать легенду о «семи холмах».

Версию профессора тиражирует энциклопедия «Москва» в справке «Семь холмов». Вот они:

1. Боровицкий холм. Кто его не знает? О нем наш современник, поэт и философ Николай Лисовой сказал:

И в итоге: бесспорно и зримо

Проступают в крови и в огне

Очертания Третьего Рима

На крутом Боровицком холме.

Обрывистый склон холма хорошо виден из Замоскворечья. Ставший с недавних пор сценической площадкой Васильевский спуск ведет к Москва-реке. Его подъем послужил тормозом воздушному хулигану Матиасу Русту, когда тот, взлетев из Германии, посадил самолет у Красной площади.

На Боровицком холме раскинулись и Кремль, и Китай-город. Горбатые переулки с Варваркой прежде спускались с домами к реке.

2. Сретенский, или Сухаревский, холм. По его склону скатываются переулки к Неглинной. Крутой подъем у Трубной площади ведет на вершину холма, где возвышались Сухарева башня, Красные ворота и церковь Успения на Покровке. Все эти уникумы разрушены при Сталине, обещавшем протестующим, что советский народ построит «более величественные и достопамятные образцы архитектурного творчества, чем Сухарева башня».

3. Тверской холм называют Страстной горкой. По этому холму восходит Тверская улица. На вершине прежде маячила колокольня Страстного монастыря. Его, как и Сухареву башню, сломали при Сталине. На освободившееся место передвинули памятник Пушкину с Тверского бульвара.

4. Советская энциклопедия «Москва» четвертый холм называет Таганским и Швивой горкой. Летописец Москвы Иван Забелин без обиняков – Вшивой горкой. Но она лишь часть крупного холма. Таган означает по-тюркски гора, холм, вершина горы. Склон Таганской горы к северу известен как Лыщикова гора, по нему проходит Лыщиков переулок.

Вшивая, или Швивая горка – другой склон. Что за странное название? По всей России, оказывается, встречаются горки, речки, озера, овраги с эпитетом Вшивый, что значит пустой, не имеющий хозяйственного значения. О чем-то безнадежном говорят – «вшивое дело». Эпитет швивый придумали, скорей всего, лицемерные краеведы, увязав его с жившими на холме «швецами», портными. Вшивая горка поднимается от Яузы к Таганской площади. По ней тянутся Гончарная улица и Верхняя Радищевская улица, бывшая Верхняя Болвановская, переименованная в 1919 году в честь автора «Путешествия из Петербурга в Москву», жившего в здешних краях. С этой горки открывался изумительный вид, ныне исчезнувший за высокими домами.

Третий склон Таганской горы называется Красной горкой. По ней пролегла Народная, бывшая Краснохолмская улица, не угодившая советской власти, переименовавшей ее в 1922 году в «честь советского народа». В чем народ не особенно нуждался. Тогда в духе времени эпитет «красный» присваивали заводам, фабрикам, пахарям, пролетариям. Власть не желала, чтобы какой-то холм именовался Красным. Но до всего длинные руки не дотянулись. О Красном холме напоминает Большой и Малый Краснохолмские мосты и Краснохолмская набережная. С недавних пор новый Дом музыки привязан названием к Красным Холмам.

5. За пределами Садового кольца оказался Лефортовский холм, он же Введенские горы. Они поднимаются над берегами Яузы и Синички, упрятанной, как Неглинка, в трубу. 1-я и 2-я Синичкины улицы напоминают о подземном притоке Яузы.

Еще одна улица на холме – Самокатная – названа в честь батальона самокатчиков-велосипедистов, бравших власть в 1917 году. На этой улице сохранилась церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы.

На холме за оградой утопает в зелени Введенское, Немецкое кладбище. В его земле покоятся знаменитый филантроп доктор Гааз, Патрик Гордон, генерал и адмирал Петра, многие «немцы», то есть иностранцы, служившие царям. В их числе помянутый профессор Фишер фон Вальгейм. И русские люди, бывшие с иностранцами в родстве и без родства, как художник Виктор Васнецов, архитектор Константин Мельников, актриса Алла Тарасова.

6. Трехгорный холм, состоящий из Трех гор, трудно различим под гнетом каменных строений. Подножие его омывают русла Москва-реки и Пресни, еще одной речки, текущей под ногами прохожих. «Горы и холмы Москвы суть высокие берега ее рек» – так коротко и ясно определил их Иван Забелин.

Мимо крыльца редакции «МК» улица 1905 года идет под гору и упирается в воду реки. Куда не раз, проломив каменный парапет, падали разогнавшиеся машины. На этом холме – Трехгорная мануфактура, церковь Николая Чудотворца на Трех горах, многие предприятия, чей век приходит к концу. Бывшая заводская окраина превращается в столичный район, где построен Международный центр торговли, Белый дом, посольство США.

7. Самый отдаленный от Кремля холм – Воробьевы горы. Как пишет Иван Забелин в «Истории города Москвы», «для седьмого холма – местность от Нескучного (сада) до Воробьевых гор». Полвека назад по бровке гор тянулись избы большого села Воробьево, от которого сохранилась церковь Троицы. В ней, по преданию, перед советом в Филях молился Кутузов.

Со времен Ивана III в Воробьево триста лет существовал загородный дворец, где жили великие князья и цари. Александр I замышлял на самом высоком месте построить храм Христа…

В детстве Герцен и Огарев, однажды глядя с высоты на Москву, дали клятву посвятить жизнь борьбе с самодержавием, в чем и преуспели.

В наши дни самая красивая и ухоженная часть города, на мой взгляд, Воробьевы горы. Неслучайно советские архитекторы спланировали именно здесь «деревню Ильича», комплекс особняков для высшей советской номенклатуры. Не знающие пробок дороги, парки по обеим сторонам проездов, чистый воздух, широкая река под горой, заросшей лесом…

Сюда после смерти Сталина Хрущев переселил из Кремля соратников по Политбюро. И сам здесь жил до того, как пал жертвой бескровного заговора, редкого в отечественной истории. И Горбачев здесь радовался жизни в особняке за каменной оградой. Деревня эта, где был построен коммунизм, благоденствует и сегодня за массивным забором в гуще зелени. На горе – Кремлевская больница, где я однажды навещал в палате, похожей на номер гостинцы, Марию Петровну Шолохову.

На вершине Воробьевых гор после Победы начали было сооружать высотное здание, одно из восьми задуманных, как наш ответ американским небоскребам. Во время беседы со вновь назначенным ректором МГУ, который пожаловался главе партии и правительства на тесноту в старых зданиях на Моховой, Сталин предложил одну из высоток университету. Любую. Выбор пал на то здание, которым занимался на юго-западе Борис Иофан. Он создал гениальный проект колоссального здания в плане – буквой Ж. Это самое крупное строение Москвы ХХ века. Под его шпилем Актовый зал и Дом культуры, факультеты, ректорат, музей землеведения, магазины, столовые, общежития, квартиры преподавателей, и все это многообразие под одной крышей.

Фасад здания утвердил Сталин. И он же распорядился передать реализацию проекта другому архитектору, когда автор не пожелал строить там, где предписал по объективным причинам куратор проекта Лаврентий Берия. Вдали от бровки Воробьевых гор все видят сегодня высотное здание Московского университета. Видят, словно проваленным за горизонт.

Таковы семь холмов Москвы. Размышляя по случаю 800-летия города, оказавшийся в изгнании Иван Шмелев писал: «Есть древние города, молчаливо накапливающие в себе эти природно-исторические и исторически-религиозные веяния… Их Кремль и соборы суть живые, раз навсегда всенародно вознесенные молитвы. И самые холмы их – не то дары природы, не то могильные курганы, не то крепкие символы государственной власти – говорят о бывшем, как о сохранившемся навек».

Что касается первого Рима, то его холмы, пострадавшие от варваров, украсились при христианах храмами и дворцами. Им ничто не угрожает.

Во втором Риме захватчики разграбили Софию, превратили в овощехранилища храмы, уничтожили все, что им не понадобилось.

Третий Рим претерпел от большевиков, как от вандалов.

На Боровицком холме Сталин разрушил треть Кремля. Прошелся катком по Китай-городу.

На Сретенском холме нет Сухаревой башни, Красных ворот, Успения на Покровке.

На вершине Тверского холма сломан Страстной монастырь, все церкви на улицах. На площади, кроме памятника Пушкину, смотреть нечего.

На развороченном Таганском холме – потоки машин. Тем, кто стремится в Москву, там опасно ходить.

На Лефортовском холме во дворцы времен Петра и Екатерины не войдешь.

На Трехгорном холме установлена композиция в честь революции 1905 года. В сквере статуя «Булыжник – оружие пролетариата», памятник Ленину.

Что нас ждет? В Китай-городе хотят разобрать гостиницу «Россия», подавляющую утюгом соседний Кремль. Есть проект обустроить вершину Тверского холма, где мозолит глаза пустырь на месте сломанной городской библиотеки. У Трех гор из котлована «Москва-Сити» поднимаются дома вокруг обещанной башни «Россия»…

На Воробьевых горах сооружена под патронажем мэра Москвы Фундаментальная библиотека МГУ. Перед ней – памятник Ивану Шувалову работы Зураба Церетели. Их открытие мы увидели в Татьянин день 2005 года.

Все это хорошо и даже замечательно. Но если мы хотим действительно стать Меккой для иностранцев, пора возродить Сухареву башню, Красные ворота, Успение на Покровке, другие сломанные храмы, которые выделяли «семь холмов». Надо обозначить каждый из них памятным знаком, наподобие того, что установлен у Красной площади, откуда начинается отсчет расстояниям от Москвы.

А пока на «семи холмах» с гордостью показывать иностранцам можно разве что Кремль, если повезет туда попасть, и Воробьевы горы.

Москва не сразу строилась. Город наш начал историю на Боровицком холме, покрытом сосновым бором. Москву окружали богатые леса – дубовые рощи, березняки и ельники. Первый Кремль и все здания, начиная с княжеского дворца, храмов, кончая курными избами, строились из леса. Археологи извлекли бревна самого старого жилого дома. В нем жили в первой половине XII века. Находка представляет собой угол сруба с несколькими венцами бревен. Дом был квадратной формы, по четыре метра в длину и ширину, то есть семья в нем ютилась на жилой площади в 16 квадратных метров. Так сейчас иногда живут еще москвичи в комнатах коммунальных квартир.

Среди деревянных строений в 1326 году появилось каменное сооружение. То был Успенский собор, главный в Москве. Вслед за ним возвели в Кремле четыре каменных храма, каждый из них сооружался за одно лето.

Спустя сорок лет настала очередь каменных стен и башен. Как отмечает летопись, князь Дмитрий Донской «заложил град Москву камену и начаша делати беспрестани...». Белый камень потеснил дерево, которое шло на постройку Кремля. Из подмосковных каменоломен везли глыбы белого известняка. Всего за год построили белокаменный Кремль, вскоре доказавший свою неприступность. Его дважды безуспешно пытался захватить литовский князь Ольгерд.

Как пишет Иван Забелин, «каменные стены у самих москвичей подняли, возвысили чувство независимости и стойкости в борьбе с врагами». Белокаменный Кремль много раз спасал москвичей от набегов кочевников, которым ни разу не удалось захватить его в честном бою.

В Кремле среди соборов и дворцов чудом сохранилась крохотная белокаменная церковь Воскрешения Лазаря конца XIV века, времен Дмитрия Донского. Это самое старое здание на Боровицком холме.

Однако Москва в целом долго оставалась деревянным городом. Первую каменную палату возвели в Кремле в 1450 году, а первую кирпичную – спустя двадцать четыре года, обе предназначались митрополиту, чья кафедра переместилась из Владимира в Москву.

И для великого князя также были выстроены кирпичные палаты, но это случилось позже, спустя полвека. Эти древние палаты сохранились в основании Теремного дворца, где они образуют нижние ярусы-этажи.

Из белого камня Иван III приказал возвести вместо обветшавшего к тому времени новый Успенский собор. Он должен был превзойти размерами собор во Владимире.

Заказ поручили мастерам из Пскова. Но стены главного храма, которые поднялись в Кремле, к ужасу москвичей неожиданно рухнули. Это произошло, как считают, из-за плохого качества извести. Приехавший на выручку москвичам из Болоньи Аристотель Фиораванти сделал вывод: «Плита (кирпич) тверже камня, а потому своды надо делать плитою». Так был дан толчок повсеместному применению в городе красного обожженного кирпича.

Под Москвой Аристотель основал завод, где обжигал кирпич, который был продолговатее и тверже прежнего московского. Из красного кирпича соорудили в 1495 году новые стены Кремля и башни. Они сохранились, их все знают. Так белокаменный Кремль стал в конце XV века красным.

Город, как в сказке, быстро окружили неприступные стены и башни. За зубчатыми стенами поднялись новые соборы и дворцы: Грановитая палата – главный парадный зал княжества, Успенский, Архангельский, Благовещенский соборы, сохранившиеся на Соборной площади...

Над Кремлем вознесся золотой шлем Ивана Великого, самой высокой башни, колокольни всех храмов, что стоят на Соборной площади. В 1600 году колокольня достигла высоты 81 метра, стала такой, какой видим ее мы.

За стенами Кремля ХVI век оставил неизгладимый след в образе храма Василия Блаженного. Упоенные счастьем победы, после покорения Казани москвичи воздвигли на Красной площади этот великий памятник в царствование Ивана Грозного.

Дерево, белый камень и красный кирпич сосуществовали в Москве долгое время. Кирпич побеждал камень и дерево постепенно, по мере исчезновения лесов и роста города. В XVI веке каменные и кирпичные здания стали в Москве обычным делом: летописи перестали обращать на них внимание.

Из кирпича возвели в ХVI веке крепостные стены Китай-города, остатки которых можно видеть у гостиницы «Метрополь». За этими стенами обосновались ремесленники и купцы, жившие в Посаде. Китай-город торговал в бесчисленных рядах и на площади, которую с годами назвали Красной.

Всю Москву вслед за стеной Китая окружили крепостные стены и башни Белого города. Они тянулись на девять с половиной километров. Эту крепость возвели из белого камня – в основании – и кирпича. Высота стен достигала десяти метров, толщина —шести.

В конце ХVI века Москва, постоянно растущая, богатеющая, защитила себя стеной из дерева и земляного вала. Она протянулась на пятнадцать километров и возвышалась там, где сейчас пролегло Садовое кольцо.

И в XVII веке Москва, по описанию заморских путешественников, представляла собой в основном деревянный город. Адам Олеарий, побывавший в ней в 1637 году, писал: «Жилые строения в городе за исключением домов бояр и некоторых богатых купцов... имеющих во дворах своих каменные дворцы, построены из дерева...»

Со времен царя Алексея Михайловича, украсившего башни Кремля шатрами, а столицу затейливыми храмами, русские поэты воспевали Москву.

Удобней да есть солнце состреляти,

Нежели град сей, Богом храним, взяти

Богопротивным…

Это строчки Симеона Полоцкого. 1671 год.

Спустя век Ломоносов, когда у России появилась столица на берегах Балтики, писал о Москве так:

...Москва, стоя в средине всех,

Главу, великими стенами

Венчанну, взводит к высоте,

Как кедр меж низкими древами,

Пречудна в древней красоте…

В XVII веке появилось много каменных палат. Их можно увидеть: в Большом Харитоньевском переулке – палаты Волкова, на Берсеневской набережной – палаты дьяка Аверкия Кириллова, на Варварке воссозданы палаты бояр Романовых. Каменщики к тому времени умели из кирпичей плести кружева. Великолепные храмы ХVII века встречаются в центре на многих улицах. Они словно срублены плотниками.

В селе Коломенском, под Москвой, в царской усадьбе отец Петра I Алексей Михайлович возвел колоссальный деревянный дворец, считавшийся чудом света. То была лебединая песня русских мастеров деревянной архитектуры.

В Кремле для царя соорудили Теремной дворец из кирпича. По примеру государя его приближенные и вслед за ними богатые купцы стали заводить жилые каменные покои. Москву того времени окружил земляной Камер-Коллежский вал длиной 37 километров. Предназначался он в отличие от других стен и валов не для защиты от врагов. То была таможенная граница, служившая правопорядку и интересам торговли. На заставах у ворот вала проверялись проездные документы у всех, кто въезжал в Москву.

В просвещенном XVIII веке город украсили здания Московского университета, крупных больниц, таких, как Голицынская, она же Первая Градская, Воспитательного дома на десять тысяч детей, другие общественные постройки, которые поныне служат городу.

Hа месте сломанных стен Белого города во времена Екатерины II и позднее зазеленели бульвары. Среди садов возвышались купола храмов и дворцов. Самым великолепным среди них стал дворец поручика Пашкова, Пашков дом, ныне старое здание Российской библиотеки.

Деревянные постройки выгорели во время пожара, начавшегося после захвата города армией Наполеона. В 1812 году в Москве в 9200 дворах насчитывалось 2567 каменных домов. Остальные были из дерева. Огонь не пощадил ни дерево, ни камень. Осталось после пожара – очевидно, самого большого в истории столицы – чуть более 500 зданий.

Москва восстала, как птица Феникс, из пепла. Ее украсили здания Большого и Малого театров, огромный Манеж. В переулках Арбата были сооружены обедневшим дворянством дома с портиками и мезонинами. Это памятники первой половины XIX века.

Сохранились кое-где в Москве деревянные дома, пережившие огонь 1812 года. Один из них находился в районе спортивного комплекса «Олимпийский». Его по бревну разобрали, чтобы собрать на новом месте. Обновлен деревянный особняк 1804 года в Сытинском переулке у Тверского бульвара. Он построен в классическом стиле, его колонны – из стволов; дом не прячет деревянное первородство.

Многие дворянские и купеческие особняки после 1812 года строились по-прежнему из дерева, стены штукатурились и красились. Но есть, например, в Малом Власьевском переулке изумительный деревянный домик, который не прикрывает свои доски штукатуркой.

В середине XIX века на Боровицком холме по приказу Николая I построен Большой Кремлевский дворец архитектором Константином Тоном. В нем 700 разных помещений – это масштаб нового времени, преддверие века XX. По проекту Тона сооружен первый железнодорожный вокзал, ворота из Москвы в Петербург. Ему принадлежит проект храма Христа Спасителя, воссозданного в наши дни.

В конце ХIХ века началось возведение доходных домов, казавшихся небоскребами. Их до 1917 года успели построить 107 на центральных улицах: Арбате, Пречистенке, Остоженке...

Москва заполнялась вокзалами, гостиницами, театрами, музеями, институтами. Освещенный электрическим светом центр манил огнями роскошных магазинов – Верхних, Средних, Нижних торговых рядов на Красной площади, универмага у Большого театра... Все эти здания из кирпича.

Капиталистический город не заботился об окраинах, где в домах без удобств, в нужде и нищете жили сотни тысяч пролетариев, сполна отомстивших богатым за все унижения осенью 1917 года.

В годы правления Сталина перед войной обновился центр, Охотный ряд, где появилась гостиница «Москва». Главную улицу, Тверскую, расширили, застроили многоэтажными зданиями. Перебросили большие и малые мосты над Москва-рекой. Соорудили дворцы под землей – станции метро, поразившие воображение всех. В предвоенные годы иностранцам многое казалось «русским чудом». Город получил воду Волги. Канал соединил ее с Москва-рекой.

У стен Кремля заплескались волны рукотворных морей. Белые корабли поплыли к стенам Кремля. Москва стала портом пяти морей.

После войны вновь началось большое строительство. Памятниками Победе предстали высотные здания. Звезда Московского университета на Ленинских – Воробьевых горах поднялась на 242 метра.

При Хрущеве лес башенных кранов переместился из центра на окраины. Москва строилась с небывалым размахом и необыкновенно быстро. Но одинаковыми, как машины, домами. Так, почти одновременно возникли жилые районы: Новые Черемушки, Химки-Ховрино, Новые Кузьминки... Их названия напоминают о существовавших селах, деревнях.

Земли ближнего Подмосковья слились с Москвой в 1960 году юридически, а за десятки лет непрерывного строительства – фактически. Вошли в черту Москвы пять городов: Тушино, Кунцево, Люблино, Бабушкин, Перово. К ним из центра протянулись линии метро. Здесь построены тысячи многоэтажных типовых домов.

Как ни хорош кирпич, он не позволял тогда быстро решить острейшую социальную задачу – переселить миллионы людей из бараков, подвалов, комнат коммунальных квартир в отдельные квартиры. Это было по силам сборному железобетону. Блоки и панели начали свой победный ход в Черемушках, в экспериментальных кварталах. С тех пор тягачи развозят по всей Москве детали домов, стены с окнами, лестничные марши.

Монтажники монтируют этаж жилого корпуса за два-три дня. Дома растут на глазах. Из сборного железобетона многие серии домов построенны в Москве за полвека. Из панелей – корпуса гостиницы «Измайловская», самой большой в мире, комплекс Олимпийской деревни.

Кирпичу вернули права гражданства после 1991 года. Для чего понадобилась революция. Обычные и элитные дома возводят в наши дни из кирпича и монолитного бетона.

Из монолитного бетона подняли на полкилометра Останкинскую телебашню в 1967 году. Но в гражданской архитектуре долгое время монолит мало применяли. Со времен Хрущева в советском градостроительстве господствовала догма, что кирпич и монолит нам не нужны. Что они дороже панелей.

Былые запреты сняты. Почти половина новых зданий Москвы начала ХХI века – из монолитного бетона.

Что касается белого камня, то и он не забыт. Белым уральским мрамором покрыты стены Дворца съездов в Кремле. Белым камнем (крымским) облицован крытый стадион «Олимпийский». Белый камень украшает многие сооружения Москвы конца ХХ века, такие, как Генеральный штаб на Арбатской площади, многоэтажные дома на Калужской площади.

Такова современная «белокаменная» Москва, которую заполняют постройки новой архитектуры, нередко разной окраски.

Эстафета зодчества. Каждый, кто хотя бы один раз видел Москву, знает, что она ни на кого не похожа, неповторима и своеобразна: у нее своя красота, свое лицо, свой характер. Вот как определяет ее особенности Михаил Посохин, много лет служивший главным архитектором города:

«...Характер московской архитектуры отличается свободой композиции плана и объемов, отсутствием парадной симметрии, разнообразием силуэта, живописностью и многоцветностью ансамблей при общей теплоте колорита застройки. Старой московской архитектуре, как и русской архитектуре вообще, присущи мягкость, человечность в масштабе зданий. Все – от узких переулочков до широких площадей – далеко от строгого официоза и ранжира...»

Создавали образ Москвы градостроители разных веков, разных стилей. Эстафета зодчества перешла в руки москвичей от зодчих Владимиро-Суздальской Руси, которые приняли ее у мастеров Киевской Руси, а те пронесли по жизни унаследованное вместе с верой искусство Византии, преемницы античных Греции и Рима...

Где сегодня можно увидеть самое древнее здание Москвы? Не в Кремле. А за стенами Андроникова монастыря. Там стоит собор, созданный в 1427 году. Это самое раннее, полностью сохранившееся сооружение на территории города. Белый камень, высоко поднятый купол, украшенные резьбой стены. Их расписывал Андрей Рублев, похороненный где-то у стен монастыря. Такими могли быть каменные соборы Кремля XIV века, не дошедшие до нас.

Из белого камня строили во Владимире. Став главным городом Руси, Москва стремилась превзойти древний Владимир. Поэтому, когда она возвысилась над всеми другими русскими княжествами, главный Успенский собор в Кремле воздвигала по образу Успенского собора Владимира.

Этот пятиглавый храм создан итальянцем Аристотелем Фиораванти, великим мастером эпохи Возрождения. Он не только следовал образцам, увиденным на Руси, но и привнес в нашу архитектуру черты светского зодчества Европы. Аркада Успенского собора похожа на аркаду Воспитательного дома во Флоренции. Итальянские мотивы просматриваются в Архангельском соборе, Грановитой палате, зубчатых стенах и башнях вокруг Боровицкого холма.

С тех пор Московский Кремль служил образцом для подражания повсюду на Руси, где вырастали над холмами стены и башни крепостей, поднимались стены монастырей, колокольни, купола соборов, каменные палаты.

На Красной площади при Иване Грозном возник умопомрачительный собор Василия Блаженного.

В XVI веке высоко в небо взлетел каменный шатер церкви Вознесения в царской усадьбе Коломенское. Шатры поднялись над Спасской башней и другими главными башнями Кремля.

Конец XVII века венчает нарышкинское барокко. Так называют архитектурный стиль, породнивший Европу и Русь, ярко проявившийся в постройках бояр Нарышкиных – родственников Петра I по материнской линии. В этом стиле – церковь Покрова в Филях. Над ней парит восьмигранная башня из кирпича и белого камня, так любимых зодчими в древности.

В Москве вслед за императорским Санкт-Петербургом утвердился классицизм. В ХVIII веке на смену буйству форм барокко пришли гармония, монументальность. Камень и кирпич покрылись штукатуркой. Стены украшались портиками, колоннами, как в античной Греции и Риме. Шестнадцать колонн – на фасаде Екатерининского дворца у Яузы. Над ее берегами сооружались прекрасные здания, здесь сохранился бывший дворец любимца Петра генерала Лефорта. Одно время Петр Первый намеревался перенести на берега Яузы свой двор из Кремля.

Во второй половине XVIII века в Москве наши лучшие архитекторы увлеклись готикой, на этот раз породнив ее с древней архитектурой Москвы. Василий Баженов и Матвей Казаков сооружали здания из белого камня и красного кирпича. Таковы Петровский подъездной дворец на Ленинградском проспекте, царские дворцы в Царицыно, в подмосковной резиденции, где намеревалась жить Екатерина II.

Москва украсилась дворцами в классическом стиле. Матвею Казакову мы обязаны Колонным залом в Охотном ряду, Сенатом в Кремле, где ныне резиденция президента России.

После освобождения Москвы от французов в 1812 году расцвел ампир – стиль позднего классицизма. Построек в этом духе множество, это – старое здание Московского университета на Моховой, Манеж, особняки в переулках Арбата, Пречистенки.

Царившая свыше полувека в 1830—1890-е годы эклектика черпала выразительные средства в арсенале всех предыдущих стилей. Николай I не хотел подражать Европе, бурлившей революциями. Его Большой дворец в Кремле, храм Христа следовал образам Византии и Руси.

На рубеже ХIХ—ХХ веков многие здания в центре города повторяли образы далекого прошлого. Таковы Верхние и Средние торговые ряды на Красной площади, здание Московской городской думы, Исторический и Политехнический музеи, главенствующие в центре города. ЦУМ, универмаг, похож на готический замок, а здание Музея изобразительных искусств имени Пушкина с портиком и колоннадой напоминает классический храм.

За эклектикой наступил недолгий век модерна, возникшего благодаря появлению новых архитектурных идей, строительных технологий, конструкций и материалов, таких, как стекло и металл. В стиле модерн – Сандуновские бани, здание Художественного театра, гостиница «Метрополь», особняк Саввы Морозова на Спиридоновке... Фасады потеряли классическую симметрию, колонны и портики, – дома стали сложнее в плане, свободнее и разнообразнее.

Модерн недолго торжествовал. Его вытеснил конструктивизм, который творил объемами, плоскостями. Стены зданий сооружались из железобетона и стекла. В этом стиле – дома рабочих клубов, появившиеся в 20-е годы, Дворец культуры автозавода, здание «Известий». На Мясницкой по проекту корифея конструктивизма француза Ле Корбюзье среди старинных усадеб и особняков распростерся громадный дом, в котором воплотились все принципы новейшей архитектуры с ее подчеркнутой целесообразностью.

Одновременно с этим зданием напротив Кремля в середине тридцатых годов ХХ века построен дом с колоннадой на Манежной площади архитектора Жолтовского. Сталин отверг конструктивизм и дал дорогу последователям Жолтовского. Вождь считал: победившему пролетариату ближе стиль ампир, господствовавший в Европе в эпоху революций. Так возник в Москве стиль, получивший название «сталинского ампира». На главных улицах пролетарской столицы стали воздвигаться дома с колоннами и пилонами, портиками, карнизами. Они определили облик советской Москвы.

Высотные здания напоминают башни Кремля, Коломенского, но в большем масштабе. Стены советских высоток, которые противостояли небоскребам Америки, облицованы белыми плитами в память о белокаменной Москве.

Взявший в руки власть Хрущев круто развернул зодчество в сторону примитивного конструктивизма. По мановению его руки исчезли с фасадов колонны и портики, башни и шпили. Строительная индустрия на линиях домостроительных комбинатов штамповала типовые дома, где гармония проверялась не алгеброй, а геометрией. Безликие коробки заполнили просторы города. Они проникли и в центр, даже на Арбат, Садовое кольцо. Исключением из правил выглядят стадион в Лужниках и Дворец в Кремле, где авторам позволили творить.

Зодчеству вернули утраченную свободу после революции 1991 года. Раскрепощенная архитектура, прежде зажатая строительными нормами и правилами, обязательными на одной шестой земного шара, показала, на что она способна. Архитектору возвратили утраченную власть на строительной площадке. Проектам вернули индивидуальность. По всей Москве поднялись дома, непохожие на типовые корпуса башни. Новые высотные здания встают со всех сторон на землях бывших окраин. Черты новейшей архитектуры предстают во множестве домов, поднявшихся над морем типовых кварталов. У этих жилых образований есть названия – «Алые паруса», «Эдельвейс», «Воробьевы горы». В их стенах просторные комфортабельные квартиры, о которых советский человек не мог мечтать.

За десять лет возрождены разрушенные памятники в Кремле и на Красной площади, храм Христа, открылись «Охотный ряд» и «Атриум», превзошедшие самые большие торговые ряды старой Москвы. Преобразилась пустынная Манежная площадь, Поклонная гора, появились «Новая опера» и Новая сцена Большого театра, пешеходные мосты, деловые центры высшего класса, новые памятники и музеи. Все это – разбег в ХХI век, сулящий Москве благие перемены.

Куранты. Перезвон курантов Кремля слышат по радио миллионы людей на земном шаре.

Не раз случалось так, что московские башни, где водружались куранты, рушились, а железные часы продолжали нести службу на другом месте. Так произошло с курантами, которые видны на шпиле речного вокзала в Химках. Подняли сюда и старинный четырехпудовый колокол, отлитый в Москве.

Часы разрушенной Сухаревой башни установлены в Коломенском над Передними воротами царской усадьбы, ставшей музеем. В его часовой палате хранятся среди других механизмов куранты Соловецкого монастыря. Они постарше курантов Спасской башни и сделаны в 1539 году новгородцем Семеном по прозвищу Часовик.

Великолепны куранты Казанского вокзала. Колокол установлен наверху часовой башни. Циферблат синий, на нем золотятся стрелки, цифры и знаки Зодиака. Такой небесно-синий циферблат когда-то красовался и у главных часов Кремля.

На башне Киевского вокзала, построенной по проекту инженера Ивана Рерберга, установлены в начале ХХ века часы с боем. Другая башня с курантами высится в начале Ильинки рядом со зданием, построенным Иваном Рербергом. И здесь часы идут и играют, точно отмеряя время.

Когда строили высотное здание Московского университета, то на четырех его башнях над жилыми корпусами появились огромные циферблаты часов, но без боя и музыки. Эти часы – самые большие в Москве. Минутная стрелка, длиной в 4,2 метра, превосходит стрелку кремлевских курантов. Первоначально часы университета имели многопудовый металлический механизм с недельным заводом, маятником и гирями. Но затем этот романтический анахронизм заменили обычным электромотором, который и приводит в действие стрелки. Они олицетворяют круговорот жизни и будут служить еще долго, если не всегда, конкурируя с часами, где стрелок нет.

Когда строили новое здание Курского вокзала, впервые установили часы электронные. Стрелок у часов нет. На их экране высвечиваются минуты и часы. Электронные часы сейчас появляются повсеместно. Московские аэровокзалы предпочитают стрелкам цифры электронных часов. Они отсчитывают время и на станциях метро, где прежде вращались стрелки.

Сохранились в Москве старинные солнечные часы. Одни из них установлены на фасаде здания на Никольской улице, где находился первый русский печатный двор Ивана Федорова. Дом этот сооружен после пожара 1812 года в старинном русском стиле. На его стене укреплена белокаменная плита с цифрами, установленными в непривычном порядке: вверху 4, ниже в ряд идут 5, 6 и так далее до 12, за ними – 1 и в отдалении цифра 2. От полукруга, напоминающего солнце, вверх расходятся лучи. Примерно в середине плиты расположена пластинка, похожая на крыло современного самолета. В ясный день от нее на цифры отбрасывается тень, указывая время. Солнечные часы видны и на фасаде старого здания Московского университета на Моховой, восстановленного после пожара 1812 года.

Все часы – солнечные, механические, электромеханические и электронные – мы сверяем по самым современным, тем, что идут под Москвой в подземной лаборатории, где находится Государственный эталон времени и частоты РФ. Тут идут кварцевые часы, а ход их контролируют атомные. Они не спешат и не отстают, делая в секунду 142 040 575 180 колебаний, ходят в ногу со временем. Такие вот теперь куранты.

Строить башни нелегко, и чем выше – тем труднее; каждая рукотворная вершина – вызов природе и ее закону, по которому все, падая, притягивается к центру Земли. Первыми башнями окружили Кремль. Они выглядели грозно, служили воротами неприступной крепости, назывались стрельницами.

У Кремля 20 башен! В XVII веке, когда Москве перестали угрожать неожиданные набеги врагов, башни потеряли оборонное значение, утратили суровый вид. Их украсили шатрами, на главной Спасской башне водрузили куранты – главные часы государства.

Самая высокая башня старой Москвы – колокольня в Кремле на Соборной площади. Ее называют Иван Великий. Она стоит под золотым куполом, напоминающим боевой шлем. Под ним ниже золотой купол звонницы с колоколами.

Этот столп оповещал народ о самых важных событиях в жизни государства, смерти великих князей и царей, рождении наследников, набегах врагов и пожарах, нередко постигавших средневековый город. Иван Великий служил дозорной вышкой, где дежурили часовые, вглядывавшиеся вдаль. Они смотрели, не мчится ли к Москве вражеская конница, поднимая клубы пыли. Иван Великий века играет еще одну роль – центра, архитектурной доминанты Кремля.

Двойную роль – информационную и градостроительную – играли и другие московские колокольни. Они главенствовали на каждой улице Москвы, звонили в дни памяти святых, которым посвящались храмы. «Будет и на нашей улице праздник», – говорили в старину москвичи, заслышав колокольный звон у соседей.

Высокие колокольни, под стать Ивану Великому, окружали город с разных сторон; особенно много их было на юге, откуда чаще всего подступали орды захватчиков. Именно там расположились крепости-монастыри: Данилов, Донской, Новодевичий. И над каждым вздымаются башни, колокольни.

У сломанного Симонова монастыря и сохранившегося Андроникова монастыря колокольни поднимались на сто метров, выше Ивана Великого! Их разрушили до войны во времена Сталина.

Купола и колокольни церквей создавали поразительный силуэт Москвы, восхищавший заморских путешественников. В XIX веке над городом поднялись каланчи пожарных частей. Некоторые из них сохранились – в Сокольниках, на Селезневской улице, где под каланчой бывшей Сущевской пожарной части находится музей истории пожарного дела.

В ХХ веке Москва разрослась, ее старинные башни утонули в море многоэтажных домов. Советская власть разрушила сотни храмов и колоколен. Город с высоты птичьего полета казался хаотичной массой.

Вот почему после Победы над Москвой поднялись башни семи высотных зданий. Среди них два жилых дома: на Котельнической набережной и Кудринской площади, две гостиницы: «Украина» и «Ленинградская», два министерства на Садовом кольце и Московский университет. Они частично вернули столице ее живописный силуэт.

Под звездами высотных зданий заняты делом радисты, метеорологи, связисты, диспетчеры аварийных служб, «Скорой помощи», такси...

Радио и телевидение дали толчок появлению в Москве новых башен. В первые годы советской власти на Шаболовке по проекту инженера Шухова построена стальная радиомачта, ставшая памятником инженерного искусства. Шуховская башня сыграла роль первой телевизионной башни.

В 50-е годы связисты обосновали необходимость башни высотой в полкилометра. Московский инженер Николай Никитин создал конструкцию небывалой железобетонной башни в 533 метра. Эта башня – великая труженица. Она не только передает программы Центрального телевидения. Ее 44 этажа стали местом службы метеорологов высотной станции «Москва», на ее стволе повисли этажи ресторана «Седьмое небо», смотровые площадки, откуда можно в ясную погоду любоваться видом Москвы. На верхнем этаже, где башня сужается до размеров маленькой комнаты, установлены приборы специалистов, исследующих повадки молний.

Ну а появятся ли в городе новые башни? Да, и очень много, около 200! На территории Москвы, в пределах МКАД, определены 60 мест, где намечено построить небоскребы. Они возводятся по сторонам Третьего транспортного кольца. В панораме города в разных концах поднялись башни жилых комплексов «Алые паруса», «Воробьевы горы». У Сокола сооружено самое высокое здание Европы под названием «Триумф-палас». Жилые этажи находятся у новых высоток на уровне 40 этажа и выше. А это по международным правилам здания, которые считаются небоскребами.

Самую высокую башню «Россия» высотой 646 метров задумано поднять на Пресне, где возводятся здания делового центра. Ему пока не придумали достойного названия. На проектах архитекторов это «Москва-Сити», знак того, что и у нас будет деловой центр, не уступающий Сити в Лондоне. Мэр Москвы предлагает назвать его «Великий Посад». У меня есть предложение – перевести словосочетание «Москва-Сити» на русский язык и официально именовать «Москва-град».

Дворцы. Самые красивые здания Москвы – дворцы. Их сравнительно немного, меньше, чем в Санкт-Петербурге, меньше, чем в Париже и Лондоне, в силу того, что двести лет до 1918 года правительство России, царский двор, министерства, Синод, Адмиралтейство, Главный штаб дислоцировались на берегах Невы. Там и сооружались на государственные деньги правительственные учреждения, великолепные дворцы императора, великих князей, аристократов, министров, банкиров.

Первые дворцы возводились в Кремле. Их строили из бревен, они не отличались большими размерами. Как выглядели эти палаты, археологи представляют в общих чертах, ни одного такого здания не сохранилось. Когда Москва добилась независимости, перестала быть данником Золотой Орды, великий князь смог возвести на Боровицком холме каменный дворец. Это произошло в 1491 году. От того великолепного сказочного чертога сохранилась на Соборной площади парадная зала. Ее восточный фасад отделан белым граненым камнем, отсюда произошло название – Грановитая палата. Величалась она Большой и Большой Золотой. Площадь зала – 495 квадратных метров – говорит сама за себя. Каменные своды опираются на единственный столп. В ХV веке это было верхом инженерного искусства.

Пятьсот лет под сводами палаты отмечались важнейшие события в жизни государства. В разное время в ней проходили торжества: по случаю взятия Казани, победы в Полтавской битве. Эта старинная палата принимала участников Парада Победы в 1945 году. Устраивает в ней приемы и Президент России в наши дни.

Другой сохранившийся древний дворец Кремля – Теремной. Этот первый каменный жилой царский дом построен русскими мастерами наподобие деревянных хором в первой половине XVII века. Его верхние этажи переносят нас во времена допетровской Руси: сводчатые комнаты, расписанные яркими красками, дивными узорами, от пола до потолка высятся изразцовые печи, резные порталы-входы поражали каждого входящего в это жилище московского царя.

От ХVII века дошел до нас еще один жилой дворец – Потешный, названный так потому, что в нем происходили при царе Алексее Михайловиче потехи – первые театральные представления для царя, его семьи и приближенных. Этот дворец возрожден во всей своей красе вместе с домовой церковью. Ее купола сияют золотом над высокой западной стеной Кремля.

На месте древнего сломанного дворца на вершине Боровицкого холма в середине ХIХ века сооружен Большой Кремлевский дворец.

Хрущев построил в Кремле Дворец съездов. В его главном зале шесть тысяч мест. Белокаменные призмы-пилоны служат рамой для прозрачных стен.

За пределами Кремля дворцы появились в начале XVIII века. Петр I, у которого с Кремлем связывались тягостные воспоминания о кровавых переворотах и восстаниях, перенес резиденцию на берега Яузы. Он и его преемники, включая Екатерину II, сооружали дворцы здесь.

В бывшей Немецкой слободе, где жили иностранцы, сохранились два таких дворца. Лефортовский дворец (на 2-й Бауманской, 3, бывшая улица Коровий Брод) построен для соратника царя генерала и адмирала Франца Лефорта, не успевшего в нем пожить. Его второе историческое название – Меншиковский дворец, так как им владел после смерти Лефорта князь Александр Меншиков. В этом дворце устраивались петровские ассамблеи, с музыкой, танцами и обильными возлияниями.

Рядом на улице под номером 5 – Слободской дворец, названный так, поскольку находился в бывшей слободе. Он принадлежал канцлерам России – Бестужеву-Рюмину и Безбородко, ведавшим внешней политикой империи. По заказу императоров зданием занимались в ХVIII и ХIХ веках лучшие архитекторы Петербурга и Москвы. Из частных рук при Николае I дворец перешел Ремесленному заведению Воспитательного дома, ставшему Высшим техническим училищем, первым Политехническим институтом Москвы.

В Слободском дворце после нападения Наполеона собрались представители всех сословий Москвы, перед ними произнес речь Александр I: «Будем действовать – время всего дороже». Дворяне и купцы пожертвовали после его речи много денег армии и ополчению. Этот эпизод помянут Львом Толстым в романе «Война и мир»: «...У Слободского дворца стояло бесчисленное количество экипажей».

Третий дворец на Яузе (Первый Краснокурсантский проезд, 3/5) – Екатерининский, поражающий размерами и красотой. Это единственный в Москве императорский дворец, сооруженный по образу и подобию тех, что украшали Санкт-Петербург, столицу империи. Екатерина II решила построить в Москве новую резиденцию и не скупилась на расходы. Ее возводил Карл Бланк по проекту придворного архитектора царицы Ринальди. Фасадом занимался по ее просьбе выписанный из Италии Кваренги. Главный фасад украшают 16 колонн коринфского ордера. Это самый большой дворец XVIII века. Но пожить в нем Екатерина II не успела, а наследник Павел I, делавший все наперекор матери, передал дворец военным, где они и обитают с тех пор.

В век Екатерины разбогатевшее после удачных войн дворянство могло позволить себе сооружение домов, соперничавших с царскими дворцами. Все они проектировались в классическом стиле, с колоннадами и портиками. Со временем крупные эти здания перешли в руки казны или города и стали музеями, библиотеками, институтами.

Один из таких дворцов – всем известный Дом союзов с Колонным залом, творение Матвея Казакова. Другой дворец – Пашков дом, бывший Румянцевский музей. Этот замок на холме, напротив ворот Кремля, создан, как предполагают, Баженовым, в чем я лично сомневаюсь.

Красное здание на Тверской улице, 13, служило в ХVIII и ХIХ веках резиденцией московским генерал-губернаторам. После Февральской революции его захватил Московский Совет. При расширении главной улицы дворец надстроили, сохранив образ классического сооружения, и передвинули в глубь квартала. После известных событий 1991—1993 годов в доме стало заседать правительство города, здесь находится резиденция мэра Москвы, но парадные залы и комнаты сохранили интерьеры прошлого.

Другой красный дворец, на Тверской улице, 21, принадлежал Английскому клубу, членом которого состоял Пушкин и многие аристократы. При советской власти старинное здание передали Музею Революции, ставшему в наши дни музеем современной истории.

В ХIХ веке, кроме Большого Кремлевского, не построено ни одного дворца, равного по размерам тем, что заказывали архитекторам в ХVIII веке.

Советская Москва начала строить клубы и дворцы культуры для рабочих. В 20—30-е годы их проектами занимались лучшие архитекторы СССР. Всем известен в Сокольниках клуб имени Русакова в авангардном стиле, построенный Константином Мельниковым, Дворец культуры автозавода сооружен братьями Весниными на месте сломанного Симонова монастыря. Большой зал в нем рассчитан на 1200 мест. Во дворце много других залов и помещений, библиотека.

Традиция строить дворцы и клубы вблизи заводов и фабрик возродилась в шестидесятые годы. Такие комплексы культуры и спорта получили автозавод «АЗЛК», нефтеперерабатывающий, имени Ильича, Первый ГПЗ. В концертном зале Дома культуры Первого подшипникового завода во время представления мюзикла «Норд-Ост» чеченские бандиты захватили зрителей в заложники. Их освобождение закончилось трагедией, смертью многих из них.

Москва первой начала строить дворцы для детей. Вначале под них приспосабливали бывшие особняки аристократов и купцов. В 50-е годы сооружен ансамбль Дворца пионеров на Воробьевых горах. В нем есть большой концертный зал, спортзал, библиотека, зимний сад, комнаты для разных занятий.

На Комсомольском проспекте памятником советской Москвы стоит Дворец молодежи. Проект выполнен архитектором Яковом Белопольским, построившим цирк и много других зданий на юго-западе.

XX век выразился в Москве во Дворцах спорта. Первый из них появился в Лужниках. Его отличали масштабы – он рассчитан на 17 тысяч зрителей. К Олимпийским играм 1980 года приурочен Олимпийский дворец у проспекта Мира. Под его крышей трибуны на 45 тысяч мест. Огромный зал разделяет стена, способная раздвигаться и превращать пространство в два зала, где можно одновременно проводить и соревнования, и концерты. Рядом с ним крупнейший бассейн. Дворцы спорта в 1980 году появились на Ленинградском проспекте, в Измайлово, в кварталах на северо-западе города.

В «День города» 2004 года в Крылатском, где находится Гребной канал и велотрек, открылся крупнейший в Европе Ледовый дворец.

На рубеже ХХ – ХХI веков Москва переживает строительный бум. В новых жилых районах строятся бассейны, спортивные комплексы, возводятся искусственные горы для катания на лыжах. Но дворцов, таких, как в прошлом, заказывать некому. Государству, заводам и фабрикам не до них.

...Когда историки пишут о возвышении Москвы, то обязательно отмечают, что город возник на скрещивании важнейших сухопутных и водных путей. А по ним везли товары от моря до моря. Подчеркивая это обстоятельство, Иван Забелин писал: «Торговые и промышленные сношения нашей древности уже намечали здесь место для знатного торгового узла...»

Здесь – это у стен Кремля, вблизи пристани, куда подвозили товары и по воде, и по суше. Позднее торжище передвинулось выше и в конце концов заняло место напротив восточной стены Кремля. Когда взамен белокаменных стен поднялись новые, из кирпича, снесли перед Кремлем все строения. Так образовалась в 1493 году площадь, получившая название сначала Торг, потом Красной, то есть красивой.

Лавки оттеснили на восток, туда, где находится ГУМ. Первые каменные торговые ряды появились на площади в конце XVI века. Второй раз кирпичные ряды построили после войны 1812 года; они простояли до конца ХIХ века, когда окончательно обветшали. Вместо них по проекту архитектора Померанцева возвели в 1893 году новые Верхние торговые ряды в «русском стиле». О них тогда писали: «Выдающиеся сооружения в ряду торговых помещений не только России, но и Западной Европы». Три продольных и три поперечных пассажа перекрыли стеклянной крышей, выполненной по проекту инженера Шухова. Крыша – также выдающееся сооружение. На каждый из трех пассажей пошло по 20 тысяч обычных стекол, не считая так называемых корабельных стекол, уложенных там, где проходят мостики.

Прибавьте к стеклам 50 тысяч пудов железа на крышу, хотя на вид она легкая и невесомая. Фасад отделан гранитом, песчаником, финляндским красным и донским синеватым мрамором. Это видимая часть здания.

Невидимая, подземная, часть состоит из трех продольных и трех поперечных пассажей. Строилось все с перспективой, можно сказать – на века. Ряды получили электричество, артезианский колодец, пароводяное отопление, систему пожарных кранов... Кроме традиционного кирпича (40 миллионов штук) использовали для внутренних сводов и стен железобетон, что было внове. В рядах находилось 1000 торговых помещений, не считая антресолей.

Фасадом на Красную площадь выходят Средние торговые ряды; они появились, как и Верхние ряды, в конце ХIХ века и предназначались в основном для оптовой торговли. В комплексе из пяти корпусов 400 торговых помещений. Строил Средние ряды в «русском стиле» архитектор Клейн. После 1918 года этот комплекс взяли в свои руки военные и держали его до последнего времени, передав управлению делами Администрации Президента России. Что будет – посмотрим. Думаю, ждать придется долго.

Первый универсальный магазин в Москве построил тот же Клейн, но в готическом стиле. Это всем известный в городе Центральный универмаг (ЦУМ), принадлежавший фирме «Мюр и Мерилиз». Его открытием положено начало появлению универмагов – магазинов нового типа, с небывалым прежде выбором товаров на все возрасты и вкусы. То был долгое время второй по величине магазин. Кстати, ЦУМ впервые стал торговать по методу самообслуживания, по образцам.

Другой гигант – «Детский мир» – появился на месте сломанного Лубянского пассажа, сооружен при Хрущеве по проекту архитектора Душкина. Новый глава партии и правительства, взяв в руки руль СССР, хотел показать миру, что коммунисты заботятся о детях. В этом магазине впервые появились эскалаторы. За сорок лет «Детский мир» устарел и обветшал, его ждет большая перемена.

Поразило всех в городе до революции открытие на главной улице «Магазина Елисеева и погребов русских и иностранных вин», подробно описанное Гиляровским в «Москве и москвичах». Бывший некогда особняк – салон Зинаиды Волконской – перестроили по заказу купца Елисеева в роскошный магазин колониальных товаров. В советской Москве он именовался гастрономом № 1. Григорий Елисеев-сын отличался тонким вкусом и большим размахом, как и его отец, и на парусных кораблях привез в Россию из заморских стран коллекцию вин. За выставку в Париже выдержанных французских вин Г. Г. Елисеев удостоился ордена Почетного легиона. Заданный им магазину стиль сохранился, век берегли интерьеры, отделанные с небывалой пышностью. Что видно хорошо после реставрации 2003 года. Как писал «король репортеров»: «Золото и лепные украшения стен и потолка производили впечатление чего-то странного. В глубине зала вверху виднелась темная ниша в стене, вроде какой-то таинственной ложи, а рядом с ней были редкостные английские часы, огромный золоченый маятник которых казался неподвижным, часы шли бесшумно». Часы эти идут и сейчас. И портрет основателя магазина украшает зал.

Долгое время «Елисеевский» считался самым крупным продовольственным магазином советской Москвы. По товарообороту его опередил гастроном «Новоарбатский» на Новом Арбате с залами на двух этажах. Подобные универсамы появились в новых районах, их торговая площадь – две тысячи квадратных метров. Под одной крышей работало 200 человек. Что казалось достижением. Большой универмаг на закате советской власти построен у трех вокзалов под названием «Московский». Его оснастили импортной техникой, продавцы могли обслуживать в час 20 тысяч покупателей.

В советской Москве торговало свыше пяти тысяч магазинов, на три продовольственных приходится два промтоварных. Это намного меньше того, что нужно для нормальной жизни в большом городе. Прилавки даже в лучшие времена СССР не заполнялись нужными товарами и к 1991 году совсем опустели. Понятно, почему с таким единодушием поддержали москвичи демократов, обличавших партийную номенклатуру, покупавшую продукты в недоступных распределителях.

Рыночная экономика произвела коренной переворот в торговле. На Манежной площади зажглись огни «Охотного ряда», превзошедшего ГУМ. Еще больше – «Атриум» на Садовом кольце у Курского вокзала, где под одной крышей магазины, кафе, кинотеатры. Центр Москвы тесен для современных торговых комплексов, таких, как «Рамстор», «Икеа» и им подобным. Поэтому они с невиданной прежде скоростью строятся на окраинах, по обеим сторонам МКАД. На пересечениях Кольцевой дороги с Волоколамским, Калужским, Можайским и другими загородными шоссе открылись невиданных масштабов магазины, число которых с каждым годом растет. К ним можно подъехать, поставить машину. И ходить вдоль торговых рядов, где все на виду, все есть, были бы деньги.

...Торговые ряды на Красной площади до революции 1917 года представали передовой линией торжища, кипевшего за стенами Китай-города. В центре его среди тысяч лавок привольно раскинулся Большой Гостиный Двор, имевший второе название – Старый Гостиный Двор. У этого огромного дома, построенного на рубеже XVIII и XIX веков, четыре адреса, потому что фасадами он выходит на две улицы и два переулка. Нужно прошагать свыше тысячи шагов, чтобы обойти вокруг колоннады этого здания.

Переулки носят старинные названия – Рыбный и Хрустальный, прежде на их месте шла торговля рыбой и стеклом. Улицы называют Ильинкой и Варваркой, они слыли в прошлом деловыми центрами и не потеряли своего значения в настоящем.

Гостиный Двор предстает бесконечным строем колонн, протянувшихся вдоль фасада. Колоннами Москву не удивишь. Но у Большого Гостиного Двора около 100 колонн, их строй прерывается вписанными между ними зданиями.

При строительстве возникало множество трудностей, связанных и с масштабами здания, и с гористым рельефом. Местность под ним с перепадом высоты между улицами. Как сообщает справочник 1841 года, этот излом достигал 8—10 саженей. Застраивать сразу целый квартал одним зданием всегда трудно. Из нелегкого положения зодчий нашел блестящий выход, и Старый Гостиный Двор стал украшением Москвы. В 1805 году, после долгих лет затянувшейся работы здание было целиком закончено. У него один автор – Джакомо Кваренги – и было множество хозяев – московских купцов. Как сообщает справочник, выпущенный архивистом Гастевым, в Старом Гостином Дворе насчитывалось 760 лавок, амбаров, палаток! Площадь корпусных строений достигала 3881 квадратной сажени, да внутри двора 2435 квадратных саженей.

Каждый купец покупал землю и начинал строить свою лавку. У одних дело шло быстро, другие не спешили. Вместо колонн коринфского ордера, запроектированных Кваренги, появились колонны в тосканском стиле, не стыковались разновысокие стены... История донесла до нас множество других, кажущихся теперь смешными, проблем давнего проекта. Но, в конце концов, все сделали по «конфирмованному» Екатериной II плану, хотя допустили отклонения.

В Гостином Дворе каждый мог подолгу ходить под его аркадами, огибавшими здание со стороны улиц и двора, попадая то в одну, то в другую лавку. В советской Москве уличные аркады застроили, о них напоминают большие арочные окна. А со двора аркады остались, и по ним можно было шагать, попадая на каждом шагу то в институт, то в типографию, то в управление, банк, сберегательную кассу, гараж, склады, мастерские, приемные пункты, геологические экспедиции.

Понадобилась революция 1991 года, чтобы все это было сметено, как говорится, могучим ураганом. Архитекторы получили задание возродить Гостиный Двор, перекрыть без единой опоры прозрачной крышей, превратить открытый двор в площадь для выставок, балов, презентаций, демонстраций мод…

Конструкция крыши принадлежит Нодару Канчели, московскому инженеру, который в конце ХХ века покрыл навесом трибуны Большой арены в Лужниках. Но стал Канчели всем известен не конструкциями Гостиного Двора и стадиона, а стеклянной крышей «Трансвааль-парка». Она покоилась на опорах. Одна из колонн, под номером 11, внезапно прогнулась и вызвала мгновенное обрушение крыши. Под ее обломками погибли люди, находившиеся в бассейне. Потрясенный конструктор доказывает экспертам, что случилась трагедия не от просчета в проекте, как утверждают, а от «внешнего воздействия» на колонну, то есть выстрела в нее неизвестными злоумышленниками. Сможет ли он это доказать?

Напротив Старого Гостиного Двора, в Рыбном переулке, в середине XIX века построили Новый Гостиный Двор. Он сооружен в классическом стиле, уступал по величине предшественнику, но тоже значителен. При советской власти его заняли служащие, торговли в нем нет.

Не случайно рядом со Старым и Новым Гостиным Дворами открылась Биржа, где московскими купцами, торговавшими со всем миром, заключались сделки на сотни тысяч и миллионы рублей. Архитектор Каминский в 1875 году построил это здание на месте сломанной фондовой биржи, а до этого здесь стояла церковь.

Бывшая Биржа поныне служит Меркурию, в ней находится Торгово-промышленная палата. Такие превращения не редкость в Китай-городе. От старинного Ильинского монастыря осталась среди Теплых рядов глава церкви Ильи, давшая когда-то название улице Ильинке. Ныне это дом № 3. В Теплых рядах впервые появились отапливаемые лавки: чтобы уберечь от огня, их долгое время строили без печей.

Со времен Ивана III, согласно его грамоте: «А ставятца гости с товаром иноземцы и из Московской земли и из их уделов на гостиных дворах» – эти дворы располагались в Зарядье. На Ильинке, где владение № 8, находилось Посольское подворье, служившее в средневековой Москве кровом иностранным послам. Постоялыми дворами служили многие подворья, принадлежавшие монастырям. Среди них выделялся пятиэтажный дом № 5, Троицкое подворье. Во второй половине ХIХ века одно время оно удерживало рекорд высоты.

В том веке многие старинные подворья превратились в гостиницы европейского типа. Одна из лучших появилась на Софийской набережной, она называлась Кокоревским подворьем. Ею владел предприниматель и публицист в одном лице Кокорев. Любили в его гостинице останавливаться художники: из окон открывался великолепный вид на Кремль. Первоклассную гостиницу «Боярский двор» на Старой площади, 8 построил архитектор Шехтель. Невдалеке от нее, на Варварской площади, 5 архитектор Кузнецов возвел комплекс Делового двора, где находились склады, конторы и гостиница, а при советской власти Народный комиссариат тяжелой промышленности, совершивший индустриализацию страны. Федеральные учреждения не спешат возвращать городу и это здание.

Китай-город в советской Москве, вытеснив банки и деловые дворы, занял штаб партии, многие здания занимал ЦК КПСС, МК и МГК КПСС. После роспуска партии освободившиеся кабинеты заполнили службы и чиновники Администрации Президента России.

Словом «двор» в средневековой Москве называли всякое казенное или общественное здание. От некоторых из них, как от Пушечного двора, где отливали пушки, осталось название улицы. Память о Мытном дворе, где взималась пошлина – мыт за пригнанный на продажу в город скот, хранит Мытная улица.

От Гранатного двора, где производились разрывные артиллерийские снаряды – гранаты, дошла каменная палата XVII века на Спиридоновке, 3/5, пережившая разрушенную церковь Спиридония, простоявшую триста лет до «социалистической реконструкции» Москвы. Неимоверный запас прочности позволил палате устоять, когда в 1712 году произошел взрыв пороховых погребов и снарядов. Вот почему соседняя улица называется Гранатным переулком.

Напротив Исторического музея сохранился Государев денежный двор. Называли его по-разному: Новым, Красным китайским, Монетным двором, потому что построен он из красного кирпича в Китай-городе. Чеканили на нем монеты. Тем же занимался Старый Монетный двор на Варварке и Денежный двор в Кремле.

Но сохранился один – у Красной площади. Глядя на него, видишь, как архитектура Руси роднится с классикой. Сводчатые каменные палаты, фасад с изразцами. Это – свое, нигде в Европе нет. Арку ворот, словно стражи, охраняют высокие колонны и колонки, взлетевшие кверху. Они – из заморских стран. В арке ворот видны железные штыри, на них навешивались петли ворот. Сохранилась на фасаде над воротами доска, удостоверяющая, что Монетный двор построен в 1697 году.

Здание появилось волею Петра I. Сюда много лет ходил на службу Василий Никитич Татищев, сражавшийся рядом с Петром на поле Полтавской битвы. Но слава пришла к нему на поприще науки, где Татищев заложил камни в основание русской истории, этнографии, исторической географии, источниковедения, составил первый энциклопедический словарь «Лексикон Российский». Но и это не все – Татищев написал фундаментальную «Историю Российскую с самых древнейших времен», которая начала выходить после его смерти. Это труд долгой жизни, которой хватило на то, чтобы основать столицу Урала – город Екатеринбург, заложить рудники и заводы, управлять землями на востоке и юго-востоке России. «История» Татищева вновь издана в семи томах, что говорит о ее непреходящем значении. Татищев открыл дорогу Карамзину и другим русским историкам.

Монетный двор является, по сути, металлургическим заводом, где шла плавка благородных металлов, чеканка. Татищев и в этом тонком деле проявил себя крупным специалистом. Двор у Красной площади действовал весь XVIII век. После его закрытия полтора века это производство в Москве не развивалось, и в дни минувшей войны, в 1942 году, столица вновь обзавелась Монетным двором в Замоскворечье. Там чеканят ордена и медали, значки...

В Китай-городе возник другой государев двор – Печатный. Он основан Иваном Грозным поблизости от Греческого монастыря, на Никольской улице. Ее называют улицей русского просвещения, так как на ней возникла Славяно-греко-латинская академия. Во дворе дома № 15 видны палаты Печатного двора, построенные в XVII веке. Под островерхой крышей за стенами с маленькими оконцами, где на изразцах столкнулись лбами львы и лошади, находилась Правильная палата. В ней работали «справщики», они исполняли две функции – редактировали и корректировали рукописи и книги. Зданию свыше трехсот лет.

Находилась в Правильной палате и «государская книгохранительная палата». Ее считают первой московской библиотекой с должностью библиотекаря.

Как гласит летопись, Ивану Грозному, давшему деньги на типографию, «явились некии хитрые мастера печатному делу званием Иван дьякон да Петр Мстиславец и начаша быти печатные книги». Начали они с Евангелия, Псалтыри и подобных книг духовного содержания, не имевших на титуле выходных данных. И только в 1564 году появился знаменитый «Апостол» – первая русская книга, точно датируемая. В ней 268 листов, печаталась она десять с половиной месяцев. Книга великолепно иллюстрирована.

Вышла на Печатном дворе в 1648 году «Грамматика» Мелетия Смотрицкого и многие другие книги, по которым учились поколения русских людей. Отсюда разошелся в один день 1634 года первый московский букварь Бурцева-Протопопова, изданный тиражом 6000 экземпляров. Такому успеху сегодня может позавидовать самый читаемый автор. Пришлось вскоре выпустить второй тираж.

От Печатного двора ведут родословную все отечественные типографии. В его стенах появилась «Арифметика» Магницкого, первая русская книга, отпечатанная гражданским шрифтом, – «Геометрия».

Стены палаты, как во дворце, расписал красками с серебром и золотом Леонтий Иванов с товарищами; эту живопись открыли во время реставрации в ХIХ веке. Лучшего места в Москве для музея книги, чем эта палата, конечно, найти невозможно.

Каменные палаты в Европе не увидишь. Их можно встретить только у нас, в старинных городах России.

Деревянные дома горели в огне пожаров, не раз испепелявших Москву, а каменные, кирпичные – противостояли стихии. На улицах и в переулках встречаются в самом неожиданном месте рядом с современными зданиями жилые строения XVI—XVIII веков. Их ищут, находят и возрождают историки, археологи и архитекторы.

Первую жилую палату в камне относят к 1450 году. Тогда в Кремле на дворе митрополита она появилась рядом с церковью Ризположения. Спустя двадцать лет купец Тарокан заложил у Спасских ворот Кремля другие палаты. Построили их в одно лето, быстро, но медленнее, чем деревянные хоромы, что вырастали, как в сказке, на глазах. В 1491 году началось сооружение Грановитой палаты, о которой шла речь выше. Более ранняя трапезная палата Симонова монастыря дошла до нас в перестроенном виде.

Время безжалостно и к камню. Жилых палат XV века в Москве не найти. В начале XVI века, в 1508 году, для великого князя впервые сделали палаты из кирпича, где он жил с семьей. Они вписаны позднее в три нижних этажа царского Теремного дворца в Кремле, надстроенного над ними в XVII веке.

В Москве известны каменные палаты Аверкия Кириллова, Волковых, Троекуровых, Романовых. Их называют именами прежних владельцев – имен зодчих документы не донесли.

«Палата» происходит от латинского слова «палатиум», что значит «дворец». Как определяет энциклопедический словарь – «Палата в средневековой русской архитектуре – зал, обычно без столпа или с одним поддерживающим своды столпом».

У них массивные до двух метров толщины стены, небольшие окна – все рассчитано на суровую московскую зиму. Чтобы своды не обрушились под тяжестью кирпича, требовалось мастерство каменщиков. Такие жилища могли позволить себе состоятельные горожане. Аверкий Кириллов, думный дьяк, возвел в 1657 году на нынешней Берсеневской набережной, 20, большой дом. Он трехэтажный, кирпичные стены украшены белым камнем и цветными изразцами. Здание настолько крепкое и просторное, что используется и в ХХI веке. До революции в нем размещалось Московское археологическое общество, в наши дни – институт культуры.

Палаты боярина Троекурова появились в конце XVII века. Хозяин дома командовал стрелецким войском. Воевода старался сделать свой дворец роскошным и модным, как соседние палаты всесильного Василия Голицына, фаворита правительницы Софьи.

Чудные палаты Василия Голицына в Охотном ряду безжалостно сломали, на их месте возвели при Сталине многоэтажный дом, где теперь заседает Государственная дума. За этим зданием со стороны Георгиевского переулка уцелели палаты боярина Троекурова. В двух нижних этажах окна квадратные, на третьем – высокие, дань новому времени, Европе, откуда задули ветры перемен. Эти просторные палаты напоминают европейские дома, которые начали появляться в Москве в годы Петра.

Палаты боярина Волкова в Большом Харитоньевском переулке сохранили дивный наряд. Их с полным правом можно назвать дворцом. Это сказочного вида хоромы, под крышами разной высоты и формы. Наружная лестница ведет в парадную Крестовую палату. В ней пировали и принимали гостей. У зала свод без опор. Эти палаты видел в детстве Пушкин, живший с родителями во флигеле усадьбы, утопавшей в зелени сада. Палаты тогда принадлежали богатейшему вельможе князю Юсупову.

И часто я украдкой убегал

В великолепный мрак чужого сада,

Под свод искусственных порфирных скал…

В записях Пушкина есть еще одно упоминание об этом саде: «Первые впечатления. Юсупов сад…»

Самые известные палаты бояр Романовых белеют на Варварке, 10. В них давно, в 1859 году, при Александре II открыт исторический музей «Дом бояр Романовых». Побывав тут, можно представить, как жили до Петра знатные и богатые люди. Низ палаты, так называемый подклет, выложен из белого камня, он предохранял от сырости близкой реки верхний кирпичный этаж. Над ним громоздится терем из дерева.

На Варварке в 60-е годы возрождены палаты Старого Английского двора – редчайший памятник гражданского зодчества Москвы. Подклет с двумя хозяйственными палатами относят к XV—XVI векам. Верхние палаты, в их числе парадная зала, – кирпичные, XVII века. Обстановка комнат – того времени.

В побеленных стенах можно увидеть, как жили в русской столице английские гости – купцы, наладившие с Москвой торговлю после экспедиции капитана Ченслера, достигшего устья Северной Двины и принятого с почетом в Кремле Иваном Грозным. Царь передал палаты на Варварке английским купцам, где они жили, хранили товары. От англичан палаты перешли боярину Милославскому, родственнику Романовых. В петровское время здесь находилась Арифметическая школа.

В Москве обнаружено свыше 200 зданий древней русской гражданской архитектуры, как рассказал мне Владимир Яковлевич Либсон, архитектор-реставратор. Благодаря таким энтузиастам, как он, в самые смутные годы удалось найти, изучить и возродить чудные памятники, которыми Москва может гордиться перед иностранцами.

Так, на планах достопримечательностей города появились палаты гетмана Украины Мазепы в Колпачном переулке. Двухэтажному, богатому некогда дому вернули черты XVII века.

На Большой Лубянке, 7, во дворе дома спрятались палаты Хованских. Один из них, Иван Хованский, глава Стрелецкого приказа, пытался поднять восстание стрельцов, за что поплатился головой, срубленной по приказу царевны Софьи.

В начале Большой Лубянки красуется бело-голубой дворец, где осенью 1812 года во дворе разыгрались драматические события, описанные в романе Льва Толстого «Война и мир». Перед сдачей Москвы возбужденная толпа линчевала купеческого сына Верещагина, заподозренного в измене. Тогда во дворце жил главнокомандующий Москвы граф Федор Ростопчин. Стены дворца, как выяснили архитекторы-реставраторы, вобрали в себя палаты князя Дмитрия Пожарского, того, кто возглавил в 1612 году народное ополчение, освободившее Москву.

В Зарядье, в Ипатьевском переулке, восстановлены палаты Симона Ушакова. Этот художник, как рассказала мне архитектор-реставратор Инна Ивановна Казакевич, называл свои палаты «иконописным заводом». В ее стенах помещалась мастерская, где художник работал вместе с учениками.

В Подкопаевском переулке, где прежде копали глину, можно увидеть палаты Шуйских. Один из них, царь Василий Шуйский, в Смутное время недолго сидел на престоле в Кремле.

Возродили энтузиасты-реставраторы палаты ремесленных слобод. Так, в бывшей Хамовной слободе, где жили ткачи, на нынешней улице Льва Толстого, 10, белеют стены под тесовой крышей, с маленькими несимметричными оконцами. Здесь в земле нашли остатки станков, пуговицы, наперстки, иглы, булавки XVII века. Палаты служили производственной мастерской и центром управления слободы.

В Среднем Овчинниковском переулке, 10, в Замоскворечье, где прежде располагалась дворцовая Овчинная слобода, возрождены подобные палаты под высокой четырехскатной крышей с «дымниками», откуда валил в небо дым печей.

Уголок средневековой Москвы предстает с недавних пор в начале Пречистенки, под номерами 1/3 и 3, где рядом с классическими особняками соседствуют две палаты XVII века, под названием Белая и Красная. Их удалось спасти от вандализма все тем же ревнителям старины.

Другой фрагмент прошлого уцелел в Староваганьковском переулке, 23 и 25, где выделяются в городской застройке три палаты. Две, во владении 23, стояли на подворье Успенского монастыря Александровской слободы, где жил Иван Грозный, удалившись из Москвы. Во владении 25 – палаты Нового Аптекарского двора, служившие трапезной, а теперь – выставочным залом музея архитектуры.

На Маросейке, 11 во дворе поражает дом с окнами, пышно отделанными резьбой по белому камню. Это палаты, где жил ганзейский купец, сюда ходили к пастору Глюку ученики первой московской гимназии.

В бывшей Немецкой слободе, Кирочном переулке, 6, видны остатки некогда роскошных палат, где, по преданию, жила Анна Монс. В ее дом любил наведываться влюбленный в «красавицу Кукуя» молодой Петр I.

Так, трудами энтузиастов и знатоков иллюстрируются страницы отечественной истории натуральными памятниками исчезнувшей Москвы. Все это делает ее краше и роднее.

Рядовой дом. Какими бы красивыми ни были московские дворцы, какие бы высокие и причудливые не поднимались над городом башни, в целом он состоит из обычных домов, мало чем или совсем ничем не украшенных. Эти обычные дома определяют лицо города в не меньшей степени, чем уникальные здания, дворцы. Какими были те и другие в прошлом?

Москва – город восьми с половиной веков, но до наших дней не дошло ни одного рядового городского дома XVI—XVII веков из дерева, не говоря о более удаленных веках. Обычный рядовой дом, где жил ремесленник, лавочник и стрелец, не особенно отличался от крестьянской избы. Кто богаче – имел несколько бревенчатых срубов, соединенных переходами – сенями. Как пишут историки архитектуры, «первичной ячейкой русского жилого дома является простейшая однокомнатная изба крестьянина».

Средневековая Москва предстает в наши дни в образе палат, где жили люди состоятельные, богатые, правящий класс феодальной Москвы. Здания с метровыми кирпичными стенами, небольшими окнами, не признававшими симметрии, встречаются за стенами Кремля. О каждой такой палате ее хозяин мог с полным правом сказать: мой дом – моя крепость. Они строились двухэтажными; имели летнюю и зимнюю, меньшую (чтобы легче протопить), половины, соединенные сенями, переходами. Нижний этаж, обычно перекрытый сводами, служил для хозяйственных целей. Высокая крутая кровля предохраняла от дождя, а толстые стены с маленькими окнами помогали хранить тепло. На втором этаже находились более высокие помещения, как правило, представлявшие собой сводчатые залы. Палаты бояр Романовых на Варварке позволяют нам все это увидеть.

Типичный престижный дом Москвы XVIII века времен Екатерины II – городская усадьба. Главный дом обычно стоял в глубине двора, украшен портиком, колоннами, карнизами, имел все атрибуты классической архитектуры. Этот дом в два и три этажа дополняют флигеля, хозяйственные постройки, конюшни. Естественно, в таких усадьбах жили князья, графы, генералы, богатые дворяне, обладавшие сотнями и тысячами крепостных. Их здания площадью в тысячу и более квадратных метров сохранились и украшают центр города строениями, которых не увидишь в Париже и Риме. Посмотрите в конце Остоженки на бывший дом генерала Еропкина, губернатора Москвы, и вы в этом убедитесь.

Для начала XIX века характерны более скромные, чем дворцы, прекрасные особняки. Это сравнительно небольшие по размерам дома, обычно с мезонином, портиком, лепными из гипса украшениями в виде воинских знаков, доспехов, оружия. Со двора над таким домом свисают антресоли. Это родовые гнезда московского дворянства, не имевшего прежних доходов времен матушки-Екатерины. Площадь такого дома составляла сто и более метров. Они сохранились в районе Арбата. В таком доме – музей Михаила Лермонтова вблизи Поварской улицы, здесь снимала квартиру бабушка поэта, когда внук учился в Московском университете.

Рядовой дом первой половины ХIХ века – прямоугольное в плане здание в 2—3 этажа, с воротами для проезда лошадей во двор, парадным и черным ходом. Таких домов сотни. Во второй половине века доходный дом возрос до 5—6 этажей. Он приносил немалую прибыль владельцам. Под натиском доходных домов разрушалась Москва усадеб и особняков.

Самый высокий доходный дом в 10 этажей сохранился в Большом Гнездниковском переулке. Доходными домами до революции застроены центральные улицы. В них сдавались состоятельным жильцам комфортабельные квартиры с туалетами, ваннами, телефонами. В них жили власть и деньги имущие.

Пролетарии ютились в рабочих казармах при фабриках, домиках на окраинах, в избах; 325 тысяч жителей города обитали в так называемых коечно-каморочных квартирах. Там в одной комнате селили по «углам» несколько постояльцев, они спали по очереди на одной кровати. Эти люди охотно пошли за большевиками в 1917 году.

Советской Москве, которая обещала рабочим счастье на земле, требовалось срочно выработать новый тип дома для трудящихся. Архитекторы эту задачу решили. Внешне простые, но сравнительно комфортабельные для своего времени, они возводились в районе заводов и фабрик, как, например, в Шмитовском проезде у Трехгорной мануфактуры.

«Знатные люди Страны Советов», проще говоря, правящий класс, депутаты Верховного Совета, генералы, народные артисты, известные писатели, жили в новых домах на улице Горького, бывшей Тверской, на Садовом кольце и набережных.

При Хрущеве произошла революция в домостроении. На окраинах Москвы, на землях бывших сел и деревень, попавших в черту города, возводились типовые дома из панелей для народа. Сначала в 5 этажей. Полагали, они более экономичные, не требуют лифтов. (Такие дома сносятся в Москве с конца ХХ века сотнями.)

«А зачем вообще нам строить вверх? – вопрошал Хрущев. – Мы не Япония или Голландия, где люди вынуждены отвоевывать территорию у моря. У нас такой необходимости нет. Для жильцов, чем выше, тем не лучше, а хуже, да и дороже. Если рассуждать несколько утрированно, то во сколько обходится жильцам 25-го этажа пользование туалетом? Сколько стоит туда подача воды? Скажут, а как же Америка? Но и там небоскребы составляют меньшинство домов».

В типовом панельном доме однокомнатная квартира с кухней измерялась площадью в 25 квадратных метров. Семья из трех-четырех человек могла получить бесплатную квартиру из двух комнат, площадью 35 квадратных метров.

При Брежневе город застраивался многоэтажными зданиями, собранными из деталей так называемого Единого каталога, разработанного для индустриального строительства. Такие дома производили домостроительные комбинаты. В них больше кухни, прихожие, выше потолки. За 16-этажными пошли в ход дома в 22 этажа и выше.

И сегодня домостроительные комбинаты продолжают серийное производство типовых домов, они более комфортны и красивее прежних. В таких домах двухкомнатная квартира насчитывает свыше 50 квадратных метров, а трехкомнатная – 80 метров. Советская власть возлагала на них большие надежды, пыталась расселить людей из коммунальных квартир.

Эту социальную задачу решить ей не удалось при всем желании. Она пала на плечи пришедших на смену коммунистам управителей, которые называют себя хозяйственниками, как мэр Москвы Юрий Лужков. Он начал рушить «хрущобы» и строить новые дома, которые образуют облик города ХХI века.

Все дороги ведут в Москву. Ни к одному городу нашей страны не проложено столько дорог, как к Москве. Лев Толстой в «Войне и мире» писал, что на вопрос Наполеона о прямом пути к Москве русский человек ответил: «Как всякая дорога ведет в Рим, так и все дороги ведут к Москве».

Они идут по суше, воде и воздуху. Шоссейные, стальные, речные, авиационные магистрали подходят с разных сторон, образуя в итоге величайший на земле транспортный узел. Город возник и возвысился в середине русских земель, там, где скрещивались важнейшие пути сообщения.

В «Истории города Москвы» известный исследователь Иван Забелин хорошо сказал по этому поводу: «Главным двигателем в создании таких городов, как Москва, являются всегда народный промысел и торг, ищущий для своих целей добрых сподручных путей...»

Как раз такие «добрые пути» имела, как никто другой, Москва. От пристани и торга у стен Кремля корабли шли к Яузе и Сходне, куда ныне отваживаются зайти малые суда, занятые расчисткой дна этих грязных притоков Москва-реки. В давние времена их полноводные русла позволяли кораблям из Рязани по воде и суше – волоком – достигнуть реки Клязьмы и таким образом доехать до Владимира – столицы великого княжества.

Наилучший по тем временам речной путь из Новгорода на Волгу проходил также по Москва-реке и ее притокам, незаметным ныне среди городских улиц, – в районе Сокольников, где течет Яуза, и Тушино, где петляет Сходня.

Речные пути дополнялись сухопутными путями. Один из них – Волоцкая дорога – шел с севера на юг, из Новгорода в Рязань; другой, с запада на восток, связывал Чернигов, Смоленск с Владимиром, великими городами Древней Руси. Обе магистрали пересекались вблизи Кремля, где ныне Большой Каменный мост. Дороги пробивались через лесные дебри по просекам, шли через луга, по проселкам.

Вторая важная дорога вилась там, где расположены ныне Новодевичий монастырь, набережные Кремля, Китайский проезд. Отсюда шел подъем по склону холма, где расстилалось Кучково поле, а теперь находятся всем известные улицы Большая Лубянка, Сретенка, переходящие в Проспект Мира и Ярославское шоссе.

На плане Москвы хорошо видно, что от Кремля расходятся лучами улицы, проспекты и шоссе, за пределами Москвы разбегающиеся на все стороны света, во все концы страны. Так, от Троицких ворот Кремля берет начало магистраль № 1. Ей дает разбег Новый Арбат, далее следует Кутузовский проспект, от него ведет шоссе к древним Можайску и Смоленску, Минску, до западных границ бывшего СССР.

Многие московские улицы служат истоками магистралей государственного значения. Достаточно привести их названия, чтобы убедиться в этом: Ленинградское, Волоколамское, Звенигородское, Варшавское шоссе... Все они и улицы города.

Сухопутные и речные пути, служившие исправно сотни лет, летом 1851 года впервые дополнила железная дорога. На Каланчевском поле (ныне Комсомольская площадь) вырос первый вокзал – ворота в Петербург, к Балтике. Отсюда по рельсам, по прямой как стрела дороге длиной 604 версты (всего на шесть верст длиннее астрономического расстояния между городами) пошли поезда. Первыми пассажирами ехали гвардейцы – два батальона Семеновского и Преображенского полков; проехав благополучно, они доказали безопасность новой дороги. Ну а ее стратегическое значение всем, и в первую очередь военным, было очевидно.

Вслед за первой Николаевской, ныне Октябрьской, железной дорогой к Первопрестольной подтянули рельсы с десяти направлений. Все пути пассажирских поездов начинались от красивых вокзалов с вместительными залами ожидания, часовнями, почтой и телеграфом, ресторанами. Самый большой из них служил воротами на Восток и назывался Казанским. Его проект разработал Алексей Щусев. Правление железных дорог не жалело денег на украшение фасадов и интерьеров. По установившейся традиции архитекторы приглашали расписывать своды и стены транспортных сооружений лучших художников России.

Во второй половине ХIХ века российские инженеры подтягивали рельсы к самому центру Москвы. Два вокзала – Курский и Павелецкий выходят фасадами на Садовое кольцо, пять других вокзалов – Казанский, Ярославский, Ленинградский, Белорусский и Киевский близки к Садовому кольцу. Рижский и Савеловский вокзалы разместили у Камер-Коллежского вала. Все они без исключения оказались в гуще современной Москвы, историческом ядре. Такая практика существовала и в Париже, и в Лондоне. Так, в столице Англии один из вокзалов находится у главной Трафальгарской площади. В Париже вокзал д’Орсэ воздвигли напротив собора Парижской Богоматери.

Такая близость к центру удобна пассажирам. Но для Москвы такая схема обернулась тем, что она разрезана рельсами на одиннадцать частей. По сторонам магистральных железных дорог раскинулись другие рельсы, грузовые станции, платформы пригородных поездов, склады. Тысячи гектаров земли заняты громоздкими транспортными сооружениями. Город фактически разорван на куски. Между соседними кварталами зачастую нет нормальной связи.

В Париже удалось закрыть вокзал у собора Парижской Богоматери, превратить его в художественный музей. В Москве пытаются закрыть Рижский и Савеловский вокзалы, демонтировать рельсы на двух направлениях. Но пока назревший давно проект остается на бумаге.

Российская империя обладала разветвленной сетью железных дорог, по которым можно было доехать до северных морей и Тихого океана. В крупнейшем торгово-промышленном центре, каким являлась Москва, насчитывалось девять вокзалов, как ни в одном другом городе. В 1917 году инженер Иван Рерберг успел достроить Брянский, ныне Киевский вокзал с дебаркадером под стеклянной крышей, вызвавшей восхищение современников. Ее конструкцию без опор создал великий русский инженер Шухов.

Во второй половине ХХ века, когда пришла пора модернизировать эти сооружения, сгоряча сломали фасад Курского вокзала, не пощадили интерьеры Ярославского, Ленинградского вокзалов. Позднее пришло осознание того, что утраты невосполнимы и новое далеко не лучше старого.

По Генеральному плану 1971 года намеревались построить десятый вокзал – на юго-западе, за границами МКАД. Но ХХ века не хватило, чтобы реализовать задуманное.

От исторического Каланчевского поля, ставшего площадью трех вокзалов, начинается самая длинная в мире железнодорожная магистраль от Москвы до берегов Тихого океана, Владивостока. Из Москвы поездом можно доехать во многие государства Европы и Азии. По железным дорогам каждый день прибывают и уезжают полтора миллиона пассажиров поездов дальнего следования и пригородных электричек.

Кроме вокзалов, на территории Москвы насчитывается 71 железнодорожная платформа, где останавливаются пригородные поезда. Еще тридцать станций в будущем примут пассажиров на Окружной железной дороге, опоясавшей город рельсами. По этой дороге, оказавшейся в середине города, курсируют поезда с грузовыми вагонами. Есть проект использовать ее для пассажирских перевозок. В начале ХХ века Окружная дорога связала все направления железных дорог и стала еще одним звеном в радиально-кольцевой планировке города, на этот раз стальным.

Теперь о том, как складывались воздушные пути. На Ходынском поле в XX веке возник первый московский аэродром, получивший название Центрального. Память о нем хранит название станции метро «Аэропорт». С Ходынского поля 15 июля 1923 года летчик Моисеев поднял четырехместный самолет и взял курс к Волге, Нижнему Новгороду. С того дня начались регулярные авиарейсы. За тот год перевезли 229 пассажиров – это меньше, чем берет на борт один самолет Ил-86. Москва связана воздушными линиями с большими городами России и всего мира. Этот аэродром, оказавшийся в центре Москвы, до недавних дней был в руках военных. Сейчас Ходынское поле заполняется домами.

Из действующих гражданских аэродромов самый старый – Быковский, в восточном направлении, открыт в 1933 году. Отсюда летают самолеты, выполняющие рейсы на местных линиях средней протяженности, они связывает Москву с областными центрами и городами России.

Перед Отечественной войной в 1941 году начал службу Внуковский аэродром, расположенный на юго-западе. Отсюда – путь в Крым и на Кавказ, в Прибалтику. Сюда прибыл в Москву после первого полета в космос Юрий Гагарин. Во Внуково три вокзала. Один из них, Внуково-3, принимает глав иностранных государств и правительств, прибывающих в столицу России.

В 60-е годы ХХ века у Москвы появились новые крупные авиационные порты в Шереметьево, в северо-западном направлении, и в Домодедово, в юго-восточном направлении. Из Домодедово самолеты курсировали в пределах СССР, совершали дальние рейсы на Урал, в Сибирь, на Дальний Восток.

В те годы гражданская авиация СССР бурно развивалась, на линии вышли реактивные и турбовинтовые самолеты марки Ту, Ил, Ан, способные брать на борт по сто и более пассажиров. Воздушные лайнеры успешно конкурировали с пассажирскими поездами. Авиация стала доступна миллионам. Цена билета на самолет была не дороже билета в купейном вагоне.

Накануне Московской Олимпиады построили аэровокзал Шереметьево-2 для международных рейсов. Только там проходила Государственная граница СССР, можно было пройти в Москве паспортный и таможенный контроль.

Ныне прежнего разграничения нет. Все аэропорты стали международными. Таможни и заставы есть и во Внуково, и в Шереметьево, и в Домодедово. Полеты за границу вошли в быт, стали нормой, никто не отслеживает, кто и куда летает, сколько раз пересекает границу. Каждый гражданин России без письменных рекомендаций с печатью, заверенных «треугольником» – администрацией, профсоюзной и партийной организациями, без санкции райкома партии может получить заграничный паспорт и отправиться в дальние края по делам или в отпуск с женой и детьми. Всем вместе раньше не полагалось выезжать без особого разрешения инстанций, даже номенклатуре.

Ну а как служит Москва-река? С ранней весны до поздней осени ее бороздят грузовые и пассажирские корабли. Москва – порт пяти морей. Буквально от стен Кремля по каналам они могут плыть до Белого, Балтийского, Черного, Азовского и Каспийского морей. Северный речной вокзал принимает большие пассажирские корабли, курсирующие по Волге до Астрахани. Западный речной порт обслуживает грузовые суда, сюда везут песок для строек, зерно. Южный – речные ворота в древнюю Рязань, куда несет свои воды на слияние с Окой ее приток Москва-река. Как раз этим путем ходили предки, когда не существовало ни сухопутных, ни железных, ни воздушных дорог.

На восточной окраине Москвы, на Щелковском шоссе, расположен первый и единственный пока автовокзал, откуда отправляются автобусы в ближние и дальние города. В СССР при цене десять копеек за литр бензина междугородные перевозки на автобусах совершали миллионы. Таким образом, с пересадками можно было доехать куда угодно, в любой областной город или районный центр. Кроме автовокзала, у пяти конечных станций метро есть автостанции, откуда по расписанию отправляются автобусы с пассажирами.

Поездами, самолетами, автобусами и автомашинами в Москву ежедневно прибывают миллионы пассажиров. И после распада СССР его бывшая столица осталась магнитом для граждан России и всех бывших республик Советского Союза.

Да, все дороги ведут в Москву.

«И мосты над твоею рекой». В Москве, богатой реками, более двухсот мостов всевозможной величины и формы, построенных в разное время.

Холм, где возник Кремль, омывается двумя реками – Москвой и Неглинной. Хотя одна из них давно течет в трубе под землей, мост, переброшенный между ее берегами, сохранился. Называется он Троицким. Построили его из кирпича между башнями Кремля Троицкой и Кутафьей. Этот мост попал на старинный «Годунов план» Москвы, датируемый 1600 годом.

Троицкий мост не только старший из всех. Он имеет особую конструкцию. Как пишет в книге «Мосты Москвы» архитектор Надежин, это «тип первых русских мостов из камня, в которых строители подражали структуре привычных деревянных мостов». У него нет сводов и быков. Прежде насчитывалось тринадцать, затем девять пролетов, осталось всего пять. Его настил фактически стал дорогой в Кремль, но если спуститься в недра Александровского сада, можно услышать и увидеть, как течет плененная река, на памяти старожилов не раз выходившая во время ливней из подземных берегов на улицу, названную в честь реки – Неглинной..

Другой старинный мост служит на берегах Яузы. Называют его Дворцовым, так как в свое время он соединял Екатерининский и Слободской дворцы. По нему следует транспорт в Лефортово. Автор Дворцового моста архитектор Семен Яковлев, год открытия – 1781-й. Стало быть, свыше двухсот лет работает это великолепное инженерное сооружение. Глядя на внушительный каменный мост с пятью сводчатыми проемами, получаешь представление об исчезнувшем Большом Каменном мосте на Москва-реке, послужившем образцом для Семена Яковлева.

Тот большой легендарный первый на Москва-реке каменный мост начал делать прибывший по приглашению царя Михаила Романова палатный мастер Иоганн Кристлер. Начал с модели. В 1644 году представил на утверждение царю деревянную модель. Прошло еще много лет, и в 1691 году москвичи увидели наконец этот мост, построенный не Иоганном Кристлером, а неким старцем Филаретом.

Народ назвал его Большим Каменным мостом. Много раз изображали мост живописцы в XVIII и XIX веках; волновал он воображение Аполлинария Васнецова и других художников позднего времени. На мосту образовался один из ярких и шумных центров народной жизни, на нем всегда было людно, кипела торговля, устраивались праздники, проходили триумфальные шествия, крестные ходы.

Под арки моста стекались бездомные, нищие, уголовники. Небезызвестный Ванька Каин свил тут свое гнездо. Под арками прятались, с моста разбойники, грабившие и убивавшие прохожих, сбрасывали свои жертвы в реку. (Не отсюда ли пошли слова – концы в воду?)

Прослужил Большой Каменный 168 лет, выдерживая бурные ледоходы, причинявшие городу много бед. Пришлось в царствование Екатерины II проложить Водоотводный канал, чтобы отвести течение реки и дать возможность инженерам осмотреть и исправить показавшиеся из воды обветшавшие опоры.

В середине XIX века Большой Каменный мост заменили металлическим, но прежнее название сохранилось. Когда в советской Москве в 30-е годы появилось сразу пять новых больших мостов через Москва-реку, то первым среди них закончили строить Большой Каменный мост. На этот раз его выполнили из клепаного металла и железобетона. Длина сооружения 487 метров, ширина 40 метров. Конструкции облицевали серым гранитом, поэтому мост по праву называют Большим Каменным. Над гладью воды перекинут один мощный пролет, который поднят так, чтобы дать путь крупным речным судам. С моста открывается великолепный вид на Кремль.

Вторым по значению в центре считается Большой Москворецкий мост, чья история уходит в глубь веков. Долгое время был он деревянным, в XIX веке заменен металлическим, в 1938 году стал таким, каким мы видим его сегодня. Монументальный образ сооружения, облицованного розоватым гранитом под цвет стен Кремля, создан Алексеем Щусевым. С Красной площади в Замоскворечье идут и едут по этому мосту.

Перед войной соорудили три других крупных моста: Большой Устьинский – возле устья Яузы, Большой Краснохолмский у Красных холмов и Крымский мост – там, где в древности существовал Крымский брод, путь в далекий Крым.

Из всех москворецких мостов у Краснохолмского самый протяженный речной пролет, равный 168 метрам, поскольку он пересекает реку под большим углом – 55°.

Ну а самым красивым считают висячий Крымский мост. Переброшенные между опорами исполинские цепи (длина их 297 метров) держат громаду весом 10 тысяч тонн. Своей красотой Крымский мост обязан архитектору Власову.

Строительство мостов над Москва-рекой в ХХ веке шло практически беспрерывно: ведь река в пределах городских границ протянулась на 80 километров и без них не освоишь новые земли, заполняемые жилыми кварталами. В 50-е годы понадобился в Лужниках метромост, давший дорогу и автомобилям, и поездам метро, и пешеходам. Правда, пройти его нелегко, потому что с подходами он протянулся на 2 километра. Столь велик потому, что правый, гористый берег высоко поднят над левым, низменным.

Новые мосты соединили Арбат с Кутузовским проспектом, район Пресни с Шелепихой, старую Москву с Нагатином и Коломенским. На западных окраинах Щукинский мост связал кварталы Строгино с Москвой.

Пришлось заняться строителям крохотным Горбатым мостом у Белого дома. Изогнутый дугой белокаменный мостик когда-то перекрывал речку Пресню, которая оказалась под землей. Хотя мост практически не нужен, его решили восстановить таким, каким он был в начале XX века. В 1905 году за Горбатый мост шел яростный бой между восставшей Пресней и царскими войсками. Засыпанные землей камни откопали, реставрировали. Поставили над булыжной мостовой фонари, как прежде.

Хотя в Москве, как сказано, свыше 200 мостов, их явно не хватает по современным нормам. Давно на планах определены места для новых больших мостов в центре. Но все они пока остаются на бумаге.

У города впервые появились сухопутные мосты. С Кутузовского проспекта ведет к выставочному центру торгово-пешеходный мост «Багратион». У него есть горизонтальные и вертикальные эскалаторы. Над рекой на пролетах моста открылись магазины и кафе.

Два других пешеходных моста у Киевского вокзала и Нескучного сала. Когда пришла пора разбирать два старых железнодорожных моста Окружной дороги, их решили не ломать, а сплавить к вокзалу и Парку культуры. Красивый пешеходный мост летом 2004 года соединил храм Христа Спасителя и Замоскворечье.

Новые мосты, эстакады и подземные тоннели входят в комплекс Третьего транспортного кольца. Эта современная магистраль без светофоров длиной 35 километров прошла по срединному поясу Москвы.

Глава пятая

Китай-город

Китай-город не Китай. – Падение Зарядья

Китай-город не Китай. Никто не знает точно, от чего произошло название Китай-города. Дело темное. «Происхождение названия неясно. Наиболее правдоподобно толкование, производящее “Китай” от прежних земляных укреплений – “китов”», – сообщал справочник 1917 года «По Москве» под редакцией профессора Гейнике. Известная знатокам «Старая Москва» считает Китай-город «загадочным по названию, о происхождении которого до сих пор еще спорят историки». Иван Кондратьев, автор славных песен «По диким степям Забайкалья» и «Седая старина Москвы», ни с кем не споря, высказался: «По мнению некоторых, это слово значит „средний“, вероятно потому, что Китай, то есть, Китайская империя, известен как срединное государство». На каком языке значит? Брокгауз и Эфрон отвечают: «Название Китай-города от татарского слова “китай” – укрепление». У москвоведа Петра Сытина иная версия: «Наиболее правдоподобным является объяснение, что “китай” по-монгольски значит “средний”, “город” на древнерусском языке означает “крепость”; “Китай-город” значит “средняя крепость”». К другому языку отсылают «Имена московских улиц»: «В этом названии могло отозваться тюркское слово “китай” – стена, но вероятнее, что словом “кита” обозначались связки жердей, образующих стены».

Дальше – глубже. Лингвисты в слове «китай» выявили древнейший для праязыков Европы корень, у разных народов означавший – жилье, кров, убежище, укрепленное поселение. Так, по-английски «cot» значит «хижина», по-итальянски «cita» не что иное, как город, от этого корня близкая нам украинская хата.

Итак, какому языку мы обязаны названием Китай-город? Татарскому, монгольскому, тюркскому, древнерусскому или корню праязыков Европы? Или китайскому? Ясно, не знаем мы, почему «нарекоша» громадную крепость Китаем, как не докопаться нам, почему назвали другую крепость Кремлем, отчего зовется Москвой река, давшая имя городу, где мы живем.

Но о Китай-городе известно многое точно. Он такой же древний, как Кремль, только песен о нем не поют и стихов не слагают. Потому что «под горой», у пристани на Посаде жили ремесленники и гости, купцы. Торговцы – отверженные искусства, даже Гоголю не удалось создать образ положительного дельца. С ХII века укоренились здесь мастеровые и торговцы разного калибра, истинные «герои нашего времени». Кто их воспевал? Не будь купец Калашников бойцом, не стал бы песню о нем сочинять Лермонтов.

Обойденный вниманием классиков, Китай-город и посадские люди сыграли главную роль в пьесе, поставленной историей на подмостках Москвы. Здесь начали переписывать и печатать книги, издавать газету, ходить в театр и ресторан, учить на самом высоком уровне.

Древняя красота заполняла Китай-город. За его стенами звонили колокола массы церквей, купола и колокольни виднелись на всех углах. При Ломоносове львиной частью дворов владело духовенство, служившее в четырех монастырях, десятках храмов, счет которым утрачен.

Но не священники главу «взводили к высоте». Это делали те, у кого были деньги, кто ими ворочал. Их оборот производили не в кузницах и гончарных мастерских, раскопанных археологами, а в гостиных дворах и лавках. На Рынке. Здесь бурлила жизнь массы людей, сходившихся на огромной площади, звавшейся Торгом. В кипящем котле купли-продажи закипал пар, согревавший всю Москву и Россию. В топку бросали поленья именитые купцы, переселившиеся с Посада в Замоскворечье. Они ушли туда, чтобы не уйти из дела. На месте купеческих усадеб размножились торговые ряды, лавки, подворья, конторы, банки, заполняя до краев Китай-город. Даже церкви отошли на второй план, уступив натиску капитала. Они спрятались за фасадами доходных домов, скрывших храмы в каменных колодцах. Дороже, чем здесь, аренды не взымали. Говорили, асфальт покрывает тут не землю, а чистые деньги.

Ремесленники остались жить под горой, за торговыми рядами, в Зарядье, а Китай-город стал неким подобием лондонского Сити. Мало кто постоянно в нем жил, но с утра до вечера улицы заполнялись народом. «Это центр, где особенно сильно бьется пульс хозяйственной жизни страны, это основа, создавшая и возвысившая Москву над другими городами». Оборот банков достигал миллиарда, оборот торговли – двух миллиардов рублей. Так было в начале 1917 года. В конце 1917-го за колесо истории схватились коммунисты, поселившиеся в Кремле. Они закрыли в Китае Биржу, Верхние, Средние и Нижние ряды, Старый и Новый Гостиные Дворы, прибрали к рукам все банки, склады, забитые товаром. Большевики отдали «Славянский базар» на растерзание конторам, захватили первоклассную гостиницу «Боярский двор» и превратили ее в штаб ЦК партии.

От того удара Китай-город не оправился. При советской власти строили здесь только здания партии. И – ни одного магазина. Под торговлю использовалась малая часть «купеческой Москвы».

Пока не удалось возродить то, что так долго разрушалось. Кое-что сделано. Восстановили Казанский собор, взлетели орлы над шатрами Иверских ворот и часовней. Прикрыл наготу изуродованного тела города кусок стены длиной несколько метров.

Была она длиной 2567 метров! Толщина и высота – почти одинаковая – три сажени, шесть метров! Стена начиналась от Угловой Арсенальной башни Кремля, по склону холма поднималась к Никольской, откуда спускалась к реке и шла вдоль воды на стыковку с Водовзводной башней Кремля. На этом пути насчитывалось 14 глухих и проездных башен с воротами. Самые красивые из них, Вознесенские, они же Иверские, вели к Торгу, рыночной площади, получившей позднее название Красной.

Построил твердыню Петрок Малый в 1538 году. Приехал он служить московскому князю из Италии. Представился Василию III архитектором Папы Римского. Договорился послужить года три-четыре, но в Москве, несмотря на морозы, ему так понравилось, что задержался надолго. За это время поменял католичество на православие, женился, по всей видимости, на московской красавице.

К тому времени Москва так разрослась, что Кремль не мог укрыть при осаде всех жителей Посада. Пришлось городить кирпичную стену по линии рва и земляного вала. Дело начали с молебна и закладки крепости. Эта церемония видна на миниатюре ХVI века. Священники окружают митрополита, кропящего землю. Петрок Малый показывает каменщикам, куда им класть кирпичи. За стеной Кремля взирает на это действо великая княгиня с отроком, будущим Иваном Грозным. Как сказано летописцем: «Даниил митрополит ходил со крестом и место освятил и по молебне заложил Петрок Малый, новокрещеный фрязин, стрельницу, врата Сретенские на Никольской улице, да другую стрельницу, врата Троицкие, с тое же улицы к Пушечному двору, да третии врата Всесвядские на Варварской улице, да четвертые врата Козьмадамианские на Великой улице».

Разберемся, что к чему. Фрязинами москвичи звали итальянцев. Они построили Кремль, соборы, Ивана Великого. Три яруса звонницы этой колокольни возвел все тот же Петрок Малый перед тем, как покинул Москву.

Теперь сориентируемся на местности, где ходил «со крестом» Даниил. Никольскую и Варварскую, под именем Варварка, все знают. Названия стрельниц-башен с вратами восходят к именам святых, в честь которых строены были храмы Николы, Варвары, Троицы, Козьмы и Дамиана.

В Китай-городе к тому времени на Никольской поселились бояре и князья. Они потеснили купцов, когда в Кремле им стало тесно. Боярские палаты и княжеские дворцы Воротынских, Голицыных, Шереметевых столетия спустя превратились в доходные дома, гостиные дворы и подворья. Та же участь постигла владения богатейших купцов Никитниковых, Светешниковых, Шориных. Их роскошные дома не уступали боярским и княжеским. Где они? За исключением палат бояр Романовых, на улицах не видно ни одного старинного дома знатных фамилий. Нет ни одного особняка вроде тех, что повсюду встречаются в Замоскворечье. Шеренга зданий нового времени расступается на метр перед храмами, чтобы затем сомкнуть строй, как в городах Европы, утративших красоту Средневековья.

Лицом к Кремлю в начале ХХ века возвысились громадные Верхние, Средние, Нижние торговые ряды, покрытые стеклянными крышами. С ними соседствовали Никольские ряды, «Славянский базар», гостиница и ресторан, банки Ильинки, Биржа… То была Европа.

За рядами спускались к реке переулки самого густонаселенного уголка Москвы. В Зарядье царили теснота и бедность, напоминающая города Азии. Тут осели разные народы, образовавшие некий Интернационал.

Помянутая летописью Великая улица вела к речной пристани, церкви Николы Мокрого, названной так за близость к воде. Где названный летописцем Никола, где стрельницы и ворота? Не ищите, их больше нет и не будет никогда. В подземном переходе станции «Китай-город» видны остатки «врат Всесвядских», камни, раскопанные археологами. Сретенские, Троицкие, все другие древние ворота сломаны. Кому они мешали?

…Царевна Софья приказала кирпичные стены выбелить, чтобы они выглядели красивыми. После Петра крепость роль защитницы города утратила. В ХVIII веке начали ее ремонт, но не довели до конца. Чтобы не обременять себя расходами, московские власти собирались стены Китай-города разобрать, как это сделали со стенами Белого города, где на их месте протянулись бульвары. Помешал задуманному император Александр I, повелев «сохранить все древние строения в Москве в их первобытном виде». В ХIХ веке украсили башни шатрами, подражая Кремлю.

В руки большевиков Китай-город попал, насчитывая в своих стенах четыре монастыря. Самый древний из них, Богоявленский, появился раньше, чем первый монастырь в Кремле. Кроме них действовало 18 храмов, в их числе Василий Блаженный на Красной площади. К стенам и башням Китай-города и Кремля примыкало 10 часовен. Самой известной была часовня, где поклонялись чудотворной иконе Иверской Божьей Матери.

Как только весной 1918 года правительство Ленина въехало в Кремль, началась борьба с иконами и часовнями. «В те дни мне пришла в голову мысль избавиться от икон, торчавших на Кремлевских башнях и соборах и постоянно мозоливших глаза, решил, однако, спросить Владимира Ильича», – читаем в «Записках коменданта Кремля» Павла Малькова, бывшего матроса. И спросил вождя в тот самый майский день, когда с товарищами свалил Ильич крест в Кремле на месте гибели великого князя, убитого Иваном Каляевым. Что ответил Ленин на вопрос коменданта?

– Правильно, совершенно правильно. Обязательно следует. Только не все: старинные, представляющие художественную или историческую ценность, надо оставить, а остальные – убрать!

Убрали все до одной, висевшие над воротами. Закрыли все часовни. Потом все десять – уничтожили. За часовнями пришла пора церквей, стен и башен Китай-города. Сигнал дала статья «Китайгородскую стену надо снести!». То был приказ: «Мешающему нормальной жизни столицы каменному наследию дикого средневековья, уродующему новое строительство из железобетона и стекла, новую архитектуру, не должно быть места в столице».

Начали с Ильинских ворот, самых близких к зданиям ЦК, МК и МГК партии. Ворота, как писали газеты, «мешают уличному движению, создают хвосты автомашин. Подвергают опасности пешеходов». Заботились, как всегда, о благе народа. Затем пали Варварские ворота. Реставраторов, протестовавших против вандализма, арестовали за «неправильную линию в области охраны памятников архитектуры Москвы». Полтора года сокрушали неприступные крепости. Спустя 400 лет после закладки стен и башен Петроком Малым с ними расправились вандалы с партбилетами, посчитавшие себя героями, свершившими чуть ли не подвиг: «То, о чем мечтали лучшие инженеры и архитекторы дореволюционной Москвы, при большевиках, при власти Советов, стало явью. Старая грязная стена волею пролетариев красной столицы сметена начисто и уступила место широкому блестящему проспекту».

Москва казалась большевикам, оседлавшим Китай-город, уродливой, недостойной быть столицей мирового пролетариата. Они хотели все сломать и внушали народу: «Кварталы в Китай-городе несуразны по очертаниям и разнокалиберны по размерам. Кривые, узкие и темные переулки. Каменные глыбы сооружений разнообразных типов. Мрачные и грязные дворы-колодцы».

Не все думали так, протестовали, писали в защиту «ядра древнерусского упорного труда и торгово-промышленной деятельности» вещие слова: «Китай-город сохранить надо целиком в музейной неприкосновенности. Если в результате перепланировки будут снесены чрезвычайно ценные здания и весь старинный план и облик Китай-города жестоко пострадают, то это даст полное право иностранцам и нашим потомкам обвинить современное поколение руководителей и исполнителей такого проекта в вандализме».

Тем руководителям и исполнителям было глубоко наплевать на древнюю столицу и на тех, кто ее защищал. Они были убеждены: «Такой город, как Москва, нельзя перестраивать без хирургичеcкого ножа». Дав рабочим «Мосразбортреста» ломы и кирки, они начали крушить Москву, как кедр, «пречудну в древней красоте».

Падение Зарядья. В прошлом путеводители непременно описывали Зарядье. Им было о чем рассказать. Люди там жили с того времени, как на Боровицком холме заиграла жизнь. В «Прогулках по Москве», вышедших в 1917 году, сказано: «Здесь ряд больших, малых и мелких торговых и промышленных предприятий и лавок, принадлежащих представителям всех национальностей: тут и персы, и армяне, и евреи, и русские. Прогулка по этому совершенно своеобразному кварталу Москвы, имеющему громадное значение в торговой жизни нашей столицы, очень интересна и поучительна». Сейчас «прогулка» возможна только в воображении.

Исчезнувшее урочище отличалось от других тем, что оно целиком находилось на склоне холма за торговыми рядами Китай-города. Отсюда произошло его название – Зарядье. От минувшего осталась единственная церковь с названием «Зачатия Анны, что в углу». Белокаменный маленький храм пощадили. Он помянут впервые в летописи по случаю опустошительного пожара, пронесшегося над всей Москвой в 1493 году: «Из города торг загорелся и оттоле посад выгорел возле Москва-реки до Зачатия на востром конце. А летописец и старые люди сказывают: как Москва стала, таков пожар на Москве не бывал». Под Зачатием подразумевается церковь в честь праздника Зачатия Анною (от еврейского имени Ханна, что значит – миловидная) Девы Марии, матери Христа, которая родилась после двадцатилетнего бесплодия в браке.

Два придела Анны хранят память о событиях русской истории. После стояния на Угре монголы отступили 11 ноября в день святого Мины, о котором известно, что казнили его за веру в царствование императора Максимилиана в 298 году. В честь той победы и святого покровителя появился придел Мины. Другой придел, Екатерины, славившейся ученостью, также замученной при Максимилиане, основан царем Алексеем Михайловичем по случаю рождения дочери, названной ее именем.

Помянутого «угла», где сходились стены Китай-города, давно нет, как и всего, что находилось за ними. Такому беспощадному уничтожению не подвергалось в советской Москве ни одно древнее образование. На старых планах видно, что с холма спускались к берегу Кривой, Псковский, Малый Знаменский, Зарядский переулки. И протяженная Москворецкая улица. От 39 ее владений остались единственные Средние ряды, начинавшие под номером 1 счет домам, выходившим к проезжей части. Сколько насчитывалось их во дворах – не счесть. Поперек холма шли Масляный, Большой Знаменский, Мытный, Ершов и Мокринский переулки. То есть насчитывалось десять городских проездов, заполненных капитальными строениями!

Как писал Леонид Леонов: «Что-то копошилось в этих изогнутых и узких норах, занесенных на планы под именем переулков Ершовых, Знаменских, Кривых и Мытных, – здесь когда-то стояла царева Мытная изба, где взимали дань со всех прибывавших товаров, отечественных и заморских». Что касается «нор», помянутых классиком, скажу о них чуть ниже. А сейчас признаюсь, название этого раздела позаимствовал у писателя, сочинившего по случаю утверждения в 1935 году сталинского Генерального плана очерк «Падение Зарядья».

Лучше Леонида Максимовича выполнить социальный заказ партийного издательства вряд ли бы кто мог. Во-первых, потому, что таких ярко пишущих литераторов больше не существовало, а во-вторых, потому, что автор родился в Зарядье. Там жил его дед, владевший домом и бакалейной лавкой. Там в Мокринском переулке жил отец, кассир московской конторы английского акционерного общества и поэт Максим Леонов. Отсюда он переехал в Замоскворечье, на Пятницкую, 12, когда его сыну, Леониду, исполнилось пять лет.

«Мои первые воспоминания связаны с этим домом, – записал я со слов Леонида Леонова. – У отца в комнате висели портреты писателей Шекспира, Шиллера и других, внушавшие мне своим видом большое уважение. В этом доме я жил, когда Иван Каляев бросил бомбу в великого князя Сергея. (Это случилось 4 февраля 1905 года. – Л. К.) Окно нашего дома выходило на Кремль, кажется, мы жили на пятом этаже. Был синий зимний вечер. В стекло словно ударил ватный шар».

В «Завете сыну» Максим Леонов обращался к нему с таким призывом:

…Мой сын, а если суждено

Тебе в столице жить

И даже, может быть, должно

Певцом народным быть,

То в песнях пламенных твоих

Ты не криви душой…

Все почти сбылось, как мечтал отец. Сын жил в столице. Молодым, в 24 года, прославился романом «Барсуки». Стал «певцом народным» и в пламенной песне заклеймил малую родину, где жил и учился до поступления в гимназию в Петровско-Мясницком городском училище в Кривом переулке. Один завет отца исполнил не до конца. Покривил душой, когда сочинял «Падение Зарядья». В момент взрыва представляет себя именно там и погоду рисует другой: «Однажды – мне запомнилось узкое длинное окно и, хоть был февраль или апрель? ...какие-то путаные грозовые облака за ним, – раздался гулкий удар и взволнованно зазвенели стекла. Что-то произошло. Весь день в Зарядье было тревожно, а нам, как всегда ребятам, весело от предчувствия какой-то перемены. В воздухе запахло новизной». И почему-то причисляет себя к «оборванным зарядским ребятам».

Не ходил «оборванцем» внук бакалейщика и сын кассира, в пять лет не мог «предчувствовать» грядущую революцию 1905 года, которой поспособствовал отец, издав брошюры коммунистов Карла Либкнехта, Розы Люксембург и свой сборник стихотворений «Под красным знаменем», за что отсидел срок на Таганке. Покривил душой «певец народный» и когда якобы увидел «в туманном нашем небе контуры настоящей и будущей социалистической столицы», «новые улицы, прорубленные сквозь каменную ветошь», радуясь по поводу предстоявшего уничтожения малой родины. Стал в ряд с теми, кто воспевал разрушение старой Москвы.

И лысого купола желтое пламя,

И мертвенный зов сорока сороков

Ломаются, падая в прахе и в хламе,

И окна просветов глядят широко.

Перекликаясь с певцом вандализма, наш прозаик убеждал молодых, старые бы ему не поверили: «И если вам будут рассказывать про нарядность прежней жизни, про лихие русские тройки, про румяные пшеничные блины со снетками, про душевный благовест сорока звонких московских сороков – вспомните Зарядье! Это изнанка развенчанного мифа». И вдруг буквально следом за этим приговором, за описанием «нор», заселенных жалкими людьми, представил «развенчанный миф» таким вожделенным, что, должно быть, закружилась в 1935 году голодная голова пролетариев:

«Здесь, где мы стоим с вами, когда-то шумел знаменитый Грибной рынок, что съезжался сюда со всей России на первой неделе Великого поста. Сверкало всяческое изобилие, и русские фламандцы могли бы писать с натуры расписные лари со щепным товаром, с дугами, раскрашенными фуксином, с резными ковшами, корзинами узорчатого плетенья, с кадушками всех покроев, а в кадушках пахучие меды – и гриб, одинаковая утеха нищих и богачей. Гриб – черный, и белый, и красный, – в соленьях, в маринадах и сухой».

Грибной рынок шумел в Зарядье напротив строя домов Москворецкой набережной вблизи церкви Николы Мокрого. Она возникла у речной пристани в честь святого, покровителя торговли и мореплавания. Пристань отличалась сыростью и частыми наводнениями, что и послужило причиной названия храма. Возможно, дело и в иконе, где Никола предстает с младенцем, спасенным из вод Днепра. Другой Никола – Москворецкий, появился на месте, где Москва встретила принесенную из Вятки икону Николы Великорецкого. Оба храма сломали без всякого сожаления и попыток сохранить. В адрес Никол Леонид Леонов высказался так: «И, может быть, отсюда расползалась во все концы Москвы чудацкая затейливая цвель гнилого и безрадостного времени. Ее охраняли десятки всяких московских Никол, а здесь Николы Мокрые, Мокринские, Москворецкие: даже на них сказалась близость воды».

Сохранилось и другое описание Зарядья – поэта Ивана Белоусова, переводчика «Кобзаря», автора стихов, положенных на музыку известными композиторами ХIХ века. Мастерская его отца находилась на углу Мокринского и Псковского переулков. В его доме жил в детстве сын приказчика часового магазина Иван Москвин, будущий гений Художественного театра. Как видим, не одна пьянь обитала в «норах». Описание Ивана Алексеевича не столь пламенно, как Леонида Максимовича, но уникально, сохранило нам образ Москвы у стен Китай-города, напоминавший Иерусалим у Стены плача:

«В моей памяти Зарядье в начале 70-х годов прошлого столетия было заселено евреями. Некоторые переулки представляли собой в буквальном смысле еврейские базары. По переулкам были еврейские мясные, колбасные лавочки и пекарни, в которых к еврейской Пасхе выпекалось огромное количество мацы.

Интересную картину представляло Зарядье в один из осенних еврейских праздников, когда по закону они должны были идти на реку и там читать положенные молитвы. С молитвенником в руках, в длиннополых, чуть ли не до самых пят, сюртуках, в бархатных картузах – вот такого же фасона, как носят теперь, из-под которых выбивались длинные закрученные пейсы, евреи толпами шли посредине мостовой – в этот день им запрещалось ходить около домов, потому что у стен копошилась нечистая сила. Набережная Москва-реки у Проломных ворот в этот день была сплошь унизана черными молящимися фигурами…»

В царствование Александра III не стало массы иудеев в Зарядье. Синагогу в Большом Знаменском сломали большевики. Сохранилась хоральная синагога в близком от него Спасоглинищевском переулке, которая напоминает о московском гетто.

А на месте «падшего Зарядья» распростерлась одна «Россия». «На всем моем детстве теперь стоит гостиница, как утюг поставленная», – сказал мне Леонид Леонов. Прозрение наступило много лет спустя после песнопения в честь «социалистической столицы». Не ради гостиницы задумывал товарищ Сталин колоссальную ломку. Трудящиеся должны были весело шагать мимо гигантского Наркомтяжпрома – Народного комиссариата тяжелой промышленности, «штаба социалистической индустрии». То было гигантское министерство, руководимое другом и земляком Сталина, Серго Орджоникидзе. Архитекторы в эйфории рисовали сказочные башни, рядом с которыми храм Василия Блаженного выглядел игрушкой.

Жизнь взяла свое. Нарком застрелился. Наркомтяжпром расчленили на отраслевые наркоматы. Вместо «штаба» до войны задумали возвести «Второй дом Совнаркома», то есть правительства. И здесь пора нам познакомиться с Дмитрием Николаевичем Чечулиным, исполинской фигурой советской архитектуры. Станции метро первых линий – «Комсомольская» и «Киевская» – реализованные проекты молодого Чечулина. Сын пролетария, уроженец крохотного райцентра застроил Москву всем известными домами. Бывший дворец генерал-губернатора на Тверской надстроил и оснастил колоннадой. На Триумфальной площади гостиница «Пекин», концертный зал имени Чайковского и дом, где кинотеатр «Москва», – его. Высотка на Котельнической набережной – шедевр все того же автора. Белый дом на Пресне – лебединая песня Чечулина. А до резиденции правительства РСФСР появилась «Россия».

Все началось с проекта высотного здания в Зарядье. «Могучий столп 32-этажного здания поднимет на высоту 275 метров золоченый государственный герб СССР и обозначит в силуэте столицы центр государственного управления великой страной». Так описывали грандиозный проект Чечулина, удостоенный Сталинской премии первой степени. Герб столпа на сто метров превышал звезду дома в Котельниках. Из восьми сталинских высоток львиную долю – два здания – сооружал главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин. Смерть Сталина поставила крест на бурной стройке. Хрущев ее прекратил, металлоконструкции «столпа» разобрал, вместо высотных домов занялся пятиэтажными корпусами. Казалось, звезда Чечулина закатилась. Но она снова поднялась высоко, когда Хрущева сместили и решили построить в Зарядье гостиницу на 6000 мест.

– Почему на 6000 мест? – спросил я Чечулина.

И получил ответ:

– Столько мест во Дворце съездов. Всем делегатам должно было хватить в гостинице номеров. Я ее задумал как дворец русского гостеприимства с ресторанами нашей кухни, кафе, универсальным залом. Заказал на заводе на свой страх и риск конструкции окон, которые не позволили снизить высоту потолков, как от меня требовали по строительным нормам и правилам.

Нашелся и для громадной «России» свой пламенный поэт.

Зарядье! Под стрелою крана

Твое начало и конец.

Зарядье – щебень в котлованах,

Зарядье – мраморный дворец.

Дворец... Москва еще красивей!

Недаром славит мир ее.

Встает гостиница «Россия»,

Раскрыв радушие свое.

Когда семидесятилетний Чечулин показывал мне башню гостиницы, на его глазах загорелась бочка на плоской крыше одного из корпусов. Чечулин не поспешил к телефону и невозмутимо смотрел через стекло стены, как пламя поглощало мусор. Он верил в систему тушения пожаров и в другие автоматизированные системы, заложенные в его огромное здание. Стена «России» тянется на четверть километра над рекой.

Система не помогла в феврале 1982 года, когда случилась катастрофа. Горели, как та бочка, этажи одного корпуса и башня «России», которую Чечулину не дали поднять выше 80 метров, что на метр ниже купола Ивана Великого. Спасаясь от огня, люди выбрасывались из окон, задыхались в дыму. 42 человека погибли. И один, мастер смены радиоузла, покончил жизнь самоубийством, повесился на второй день после трагедии. То ли в знак признания вины, то ли в знак протеста против несправедливости очевидцев, утверждавших, что огонь возник в радиоузле, где замечались «посторонние люди и пустые бутылки», а также остался без присмотра паяльник, включенный в сеть.

«Я не согласен, что у вас не было ничего ценного. Вот я жил в гостинице „Россия“. Для меня отель очень интересен, – высказался недавно Рем Кулхаас, – звезда зодчества ХХ века. – Может быть, он и уродлив в чем-то. Но это не важно, эстетический аспект тривиален. В архитектуре и помимо него может быть много интересного – идеи, образы, намерения, идеализм… Архитектура ХХ века как раз интересна тем, что игнорировала такие понятия, как гармония и красота».

Давно умер автор «России». Можно что угодно говорить в адрес его зданий. Но вряд ли кто-либо поступит с ними так, как поступил с Зарядьем он и его сотоварищи, впавшие при большевиках в экстаз вандализма.

Глава шестая

Варварка

Город храмов и палат. – Где спал Касьян

Город храмов и палат. Когда меня просят показать Москву, я иду к подножию Варварки, склону крутого холма, одному из семи легендарных. Отсюда вижу сразу оба чудных града: и Кремль и Китай, стены и башни, купола и колокольни. Нигде в мире такой красоты нет. Эта дивная картина отозвалась в сердце поэта:

Процветай же славой вечной,

Город храмов и палат!

Град срединный, град сердечный,

Коренной России град.

Нигде за стенами Кремля нет так много храмов и палат, как на Варварке. Короткая, всего метров пятьсот, улица протянулась по гребню холма. Поэтому к тротуару выходит верхний этаж, а с горы спускаются два-три этажа нижних. Одни камни времен Ивана Грозного, другие видели Романовых, когда те еще не перебрались постоянно жить в Кремль. Одна сторона улицы уводит в Средние века, заполнена церквами, кельями, боярскими дворами. Другая сторона сплошь застроена торговыми рядами и домами недавних времен, когда Москва слыла купеческой.

Загадка, никем не разгаданная: как удалось устоять такому обилию святости в центре столицы «победившего пролетариата». Рядом победители взрывали церкви, рушили башни, рубили купола, стригли под гребенку всю Москву, превращая ее в город коммунизма. А здесь почему-то пощадили беззащитные древности. А ведь их могло и не стать.

«По плану реконструкции Москвы все стоящие на четной, южной стороне улицы дома будут снесены, улица выпрямлена», – повествовал историк Петр Сытин, описывая улицу полвека назад. А «Генеральный план реконструкции города Москвы» с портретом Сталина на обложке книги выражался конкретнее: «На территории Китай-города вместо нынешних многочисленных домов сооружается несколько монументальных и архитектурно оформленных зданий с парковыми насаждениями, фонтанами и скульптурой. Зарядье от набережной до улицы Разина застраивается домом Наркомтяжпрома, оформляется зеленью, фонтаном и скульптурой».

Улицей Разина наша Варварка называлась при советской власти в честь Стеньки Разина, бросившего в песне за борт персидскую княжну, а в жизни погубившего на Волге много других невинных душ. Его буйная голова скатилась с плахи вблизи Варварки во время казни взбунтовавшегося донского атамана больше трехсот тридцати лет назад. Вдоль улицы с южной стороны по-прежнему, как встарь, тянется ожерелье из церквей и палат. Но голубая мечта авторов сталинского Генплана в какой-то степени осуществилась. Массу зданий сломали. Зачем? Вместо Наркомата тяжелой промышленности появилась гостиница «Россия», куда ведет наш путь. Когда ее строили, едва не полетели под откос все купола и колокольни. Но их не дали сломать осмелевшие к тому времени советские люди, пережившие лихие времена Сталина и Хрущева.

Могла Москва недосчитаться церквей Варвары, Максима Блаженного, Георгия, Иоанна Предтечи и Знамения, собора монастыря. А все они на месте. И можно о них писать в настоящем времени, что я с радостью делаю, начав с того храма, что дал название улице. По ней со щитом возвратился в Кремль Дмитрий Донской после Куликовской битвы. Под именем Варьской улица впервые помянута в летописи в середине ХV века. На ней возникла единственная в городе церковь в честь святой Варвары, чтимой и православными, и католиками. Она воспета англичанином Честертоном в поэме «Святая Варвара», ее образ вдохновлял фламандца Ван Дейка и других великих художников.

Почему жившие пятьсот лет тому назад богатые гости, торговавшие с Крымом, под именами и прозвищами Василия Бобра, Федора Вепря и Юшки Урвихвостова воздвигли на месте деревянного каменный храм в ее честь? Красавица Варвара, как гласит предание, тайно от родителей стала ревностной христианкой. Ее казнил отец после пыток сапожным резаком. В тюрьме ее причастил перед казнью явившийся Христос. Святая Варвара считается защитницей от внезапной и насильственной смерти без покаяния. Как раз такая опасность постоянно угрожала купцам, отважившимся курсировать с богатыми товарами между христианской Москвой и исламским Крымом.

Построил каменный храм Варвары приехавший из Италии Алевиз Фрязин. Ему великий князь и митрополит поручили воздвигнуть Архангельский собор в Кремле и двенадцать храмов в городе. Собор поныне высится над Соборной площадью. А церковь Варвары перестроили двести лет назад. Московскому митрополиту Платону, несмотря на то что пребывала она «вся в твердости», казалось, что храм ХVI века «имеет вид недостаточный и нимало благолепию на таком особливо месте не соответствующий». Характер митрополита был тверже камня. По его выражению, он «застал московское духовенство в лаптях и обул его в сапоги: из прихожих вывел его в залы к господам». Он в три раза увеличил число студентов духовной академии. Лучших из них направил слушать лекции в Московском университете. Митрополит владел в совершенстве французским, латинским и греческим, переводил книги с немецкого и английского. А на русском языке проповедовал так красноречиво, что Екатерина II призналась: «Отец Платон делает из нас, что хочет: хочет, чтобы мы плакали, – мы плачем». Слезы радости вызывал Платон у юного Павла, будучи наставником наследника престола. Платона называли вторым Златоустом. По случаю победы русского флота в Чесменской битве у надгробия Петра в Петропавловском соборе он воскликнул:

– Отечества нашего отец! Восстань и насладись плодами трудов твоих. Флот, тобою устроенный, уже не на море Балтийском, не на море Каспийском, не на море Черном, не в окияне Северном; но где он – на море Средиземном, в странах восточных, в архипелаге, близ стен Константинополя! О, как бы твое, великий Петр, сердце возрадовалось!

Екатерина велела перевести проповедь на французский язык и отправить Вольтеру, который назвал ее «знаменитейшим в свете памятником», напомнившим ему образ греческого Платона. Общался лично наш московский Платон с другим энциклопедистом и «прорабом» французской революции, Дидро. Между ними произошел такой светский диалог, вошедший в анналы истории.

– Знаете ли вы, святой отец, философы говорят, что нет Бога?

– Это прежде их сказано!

– Когда и кем?

– Пророком Давидом. И вот его слова: «Рече безумен в сердце своем: несть Бог».

Привел церковь Варвары в соответствие со вкусами Платона архитектор Родион Казаков. Он создал в храме светлый зал под высоким куполом в стиле классицизма. Поэтому портики с колоннадами украшают фасады с двух сторон церкви. До ее освящения в 1805 году архитектор не дожил, оставив по себе память не только Варварой, но и ансамблем подмосковных Кузьминок, храмами, колокольней Андроникова монастыря, высокой, как Иван Великий. (Разрушена колокольня Казакова за год до взрыва храма Христа.)

Варвара слыла одной из самых почитаемых церквей в древней Москве. Она соседствовала с Судебным приказом, давшим народу повод сочинить поговорку: «Иду к Варваре на расправу». В «просвещенный век» улица славилась разгульными питейными домами. Один из них описан Львом Толстым в «Войне и мире». Это в прозе. Попала Варварка в стихи, ставшие словами некогда популярных, ныне забытых песен: «Как на улице Варваринской спит Касьян, мужик камаринский», «Шел я улицей Варваркой со знакомою кухаркой»…

Вторая церковь, если идти от Кремля, названа в честь Максима Блаженного. И этот храм построен в камне все тем же знакомым нам «Василием Бобром с братией» в начале ХVI века. А в стоявшей прежде здесь деревянной церкви похоронили юродивого. Сведений о нем до нас не дошло почти никаких, что не помешало церкви установить в честь Максима Блаженного праздник 11 ноября, в день его кончины. Известно лишь, что юродивого почитали в народе. Память о нем жива в молитве, в которой просят «христианску кончину неболезненну, непостыдну и мирну прияти».

Дошедшее до нас здание сооружено на деньги двух Максимов, костромского купца Максима Шаровникова и московского – Максима Верховитинова. Нижний этаж служил хранилищем товаров и имущества прихожан. Над монолитным прямоугольником стен возвышается одна глава, как строили в ХVII веке.

Дальше на нашем пути встает пятиглавый собор – самый большой храм на Варварке. Вместе с ним колокольня, Игуменские и Братские кельи, каменные палаты образуют Знаменский монастырь на «Старом Государевом дворе». Это не самый древний монастырь в Москве, но его камни заставляют чаще биться сердце каждого монархиста. В палатах двора родились Федор Никитич Романов и его сын Михаил. Это важнейшее в истории России обстоятельство скрывалось до недавних лет авторами советских путеводителей. Цитирую: «Далее по улице под № 10 стоят так называемые казенные кельи, ранее известные под названием „Дом бояр Романовых“, ныне музей боярского быта. Состоят они из трех ярусов: нижнего белокаменного ХVI века, среднего кирпичного ХVII века и верхнего деревянного, заново построенного вместе с кровлей в 1859 году архитектором Ф. Ф. Рихтером». Такая правда была: белый камень, кирпич, дерево, века и год назвал, фамилию реставратора не забыл помянуть знаток Москвы, описывавший ее с «классовых позиций». А про рождение будущего царя не мог сказать, хотя знал, кого родила 12 июля 1592 года жена Федора Никитича.

«Старым Государевым двором» этот конгломерат старинных зданий стал называться после того, как бояре Романовы перебрались отсюда в Кремль. Там во дворце зажил избранный на царство основатель новой династии Романовых юный Михаил. Мать его коротала дни в соседнем Вознесенском монастыре. А покои патриарха Московского обжил его отец, с триумфом вернувшийся из польского плена Филарет. В миру – Федор Никитич Романов. Фактически патриарх стал главой государства и правил успешно Россией до своей смерти. Монахом сделался не по доброй воле, постригли его насильно по приказу Бориса Годунова. Пришлось уйти в монастырь и его жене, до пострижения родившей сына Михаила. Опала царя Бориса была не первой в жизни Романовых. Дед Михаила, родной брат Анастасии, первой любимой жены Ивана Грозного, испытал безудержный гнев любвеобильного царя. После женитьбы на Марии Нагой он послал во двор Романовых на Варварке отряд опричников, разграбивших все, что подвернулось им под горячую руку. Никите Романову пришлось испытать нищету, просить у знавших его соседей-англичан, живших на Варварке, сукно на платье, потому что ходить боярину стало не в чем. И его сын, Федор Никитич, побывавший в плену, мог бы сказать про себя словами пословицы: «От тюрьмы и от сумы не зарекайся».

Музеем «Дом бояр Романовых» мы обязаны Александру II. Взойдя на престол, он повелел возобновить палаты, к тому времени утратившие былой вид и великолепие. Их воссозданию придавалось государственное значение. Придворному архитектору Федору Рихтеру царь разрешил сломать каменные наслоения, изуродовавшие постройку. И дал надстроить над каменными этажами деревянный терем, какой завершал обычно боярские палаты в Москве. Богатые любили жить в дереве, а не в камне.

По случаю начала работ при большом стечении народа к «праотеческому дому» прибыл император. Митрополит Филарет встретил его с крестом в руке, вкладом матери царя Михаила. Прежде чем Александр II положил первый кирпич, известные историки и археологи опустили в закладное место русские золотые и серебряные монеты, современные и древние. В том числе те, которые чеканились при Михаиле Романове, «в знак того, что в означенном доме родился и возрос этот государь». Видные ученые ХIХ века в этом факте не сомневались. Засомневались после 1917 года. Новой власти было не по душе, что здесь выставлялись реликвии дома Романовых. Экспонировались печать царя, «владетельная булава Михаила Федоровича с лазоревым камнем на верхушке, его посохи, сабли и щит из кожи, украшенной драгоценными камнями». Стены заполняли картины избрания на царство. На одной представал крестный ход в Кострому, где жил в Ипатьевском монастыре с матерью-монахиней Михаил. На другой картине верноподданно изображалась торжественная встреча его у Сретенских ворот. «Пролетариат» навел революционный порядок в «Доме бояр Романовых». Его закрыли, а к пятилетию диктатуры открыли под названием «Дом боярина ХVII века» с другой экспозицией. Далее переименовали в «Музей боярского быта». Потом, не мудрствуя лукаво, окрестили палаты просто «Музеем фондовых выставок Государственного Исторического музея». После поворота колеса истории в 1991 году у музея появилось двойное название: «Палаты в Зарядье» и «Дом бояр Романовых».

Монументы царям у нас начали устанавливать со времен Екатерины II, воздавшей должное Петру. Между тем и его прадед, и дед заслуживают высокой чести. При Филарете и Михаиле в Кремле заново расписаны все соборы. Рядом с Иваном Великим поднялась названная именем патриарха Филаретова звонница. Над Спасской башней возвысился шатер, а под ним «англичанин-мудрец» установил куранты, радующие поныне боем колоколов. Михаил построил Теремной дворец, красота которого спасла царский чертог в новые времена. Жаль только, увидеть его редко кому теперь удается. При Филарете Патриарший дворец заблистал, как царский. Михаил возводил в Коломенском «восьмое чудо света», изумительный деревянный дворец. (Его обещает воссоздать Юрий Михайлович, очарованный «историей и культурой».)

А на Варварке эти «великие государи», отец и сын, построили каменный Гостиный Двор там, где и сейчас торгуют. В родовой усадьбе основан ими монастырь. Ему пожаловали Романовы двор со всеми постройками, одарили вотчинами и угодьями покойной инокини Марфы, бывшей жены патриарха и матери царя. На месте маленькой церкви Знамения поднялся пятиглавый собор. Над ним витает тень боярина Ивана Милославского, некогда патрона этого храма. Его двор находился поблизости на Варварке. Возвышением собора Знамения он явно угождал Романовым. Купола в небе напоминают о головокружительной высоте, которую занимал боярин в Кремле. Этот родственник царя, женатого в первом браке на Милославской, властвовал и при Алексее Михайловиче, и при его сыне Федоре, и при его дочери царевне Софье. Правил и боролся не на жизнь, а на смерть с Нарышкиными, другой партией власти. Она породнилась с царем вторым его браком с Натальей Нарышкиной, родившей Петра. В той схватке вокруг трона рубили головы, летели на пики стрельцов обреченные. Древний род Милославских пресекся в конце ХVII века, оставив по себе след в анналах истории и на Варварке – собором Знамения Пресвятой Богородицы. А род Нарышкиных дал имя самому роскошному стилю архитектуры Москвы конца ХVII века – «нарышкинскому барокко».

В кладке монастыря случайно нашли замурованный архив. И поэтому нам известны имена его зодчих. Ими были два мастера из Костромы – Федор Григорьев и Григорий Анисимов «сотоварищи», исполнившие заказ за 850 рублей. Под пятью куполами – две церкви, одна над другой. Самой чтимой считалась икона Знамения новгородского письма ХVI века, украшенная золотом, серебром и драгоценными камнями. Романовы до воцарения в Москве служили в Новгороде и оттуда привезли образ, почитая за то, что «было от сея иконы знамение». Известно хорошо, какими другими иконами и книгами времен первых Романовых славился монастырь. Его настоятелем служил Серапион Машкин, философ и математик, друг Павла Флоренского. Этот расстрелянный философ и богослов, физик, математик и инженер написал и издал в 1917 году в Сергиевом-Посаде «Данные к жизнеописанию архимандрита Серапиона (Машкина)». Там содержатся «данные» о настоятеле и монастыре, переживших нашествие Наполеона. Самое большое горе испытала обитель в годы правления Ленина и Сталина. Ленинцы ограбили ризницу, а сталинисты превратили собор и кельи в коммунальные квартиры.

Где спал Касьян. Здания слева и справа Варварки выглядят так, будто стоят на разных улицах. Палаты и церкви тянутся вереницей с одной стороны. Торговые и доходные дома – с другой. Была еще одна особенность, утраченная в годы «сталинской реконструкции». Под нечетными номерами насчитывалось 15 владений. Под четными – 42! Теперь их втрое меньше. Почему? Сломали массу зданий, когда строили «Россию».

Среди пятнадцати владений значатся Средние торговые ряды, не утратившие масштаба и в ХХI веке. О них стало известно после того, как московские купцы соорудили на Красной площади белокаменный дворец, служивший Меркурию. «Если и уступают Средние ряды по красоте и изяществу зданию Верхних торговых рядов, то это объясняется техническими затруднениями при их сооружении, так как уклон от Никольской улицы к Варварке разнится на 10 аршин. Кроме того, помещения в этих рядах приспособлены преимущественно к оптовой торговле» – так констатировал «Спутник москвича» 1894 года.

Не рискуя выдать военную тайну, процитирую из давнего справочника еще несколько строк, чтобы дать представление о некогда замечательном торговом доме. Военное ведомство завладело им после революции и не возвращает городу.

«Вокруг всего владения, выходящего на Ильинку, Варварку и Хрустальный ряд, идет главный корпус: внутри же, во дворе, расположены параллельно две пары отдельных корпусов, под проездами их имеются подземные проезды. Все пространство, занятое Средними рядами, простирается до 4000 квадратных сажен, самые же здания занимают до 2200 сажен. По 1 января 1894 года стоимость сооружения определялась в 2 851 549 рублей, акционерный капитал „Общества Средних рядов“. Стоимость земли под рядами 5 000 000 рублей».

Как видим, земля ценилась почти вдвое дороже строений. Перемножив квадратные сажени и этажи, получим десятки тысяч квадратных метров бывших магазинов и складов, занятых Министерством обороны под не самые важные службы. О чем свидетельствует требование, вывешенное на двери подъезда 9 – всем входящим предъявлять часовому приглашение на свадьбу. Еще не родился литератор, который опишет, как сделал это Чехов, московскую свадьбу, что играют ныне в стенах магазинов с фасадом на Красную площадь. Военные довели «храм Меркурия» до ручки. Надежду на будущее не вселяет вывеска, что здание – федеральное и принадлежит управлению делами Администрации Президента. Оно намерено превратить Средние ряды в нечто превосходящее Гостиный Двор под стеклянной крышей, появившийся стараниями Лужкова. Но пока, кроме намерений, новаций нет. Думаю, ничего нам не светит, потому что руки администрации заняты другим. Да и не царское дело – торговать. Можно ли представить себе, чтобы администрация президента США, на которую наша оглядывается, как на старшего брата, занялась бы обновлением купеческого заведения ради извлечения дохода? Наша отечественная федеральная бюрократия об этом мечтает. Как и министерство культуры, возжелавшее завладеть Гостиным Двором и прочими «памятниками федерального значения», включая ГУМ.

На Варварке, в углу каменного овала Гостиного Двора, за колоннадой прячется былое торговое помещение номер 80/81. Некогда оно принадлежало богатому меховщику Михаилу Артемьевичу Пилихину, жившему у Тверской. Там у него были и квартира, и мастерская, и магазин. А в Гостином Дворе, на самом бойком месте, находился другой магазин – «Меховые товары». В нем служил молодой приказчик Егор Жуков, деревенский родственник хозяина, живший семь лет в квартире дяди-меховщика. У него с детства прошел курс скорняжных наук. В мемуарах маршала Жукова жизнь в Москве у дяди описывается в красках, взятых с мольберта, послужившего Чехову для портрета Ваньки Жукова, писавшего на деревню дедушке.

«Вдруг кто-то дал мне здоровую оплеуху. Я оглянулся – о, ужас, – хозяин» – такой удар судьбы, судя по «Воспоминаниям и размышлениям», испытал якобы подобно бедному Ваньке будущий маршал и четырежды Герой Советского Союза. (Однако, как рассказывал мне младший сын Пилихина, двоюродный брат Георгия Константиновича, эта «здоровая оплеуха» явно художественный вымысел литературного помощника мемуариста. Никто бедного родственника не бил, ни в чем Егор не нуждался, ел за одним столом с братьями, дядей и добрейшей души набожной тетей, спал рядом с братьями, учился по вечерам на общеобразовательных курсах. Перед уходом в армию сфотографировался с родней в модном костюме. Снимок тот я держал в руках.) Егор ушел воевать с германцами с солдатским ранцем за плечами, и судьба вложила ему в руки маршальский жезл.

На помещения номер 80/81 я обращал внимание мэра Москвы. После чего по его поручению неоднократно звонили мне исполнители, намеревавшиеся на Гостином Дворе установить мемориальную доску в честь героя, спасшего в 1941 году Москву. Но так и не сподобились. Не поздно это сделать сейчас. Поэтому напоминаю о магазине «Меховые товары», где чуть было не состоялась карьера скорняка Егора Жукова.

На Варварке в одну линию со Средними рядами и Гостиным Двором тянутся бывшие доходные дома, 5 и 7, Купеческого и Варваринского обществ. Они сдавали их в аренду. Так, к примеру, в доме Варваринского акционерного общества помещались гостиница «Староварваринская», меблированные комнаты «Варваринское подворье», конторы и магазины.

За зданиями Купеческого и Варваринского обществ возвышается дом 9, с литерами «ТМ» над парадным входом. Они значат – «Тверская мануфактура». Дом принадлежал до 1917 года Михаилу Абрамовичу и Ивану Абрамовичу Морозовым. То была одна из ветвей раскидистого купеческого древа, пустившего глубокие корни в Москве. Одну эту ветвь по имени деда и отца звали в Москве Абрамовичами. Построенная в модном у московских купцов стиле эклектики контора семейной фирмы не только управляла Тверской мануфактурой, приносившей большой доход. В этом доме помещался, в сущности, банк, щедро оплачивавший современное искусство начала ХХ века, как отечественное, так и парижской школы. Братья Морозовы, Михаил и Иван, считали коммерцию средством для приумножения художественных коллекций.

Старший брат Михаил Морозов прожил всего 33 года. Перед неожиданной смертью его портрет написал Валентин Серов. Живопись дополняют слова Сергея Дягилева: «М. А. Морозов был чрезвычайно колоритной характерной фигурой, во всем его облике было что-то своеобразное и вместе с тем неотделимое от Москвы, он был очень яркой частицей ее быта, чуть-чуть экстравагантной, стихийной. Но выразительной и заметной…»

Михаил в юности слышать не хотел о семейном деле. Окончив Московский университет, остался на кафедре, преподавал историю. Но им завладела другая страсть – к искусству. В 21 год, став совершеннолетним, студент, живший на 75 рублей в месяц, получил колоссальное наследство. Он купил особняк на Смоленском бульваре (в советской Москве – райком партии, ныне – некий банк). И превратил его в картинную галерею. В его стенах Москва увидела впервые картины Гогена, Ван Гога и Боннара. Искусством братья-меценаты не ограничились. Морозовские миллионы текли в городские приюты и больницы, Московскую консерваторию и Строгановское училище. Известный в народе по репризе Аркадия Райкина «Греческий зал» отделан в музее на Волхонке на деньги Михаила, оказавшего большое влияние на брата Ивана и других московских коллекционеров.

Ивану Морозову судьба отпустила больший срок жизни. Из Твери в Москву он перебрался в тридцать лет, где подружился с Валентином Серовым, вошел в круг знаменитых художников и собирателей. Купец быстро стал среди них «одним из крупнейших русских коллекционеров», как пишут о нем. Современники видели в этом купце фигуру, равную основателю Третьяковской галереи. Русскую живопись Иван Морозов начал покупать с картины Левитана, она стала первой в числе 303 картин отечественных художников. Картин современной французской живописи спустя несколько лет после начала собирательства в коллекции Ивана Морозова насчитывалось 250. Их он покупал в Париже, там его, кроме картин, ничего не интересовало. Ходил не к красавицам, а на выставки, в галереи, мастерские. Пропадал там часами. Увозил в Москву шедевры, заполняя ими стены большого дома. Для картин купил по примеру брата особняк на Пречистенке. (В нем теперь Российская Академия художеств.)

В доме Морозов устроил комнату-сейф. Стены и своды выложили в ней из огнеупорного кирпича. Стальная дверь запиралась на шесть замков с секретами. Открыть ее мог только хозяин, зная, в какой последовательности замки поддаются ключам. Картины без рам в экстренном случае можно было упрятать в стальной сундук, высотой полтора метра и длиной три метра. (Здесь, в «стальной комнате», в советской Москве хранились рукописи Льва Толстого, куда каждый мог прийти как в библиотеку. Там я держал в руках школьное сочинение автора «Войны и мира».) Замки с секретами не помогли Ивану Морозову. Пришлось ему отдать ключи новой власти, национализировавшей картины и все прочее в 1918 году. Великий меценат эмигрировал во Францию, где жизнь его догорела за три года.

На другой стороне Варварки у палат бояр Романовых выделялся большой помпезный дом «Товарищества Викулы Морозова и сыновей». Тверскому купцу Викуле Морозову бог послал пять сыновей. У Викуловичей страсть к собирательству захватила одного – Алексея. В детстве он огорчал родню неспособностью к учению. Даже реальное училище не осилил. Ходил с охотой на лекции по истории и географии в Московский университет. Профессоров приглашал на дом. Долго ему пришлось заниматься коммерцией, возглавлять товарищество. Наконец, в 43 года, передав дело брату, он всецело отдался страсти. Картин не покупал. Собирал отечественное прикладное искусство: фарфор, миниатюры, лубочные картинки, гравюры и литографии-портреты, изделия из хрусталя, стекла, серебра. А еще покупал старинные табакерки, резные деревянные игрушки, ткани, вышивки, иконы. Все это входило в круг интересов одного коллекционера. Морозовские собрания фарфора и гравюр считались лучшими в России.

Обретенные сокровища Морозов хранил в просторном доме во Введенском (ныне Подсосенском) переулке, 21. Кабинет украшали картины, написанные Врубелем на тему «Фауста» Гете. Этот дом-музей приглянулся анархистам-латышам, захватившим его весной 1918 года. За месяц революционеры разворовали все до одной табакерки, все ткани, перебили много фарфора, поломали мебель. Гравюры вытряхивали из папок на пол. Искали в них нечто более ценное…

Все, что осталось, – национализировали большевики, открыв в доме музей старины. Спустя несколько лет особняк понадобился новой власти для утилитарных целей. Музей закрыли в 1929 году, когда начали крушить все подряд в старой Москве. Коллекции раздали музеям. Фарфор, 2459 предметов, попал в Кусково, дворец-музей. Там можно увидеть, на что тратил миллионы Алексей Морозов. Не в пример родственнику, он не уехал за границу, умер в Москве, пережив свой расчлененный музей.

Все дома на Варварке принадлежали фамилиям богатейших купцов и фабрикантов – Перловым, Расторгуевым, Арманд. Ни один аристократ владений здесь не сохранил, за исключением Романовых, в чьих палатах открылся музей царской фамилии. В доме на Варварке, 26, помещалось товарищество русско-американской резиновой мануфактуры «Треугольник», промышлявшее товаром в начале ХХ века крайне необходимым – галошами. Оно соседствовало под одной крышей с «Сибирским подворьем», с одной из многих гостиниц Китай-города, где теперь одна «Россия». Ради нее безжалостно сломали почти все другие строения.

Чуть было не разделил их участь четырехэтажный дом, предназначенный под снос. Каменная коробка всем казалась рядовой постройкой. Таких много появилось в московских дворах после «великих реформ». Тогда средневековые палаты надстраивались, проемы растесывались и преображались в обычные двери и окна. Только один человек в Москве знал, что в толще четырехэтажного дома на Варварке скрываются палаты Старого Английского двора. Этим знатоком был Петр Дмитриевич Барановский. Задолго до Европы, в 1920 году, он обосновал идею музея под открытым небом. И реализовал ее в селе Коломенском, куда перевез домик Петра, другие постройки. Ему непременно поставят монумент перед одним из спасенных им памятников. Этот один человек, рискуя при этом головой, играл роль, какую сегодня исполняет главное управление по охране исторического наследия. Его судили и сослали в лагерь. Сибирские морозы не остудили горячую голову. (Мне рассказывал Владимир Яковлевич Либсон, руководивший реставрационной мастерской, что Барановский среди ночи звонил ему домой и вместо приветствия заводил разговор словами: «Гибнет русская культура!».) Он не дал разрушить Андроников монастырь, нашел место, где захоронен Андрей Рублев. Барановский убедил «отца города» Владимира Промыслова, склонного, по его выражению, «подломать» чуть ли не всю старую Москву, не делать этого на Варварке. Поэтому сегодня там белеют палаты Старого Английского двора.

Палаты пожаловал англичанам Иван Грозный, когда начались сношения с далекой Англией. В них побывала во время визита в Москву Елизавета II и увидела, как жили здесь ее соотечественники, основавшие вблизи Кремля «Московскую компанию». Это может увидеть каждый, кто войдет под своды музея на Варварке.

Сегодня четную сторону улицы заполняют две палаты-музея и четыре церкви – Варвары, Максима Блаженного, Покрова Богородицы и Георгия. Последняя, в отличие от других Георгиевских в Москве, имела несколько дополняющих названий – «на Псковской горе», «у Старых тюрем», «что на пяти углах». Маленький храм с пятью главами появился на месте более древнего, времен Ивана Грозного в середине ХVII века. Колокольня и трапезная моложе на два века. Псковской горой эта часть холма стала называться после того, как Василий III переселил из непокорного Пскова знатных людей. Вблизи храма находился Государев тюремный двор, проще говоря, тюрьма. Углов также поубавилось. Я застал Псковский переулок, исчезнувший в пору строительства «России». Тогда зашел в опустевший дом и сорвал с двери на память пожелтевший листок со списком жильцов коммунальной квартиры. Против каждой фамилии значилась цифра, обозначавшая количество звонков, закрепленных за каждой комнатой. Все жильцы их слушали и про себя считали – кому идти открывать дверь в общей прихожей. Надо ли говорить, с какой радостью покидали они Псковский переулок и другие «углы», переезжая в отдельные квартиры домов, казавшихся им тогда не «хрущобами», а предвестниками грядущего коммунизма, обещанного Хрущевым в 1980 году.

Напротив Георгия на взгорке сохранился на Варварке, 15 обезображенный храм Рождества Иоанна Предтечи. Его по приделу называли – «Климента Папы Римского у Варварских ворот». И это небольшой посадский храм, каких бесчисленное множество было в Москве. У него сломали главу, колокольню, ворота и ограду, стесали украшения фасада. И превратили в утилитарную постройку, где помещались последовательно детский сад, контора, жилой дом, склад. Собираются церковь возродить, как те, что стоят на другой стороне улицы. Она заканчивается домами, пережившими «социалистические преобразования». Последний изданный в СССР путеводитель по Москве высказался на их счет так: «Два здания, завершающие улицу, никак не причислишь к художественным памятникам». Но и о них есть что сказать. Дом на Варварке, 14 попал в историю. 25 марта 1918 года после переезда правительства из Петрограда в Москву Ленин дал команду Центральной реквизиционной комиссии: «Предлагаю принять особенно энергичные меры для ускорения очистки помещений на Варварке, дом страхового общества „Якорь“. А на моей памяти выздоровевший Ельцин, начавший избирательную компанию, заехал сюда в открывшееся „Русское бистро“. Там Президента России накормили пирожками, кулек с которыми он увез после оплаты в кассе. (А я, пока Ельцина угощали, коротал время у кофеварки с человеком в штатском, оказавшимся главным охранником, которому предстояло стать вскоре автором скандальных мемуаров.) Память о том событии никак не эксплуатируется заведением, запустившим к себе обменный пункт. Это явствует из того, что отечественная затея не стала конкурентом придумке канадцев, набросивших мелкоячеистую сеть на земной шар, включая Россию.

Глава седьмая

Ильинка

Улица пророка Ильи. – Декорации Ильинки. – «Лесорубы» Старой площади. – С Китай-города на Марс. – Секрет «подъезда № 3»

Улица пророка Ильи. Обрусевшим именем еврейского пророка Илии, «взятым на небо» в 806 году до рождения Христа, зовется Ильинка. Эта великолепная улица Китай-города ведет от Красной площади к Ильинским воротам. Ни один чтимый иудеями и христианами пророк не обладал таким могуществом, как Илья, повелевавший небом, «разверзавшим или затворявшим свои хляби». В переводе с иврита «Илия» означает «Бог – мой Всевышний». Неистовый обличитель отважно вступал в схватку с царями и жрецами, поклонявшимися идолам. Имя пророка-громовержца у русского народа стало символом силы и справедливости, его носил самый могучий былинный богатырь Илья Муромец.

…Не было другого места на земле, где на небольшом пространстве одной улицы концентрировалось бы столько политической власти, как на Ильинке. В этом проезде и рядом с ним до недавних пор располагался аппарат громадной партии, правившей Советским Союзом. Аппарат ЦК КПСС занимал здания общей площадью 120 тысяч квадратных метров. И управлял не только супердержавой, но и государствами-сателлитами в Европе, Азии, Африке, Америке...

Но вернемся к истокам. Название к улице перешло от Ильинского монастыря, основанного в начале ХVI века. Просуществовал он недолго и был упразднен на виду надвигавшихся на него со всех сторон торговых рядов. В духовной грамоте-завещании Иван III помянул, имея в виду Китай-город: «А ставятца гости с товаром иноземцы и из Московской земли и из их уделов на гостиных дворах». Внук великого князя Иван Грозный не только срубил новый Гостиный Двор, но и заставил всех московских купцов жить рядом с ним. После очередного пожара Борис Годунов построил Гостиный Двор в камне. Его дополняли торговые ряды, которые, по свидетельству очевидцев, были «весьма преудивлены и преукрашены». Их фасады радовали глаз цветными изразцами и каменной резью. На главных вратах государь Михаил Романов «повелел свое царского величества имя написати златыми письмены и вверху постави свое царское знамя – орел позлащен». Так Ильинка украсилась «Государева Гостиного Двора рядами», выходившими главным фасадом на Красную площадь.

В каждом ряду, а их было великое множество, торговали чем-то одним, поэтому каждый ряд назывался именем товара: «Шапочным», «Седельным», «Котельным», «Лопатным», «Масляным», «Овощным» и так далее. Торговля служила двигателем жизни, которую описал и зарисовал художник и историк Аполлинарий Васнецов:

«В Китай-городе – кружала и харчевни, погреба в Гостином Дворе с фряжскими винами, продаваемыми на вынос в глиняных и медных кувшинах и кружках. Тут же брадобреи и стригуны для желающих, прямо на открытом воздухе занимающиеся своим ремеслом… Здесь же зазывали прохожих в кружала и притоны словоохотливые веселые женщины с бирюзовыми колечками во рту. Слышен был плач детей-подкидышей, вынесенных сюда в корзинах… Пройдет толпа скоморохов с сопелями, гудками и домрами… Склоняются головы и спины перед проносимой чтимой чудотворной иконой. Разольется захватывающая разгульная песня пропившихся до последней нитки бражников… Гремят цепи выводимых сюда для сбора подаяния колодников…

Крик юродивого, песня калик перехожих… Смерть, любовь, рождение, стоны и смех, драма и комедия – все завязалось неразрывным непонятным узлом и живет вместе как проявление своеобразного уклада жизни средневекового народного города».

Декорации Ильинки. Ильинка первой начала играть роль парадной улицы. Ее «отрегулировали» и замостили проезжую часть брусьями. На ней между современными Рыбным и Никольским переулками красовался обширный каменный Посольский двор, где останавливались приезжавшие в Москву иностранцы. Напротив палат Посольского двора, Панских дворах, жили поляки, дипломаты и купцы. О них хранит память название Старопанского переулка.

Пораженные масштабами необъятной Московии, роскошью царей, бытом и нравами московитов, иностранцы оставили нам массу описаний, которые позволяют многое понять в современной жизни. От побывавшего во времена Василия Темного венецианца узнаем, что уже тогда в Кремле боролись с пьянством: «Нельзя обойти молчанием одного предусмотрительного действия великого князя: видя, что люди там из-за пьянства бросают работу и многое другое, что было бы им самим полезно, он издал запрещение изготовлять брагу и мед и употреблять цветы хмеля в чем бы то ни было. Таким образом, он обратил их к хорошей жизни». Спустя четверть века, при Иване III, другой венецианец «хорошей жизни» не увидел. Отметив, что «русские очень красивы, как мужчины, так и женщины», он констатировал: «Они величайшие пьяницы и весьма этим похваляются, презирая непьющих».

Современник Василия III барон Герберштейн, автор «Записок о Московитских делах», которого часто поминают историки, заметил одну особенность московитов, возродившуюся в годы рыночной передряги. «Народ в Москве, как говорят, гораздо хитрее и лукавее всех прочих, и в особенности вероломен при исполнении обязательств; они и сами отлично знают про это обстоятельство, поэтому всякий раз, как вступают в сношения с иноземцами, притворяются, будто они не московиты, а пришельцы, желая этим внушить к себе большее доверие».

Дипломаты из окон Посольского двора видели круговорот бурной жизни Китай-города. В нем насчитывалось свыше 4000 лавок! Каждая, чтобы такой считаться, должна была занимать свыше 20 квадратных метров торговой площади. Полулавка насчитывала 10 с лишним, а четверть лавки – 5,3 квадратных метра. В «Сказании светлейшему герцогу Тосканскому» второй половины ХVII века в Китай-городе упоминается «три обширнейших Гостиных Двора или, по их размерам, вернее сказать, три укрепленных замка иностранных купцов. В первом, более древнем, продаются дешевые товары для ежедневного употребления; во втором, новом, взимается пошлина по весу товара и хранятся главным образом товары немецкие; в третьем, или Персидском, армяне, персы и татары содержат около двухсот лавок с различными товарами, расположенными по порядку под сводами и представляющими красивое пестрое зрелище».

Пожары не раз испепеляли рукотворную красоту и сказочное богатство. После очередного огня Алексей Михайлович издал указ:

«А сапожной красный ряд и скобяной – свести и дати им места на Ильинском крестце, где был седельный и саадашный ряды… А от Гостина двора – кожевной и уксусной ряд, и сусленников, и квасников, и гречников, и гороховников, и молочниц, и луковников, и чесночников, и мыльников, и извощиков и всяких людей, которые торгуют мелкими товары, велели с большой улицы и с площади сослать и дать место, где они приищут, и впредь чтоб больших улиц и площади не займовали».

По этим рядам носился с корзиной сын московского конюха Данилы Санька Меншиков и кричал без устали: «Пироги подовые!», дополняя рекламу шутками и прибаутками. Бывший пирожник остался неграмотным, но преуспел в походах и делах Петра, заслужил титулы графа, светлейшего князя, высшее воинское звание генералиссимуса. (Александру Даниловичу Москва обязана Меншиковой башней и Чистыми прудами.) Однажды рассерженный на него чем-то царь сказал провинившемуся любимцу: «Знаешь ли ты, что я разом поворочу тебя в прежнее состояние? Тотчас возьми кузов свой с пирогами, скитайся по лагерю и по улицам и кричи: „Пироги подовые!“ – как делывал прежде. Вон!» Пришлось светлейшему взять у первого встречного пирожника кузов и явиться с ним на глаза расхохотавшемуся царю.

…В начале улицы «из простых людей Клим, а по прозвищу Мужило» построил храм Ильи Пророка. Маленькая одноглавая церковь сохранилась, но зажата со всех сторон торговыми домами Теплых рядов. Власть денег, власть капитала в Китай-городе правила бал задолго до победы капитализма в России. Сила денег задвигала на задний план соборы, как это мы увидим на Никольской. На Ильинке стихия рынка сметала древние церкви задолго до пришествия большевиков.

Земля упраздненного Ильинского монастыря перешла митрополиту Новгорода. Вместо обители (на Ильинке, 3) появилось Новгородское подворье, нечто среднее между постоялым двором и церковным управлением. Романовы, укрепляя династию, щедро дарили монастырям владения в Китай-городе. Рядом с Новгородским подворьем (на Ильинке, 5) возникло Троицкое подворье Троице-Сергиевой лавры. За ним (на Ильинке, 7) обустроилось подворье Иосифо-Волоколамского монастыря. Далее (на Ильинке, 9) обосновалось подворье Алексеевского монастыря. За ним следовало подворье Воскресенского монастыря (на Ильинке, 11). Можно лишь воображать, какая дивная красота открывалась взорам прохожих. Ведь в каждом таком подворье среди монументальных палат возвышались церкви с куполами и колокольнями. Судьба всех средневековых подворий одинакова. Как пишут историки, «в связи с торговым характером улицы они вскоре превратились в источник больших доходов для монастырей, сдававших их купцам под лавки и амбары». Эти заведения дополняли «Государева гостиного двора ряды» и Гостиный Двор на Ильинке.

Кроме зажатой в истоке улицы церковки в устье Ильинки возвышалась сотни лет непревзойденной красоты церковь. Она появилась в 1680 году стараниями гостей из Архангельска, братьев Филатьевых. Они возвели пятиглавый храм. Его нижний этаж служил хранилищем товаров и усыпальницей. Над ним высились стены, украшенные шестигранными окнами и венцами, подпиравшими башенки куполов, усеянные звездами. По обету братьев внутри храма установили высокий крест с частицами мощей 156 святых. Поэтому церковь Николы, в отличие от других одноименных, называли Никола Большой Крест. Авторы путеводителя «По Москве» 1917 года видели храм светло-голубым. Не скрывая восхищения, они писали: «Особенно интересны крыльца, в сложной обработке которых чувствуется уже настоящий рисунок барокко. Великолепное убранство этого храма ставит его в ряд с самыми лучшими образцами русского искусства». В справедливости этих слов можно убедиться в трапезной церкви Троице-Сергиевой лавры, куда попал иконостас, созданный по заказу братьев Филатьевых царскими изографами Оружейной палаты. От храма остался фундамент, присыпанный землей чахлого сквера. Помянутые два крыльца, выходившие на тротуар, послужили большевикам в 1933 году основанием для сноса шедевра. Очевидец разрушения поэт Юрий Ефремов, потрясенный злодеянием, писал:

И выдрана с корнем, оторвана с мясом,

Обрушена навзничь немая глава.

И – ах! пронеслось по напрягшимся массам,

Услышавшим боль и забывшим слова.

И звезды, блиставшие золотом звезды

С размаха упали на крышу ничком

И в выступ кирпичный уткнулись, как гвозди,

И купол застрял на уступе торчком.

Так рушилась церковь…

На Ильинке, кроме церкви Ильи Пророка, не осталось ничего от средневековой Москвы. Сломали вслед за Николой храм Ипатия, принадлежавший подворью знаменитого Ипатьевского монастыря в Костроме. Поводом к сносу послужило «письмо трудящихся» в Моссовет, что церковь «расположена против здания ЦК ВКП(б) и своим присутствием только влияет на небольшую часть отсталого населения». О разрушенном храме напоминает название Ипатьевского переулка. Из многочисленных некогда подворий Китай-города сохранились в переулке палаты Пафнутьева-Боровского монастыря. Их передвинули в глубь двора, когда на закате советской власти сооружали столовую ЦК партии. Тогда памятник ХVII века обмерили и исследовали досконально, вернули, насколько это было возможно, утраченный вид. Одноэтажные каменные палаты, крытые черепицей, состояли из пяти сводчатых залов и тянулись на 26,5 метра.

Соседние красные палаты в Ипатьевском, 12 принадлежали богатому «гостю» Ивану Чулкову и находились в его купеческой усадьбе. Стены дома сплошь покрыты вытесанными вручную из кирпича наличниками, карнизами, «лопатками» и поясами между этажей. Все это дополнялось утраченным Красным крыльцом.

Усадьба купца перешла Симону Ушакову для «иконописного завода, что с учениками». Это последний великий русский иконописец Московской Руси, игравший роль главного художника Кремля. Он писал фрески и иконы, делал рисунки монет, украшал ружья, гравировал, чертил карты и планы. Симон Ушаков решился писать иконы «как в жизни бывает». Плоские лики святых у него предстали в объеме, он использовал светотень, чтобы создать «световидные образы» по примеру художников Западной Европы. «Живоподобные образы» вызвали ярость у многих современников, в числе которых был неистовый протопоп Аввакум. По поводу художественных новаций он высказался так, обращаясь к патриарху Никону и его сторонникам: «Посмотри на рожу свою и на брюхо свое, никонианин окаянный, – толст ведь ты. Как в дверь небесную хочешь войти?.. Взгляни на святые иконы и смотри на угодивших Богу, как хорошие изографы изображают их облик: лица и руки, и ноги тонки и измождены от поста и труда... А вы ныне подобие их переменили, пишите таковыми, как вы сами – толстобрюхих, толсторожих, и ноги, и руки как тумба… А то все писано по плотскому умыслу, так как сами еретики возлюбили толстоту плотскую и отвергли возвышенное… Ох, ох, бедные! Русь, чего-то тебе захотелось иностранных поступков и обычаев!» Взгляды Аввакума разделяли искусствоведы ХХ века, полагавшие, что ангелы «Троицы» Симона Ушакова (в Русском музее) выглядят грузными в своей грубоватой телесности, а их объемность лишает святых одухотворенности и поэзии, присущей «Троице» Андрея Рублева.

Симон Ушаков расписывал не только дворцы и церкви Кремля. Рядом с «иконописным заводом» стоит в Никитниковом переулке Китай-города храм Троицы, построенный в своей усадьбе купцом Григорием Никитниковым, ярославским гостем. Его богатство позволило неизвестному великому зодчему и лучшим художникам Оружейной палаты создать в первой половине ХVII века дивный храм. Внутри его и снаружи предстает красота, подобно которой нет ни в какой другой столице. Колокольня и крыльцо под шатрами, белокаменные узоры, цветные изразцы, золоченый иконостас… Можно долго называть детали рукотворного великолепия. Но слова бессильны описать картину, возникшую в эпоху Возрождения Москвы, наступившего после триумфа Минина и Пожарского.

Пока в Кремле жил царь, Ильинка играла роль парадной улицы столицы, а украшавший улицу Посольский двор занимали иностранцы. Отсюда посольства с почестями препровождались во дворец. Тем же путем высокие гости возвращались в палаты с парадными воротами и башнями под шатрами. Став «порфироносной вдовой», Москва захирела, брошенная правительством. Опустевший Посольский двор превратился в мануфактуру.

Будь моя воля, я бы на Ильинке, где она расширяется в площадь, установил памятник Екатерине II. Она понимала первостепенное значение Москвы и подолгу жила в городе, где в ее царствование произошел Чумной бунт. Тогда чернь захватила Кремль, разгромила Чудов монастырь и винные погреба, убила архиепископа. В тайных «Записках» императрица сокрушалась:

«Я вовсе не люблю Москву. Москва – столица безделья. Никогда народ не имел перед глазами больше предметов фанатизма, как чудотворные иконы на каждом шагу, попы, монастыри, богомольцы, нищие, воры, бесполезные слуги в домах, площади которых огромны, а дворы грязные болота.

Обыкновенно каждый дворянин имеет в городе не дом, а маленькое имение. И вот такой сброд разношерстной толпы, которая всегда готова сопротивляться доброму порядку и с незапамятных времен возмущаться по малейшему поводу».

При всем при том никто в ХVIII веке не приложил столько усилий, как Екатерина II, чтобы привнести в стихию Москвы «добрый порядок». Стараниями «матушки-царицы» в городе, забывшем было о больших проектах, построены Московский университет, Сенат в Кремле, Екатерининский и Петровский дворцы, громадный Воспитательный дом, Екатерининская больница... Все эти монументальные здания служат поныне. Благодаря императрице средневековая Москва превратилась в европейский город, который с тех пор развивался по конфирмованному ею в 1775 году «Прожектированному плану городу Москве». Ему мы обязаны бульварами, Водоотводным каналом, набережными Кремля, водопроводом, мощенными камнем и освещенными масляными фонарями улицами. И Старым Гостиным двором.

Его «довели до ручки», и в один злосчастный день «на Ильинке в 3 часа пополудни упало 15 лавок ветхаго Гостиного Двора. К щастию, что на то время не было никаго из приезжих и купцы пошли обедать, и задавило токмо 2 человека, кои остановились выбирать деньги, тогда как строение начало валиться…».

На месте обвала намеревались построить новое сооружение, «держась однако ж во всем прежнего древнего примера и готической архитектуры», то есть той самобытной, что утвердилась до реформ Петра. Из Москвы послали проект Гостиного Двора на утверждение в Санкт-Петербург. Императрица его забраковала и поручила переделать «архитектору двора ее величества» Джакомо Кваренги. В Москву вместо «готического» вернулся образ классический. Его мы видим в Китай-городе сразу на двух улицах – Ильинке и Варварке – и в двух переулках – Рыбном и Хрустальном. Потому что в квартале между ними на огромном пространстве распростерлось двух-трехэтажное здание, опоясанное аркадой и бесконечной колоннадой коринфского ордера.

Под каждой аркадой между колоннами помещалась лавка, куда вели двери из галерей. Стены создавали необъятный двор, где входы в лавки вели с галерей внутри замкнутого пространства. Лавок насчитывались сотни. Общая площадь этого крупнейшего торгового здания ХVIII века превышает 81 тысячу квадратных метров. Значит, она больше площади ГУМа и «Охотного ряда», построенных через сто и двести лет, в ХIХ и ХХ веке.

Генерал-губернатор доносил императрице о затруднениях, возникших при исполнении «Прожектированного плана». На одной Ильинке требовалось снести 180 лавок «с лучшими товарами». Чтобы выровнять и расширить улицу, сломали церковь Троицкого подворья. Другой церковью пожертвовали, чтобы создать небольшую уютную площадь. Тогда же сломали обветшавший Посольский двор, служивший мануфактурой. На его месте (Ильинка, 8—10) Матвей Казаков возвел большой дом в классическом стиле, принадлежавший двум богатым московским купцам – Калинину и Павлову. В нем открылось Купеческое собрание и Немецкий клуб. Рядом (Ильинка,12) этот же архитектор построил трехэтажное здание именитого купца Хрящева, исполнявшего должность московского бургомистра. Купцы с охотой вкладывали капиталы в домовладения. Потому что все та же мудрая императрица, принявшая в Москве титул «Матери Отечества», разрешила им обзаводиться домами, где можно было и жить, и торговать. Так на Ильинке появились здания, где за колоннадами помещались внизу магазины и лавки, а вверху – квартиры.

Таким образом, Ильинка в царствование Екатерины II поменяла декорации. На месте средневековых палат встали строем, плечом к плечу, дома одной высоты и одного стиля. Фасады украсились портиками. Улица приобрела редкую для Москвы завершенность. Ее «застывшая музыка» звучала так, словно она исполнялась оркестром, ансамблем. По словам очевидца, за два всего года на улице и в переулках появились «великолепною и огромною архитектурою обывательские дома, имеющие под собой лавки, число коих простирается до 60, и во всех почти торгуют галантереею, придавая сей части улицы города не мало красоты». К ней тянулись люди. Торговцы заводили здесь не только лавки. Некий купец Михайлов исхлопотал разрешение открыть «клоб», где можно было поиграть в бильярд, отобедать, но без выпивки. Такой же клуб получила разрешение держать в 1782 году жена иностранца Фавера, но и ей не дали права подрывать винную монополию. Заморские «фряжские» вина покупались в погребах под торговыми рядами.

Побывавший в Москве в царствование Екатерины II англичанин Кокс не преминул отметить, что в Китай-городе есть «единственная улица во всей Москве, где дома тесно примыкают друг к другу без всяких промежутков». Его поразили на других улицах контрасты, подобно которым не видел он в Лондоне. «Жалкие лачуги лепятся около дворцов, одноэтажные избы построены рядом с богатыми и величественными домами». И он же удивлялся, что «некоторые кварталы этого огромного города кажутся совершенными пустырями, иные густо заселены, одни похожи на бедные деревушки, другие имеют вид богатой столицы». Нечто подобное можно было встретить тогда даже на Тверской, к которой перешла роль главной улицы.

Но, утратив эту роль, Ильинка стала так красива, что попала в число лучших видов Москвы. Их выполнил по поручению императора Павла петербургский художник Федор Алексеев с учениками. Сына отставного солдата, сторожа Академии художеств по прошению отца зачислили в академию, потом командировали совершенствоваться за границу за казенный счет. Рисунки и картины Москвы принесли Алексееву славу первого мастера русского городского пейзажа. Чтобы нарисовать Ильинку, художник установил мольберт на площади. Перспективу замыкает сломанная при Сталине церковь Николы Большой Крест. А справа видны упомянутые выше дома Хрящева и других московских купцов. Каждый, глядя на рисунок, видит, какую красоту мы потеряли во время пожара 1812 года, испепелившего классическую Москву Матвея Казакова.

После Отечественной войны Ильинка восстанавливалась зданиями в стиле позднего классицизма, названном – ампир (от французского – empire, империя). Этот стиль сложился в империи Наполеона и привился в победившей императора Москве. Она по праву украшала фасады домов триумфальными портиками, колоннами, лавровыми венками, воинскими доспехами. Ильинка тогда в третий раз сменила декорации. В роли главного художника – архитектора «по фасадической части» – выступал обрусевший итальянец Осип Бове. По его проектам поднялись у въезда на Ильинку с одной стороны величественные Верхние торговые ряды, с другой стороны – столь же представительные Средние торговые ряды. Двухэтажные фасады выглядели дворцами, украшенными портиками с колоннами дорического ордера. Здания эти ничем не напоминали торговые ряды.

За колоннадами торговали сукном, парчой, шелками, золотом и серебром, кожами. Был и музыкальный магазин Павла Ленгольда, куда часто заходил всем известный в Москве гитарист Михаил Высотский, умерший в один год с Пушкиным. Сын крепостного приказчика вырос в барских комнатах с детьми известного в свое время эпического поэта Михаила Хераскова, автора «Россияды». В честь Хераскова его крестника и любимца назвали Михаилом. На семиструнной гитаре он виртуозно исполнял фуги Баха, пьесы Моцарта, русские народные песни и свои сочинения. Его приглашали играть в лучшие дома. И к нему в дом стремились знаменитые современники, оставившие о гениальном артисте воспоминания в прозе и стихах.

Что за звуки! неподвижен, внемлю

Сладким звукам я;

Забываю вечность, небо, землю,

Самого себя.

Это признание Михаила Лермонтова, как пишут, бравшего уроки игры на гитаре у Высотского. Ему поэт преподнес после одного из концертов стихотворение «Звуки». Учился у гитариста и Егор Маковский, музыкант, художник-любитель, чей дом был открыт для писателей, артистов и художников. В истории русского искусства он известен тем, что три его сына – Константин, Николай и Владимир – стали признанными живописцами, а также тем, что по его инициативе в доме на Ильинке, 14 собирался кружок любителей рисования с натуры. К делу своему они относились серьезно, класс напоминал храм искусства, украшенный картинами, античными статуями. Эту атмосферу нарушала «анатомическая фигура без кожи», по ней учились рисовать человека. Кружок 1 июня 1833 года получил статус Московского художественного класса. Его директорами стали опальный генерал Михаил Орлов, историк и библиофил Александр Чертков, собравший «Чертковскую библиотеку», адъютант генерал-губернатора Скарятин, избавивший энтузиастов от внимания полиции, принявшей было вечерние собрания любителей искусства за политические посиделки. Класс, преобразованный позднее в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, три года собирался в Китай-городе.

Но этот художественный эпизод не меняет общей картины царившего в нем «торжища». Ильинка оставалась центром торговли и коммерции. На своем пути они смели еще одну церковь – Дмитрия Солунского, стоявшую на углу улицы и Рыбного переулка. За тридцать лет до отмены крепостного права здесь появился Биржевой зал, а площадь перед ним стали с тех пор называть Биржевой.

«Но вот и биржа – Московская биржа, почти младшая из всех существующих в торговых городах Европы и поэтому уступающая им в обширности и даже, может быть, в великолепии здания; но едва ли не равная со многими из них значительноcтью своих оборотов», – писал в «Московских рынках» публицист Иван Кокорев о Биржевом зале, еще не превратившемся в храм Меркурия с портиком и колоннадой. Ей, по его словам, недоставало ажиотажа, больших спекуляций акциями, шумной хлопотливости и «вавилонского столпотворения». Но и тогда здесь десятки и сотни тысяч рублей переходили из рук в руки, и «главные капиталисты управляли почти всей внутренней торговлей России».

С описания Ильинки и Биржевой площади начал роман в пяти книгах «Китай-город» Петр Боборыкин, писатель и непревзойденный знаток старой Москвы. «Улица и площадь смотрели веселой ярмаркой. Во всех направлениях тянулись возы, дроги, целые обозы. Между ними извивались извозчичьи пролетки, изредка проезжала карета… На перекрестках выходили беспрестанные остановки. Кучера, извозчики, ломовые кричали и ходко ругались. Городовой что-то такое жужжал и махал рукой». Как видим, Ильинка познала «беспрестанные остановки», то есть пробки, еще во второй половине ХIХ века.

Ильинка стала символом преуспеяния и купеческой чести. Улица не раз поминается в монологах купцов– героев пьес Александра Островского. «Разница-то велика: по морозу в каком-нибудь срам-пальто прыгать да кулаки подувать или в шубе с седым бобровым воротником по Ильинке проехаться», – философствует удачливый Ераст в «Сердце не камень». А Самсон Силыч Большов у порога долговой тюрьмы страшится, что его проведут по Ильинке: «А вы подумайте, каково мне теперь в яму-то идти. Что ж мне, зажмуриться, что ли? Мне Ильинка-то теперь за сто верст покажется…»

Одних разорившихся купцов вели по улице в долговую «яму», другие позволяли себе, прежде чем засесть в амбаре, «пролететь Ильинкой в Успенский собор на тысячных рысаках», о чем вспоминал в «Московской старине» певец и литератор Петр Богатырев, еще один бытописатель Китай-города и купеческой Москвы конца ХIХ века.

Тогда архитектурные декорации в четвертый раз начали стремительно меняться. Классицизм и ампир ушли в прошлое. Не стало ни классической Москвы Матвея Казакова, ни ампирной Москвы Осипа Бове. Даже такие огромные здания, как Верхние и Средние торговые ряды, не устояли под напором нового времени и укоренившейся привычки ломать старое или менять фасады, как вышедшее из моды платье. Один за другим множились здания в «русском стиле» без колоннад и портиков. Ильинка стала первой наращивать этажи и масштабы зданий.

Сначала церковь Ильи Пророка на бывшем Новгородском подворье в 1865 году затерли новыми Теплыми рядами. До этого лавки со времен Ивана III не отапливались. «А там, дальше, виднелся кусок “теплых” рядов. Лестница с аркой, переходы, мостики, широкие окна манили покупателей прохладой летом, убежищем от дождя и теплом в трескучие морозы», – описывал эти ряды автор «Китай-города».

Рядом Троицкое подворье на Ильинке, 5 времен Екатерины II надстроили тремя этажами с угловой башней. В результате появилось в 1876 году сохранившееся до наших дней пятиэтажное здание, самое высокое тогда в Москве. Вместо старого трактира в нем открылся «Новотроицкий трактир», роскошный ресторан. Он не удостоился чести быть помянутым в «Москве и москвичах» Владимира Гиляровского. Но о нем говорят в «Бешеных деньгах» Александра Островского. И не только в пьесе. «Надо сказать о достопримечательности этой улицы – “Новотроицком трактире”, фигурировавшем во многих русских романах. Там московское богатое купечество на славу кормило и поило своих покупателей, происходили “вспрыски” вновь затеянных торговых миллионных дел. В “Новотроицкий трактир” считалось необходимым свести всякого “видного” иностранца, впервые прибывшего в Москву», – писал Петр Богатырев в «Московской старине».

Роскошные трактиры и огромные торговые ряды делали погоду на Ильинке, влиявшую на климат всей Москвы и всей России…

Не знавший казенных заведений Китай-город заполнили после революции государственные советские учреждения. Лучшие здания заняли народные комиссариаты СССР и РСФСР. (После войны Сталин переименовал их в министерства.) В Верхних торговых рядах делил хлеб Наркомат продовольствия. Он занял самое большое сооружение конца XIX века. Соседние Средние торговые ряды оккупировал Наркомат по военным и морским делам. Их построил Роман Клейн в том же «русском стиле», в каком Андрей Померанцев представил белокаменные Верхние ряды на Красной площади.

«Лесорубы» Старой площади. Около Средних рядов, где купцы занимались оптом, с 1918 прохожие не останавливаются. Потому что незачем. В «Красной Москве» за ними закрепилось название 2-го дома РВС, то есть Революционного военного совета. Все лавки единолично занял наркомат, ныне Министерство обороны России. Какие именно управления заполняют бывшие склады, амбары и магазины – сведений в открытой печати, по понятным причинам, нет. Известно, что среди них помещалась редакция «Красной звезды», которая начала здесь выходить с первого января 1924 года по адресу – Ильинка, 2. Год она издавалась при председателе РВС и народном комиссаре Троцком, придумавшем красную звезду – отличительный знак «Рабоче-крестьянской Красной Армии». Сын богатого херсонского колониста, «местечковый стратег», по словам одного из его недругов, заимствовал псевдоним у старшего надзирателя одесской тюрьмы. Молодой марксист отсидел срок под именем Льва Давидовича Бронштейна. Этот вождь мировой революции помимо деяний по захвату власти организовал Красную Армию и руководил ею семь лет. Таким образом, наши вооруженные силы некогда управлялись в годы войны и мира сугубо штатской личностью, о чем ныне безуспешно мечтают демократы.

Средние торговые ряды занимают с внутренним двором 4000 квадратных сажень. В год сооружения, 1894-й, земля под ними оценивалась в 5 миллионов рублей. Московские купцы владели строениями, стоившими 2 миллиона 851 тысячу 549 рублей. (За 1 рубль России до революции давали 2 доллара США.) Как узнал я из старого справочника, в этих рядах насчитывалось около 300 помещений. Все это богатство городу Москве не возвращают, старинные строения влачат жалкое существование.

В конце Ильинки процветавшее Северное страховое общество возвело мрачного цвета комплекс зданий с часовой башней. Их появление связано с именем инженера Ивана Рерберга, автора Киевского вокзала и Центрального телеграфа. Куранты на башне вызванивали время, соревнуясь в точности с курантами Спасской башни. Но в отличие от них, колокола здесь играли не «Боже, царя храни», а музыку современника Скрябина во славу ХХ века. Под их звон въехали в национализированные деловые дома наркоматы юстиции, промышленности и торговли. Позднее вселился Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, тот самый, которому прикованный к смертному одру Ленин посвятил одну из последних статей под названием «Как нам реорганизовать Рабкрин». Он пытался с помощью элитного контрольного аппарата из рядовых членов партии противостоять злодеяниям верхушки советской власти. Что из этого вышло – известно. До перехода в кабинет Генерального секретаря ЦК Рабкрином руководил по совместительству Сталин, нарком по делам национальностей.

Напротив Рабкрина, на Ильнике, 14, помещался Наркомат внешней торговли. В подъезд бывшего Купеческого банка входил неизменно одетый по последней моде джентльмен Лев Борисович Красин. До революции в московских салонах дамы обожали управляющего московским отделением германской фирмы «Сименс и Гальске», будущего члена правительства Ленина. «Пламенному революционеру», инженеру-электрику по образованию, посвятил «Любовь к электричеству» Василий Аксенов. Его герой, человек без тени, большевистский Петер Шлемиль и член ЦК партии, носил клички Никитич, Винтер, Зимин, Лошадь. Его фигура ждет биографов. «Партийцы знают теперь ту большую и ответственную работу, которую нес Красин во время первой русской революции пятого года по вооружению боевиков, по руководству подготовки боевых снарядов и пр.»,– писала Крупская, жена Ленина. Что скрывается за «и пр.», ни она, ни «партийцы» особенно не распространялись. Максим Горький многое знал, но в написанном им очерке «Леонид Красин» ничего не сказал, отделавшись общими словами: «исключительный человек», «один из энергичнейших практиков партии и талантливый организатор». Больше электричества, женщин, всего на свете обожал этот «практик» тайные дела. Ему Ленин доверил «Боевую техническую группу при ЦК», секретные операции. То есть грабить банки, кассы, убивать агентов охранки, добывать оружие, изготавливать взрывчатку «и пр.». Виселицы Никитич после 1905 года избежал чудом. По современным понятиям Красин – стопроцентный террорист, я бы сказал, гений террора, вроде сидящего пожизненно за решеткой «Ильича». Леонид Борисович не первый и не последний, кто из криминального состояния перешел в должность министра. Ее он исполнял по совместительству с обязанностями посла в Англии, где умер в 1926 году. Красина похоронили с почестями вблизи Ильинки на Красной площади.

Помимо наркоматов всевозможные тресты, синдикаты, кооперативы оккупировали в Китай-городе линии Теплых рядов, Старого Гостиного Двора. В бывших лавках засели «Сыркож», «Сукно-пряжа», «Искусственная овчинка». Подворья и торговые дома кишели чиновниками. На фасадах запестрели вывески «Госспичсиндиката», «Махорсиндиката», «Мосдрева». Лишь малая часть торговых помещений вернулась в первобытное состояние в годы «новой экономической политики». Тогда Ильинка несколько ожила. Двери Верхних торговых рядов открылись под вывеской Государственного универсального магазина – ГУМа. Вместо сотен частных магазинов появился один, самый большой в России. Во главе его Ленин поставил «красного директора» Алексея Белова. Вождю пришлось убеждать испытанного партийца взяться за трудное дело: «В Универсальном магазине вы должны остаться и развернуться образцово». Значит, судя по этой записке, товарищ упирался, главе правительства пришлось лично его уговаривать заняться куплей-продажей. Коммунисты тогда считали торговлю унизительным занятием. «Красный директор» Белов получил полную свободу и поддержку– кредит, оборотный капитал в золотых рублях, беспроцентную ссуду, товары и право торговать оптом и в розницу, заниматься любой коммерцией. Этим правом воспользовался сполна: открыл филиалы ГУМа в разных городах, завел типографию, занялся лесозаготовками, прибрал к рукам текстильную фабрику, совхоз. И не жалел денег на рекламу, заказывал ее Владимиру Маяковскому.

Все, что требует желудок, тело или ум, —

Все человеку предоставляет ГУМ.

Вот другой подобный перл:

Нет места сомненью и думе —

Все для женщин только в ГУМе.

Маяковский сочинил двенадцать таких призывов. Он рекламировал часы фирмы Мозер, английский трубочный табак, голландское масло, ковры, теплые и дачные вещи, электролампы и другие изделия. По рифмованным строчкам 1923 года ясно, что спустя шесть лет после революции в Москву ненадолго вернулось товарное изобилие.

А по заказу Народного комиссариата финансов Маяковский писал в стихах чуть ли не поэмы о денежной реформе, «твердых» и серебряных рублях, выпущенных взамен советских дензнаков, «лимонов» с семизначными цифрами.

Нынче светлая пора

Под серпом и молотом:

Дожили до серебра,

Доживем до золота.

Засияло серебро —

Даже больно глазу!

Хочешь – ставишь на ребро,

Хочешь – пробуй на зуб.

Такая возможность не всем «пламенным революционерам» пришлась по нутру. «Во время „военного коммунизма“ жилось тяжко, мучил холод, мучил голод, даже мороженый картофель считался редким экзотическим продуктом. Но самый остов, самый костяк существовавшего в 1918—1920 годах строя был прекрасным, был действительно коммунистическим», – утверждал один забытый историей неистовый ревнитель светлого будущего. Таким, как он, казалось, что в нэповской Москве дурно пахнет. Улетучившиеся запахи вернулись на Ильинку после денежной реформы. Ее блистательно провел Григорий Сокольников в кабинете бывшего Петербургского международного банка. Наркомом, то есть министром финансов, его назначили осенью 1922 года, когда началась экономическая перестройка, поражающая поныне воображение. Как при царе, Россия вернулась к золотому стандарту, монометаллизму, когда золото или серебро выступают всеобщим эквивалентом и основой денежного обращения. Граждане СССР держали тогда в руках серебряные рубли и золотой червонец «Сеятель». На нем отчеканили в образе богатыря крестьянина, рассыпающего в землю зерна. (Золотого «Сеятеля» 1923 года мне показали в Настасьинском переулке, хранилище Госбанка, где собрана коллекция золотых и серебряных монет, чеканенных в разных странах.)

Где-то у здания Министерства финансов России надо бы как-то увековечить память о человеке, чье значение стало ясно с большого расстояния. Сын врача, Григорий Бриллиант вошел в историю под фамилией Сокольникова. Псевдоним взял в честь московских Сокольников. Там, в районном комитете, занимался партийной работой, там первый раз попал в камеру Сокольнической части. С «вечного поселения» на Ангаре сбежал в Париж, где не только встречался с Лениным, но и закончил юридический факультет Сорбонны и «курс доктората экономических наук». Когда большевики взяли власть, рьяно национализировал банки, воевал, командовал армией. И он же после разрухи воссоздал Министерство финансов на Ильинке, 9. При нем возродилась система банков, страхование и кредит, бездефицитный бюджет, твердая валюта. Видавший Сокольникова на заседаниях Политбюро помощник Сталина Борис Бажанов поражался мужеству наркома, противостоявшего большинству угрозой отставки: «Вы мне срываете денежную реформу. Если вы примете это решение, освободите меня от обязанностей наркома финансов». Его освободили от должности в 1926 году, когда «генеральная линия партии» выпрямилась в сторону крутого социализма, где золотому рублю не нашлось места. Вождь не расстрелял Сокольникова, как прочих оппозиционеров. На 51-м году жизни бывшего члена ЦК и наркома, выпускника Сорбонны уголовники зверски убили в камере тюрьмы.

Сколько было в Китай-городе наркоматов? Шесть на одной улице – нам известны. Кроме них появились наркоматы – социального обеспечения, торговли, внутренних дел, труда, высший совет физической культуры, центральное статистическое управление. Номенклатура тянулась сюда, откуда рукой подать до Кремля. Но всем пришлось искать другое место в Москве.

Захват Ильинки правящей партией происходил постепенно, по мере надобности. В середине 20-х годов в ячейке ЦК насчитывалось полторы тысячи членов, не считая беспартийных курьеров, водителей, уборщиц, буфетчиц. Первым пал под напором штаба партии шестиэтажный дом на Старой площади, 4. Он считался 17-м Домом Советов. В нем первоначально помещались и ЦК ВКП(б), и ЦК ВЛКСМ, штаб комсомола. В справочнике 1925 года бывшее владение братьев Арманд на Старой площади, 6, значится за наркоматами труда СССР и РСФСР. Эти наркоматы переехали с насиженного места, когда через несколько лет сюда перебрался аппарат МК и МГК партии.

Крупнейшую в СССР Московскую партийную организацию Сталин вручил «товарищу и другу» Лазарю Кагановичу. Слова, приведенные в кавычках, я видел написанными вождем на книжке «Об оппозиции», которую недавно держал в руках. Автор подарил ее секретарю Центрального Комитета, игравшему вторую роль в партии. Подобно ЦК, начинавшему с гостиницы, Московский комитет не сразу занял Старую площадь. После Февральской революции московские партийцы заселили гостиницу «Дрезден», одну из лучших в городе. Она была на Тверской, напротив дворца генерал-губернатора, который захватил Московский Совет. Такое соседство было удобно и для секретарей МК, и для «отцов города» – большевиков. Из «Дрездена» МК вскоре перебрался в Леонтьевский переулок, 18, бывший особняк графини Уваровой. (В нем теперь посольство Украины.) До мятежа левых эсеров здание занимали ЦК и МК партии социалистов-революционеров. Загнанные в подполье боевики во главе с членом ЦК объявленной вне закона партии Черепановым бросили в особняк бомбу. От взрыва рухнула задняя стена, погибли люди. После той трагедии МК перебрался на Большую Дмитровку, 15а. До революции этот адрес хорошо знали артисты, художники и литераторы. В старинном доме, модернизированном Федором Шехтелем, процветал Литературно-художественный кружок, где совмещали приятное с полезным. То был богатый клуб с рестораном, выставочным и концертным залами, комнатами отдыха, карточной игрой, бильярдом.

МК партии территориально тяготел к Моссовету до тех пор, пока первым секретарем не стал Каганович. Для него соседство с «красным домом» на Тверской было менее важно, чем близость к Сталину. С тех пор кабинеты первых лиц ЦК и МК помещались в соседних домах на Старой площади, 4 и 6. При Кагановиче Московский комитет разделился на два аппарата, МК и МГК. Оба возглавлял, оставаясь секретарем ЦК, «железный Лазарь», поражавший современников вулканической энергией. «Это действительно буря», – сказал о нем перед смертью Хрущев. Каганович казался ему лесорубом. «Если Центральный Комитет давал ему в руки топор, он крушил направо и налево. К сожалению, вместе с гнилыми деревьями он часто рубил и здоровые. Но щепки летели вовсю, этого у него не отнять». Подражая другу, Хрущев точно так же рубил топором.

Первый секретарь МК и МГК начал приближать к Старой площади мало кому известного слушателя Промышленной академии Хрущева. К «Миките» Каганович питал, по его словам, «нежные дружеские чувства». Что их сближало? Возраст, пролетарское происхождение, начальное образование, неистовость в работе, способность к самообразованию. Никита, закончив два класса, до 15 лет пас скот, потом слесарил. Лазарь в 14 лет сел за верстак тачать сапоги. Оба в молодости отличились в подполье, оба работали на Украине, где генеральный секретарь Каганович двинул провинциальную партийную пешку вперед: из Юзовки – в Харьков, из Харькова – в Киев. В Москве он же быстро пошел ею на шахматной политической доске по вертикали: партком – райком – горком. Таким вот образом местом службы второго секретаря МГК Никиты Сергеевича Хрущева стала Старая площадь, 6.

С Китай-города на Марс. На Никольской при советской власти не построили ни одного нового дома. На Ильинке – таких два, оба – в стиле конструктивизма, оба появились в 20-е годы. Первый проектировал известный до революции мастер Владимир Маят. Мрачного цвета здание вошло в комплекс Наркомата финансов. При большевиках архитектору удалось мало что сделать, но до 1917 года ему поручали заказы братья Рябушинские. Для них он создал роскошный особняк на Спасопесковской площадке. Это теперь «Спасо-хауз», резиденция посла США. Преуспевавший в царской России инженер Артур Лолейт, пионер железобетонных конструкций, в 1926 году выполнил из них здание Московского Совета народного хозяйства. Но долго занимать просторный дом под номером 13 заказчику не пришлось. Вместо совнархозов коммунисты придумали управлять экономикой отраслевыми наркоматами. Они вытеснили из Китай-города все появившиеся здесь синдикаты и акционерные общества. Но и сами обитали здесь недолго.

С приходом Кагановича и Хрущева на Старую площадь Москва покрылась строительными лесами. Обоим казалось, кривые переулки города спланированы пьяным. Собрав крупнейших архитекторов, «лучший сталинец», как называли в газетах первого секретаря МК и МГК, дал задание – разработать новый Генплан Москвы. По воле Сталина столица должна была стать «образцовым социалистическим городом» с Дворцом Советом на месте храма Христа Спасителя, широчайшими проспектами и необъятными площадями взамен старых улиц и ворот.

Вот тогда перед зданием ЦК разрушили стену Китай-города, Ильинскую башню. Согласно мифу, во время обсуждения плана «решительная рука в железнодорожной гимнастерке смахнула с макета храм Василия Блаженного. Другая рука в защитной гимнастерке упрямо вернула его на место». Справедливости ради надо сказать, это поэтическая выдумка. Ничего подобно быть не могло, хотя бы потому, что никогда «железнодорожная гимнастерка», под которой подразумевается Каганович, не смела того, чего не хотела «защитная гимнастерка», то есть Сталин.

Но верно и то, что при секретарях МК и МГК Кагановиче и Хрущеве Москва потеряла сотни храмов, колоколен, башен. «Перекраивая Москву, мы не должны бояться снести дерево, церквушку или какой-нибудь храм», – поощрял разрушителей Никита Сергеевич. Снесли не дерево, вырубили бульвары Садового кольца, разрушили не «церквушки», крушили соборы, древние монастыри. Однажды Хрущев доложил Сталину, что москвичи протестуют, когда сносят старинные здания. Тот ему в ответ посоветовал: «А вы взрывайте ночью!»

В то же время Каганович и Хрущев всего за несколько лет успели построить столько, сколько в наши дни это удалось Лужкову и Ресину. Лучшее в мире метро, троллейбус, новые мосты, канал Москва—Волга, улица Горького, набережные, «сталинские дома», заводы-гиганты – все появилось под их началом. По этой причине поклонники радикального искусства поносят не только архитектуру «сталинских домов», но и шедевры века – станции первых линий за «пышный декор и мощные колонны, нарядные фасады, обильно украшенные скульптурой, неоклассические формы». Но именно эти формы казались тогда залогом светлого будущего.

Из кабинета на Старой площади Хрущев по утрам шел к ближайшей шахте и спускался под землю. Там его каждый знал, как Кагановича, который однажды сказал Никите: «Поскольку у тебя есть опыт работы на шахтах, возьми-ка это дело в свои руки». Тот взял. Вокруг секретарей МК и МГК не маячили охранники, каждый в забое мог обратиться к ним с просьбой. Каганович и Хрущев зарабатывали меньше того, что получали до революции умелые сапожники и слесари. Народ шел за ними в огонь и воду, которой так много оказалось под землей. Они не говорили с рабочими трескучими словами, какими писали в газетах. Увидев, как течет вода в незавершенном тоннеле, Лазарь сказал: «Сейчас вода может течь, но когда тоннель будет готов, смотрите, чтоб не капало». А когда начались неполадки при запусках поездов, на митинге в шахте попросил: «Смотрите, чтоб не заедало, когда пустим поезда!» Так родились два девиза, два лозунга, которые часто звучали под землей: «Смотри, чтоб не заедало!», «Смотри, чтоб не капало!»

Без ссылки на первоисточник помянула девиз «Чтоб не капало!» бывший бригадир чеканщиков Татьяна Федорова в двух изданиях своей книги «Наверху Москва». При всем желании она не могла под гнетом цензуры помянуть опальных секретарей в мемуарах, опубликованных в 1975 и 1981 годах. Хорошо знавшие ее Каганович и Хрущев писали в стол собственные мемуары, опубликованные после их смерти. Они-то и выдвинули «спортсменку, красавицу, комсомолку» в депутаты Верховного Совета СССР. Ее было за что уважать. «Девушка, сбегай-ка в контору, принеси табак, я его забыл на столе», – обратился к ней, единственной женщине в бригаде, при первом знакомстве под землей новый начальник шахты. «Комсомол послал нас метро строить, а не за табаком бегать», – ответила ему покрасневшая, но не сдвинувшаяся с места Федорова. Тысячи таких, как она, комсомольцев рвались под землю, не страшась тяжкого труда, мрака, плывунов, обвалов. Татьяну Федорову откапали из-под земли, когда шахта чуть не стала ее могилой. Ее бригада поверила словам Маяковского:

Коммунизм – это молодость мира

И его возводить молодым!

Депутату дали квартиру в большом «сталинском доме» на Земляном Валу. А ее избирателей поселили в бараках городка Метростроя у станции Лось...

…Придя первый раз на строящуюся «Кутузовскую», я увидел в окружении крепких мужиков в робах писаную красавицу, похожую на Любовь Орлову. Она оказалась начальником мужиков, Татьяной Викторовной Федоровой. Вместо того чтобы рассказывать корреспонденту органа МГК, как успешно идут дела, предложила другую тему:

– Есть у нас «настоящий человек», Коля Феноменов!

– Он что, без ног? – спросил я.

– Нет, без рук, на фронте подорвался на мине. Вот кто герой!

Спустя годы после той давней встречи Федоровой присвоили звание Героя. Получил Золотую Звезду и друг ее молодости, Николай, с которым она в юности прыгала с парашютом. Думаю, награда старшего инженера по техучебе состоялась по ее инициативе, когда Федорова из забоя поднялась в кабинет заместителя начальника на Ильинке, 3. Трехэтажное здание Теплых рядов много лет занимал Метрострой. Первому его начальнику Павлу Ротерту требовались минуты, чтобы дойти отсюда до МК, МГК и ЦК. Над парадным входом управления до недавних дней красовались ордена, заслуженные в недрах земли. Ротерт построил Днепрогэс. В Европе и Америке изучал гидротехнические сооружения. Как профессионал, испытал потрясение, попав в тоннель под Гудзоном. Он представил, «какая мощная и широкая река протекает над головой и что по этой реке проходят трансатлантические пароходы». Ротерт из личного интереса изучил американский опыт. Вскоре ему представилась возможность строить под землей большого города. Беспартийного «буржуазного специалиста» рекомендовал Кагановичу Серго Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности. Заместителя Ротерту подобрал Хрущев, выдвинув в Москву из Донбасса бывшего управляющего трестом «Сталинуголь» Егора Абакумова. Незадолго до этого его с треском сняли с руководящей работы решением ЦК. «Доверие партии» Абакумов оправдал. Все эти люди получили ордена, когда в мае 1935 года пошли под Москвой поезда. Хрущеву вручили орден Ленина за номером 110. А фамилия его патрона появилась в названиях всех станций московского метро имени Л. М. Кагановича. Приказ о пуске поездов Лазарь Каганович подписал в должности наркома путей сообщения, не уходя со Старой площади, 4, где еще несколько лет служил секретарем ЦК. А бывший кабинет Кагановича, первого секретаря МК и МГК, в доме 6 занял Никита Хрущев.

Новый хозяин получил в руки сталинский «Генеральный план реконструкции и развития города Москвы». Хрущев строил вторую очередь метро от автозавода до Сокола, углубившись в землю. Улица Горького заполнялась многоэтажными домами. На месте взорванного храма сооружались опоры Дворца Советов. Над Москва-рекой повис Крымский мост. По каналу с Волги поплыли к Москве белые пароходы, бросив якорь у стен Кремля, где жил пристально следивший за делами в городе Сталин.

«– Товарищ Хрущев, – сказал он однажды по телефону, – до меня дошли слухи: ты допустил, что в Москве плохо с общественными уборными. Похоже, что люди отчаянно ищут и не находят, где облегчиться. Так не годится. Это создает неудобство гражданам, – вспомнил слова вождя на старости лет Никита Сергеевич. – К этому вопросу Сталин возвращался еще не раз и поставил перед нами задачу соорудить современные платные уборные. Это тоже было сделано».

Из этих воспоминаний, напечатанных для служебного пользования в год смерти автора, я узнал, почему в Москве не привилась авангардная архитектура, стиль Корбюзье, проект которого воплотился в стекле и камне на Мясницкой при секретарстве Хрущева. Вот еще несколько строк, лучше монографий искусствоведов проливающих свет на проблему, жгучую поныне.

«Помню, как-то раз, когда мы, несколько человек, осматривали новый комплекс, строившийся вокруг Моссовета, Каганович указал на институт Маркса—Энгельса и спросил:

– Кто, черт возьми, проектировал это «страшилище»?

…Плоская приземистая серая глыба института Маркса—Энгельса (и Ленина, чье имя мемуарист не хотел поминать всуе в этом контексте. – Л. К.) и в самом деле представляла собой сооружение чрезвычайно мрачное».

Проектировал возмутившее Кагановича здание лет за десять до описываемого осмотра архитектор Чернышев Сергей Егорович, хорошо известный автору мемуаров. Именно он при Хрущеве исполнял должность главного архитектора города Москвы. И я думаю, Чернышев стоял где-то вблизи Лазаря Моисеевича, когда тот задал сакраментальный вопрос. И он же, Сергей Егорович, значится в числе главных авторов сталинского Генплана 1935 года, исключавшего всякий намек на авангард.

Конструктивизм невзлюбил Сталин. С ним это чувство разделили его соратники. Именно вождь в сложившейся системе координат, в сущности, играл роль главного архитектора Москвы.

(Когда Никита Сергеевич вернулся на Старую площадь, 4 первым секретарем ЦК, то возлюбил «плоские серые глыбы», которыми возмущался прежде. Хрущев, будучи в роли главного зодчего столицы, заполонил коробками из плоских стен новую Москву.)

Другой парадокс истории состоит в том, что Хрущев, раскрыв двери сталинских лагерей, в эти самые лагеря и на казнь отправлял вместе со Сталиным, Кагановичем и соратниками тысячи заключенных. В их числе оказались 35 из 38 бывших секретарей МК и МГК. Отвечая на вопрос, как такое могло случиться, Хрущев, с трудом подбирая слова, дал невразумительное объяснение: «Когда заканчивалось следственное дело и Сталин считал необходимым, чтобы и другие его подписывали, то он тут же на заседании подписывался и сейчас же вкруговую давал другим, и те, не глядя, уже как известное дело по информации, которую давал Сталин, характеризовал, так сказать, это преступление… те подписывали. И тем самым, так сказать, вроде коллективный приговор был». Подписывал безоговорочно все жуткие приговоры и «тов. Хрущев».

За два года до пуска метро взлетела в небо под Москвой первая наша ракета. И ее история связана с Китай-городом. Мимо него носил ракету на плече молодой человек в форме летчика-инженера Сергей Королев. Она весила больше пуда, напоминала трубу сигарообразной формы. Выйдя из трамвая, будущий Главный конструктор космических ракет приносил это «изделие» под индексом «09» в «Деловой двор» напротив Варварской башни. Там ставил трубу посреди коридора Наркомата тяжелой промышленности СССР и давал объяснения любому, кто останавливался возле ракеты, в надежде найти высокопоставленных покровителей.

Тогда в Китай-городе опять нечем стало торговать. ГУМ второй раз ликвидировали. Кого только не разместили в опустевших линиях! Наркомат зерновых и животноводческих совхозов СССР со всеми главками и трестами заимел адрес – улица Куйбышева, 1. Ильинку переименовали в честь покойного члена Политбюро, как все улицы Китай-города. Они получили названия, ласкавшие слух большевикам: 25 Октября – вместо Никольской, в честь Николая-угодника; атамана Разина – вместо святой Варвары. На третьем этаже линий, в помещении № 246 пульсировало «Главмолоко». Сколько тогда главков наплодили, чтобы крутить забуксовавшие колеса социализма: «Главсоль», «Главсахар», «Главчай», «Главхлеб», «Главспирт», «Главтабак» – все были там при деле, а страна не могла вдоволь поесть и попить.

В малом корпусе ГУМа в Ветошном переулке, 17 одно помещение досталось курсам по реактивному движению. Историки науки считают их первым университетом космонавтики. Слушателям, мечтавшим о полетах на Луну и на Марс, читали лекции будущий академик Стечкин, профессор Ветчинкин, инженер Цандер. То были не беспочвенные романтики, хотя помянутый инженер и мог во время лекции бросить в массу слушателей лозунг: «Вперед, на Марс!». Каждый тезис лекторы курсов подкрепляли математическими расчетами, техническими решениями. Цандер кроме теории занимался практикой, руководил бригадой Группы изучения реактивного движения, сокращенно ГИРД. Ее начальником назначили 25-летнего Сергея Королева. Не верившие в ракеты авиаторы называли ГИРД – Группой инженеров, работающих даром. Хлебные карточки у ракетчиков, как тунеядцев, отнимали. А они, несмотря на голод, безденежье, делали свое дело в подвале Садовой-Спасской под лозунгом «Советские ракеты победят пространство!».

Там еще одной бригадой ГИРДа руководил инженер Михаил Тихонравов, как Королев, ходивший по Москве в форме летчика-инженера. Его ракета стартовала первой 17 августа 1933 года. Полет длился 18 секунд, но запомнился всем, кто видел запуск «09», на всю оставшуюся жизнь. Второй взлетела ракета конструкции Фридриха Цандера.

(Профессор Тихонравов, главный конструктор первого советского спутника, отрецензировал в рукописи мою книжку «Земная трасса ракеты». Вышедшую двумя изданиями большим тиражом эту маленькую книжку я успел подарить Сергею Павловичу Королеву, чье имя цензура вымарала. Фундамент всех достижений космонавтики СССР заложили молодые московские инженеры и механики за тридцать лет до 12 апреля 1961 года – триумфа бывшего первого секретаря МК и МГК Никиты Хрущева.)

Хотя пишут, что в Китай-городе никто не жил, это не совсем так. На доме в Старопанском переулке ходячее утверждение опровергает мемориальная доска с образом жившего здесь с 1931 по 1968 год художника Алексея Измалкова. Скульптор-маринист в годы Великой Отечественной войны служил главным художником Наркомата по военно-морским делам. По долгу службы без устали ваял моряков рядового и начальствующего состава. Не выходил никогда за круг тем, милых Старой площади, лепил без конца Ленина, одного и с матросами. Увековечил Чапаева и «Анку-пулеметчицу». Но над могилой Измалкова на Введенском кладбище установили бронзовую «Марфу». Этот образ вдохновлен не морем, а пением Надежды Обуховой, исполнившей на сцене Большого театра роль Марфы в «Хованщине».

На Старую площадь после Кагановича и Хрущева пришли другие люди. Им не пришлось заниматься строительством с прежним размахом. Кабинет первого секретаря МК и МГК занял фаворит вождя Александр Щербаков. Бывший красногвардеец учился в Коммунистическом университете имени Свердлова, Институте красной профессуры. Он секретарствовал в Союзе писателей СССР, разных обкомах партии, прежде чем «сел на Москву». А на Тверской, 13, «отцом города» назначили бывшего стрелочника и токаря, тоже выпускника Института красной профессуры, секретаря МГК Василия Пронина.

Никто Генплан 1935 года не отменял. Но Сталин утратил интерес к тому, что строилось в Москве, его внимание приковал театр военных действий на Западе. По инерции вождь совершил последний объезд новостроек, ему показали, как преображается улица Горького. Пронин решил, настал подходящий момент попросить у правительства средств на жилье. И услышал в ответ:

– ЦК знает, у многих москвичей тяжело с жильем. И все же, несмотря на это, придется потерпеть. Вы видите, Польша растоптана Гитлером. На Западе идет война. Теперь, видимо, все больше и больше надо отдавать средств и материалов на оборону. Пора москвичам и ленинградцам основательно заняться укреплением противовоздушной обороны. Вносите предложения об укреплении противовоздушной обороны Москвы. ЦК вас поддержит.

Секрет «подъезда № 3». На следующий день машина первого секретаря МК и МГК рванулась со Старой площади к Спасским воротам Кремля. Город начал готовиться к грядущей войне.

Германские самолеты разворачивались, чтобы сбросить бомбы на Москву, над стрелкой, хорошо видимой с высоты. Они падали на Кремль, Большой театр, Арбат, улицу Горького, Китай-город. 28 октября 1941 года здание на Старой площади, 6, «словно подскочило». Фугас весом в 1000 килограммов попал точно в цель, разрушив МК и МГК партии, погубив людей. В тот злосчастный день воздушная тревога объявлялась два раза ночью и четыре раза днем. Вечером загрохотали зенитные орудия, когда шло совместное заседание бюро МГК партии и Военного совета Московской зоны обороны.

– По какой цели ведется стрельба? – запросил по телефону военных, выйдя из зала заседания, встревоженный председатель исполкома, глава городской власти.

– Над Москвой летает самолет противника…

Спустя миг с грохотом вылетели окна и двери. Все руководство Москвы, секретари горкома, генералы чудом избежали гибели. Бомба пролетела в нескольких метрах от стола, где они заседали. Пострадавших вывели из горящего дома задним ходом во двор. А все, кто ждал в приемной встречи с руководством, погибли. В их числе оказался драматург Александр Афиногенов. Его пьесы шли на сцене лучших театров, одна из них, «Машенька», пользовалась небывалым успехом. В дни войны писателя назначили заведовать литературным отделом Советского информационного бюро, игравшего роль рупора правительства СССР. Ежедневные сводки с фронта «от Советского информбюро» слушала по радио вся страна и мир. Драматург пришел на Старую площадь к непосредственному начальнику. Александр Щербаков, будучи секретарем ЦК, первым секретарем МК и МГК, руководил по совместительству Совинформбюро. Сталин считал его идеологом, поручал роль 1-го секретаря Союза писателей СССР, когда советских литераторов возглавлял Максим Горький.

Уехавшего из Москвы на Украину Хрущева заменил в МГК Александр Угаров, секретарь Ленинградского горкома, «хороший и умный человек», которого, по словам Никиты Сергеевича, он уважал, но Угаров ничего не успел. Со Старой площади вождь отправил его погибать на Лубянку. Москву возглавил Щербаков. Кроме всего прочего, он в годы войны занимал посты заместителя наркома обороны и начальника Главного политического управления Красной Армии, имел погоны генерал-полковника. Такая колоссальная нагрузка раздавила его в 44 года. Отпраздновав Победу 9 мая 1945 года, на следующий день Щербаков внезапно умер.

О нем Хрущев отзывался так: «Подстраиваясь под Сталина, он псевдоруководил Главпуром РККА, спился и вскоре после войны умер. Остался один Попов – неумный человек и грубый администратор. Он настроил против себя многих людей. Но за это Сталин его не прогнал бы. Однако на него пришла анонимка, в которой Попов изображался заговорщиком. Конечно, никаким заговорщиком он не был». Георгий Попов, бывший любимец вождя, чуть было не разделил вместе со своей командой участь руководителей Ленинграда, уничтоженных с клеймом «заговорщиков». Бывшего первого секретаря МК и МГК отправили в провинцию руководить заводом благодаря Хрущеву, посчитавшему донос клеветой. Он хорошо знал всех, помянутых в анонимке.

Ни о ком так плохо не высказывался Хрущев, как о Щербакове, «гнуснейшем человеке», «подхалиме», «цепном псе», который «грыз людей и буквально на спинах своих жертв выдвигался». В подтверждение всем обвинениям он приводит единственное происшествие, случившееся на «Ближней даче». Тогда три друга, Маленков, Берия и Хрущев, чтобы не спиться во время ночных застолий у Сталина, сговорились вместо вина наливать в бокалы подкрашенную воду. Ее для них подавали в винных бутылках. Щербаков случайно отпил подделку и громогласно разоблачил «заговорщиков», отделавшихся тогда легким испугом. (Я был свидетелем того, как Хрущев искоренял память о «гнуснейшем человеке». После митинга на станции «ВДНХ» по случаю открытия новой линии метро поезд с почетными пассажирами во главе с Никитой Сергеевичем остановился на следующей станции – «Щербаковской». А дальше почему-то долго не отправлялся. По перрону забегали люди. Рабочие получили приказ – сбить со стен литеры с именем Щербакова. Так, на следующий день все узнали об «Алексеевской».)

Правил Москвой «один Попов», пока Сталин не вернул на прежнее место испытанного Никиту: «Довольно вам работать на Украине, а то вы совсем превратились там в украинского агронома». Начался последний, московский период деятельности Хрущева. Первые три года пришлось ему достраивать высотные дома и пышные станции метро. А после смерти Сталина, став первым секретарем ЦК, он произвел революцию в градостроительстве.

Москва деревянная и каменная при нем стала железобетонной. У первого секретаря родилась идея фикс: собирать дома из деталей, как автомобили на заводе. Вручную, кирпичной кладкой, сделать это было невозможно. Пришел конец кирпичу, из которого строили со времен Ивана III. Наперекор мнению всех авторитетов Хрущев сделал ставку на сборный железобетон. Ему страстно хотелось дать людям достойное жилье, решить задачу, которую коммунисты не могли выполнить с 1917 года, пообещав народу светлое будущее. Поэтому Хрущев долгое индивидуальное проектирование заменил молниеносным типовым. За год Москва начала строить вместо 400 тысяч квадратных метров жилой площади – 5 миллионов! Пятиэтажные панельные дома с малометражными, но отдельными квартирами на одну семью, стали благожелательно называть «хрущевками», прощая им низкие потолки, крохотные передние и кухни, прочие недостатки. В новостройки с радостью перебрались из бараков, подвалов, развалюх и коммуналок миллионы. Спустя четверть века «хрущевки» в сознании всех превратились в «хрущобы». Но город обязан Хрущеву не только типовыми домами. Москва в новых границах, МКАД, Лужники, Дворец съездов и Новый Арбат, гостиница «Россия», Останкинская телебашня – все это связано с именем Хрущева.

Он передал ключи от Москвы Екатерине Фурцевой, первой в истории женщине, правившей городом. Она стала первой и последней в составе Президиума ЦК, откуда ее неожиданно и без всякой видимой причины вывели. Фурцева вскрыла себе вены и чуть не погибла после предательства тех, кого считала друзьями. При Хрущеве она избиралась вторым секретарем МГК. По Москве ходили слухи, что Екатерина – чуть ли не любовница Никиты. Ее красота и жизнелюбие давали повод любым сплетням. Дочь текстильщика и сама недолгое время ткачиха поднялась по ступенькам партийной лестницы до пятого этажа Старой площади, 4, где располагались кабинеты секретарей ЦК. Сейчас часто вспоминают о ее деятельности в должности министра культуры СССР. В этой роли она пребывала четырнадцать лет – до внезапной смерти. Министерство помещалось рядом с ЦК, на Ильинке, 10, в бывшем роскошном частном банке. В этих стенах Фурцева принимала мастеров культуры нашей страны и Запада, приезжавших в Советский Союз благодаря ей на гастроли, фестивали и конкурсы.

Приняла она здесь Арманда Хаммера, американского миллиардера-долгожителя. Молодым миллионером приехал он в голодную Россию и доставил пароходом хлеб, удостоившись приема у Ленина. Из его рук получил концессию, первым начал инвестировать капиталы в экономику социализма. Делал это и при Владимире Ильиче, и при Леониде Ильиче. За выручку скупал в «пролетарской Москве» по дешевке на аукционах и в комиссионных магазинах музейные ценности. В Америке перепродавал за истинную цену. Я встретил Хаммера в приемной Фурцевой. В тот приезд он подарил портрет кисти Гойи, как пишут, поддельный, и автограф Ленина, истинный. А получил право построить деловой центр с залом на 2000 мест на Пресне. С Ильинки проехал с ним на Кузнецкий мост в магазин «Подписных изданий» и купил неизвестный Хаммеру том Ленина, где речь шла о давнем приеме в Кремле. В толстом бумажнике миллиардера, данном мне у кассы, рублей не оказалось. Заплатил я своими. А на следующий день брал у Арманда интервью в роскошном номере 107 «Националя», где Ленин жил.

Пишут, какой Екатерина Алексеевна была обаятельной, как дружила с Людмилой Зыкиной, посещая с подругой Сандуны. Вспоминают, как поддержала того или иного творца. (От себя добавлю, благодаря Фурцевой, Илья Глазунов получил мастерскую в башне дома «Моссельпрома». Она же по просьбе Джины Лоллобриджиды позволила беспартийному командировку в Италию. С Рима началось триумфальное шествие художника по столицам Запада, где ему позировали короли, президенты и премьеры. Что породило злобные выдумки на московских кухнях, где страдали в изоляции от мира московские интеллектуалы.)

Главный поступок жизни, не оцененный по достоинству, «Екатерина III», она же «первая леди СССР», как называют Фурцеву сегодня, совершила до службы в министерстве. Будучи секретарем ЦК, она присутствовала на судилище, где соратники Хрущева решили снять его «с вышки». Неизвестно, чем бы закончилось обсуждение, если бы эта женщина не вышла под благовидным предлогом из зала заседания. Фурцева обратно не вернулась, а села за телефон и вызвала в Москву членов ЦК, верных Хрущеву. За что могла поплатиться головой. Слетевшиеся в столицу сторонники вернули Никите Сергеевичу власть, что позволило ему еще семь лет бурно управлять великой страной, пока те же соратники путем заговора не отправили его на пенсию...

(В Китай-город, в бывший Никольский переулок, называвшийся «проездом Владимирова» в честь забытого ныне большевика, меня пригласили в «Московский рабочий». И предложили написать о Московской кольцевой автомобильной дороге. По совершенно пустой МКАД я промчался за час, преодолев 109 километров в кабине грузового ЗИЛа, как только замкнули круг, ставший границей Москвы. Рецензировал рукопись неизвестный мне Б. С. Земенков, сделавший на полях новичка сотню замечаний. Не успел я с ним познакомиться, потому что суровый рецензент вскоре умер. То был выдающийся знаток города, поэт и художник, собравший массу сведений о «Памятных местах Москвы». Так называлась его классическая книга о том, где и кто из замечательных людей жил на московских улицах.)

Никто не выпускал столько макулатуры, как «Московский рабочий», знавший некогда лучшие времена. Издательство при жизни Ленина, ставшего пайщиком, основал бывший матрос Балтики Федор Раскольников в перерыве между фронтами и дипломатическими миссиями. При нем начали выпускать «Роман-газету». Сюда принес рукопись «Тихого Дона» молодой автор, встретивший восторженный прием. Бывшему литературному консультанту издательства Евгении Левицкой, члену партии с 1903 года, Михаил Шолохов посвятил «Судьбу человека».

Став издательством МК и МГК, «Московский рабочий» завалил книжные магазины и библиотеки бесполезной литературой о «передовом опыте» новаторов заводов и полей, бригадах коммунистического труда, партийной и советской работе. Их продавали в нагрузку. Единственной, чьи книги букинисты берут поныне, была редакция краеведческой литературы, выпустившая «Из истории московских улиц» Петра Сытина. В этой редакции выходили все путеводители Москвы, книги Сергея Романюка, Нины Молевой, серия «Биография московского дома». Печатали краеведов со скрипом, им всегда не хватало бумаги, авторам приходилось годами ждать очереди, прежде чем они попадали в заветный план выпуска.

В годы «застоя» ни Министерству культуры СССР, ни «Московскому рабочему» не осталось места на Ильинке. Домов улицы и Старой площади не хватало распухавшему аппарату партии. В нарушение закона о заповедной зоне «Китай-город» ЦК возвел на задворках два больших дома. Под индексом «подъезд № 6» появилось 12 этажей протяженного корпуса. Его хорошо видно с тыла, Никольского переулка. «Подъезд № 20» представляет собой девятиэтажный дом у Безымянного переулка. Все здания подземными и надземными переходами, тоннелями связаны в единый комплекс. (Войдя в «подъезд № 20» с провожатым, я дошел до первого подъезда, кабинета помощника Генерального секретаря, чтобы сообщить Горбачеву о найденных рукописях «Тихого Дона». Помог Георгий Пряхин, известный журналист, писатель, заместитель заведующего идеологическим отделом ЦК. С его помощью пытался я издать книгу о рукописях и притормозить «Пятое колесо» ленинградского ТВ, представлявшего истинного автора романа в роли вора.)

В «подъезде № 1» в кабинете номер 6 на пятом этаже находился кабинет Генерального секретаря ЦК КПСС. Но самое секретное партийное заведение помещалось в «подъезде № 3», Доме международного отдела ЦК. За дверью № 516 насчитывалось еще 14 секретных комнат. Денег партии в августе там не нашли. Увидели сотни печатей разных государств, штампы, бланки, бумагу, чернила, мастики, технику для подделки документов. Целый шкаф заполняли накладные усы, бороды, лысины, бакенбарды, грим, используемые для изменения внешности агентов секретных служб. Все это хозяйство принадлежало не разведчикам, а «группе парттехники». Она продолжала криминальные традиции, заложенные в бытность члена ЦК Ленина и секретаря ЦК Стасовой. Фальшивых долларов здесь не печатали. Фабриковали фальшивые паспорта, визы, меняли внешность, кому приказывала партия. Делали пластические операции. Творили «легенды», экипировали за казенный счет. Такую операцию произвели с вождем чилийской компартии Луисом Корваланом, переправив на родину, где даже мать родная его бы не узнала.

В Москве ЦК начал с гостиницы «Петергоф». Перед концом занимал 24 здания. По данным Ю. Лужкова, нежилая площадь «подъездов» равнялась 170 тысячам квадратных метров. Много это или мало? Конечно, очень много. Но сейчас парламент, как пишут, нуждается в комплексе площадью 200 тысяч квадратных метров…

Первый секретарь МГК входил в подъезд Старой площади, 6. Там 18 лет правил Москвой Виктор Гришин, о котором сегодня не вспоминают. А между тем, благодаря ему, появился для детей великолепный музыкальный театр Сац, единственный в своем роде театр зверей Дуровой. Гришин любил детей и построил для них республиканскую библиотеку на Калужской площади, художественную школу академии на Крымском валу, а еще ранее – кукольный театр Образцова. После опального Гришина властвовал в городе Борис Ельцин. Воспоминание о нем вызывает зубовный скрежет у всех, кто трудился под его началом в МГК. Менее чем за два года он сместил 23 из 33 первых секретарей райкомов Москвы, в некоторых райкомах проделал дважды эту болезненную операцию, которая порой завершалась летальным исходом. Со Старой площади Борис Николаевич намеревался перебраться на Трубную площадь, в новое здание, отдалившись, таким образом, от ЦК. Этого новоселья не произошло, остались нереализованными все другие проекты бывшего заведующего строительным отделом ЦК, задумавшего соорудить трудящимся Москвы Народный дом.

Прошло мало времени, чтобы оценить объективно деятельность каждого Генерального секретаря ЦК и первого секретаря МГК. Их роль сегодня играют президент России и мэр Москвы. Юрий Лужков не дал ворваться в резиденцию поверженной партии разгоряченной толпе, которая начала бить стекла. С мегафоном в руках он поднялся на лестницу и зачитал экстренное решение городской власти, тогда единственно реальной: «Опечатать входы в здание! Отключить водопровод! Отключить электричество! Отключить все системы снабжения!» От себя добавил: «Кроме канализации! Чтобы не наложили в штаны!» После покрытых овацией слов милиция начала опечатывать двери парадных подъездов ЦК, МК и МГК.

Из других подъездов попавших в западню выводили двумя путями, поскольку в одних и тех же зданиях помещались сотрудники двух аппаратов: и ЦК, и Президента СССР. Первых демократы подвергли пытке, провели сквозь строй толпы, осыпавшей несчастных плевками, проклятиями и достаточно весомыми предметами. Вторым дали возможность уйти достойно. На лифте опустили в залитый ослепительным светом перрон «спецметро». Даже помощник Генерального секретаря не знал о такой оказии. Тайный путь начали сооружать в годы войны, проложив маршрут между кабинетом Сталина и «Ближней дачей». Пишу не с чужих слов. Видел на этой даче бункер, откуда вождя можно было доставить с «Ближней дачи» в Кремль, используя линию метро от Киевского вокзала до бывшей библиотеки имени Ленина. Эту линию «неглубокого заложения» вернул городу Москве Хрущев.

Вагон «спецметро» доставил спасенных от расправы в Кремль. Это случилось 23 августа 1991 года. Сегодня все «подъезды» ЦК, все 170 тысяч квадратных метров занимает администрация Президента России. Зачем ей столько нежилой площади?

Глава восьмая

Никольская

Улица Просвещения – Домище на домище. – Страсти графа Николая. – ГУЛАГ на Никольской

Улица Просвещения. Среди улиц старой Москвы Никольская считалась самой духовной и просвещенной. Как во всем Китай-городе, здесь процветала торговля, но сюда шли за товаром особым: иконами и книгами. Такое положение вещей считалось «искони установившимся обычаем». Продавцы икон теснились вдоль улицы, заполняли проезжую часть, образуя толчею. Царь Алексей Михайлович упорядочил рыночную стихию, отвел Иконному ряду «сокровенное место» в деревянных лавках. Они тянулись перед двумя монастырями – Никольским и Спасским.

Поэтому назвали Заиконоспасским монастырь за Иконным рядом. По обету князя Федора Волконского построен был в нем в царствование Алексея Михайловича каменный собор. Можно годами ходить по Никольской и не заметить храм, потому что от тротуара его отделяют два трехэтажных дома под номерами 7 и 9. Они оба – начала ХХ века. Их фасадам в память о прошлом придан образ палат ХVII века. В стену втиснута башня со срубленной звонницей. В верху ее, где в пышной каменной оправе помещалась икона Спаса Нерукотворного, пробито уродливое окно. Железная дверь электриков вделана в замурованные ворота, которые прежде с улицы вели в монастырь. Через другие ворота попадаешь в просторный двор. Из него видны зубцы стены Китай-города. А во дворе тянется к небу, как высокая красная башня, собор. У него под одной главой две церкви. Нижняя – в честь иконы Спаса Нерукотворного, Спаса на холсте. (По легенде, лик Христа запечатлелся на холсте, когда Спаситель отер им лицо.) Верхняя церковь – во имя иконы Богородицы Всех Скорбящих Радость.

Образ собора относят к лучшим образцам московского барокко. Храм за сотни лет не раз обновляли, переделывали, но не сломали. Хотя поиздевались над ним большевики всласть.

На короткой Никольской сосредоточилось к началу ХХ века, не считая часовен, три собора и пять церквей! Но улицей просвещения ее называли по другой причине – на ней возникли Государев Печатный двор и Славяно-греко-латинская академия. Огонь в обоих очагах культуры зажгли и поддерживали цари и патриархи. Они часто наведывались в академию, чтобы увидеть и услышать племя «младое, незнакомое». Студенты разыгрывали перед ними пьесы, приветствовали стихами на латыни, греческом, древнеславянском, поражая красноречием и ученостью. В академии преподавали не только богословские, но и «свободные науки». В «Действе о семи свободных науках», разыгранном перед Петром, они перечислялись в таких словах:

Первая грамматика с правописанием,

Вторая же риторика с красным вещанием,

Еще диалектика, давша речь полезну,

С нею же музикия, певша песнь любезну.

В-пятых арифметика, щет свой предложивша,

В-шестых, астрология, небеса явивша,

В-седмых философия, вся содержащая,

Яко мати сущи тех наук владящая…

Прошло четыреста лет со дня основания в Китай-городе первого монастыря, где русских мальчиков начали учить греческие монахи, прежде чем в соседнем Заиконоспасском монастыре возникла высшая школа, совмещавшая духовное и светское образование. В 1630 году побывавший в Москве Адам Олеарий помянул «общенародную школу», где монахи учили греческому и латинскому. Греческий язык был необходим церкви для перевода и исправления богослужебных книг. Латинский играл роль международного в ХVII веке, прежде чем его заменил в ХVIII веке французский язык.

В келье монастыря за Иконным рядом поселился приглашенный в Москву царем Алексеем Михайловичем иеромонах Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович, белорус родом из Полоцка. Он обучался в Киево-Могилянской академии и польско-иезуитской коллегии, получил, таким образом, два высших образования, православное и католическое. Иеромонах учил молодых подьячих Посольского приказа так хорошо, что царь доверил ему образование наследника престола – Федора и царевны Софьи. Этот наставник первый преподнес царю поэтические «Метры», опередив всех будущих российских стихотворцев. Неутомимый творец жил по принципу «ни дня без строчки», беспрестанно занимался переводами, сочинял проповеди, пьесы, стихи. Его тяжеловесные «метры» вызывали признательность царя и лютую неприязнь патриарха. Стихи иеромонаха святейшему казались сплетенными «не из прекрасных цветов богоносных отец словес, но из бодливаго терния на Западе прозябшаго новшества, от вымышлений, еретических блядословий». Как видим, патриарх Иоаким умел доносить мысли в яркой форме.

В литературу иеромонах Самуил вошел под псевдонимом Симеона Полоцкого как основоположник поэтических и драматических жанров русской литературы. На его стихи впервые в Москве была написана музыка. Его имя я увидел на каменной плите в сводчатой трапезной нижней церкви. Под камнем могильным нашел успокоение первый русский поэт, «иеромонах честный». Другая плита посвящалась никому не ведомому дворовому человеку князей Голицыных, живших вблизи на Никольской.

Третья каменная плита с эпитафией на латыни оказалась в тесном средневековом проулке между сохранившейся стеной Китай-города и стеной церкви. Латынь хорошо знал погребенный здесь Василий Выговский, не успевший прославить свое имя по причине, изложенной в эпитафии. Привожу ее полный перевод, сделанный давно, когда нашли в этой земле глиняные курительные трубки, бывшие в ходу у студентов и наставников.

«Благочестивый путник! От сего философа познай неизбежность смерти. Василий Выговский, породою украинец, по званию философ, похвально проходивший путем жизни и философии, преткнувшись об этот надгробный камень насредине поприща, окончил тот и другой путь. Тогда как на логическом ристалище превзошел умы многих, у Москва-реки погиб от немногих разбойников. Истинно для сего Логика свайный мост сделался мостом боевым, на котором хоть не избежал ухищрений смерти, но избежал соблазнов настоящей жизни. В лето спасения 1718 на двадцать пятом году своего возраста между терниями Логики и жалом смерти неожиданно утрачен для юношества. И так быстро окончивши жизнь, он всем показал, как следует жить».

Раскуривали трубки «логики» в просторном дворе, где сейчас торчит какая-то техническая будка. В левой части двора над стеной Китай-города нависает корпус, построенный после пожара Москвы на месте Коллегиума. В ряд с ним тянется здание бывшего Учительского, Братского корпуса. В его стенах жили и ученики, и учителя. На этом клочке земли произросли ярчайшие цветы русской культуры ХVII—ХVIII веков.

Понятно, увлеченному «латинскими силлогизмами» иеромонаху патриархия доверить воспитание православной русской элиты не могла. В Москву выписали других профессоров – ученых греков. Ими были братья иеромонахи Иоаникий и Софроний Лихуды, получившие высшее образование в Падуе. Они успешно учили латыни, физике, другим наукам, писали учебники, составили словарь «Лексикон трехязычный». За латынь и физику церковь изгнала братьев, которых считают основателями академии.

Петр не обошел ее вниманием, придал академии статус государственной, сделал более светской. При нем обучение пошло на латыни, расширилось число «свободных наук», за физику не преследовали. Император наведывался сюда не раз, бывал на диспутах, представлениях, поручал академии переводы нужных книг. После Полтавской битвы на Никольской установили Триумфальные ворота с картинами на античные сюжеты, с латинскими, греческими надписями в честь победителей. Их уподобляли героям Древних Греции и Рима. Ученики в белых хитонах встретили царя и войско с венками и ветвями, пели канты, произносили «орации». В другой раз во дворе академии при большом стечении народа одиннадцатилетний князь Антиох Кантемир произнес на греческом языке похвальное слово императору.

Однажды в Астрахани Петру представили девятнадцатилетнего сына священника, преуспевавшего в науках. Пораженный услышанным, царь назвал его «вечным тружеником». Спустя год добрался тот с Каспийского моря до Никольской, где проучился два года. Из академии – попал с приключениями в Сорбонну. И там учился. «Вечного труженика», Василия Тредиаковского, избрали членом Петербургской Академии наук. Этот академик реформировал нашу поэзию, внедрил «силлаботоническую» систему стихосложения, основанную на регулярном чередовании ударных и неударных слогов. Его слова: «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй» – послужили эпиграфом «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева. Стихи посмевшего писать о любви поэта были понятны не только его ученым современникам. И нам, потомкам, они ясны без словаря:

…Скончу на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны:

Сто мне языков надобно было

Прославить все то, что в тебе мило.

Другим дальним путем от Белого моря добрался до Никольской с обозом земляков столь же великовозрастный ученик Ломоносов. Как известно, он выдал себя за дворянина, чтобы поступить в «Спасские школы». Непонятно, зачем ему понадобился маскарад, ведь в классах сидели за партами по 12—15 лет не только аристократы, но и люди самого разного звания, разных народов.

В классе пиитики 20-летний Михайло сочинил первые стихи:

Услышали мухи

Медовые духи,

Прилетевши, сели,

В радости запели.

За ними последовали другие, которые сегодня учат в школе. Вспоминая молодость, Ломоносов писал: «Обучаясь в Спасских школах, имел я со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти непреодолимую силу имели…

С другой стороны, несказанная бедность: имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше, как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и на другие нужды. Таким образом, жил я пять лет и наук не оставил». Эти московские пять лет пали на 1731—1735 годы.

Зачем привожу все эти известные сведения? Затем, чтобы повторить давно сказанные слова: мы ленивы и нелюбопытны, не дорожим прошлым. Даже мемориальную доску в честь Славяно-греко-латинской академии составили с ошибкой. Похоронили в ней здания, которые сохранились в неприглядном виде. Кантемир, Тредиаковский, Ломоносов, Баженов – птенцы из этого гнезда. Магницкий, сочинитель первой «Арифметики», Крашенинников, первооткрыватель Камчатки, Поповский, первый русский профессор философии Московского университета, Костров, первый переводчик «Илиады», Волков, основатель первого профессионального публичного театра – все вышли отсюда. Нет нигде указания, какие великие люди учились в этих стенах, слушали проповеди в Спасском соборе. В его трапезной большевики устроили туалет. Демократы, вернув собор верующим, завели в Братском корпусе ресторан «Борис Годунов».

Во времена первых Романовых напротив Государева Печатного двора существовал монастырь, увядший сам собой, без злодейства власти. На Никольской, 8 в каменном мешке белеет одиноко церковь. Вернувшийся в Москву из ссылки боярин Салтыков в память о счастливом исходе дела получил разрешение построить в своей усадьбе каменную церковь Успения. Ни в одной из фамилий не насчитывалось столько бояр, фельдмаршалов, как из Салтыковых. Пятеро из них служили наместниками царя в Москве со времен Петра. Построенная боярином церковь служила приделом деревянной церкви Жен Мироносиц. В нее через дорогу с Печатного двора приносили святить книги. Рядом стояла деревянная церковь Михаила Малеина. Обе они сгорели, монастырь упразднили, а Успение в стиле нарышкинского барокко чудом сохранилось. Теперь это приходский храм, куда вернулась жизнь.

Книги Печатного двора после освящения шли на продажу. Улица стала самой книжной в Москве. На Никольской завел в конце ХVIII века дело купец Матвей Глазунов, торговавший книгами, в том числе изданными типографией Новикова, известного масона. По его процессу попал на четыре года в острог и купец, став, таким образом, первым заключенным, пострадавшим за распространение крамольной литературы.

Глазунов выкупил у графа Шереметева дом на Никольской рядом с Печатным двором. Здесь открылся самый крупный книжный магазин Москвы. При нем помещалась библиотека для чтения. Сюда захаживали самые известные писатели, включая Пушкина. За Глазуновым потянулись на улицу другие книготорговцы. В первой четверти ХIХ века из тридцати московских книжных магазинов на ней насчитывалось 26! В их числе была лавка Академии наук, «где всякие книги продаются». И ее дом перешел в руки преуспевавшего Глазунова. Матвей с младшими братьями Иваном и Василием основал книготорговую и издательскую фирму, известную всей читающей России. (Она погибла в конце 1917 года.)

Сын Ивана Илья Глазунов в конце жизни Пушкина тиражом 5000 экземпляров издал «Евгения Онегина». После гибели поэта весь тираж раскупили до последней книги в один день. Сын Ильи Александр Глазунов открыл в 1859 году книжный магазин на Кузнецком мосту, 20, ставший одним из лучших в Москве. На этом месте торгуют литературой до наших дней, сюда переместился центр книжной торговли.

На Никольской перед революцией насчитывалось два книжных магазина Ивана Сытина и еще с десяток других, торговавших всеми новинками России и Европы. За домом Глазунова (на его месте аптека Феррейна) у стены Китай-города шла торговля старыми книгами. Лавки букинистов в Никольском тупике были такой же достопримечательностью старой Москвы, как лавки букинистов на набережной Сены.

С этой традицией покончили недавно, построив за спиной Ивана Федорова на месте последнего букинистического магазина шикарный бутик, где продавцов всегда больше, чем покупателей. Вопрос – знали ли те люди в управе, префектуре и мэрии, принявшие такое решение, что они творят?

Бывшая усадьба Салтыковых попала в руки Федора Михайловича Чижова. «Мужем сильного духа и деятельного сердца», назвал его Иван Аксаков. Имя «мужа» перешло к построенному им на месте боярской усадьбы капиталистическому подворью, казавшемуся огромным зданием. «Я понял, что Москва уже не прежняя. На Никольской появилось Чижовское подворье», – поражался герой рассказа Салтыкова-Щедрина, увидевший город после 1848 года. В подворье помещались гостиница, конторы, магазины.

О жизни Чижова век назад вышел «Краткий биографический очерк», но она достойна книги серии «Жизнь замечательных людей». Бедный костромской дворянин, отказавшийся в пользу сестер от родового имения, сам себе проложил путь. Блестяще закончив Петербургский университет, он преподавал студентам математику, защитил диссертацию «о теории равновесия» на степень магистра философии. И вдруг издал книгу «Паровые машины» с чертежами. На другом крутом повороте перевел с английского языка «Историю европейской литературы ХV—ХVII веков». Математик, магистр философии несколько лет корпел в библиотеках Венеции и Ватикана над четырехтомной историей Венецианской республики. В Риме сдружился с Александром Ивановым, исхлопотал ему деньги, позволившие дописать «Явление Христа народу». На свои средства профинансировал три посмертных издания Гоголя, с которым дружил, как и с другими московскими славянофилами.

«Опять я сбился с пути – прочь история искусств, принимайся за политическую экономию, за торговлю и промышленность. И то сказать, это вопрос дня, это настоящий путь к поднятию низких слоев народа», – писал Чижов, затеяв издание журнала «Вопросы промышленности». Он издал «Приблизительные соображения о доходности предполагаемой железной дороги от Москвы до Ярославля». Они оказались точными. Чижов нажил миллионы, построил железные дороги из Москвы в Вологду, из Москвы в Курск, организовал товарищество пароходства по Белому морю и Ледовитому океану. Его биография – иллюстрирует понятие – «широкая русская натура».

Домище на домище. Было время, когда Никольская начиналась у Ивана Великого. Она уводила из Кремля через Китай-город в столицы русских княжеств. Древней улице семь веков, семьсот лет! Где эти столетия, камни далекого прошлого?

Их было много на холме, одном из семи легендарных, где улица выходит на Лубянку. Это место любили снимать фотографы для почтовых карточек. В одном углу сгрудились башня, ворота и три храма. На фоне стены они создавали прелестную картину средневекового города, достойную и объектива, и кисти. По фотографиям видно, какие невосполнимые утраты понесла старая Москва, по праву именовавшаяся Третьим Римом. Француженка Сталь назвала ее «татарским Римом».

Башня встала у дороги, по которой с великими почестями доставили икону Владимирской Божьей Матери. Ее пронесли на руках из Владимира, чтобы укрепить дух защитников Москвы, ожидавших страшного нашествия. По невыясненной историками причине хромой Тимур развернул конницу. Это случилось 26 августа 1395 года, в тот самый день, когда москвичи встретили Владимирскую. Нечаянное избавление приписали чудотворной иконе, самой чтимой в русском царстве. На воротах башни висел список, точная копия оригинала, хранившегося в Успенском соборе.

Владимирскую Богоматерь считала своей покровительницей Наталья Нарышкина, жена царя Алексея Михайловича. Рядом с башней царица возвела церковь в честь иконы. Одноглавая, небольшая, она была в стиле, в каком любили строить Нарышкины, названном в их честь нарышкинским барокко. Храм поражал великолепием. Икону Спаса написал «жалованный иконописец Оружейной палаты», знаменитый Симон Ушаков, современник Нарышкиных. Царица прислала сюда дорогую церковную утварь; шитую шелком по серебряной парче пелену внесла Елизавета Петровна. Икона Богоматери представала в золотой ризе, окладе, усыпанном жемчугами и драгоценными камнями. Ее подарил живший на Никольской граф Николай Шереметев.

Все пошло прахом. Изгнав верующих, советская власть передала церковь, словно в насмешку, милиции под клуб. От него милиционеров вскоре избавили, когда прокладывали первую линию метро. Тогда же полетел под откос под колеса локомотива партии Ленина—Сталина, мчавшегося на всех парах к коммунизму, храм Троицы в Полях. Впервые он помянут в 1493 году. Поле в данном случае означает судебный процесс особого свойства. Важные запутанные дела, которые не поддавались уразумению судей, решались путем боевого поединка. Тяжущиеся, как некогда богатыри, сходились у церкви, уповая на помощь Бога, поэтому поединок назывался «судом Божеским». Сражались дубинами в доспехах, решение принималось по принципу «кто одолел, тот прав». Порой истца и ответчика уносили мертвыми. Выясняли отношения и менее кровавым способом – кто кого перетянет за волосы. Побежденный переносил победителя через соседнюю реку Неглинку на плечах... При Иване Грозном поле заменили крестным целованием, проходившим на Никольской.

Название Троицы в Полях пережило дерево и камни. Последний раз на прежнем месте храм возвели в стиле ампир. Строили десять лет, завершили в 1834 году. Спустя ровно 100 лет разрушили до основания. Священник церкви Николай Соловьев составил в 1887 году «Летопись Московской Троицкой, что в Полях, церкви». (Эту книгу c автографом автора мне подарил Эммануил Филиппович Циппельзон. Последний из могикан племени московских букинистов, известный коллекционер, купил «летопись» у Троицы, где сотни лет торговали книгами.) Священник детально описал сделанные прихожанами вклады, иконы «замечательные по древности и искусству», библиотеку, хранившуюся в «ясеневого полированного дерева шкафу» в алтаре Никольского придела. Там среди сотен изданий берегли «Требник Петра Могилы» Киевской печати 1646 года, переживший пожар 1812 года. Что пощадил огонь, французы – не пожалели «молодые хозяева земли».

Соседствовала Троица на Никольской с часовней, самой большой в Москве. В ней хранились привезенные с Афона мощи святого Пантелеймона, жившего при мучителе христиан императоре Максимилиане. Казненный врач прославился исцелением слепого, растратившего имение на безрезультатное лечение. На открытках часовня выглядит большим собором, настолько высок и велик ее купол, паривший над округой. Под ним постоянно толпились верующие, вымаливавшие исцеление «немощным и не спящим». Часовне Пантелеймона придал в 1883 году невиданный масштаб преуспевавший московский архитектор Каминский, ученик Тона. Им построена масса зданий Москвы во второй половине ХIХ века. Вся русская архитектура того времени в глазах разрушителей никаким памятником не являлась. Часовня разделила судьбу Троицы, Владимирской, стен и башен Китай-города.

Никольская выглядит почти одной высоты и одного времени, цельной улицей, исключительной в своем роде. Фасады, известные нам, появились «всего ничего», на рубеже ХIХ—ХХ веков. Они-то и придали улицам за стенами времен Ивана Грозного облик московского Сити.

«Домище на домище, дверь на двери, окно на окне», – писал Иван Кокорев в журнале «Москвитянин» о Китай-городе. Процесс сжатия, уплотнения начался до отмены крепостного права, «великих реформ». Не дожив до них, этот замечательный публицист в «Московских рынках» назвал Китай-город местом «самой многозначительной деятельности столицы», где представлена товарами вся Россия, все сопредельные с нею страны:

И все, чем Лондон щепетильный

Торгует, прихотьми обильный,

И по балтическим волнам

За лес и сало возит к нам.

В одном из рассказов Салтыкова-Щедрина Никольская и соседка Ильинка удивляют героя: «Дома на этих улицах стояли сплошною стеной и были испещрены блестящими вывесками». Уже тогда здесь никакой «Москвы – большой деревни» не осталось! Ни тебе садов, ни заборов, как в Замоскворечье, никаких парадных дворов за оградой, как на Мясницкой и Покровке. Какие сады и ограды, когда дерева на улице днем с огнем не найдешь. А зеленый островок Никольской, 6 всплыл после того, как рухнул с неба сбитый в дни войны «юнкерс». Павший самолет разрушил трехэтажный дом. Восстанавливать его не стали, разобрали и на пустыре посадили несколько деревьев, когда-то росших здесь в изобилии.

В здешнем бору сын Александра Невского Даниил, приняв в 1296 году титул московского князя, на радостях основал Богоявленский монастырь, первый в Москве. Закинув в бору сети, чтобы поймать птиц, услышал юный боярский сын Елевферий голос: «Алексий! Что напрасно трудишься? Ты будешь ловить людей». С этим именем вошел в историю церкви и государства митрополит Алексий. Двадцать лет он жил в монастыре, получил в его стенах замечательное образование. Отсюда переселился в Кремль, где правил, пока подрастал Дмитрий Донской.

На месте деревянного собора Богоявления Иван Калита заложил, как писал летописец, «церковь каменну и сияет же отовсюду и всеми православными народы видима аки зерцало». Сегодня это зеркало светит золотым куполом над алыми восьмигранными башнями. Под одной его главой два храма – верхний и нижний в стиле барокко. Украсился Китай-город этим большим собором, возведенным на месте обветшавшего – времен белокаменной Москвы в конце ХVII века. На 30 саженей, свыше 60 метров, поднялся над землей золоченый купол. Кто возвел это великолепие? Неизвестно. Два надгробия Голицыных исполнил знаменитый француз Гудон. Артель итальянцев под руководством Фонтана украсила собор скульптурным декором. Сотни лет храм служил усыпальницей знатных фамилий, живших рядом с монастырем князей Голицыных, Долгоруких, Юсуповых, графов Шереметевых… Их имена не помогли, когда закрывали церкви и разрушали древнюю Москву. Одни мраморные надгробия разбили, другие – вывезли в Донской монастырь, когда в нижний храм засыпали зерно, а верхний превратили в общежитие.

Со времен Алексия в монастыре переписывались и переводились книги, которые привозили из Второго Рима греческие монахи. Они жили в кельях обители, когда приезжали к московскому митрополиту. Колония греков отсюда перебралась в монастырь, возникший рядом на Никольской. Одним концом она выходила к Никольским воротам Кремля, другим – к Никольским (они же Владимирские) воротам Китай-города. Все три названия утвердились после основания Николы Старого. Так называется монастырь, помянутый летописцем в 1390 году. В нем, перед тем как занять престол в Кремле, «облечеся в святительский сан… у Николы у Старого и поиде во град Москву» митрополит Киприан, много лет добивавшийся этой чести. У монастыря было и другое название – Никола Большая Глава у крестного целования. Сюда после отмены поля у Троицы приводили целовать крест, присягая судьям, говорить «правду и только правду».

У монастыря есть третье название – Никольский Греческий. Русские цари пожаловали его грекам-монахам в знак особых заслуг перед православной Москвой. Иван Грозный отдал им жилые строения под подворье. Тогда здесь обитали и русские. Подворье называлось Афонским, в нем останавливались монахи, приезжавшие с Афона, полуострова в Греции, где сосредоточено множество православных монастырей. При Алексее Михайловичем монахи привезли список иконы Иверской богоматери, величайшей святыни Афона. За этот бесценный дар царь передал грекам монастырь со всеми строениями в вечное пользование и разрешил вести службу на греческом языке.

Рядом с монастырем Петр подарил дом верному союзнику Дмитрию Кантемиру, бывшему господарю Молдавии, осевшему с большой свитой в России после неудачной войны с турками. Император пожаловал ему титул российского князя, богатые имения. В Москве князь стал прихожанином и вкладчиком Николы Старого. Поражение не сломило его волю к жизни. Он неустанно занимался не только политикой, но и наукой, избранный членом Берлинской академии. Будучи советником императора, князь управлял походной канцелярией Петра. На родину ему не суждено было вернуться. Господаря-князя погребли в церкви Николы рядом с могилой жены. На деньги Кантемира над нижней церковью возвели верхний храм Успения. Тогда уже в Китай-городе было тесно.

Сын Кантемира, член многих академий мира, вписал свое имя в историю русской дипломатии как посол в Лондоне и Париже. И в историю русской литературы как поэт-сатирик Антиох Кантемир. В нашу речь он ввел такие слова, как «идея», «природа», «материя», «депутат»... Антиох прожил всего 35 лет. Его похоронили рядом с отцом и матерью в нижней церкви Никольского собора, ставшей родовой усыпальницей Кантемиров.

Куда возлагать венок в связи с грядущим 300-летием со дня рождения классика? Войдя во двор трехэтажного дома с башней на Никольской, 11, можно потоптаться на костях Антиоха Кантемира и его семьи. Как раз в центре двора стоял Никольский собор, сломанный в те же годы, когда обрушили стены и башни Китай-города. Прах Дмитрия Кантемира перезахоронили в Яссах, могилу сына сровняли с землей, как все другие захоронения.

От Николы Старого сохранились построенные на монастырской земле доходные дома с башней часовни над крышей. Не земле места ей не хватило. Неистребим след, оставленный монастырем в русском просвещении. В его кельях жили хорошо образованные люди, прошедшие курс наук в университетах и академиях Европы, когда их не было в Первопрестольной. Живший в Москве в 1670—1673 годы Якоб Рейтенфельс в донесении Тосканскому герцогу о Московии обратил внимание на «Греческий двор, уступающий, впрочем, несколько, пожалуй, Греческому подворью в Риме». На Никольской задолго до этого свидетельства образовался очаг высокой европейской культуры. В монастыре переводили и переписывали книги. Это обстоятельство взял в расчет Иван Грозный, когда решил «изложити печатные книги», основать в своем царстве Государев Печатный двор рядом с Никольским греческим монастырем.

«И явились некие хитрые мастера печатному делу званием Иван Федоров да Петр Мстиславец и начаша быти печатные книги». В отстроенных специально для типографии хоромах Иван Федоров 19 апреля 1563 года начал и 1 марта 1564 года закончил печатать, на радость Ивану Грозному, красочно изданный «Апостол» с гравюрой апостола Луки. Это первая русская точно датированная печатная книга, до нее выходили другие, но без выходных данных. К ним, как полагают, Иван Федоров тоже руку приложил, иначе вряд ли бы мог так лихо начать, выпечь первый блин не комом, а издать сразу полиграфический шедевр. На царское дело Иван Васильевич не жалел денег, «нещадно даяше от своих царских сокровищ», потому что знал, типографии давно есть при дворах других государей Европы. И еще потому, что больше не хотел терпеть «растленных» рукописных книг, с грубыми ошибками, допущенными переписчиками, «ненаученых сущих и неискусных в разуме и хитрости» грамматической.

Чтобы увидеть древнюю типографию, нужно войти во двор Никольской, 13. В его глубине видна Правильная палата, где занимались текстом и набором правщики, игравшие двойную роль – редакторов и корректоров. Их обязанности доверялись хорошо образованным людям. Служил правщиком монах Сильвестр Медведев, знавший латынь, греческий и польский, поэт и писатель, составитель первого «Справочника книг, кто их сложил». Его издали полтора века спустя после того, как Сильвестру отрубили буйную голову за приверженность царевне Софье. В другой сохранившейся Книгохранительной палате помещалась первая публичная библиотека Москвы.

Обе эти палаты в ансамбле Печатного двора времен Ивана Грозного появились в царствование Алексея Михайловича. Его сын начал на этом месте издавать первую русскую газету «Куранты», печатать книги придуманным им гражданским шрифтом. Первая из них была «Геометрия».

После пожара 1812 года появилось на месте разобранных строений здание Синодальной типографии в готическом стиле. Ее образ напоминает исчезнувший фасад ХVII века. В новые стены вживлены белокаменные резные колонны сломанных палат. Над воротами распростерлись лев и единорог – герб Государева печатного двора. Издавали здесь книги до 1918 года. Тогда эта типография, одна из лучших в Москве, перебралась отсюда, от ленинского Кремля подальше – в Троице-Сергиеву лавру.

Пройдя по Никольской, трудно увидеть древние храмы. Одни – сокрушили «воинствующие безбожники», другие прикрыты фасадами доходных домов. Ими плотно застроены владения, приносившие большие деньги монастырям. Поэтому башни часовен взлетали на крышу, поэтому соборы оказывались в каменных мешках.

Страсти графа Николая. Улицы Китай-города вдвое короче тех, что тянутся от Кремля к Садовому кольцу. Ночью они безлюдны. Никто в домах не живет. Но в прошлом картина была иная. До революции здесь насчитывалось около 20 тысяч постоянных жителей. Вечером окна не гасли. Свет зажигали постояльцы гостиниц, меблированных комнат. От них остались забытые названия – «Калязинское подворье», «Суздальское подворье», «Славянский базар»… Нет их больше. Когда еще улицы Москвы запестрят, как встарь, названиями, притягательными для приезжих? Должны и у нас появиться не только сногсшибательные отели, но и сотни гостиниц каждому по карману. Как в Париже и Риме…

Что такое подворья? В средневековой Москве они служили постоялыми дворами и принадлежали монастырям, расположенным далеко от столицы. Назывались их именами. Троицким подворьем владела Троице-Сергиева лавра, Иосифовским – Иосифо-Волоколамский монастырь... Остановиться в них могли не только монахи. Со временем подворья превратились в гостиницы или торговые дома.

На Никольской, 8, по одному адресу «Чижовского подворья» значились магазины, конторы и гостиница. Нужда в подобных комплексах была велика, прибыль настолько большая, что даже такие богатые и знатные аристократы, как графы Шереметевы, сдали в аренду родовое владение и фамилию «Шереметевскому подворью». Оно сегодня в лесах, возрождается. Бывшее графское владение на Никольской, 10 тесно застроено. Иван Кондратьев в «Седой старине Москвы», изданной в 1893 году, с грустью писал:

«Теперь дом Шереметева далеко не тот, каким был ранее даже до шестидесятых годов. Самый дом находился в глубине, и перед ним расстилался обширный двор, огороженный прекрасной решеткой. Дом имел огромное крыльцо, на котором сверкали огромные граненые фонари. Здание представляло три стороны квадрата, примыкая с одной стороны (с запада) к владениям Чижовых. С этой именно стороны и были жилые помещения палат. В шестидесятых годах по линии Никольской улицы на порожнем месте дома было выстроено новое трехэтажное здание, которое и заслонило старинные палаты».

Прекрасная решетка, сверкающие фонари и старинные палаты не устояли под напором «железного века», уступили место доходным домам. Точно такая история произошла в других владениях, принадлежавших знатным фамилиям. В лучшем случае аристократы сдавали в аренду здания, где сами не жили, в худшем – продавали все: и недвижимость, и землю.

...У палаты на Никольской зимой 1730 года заливалась слезами Наталья Шереметева. Мимо нее везли гроб с телом юного Петра II, умершего внезапно от оспы. Орден Андрея Первозванного нес ее жених и ближайший друг покойного императора князь Иван Долгорукий, которому оставалось недолго жить до лютой казни – четвертования.

Среди «птенцов гнезда Петрова» Пушкин помянул героя Полтавской битвы фельдмаршала «Шереметева благородного». Его потомки жили на Никольской в роскошных палатах, которых нам никогда больше не видать, как всех других старинных зданий, превратившихся в современные обычные дома.

Сыну Полтавского героя Петру Шереметеву Москва обязана Кусковом, музеем-усадьбой. Внук фельдмаршала Николай оставил другой памятник фамилии – в Останкино. Там сохранился замечательный музей-дворец, тогда как подобные усадьбы (в Кузьминках, Люблино) разграблены толпой и государством. От отца Николай унаследовал страсть к искусству, особенно театральному. Она проявлялась сильнее жажды власти и богатства, поскольку накалялась любовью к женщине.

Вечор поздно из лесочка

Я коров домой гнала.

Лишь спустилась к ручеечку

Возле нашего села,

Вижу: барин едет с поля,

Две собачки впереди.

Два лакея позади.

Лишь со мной он поравнялся,

Бросил взор свой на меня:

«Здравствуй, милая красотка,

Из какого ты села?»

«Вашей милости крестьянка», —

Отвечала ему я.

«Не тебя ли, моя радость,

Егор за сына просил?

Он тебя совсем не стоит,

Не к тому ты рождена.

Ты родилася крестьянкой,

Завтра будешь госпожа!»

Есть разные варианты этой старинной народной песни, приписываемой Прасковье Жемчуговой. Все могло быть так, как в песне. Но вышло иначе. Прежде чем стать госпожой, невестой богатейшего жениха империи, дочь горбатого деревенского кузнеца прошла школу, основанную графом. Она научилась под руководством лучших педагогов петь и танцевать, актерскому мастерству, итальянскому и французскому, светским манерам. В 11 лет сыграла роль служанки, еще через год – главную роль. Девочка стала примой театра и возлюбленной графа, забывшего прежние ночные хождения по спальням актрис. Связь с крепостной, «une de esdaves» – одной из его рабынь, как говорили в высшем свете, превратилась в смысл существования, цель жизни.

Ради возлюбленной граф покинул Кусково, чтобы никто из ее деревенских знакомых не мог попрекнуть крепостным прошлым. Николай Шереметев построил в Останкино по последнему слову архитектуры и техники новый театр, где заблистала звезда Параши. Талантом, умом и женским обаянием она очаровала не только графа, но и многих современников, включая Павла I, друга детства Шереметева. Император и митрополит Московский Платон поддержали графа, решившего пренебречь сословными предрассудками и жениться на крепостной актрисе. Графиней она стала, по его словам, «после двадцатилетней привычки друг к другу», в 33 года. Значит, «привыкать» к будущей жене тридцатилетний Николай Петрович начал, когда ей исполнилось 13 лет. После венчания семья переехала в Петербург. Там Прасковья Шереметева недолго прожила и умерла через двадцать дней после рождения сына Дмитрия, унаследовавшего Кусково, Останкино, владения в Москве. Граф умер вдовцом, пережив любимую на шесть лет.

Согласно просьбе покойной жены он воздвиг у Сухаревой башни Странноприимный дом, украшающий поныне Москву у обезглавленной Сухаревской площади, где снесена Сухарева башня. В начале ХIХ века это была бесплатная больница и приют на сто мест для неимущих и увечных. Одна из лучших лечебниц России содержалась вплоть до 1917 года на средства Шереметевых. По заказу графа придворный архитектор Джакомо Кваренги воздвиг дворец с двойной парадной колоннадой. За ней в центре подковообразного в плане здания была церковь Троицы. (По определению «Церковноисторического словаря», Троица Единосущная и Нераздельная: Бог – Отец, Бог – Сын и Бог – Дух Святой, три лица, соединенные в едином существе Божьем. Учение о Троице является одним из главных догматов христианства, установленных Никейским собором в 325 году.)

Странноприимный дом – это памятник графу Шереметеву, Прасковье Жемчуговой-Шереметевой, их любви, презревшей предрассудки света.

На Никольской существовал еще один музыкальный театр графа, который, как пишут, соперничал с Петровским (будущим Большим) театром, поражал иностранцев игрой, декорациями и техникой. Антрепренер Меддокс, плативший в казну налог со сборов, жаловался царю на Шереметева, что тот отнимает у него зрителей. (Крепостных театров в Москве тогда насчитывалось свыше 50!)

В холода в городском театре играла та же труппа, которая летом выступала в подмосковной усадьбе. Артисты на зимние квартиры переезжали на Никольскую, где хватало места всем, настолько велико простиралось владение Шереметевых. В их руки перешло после женитьбы Петра Шереметева соседнее владение князей Черкасских, о чем напоминает название Большого Черкасского переулка.

В графской усадьбе жили артисты, художники, музыканты. Их роднило крепостное состояние. Судьбой всех распоряжался граф, и не всегда жизнь талантливых людей складывалась хорошо при всех достоинствах Шереметевых. Они отменили телесные наказания, давали крепостным высшее образование, возможность совершенствоваться за границей. Но не давали свободы. Так поступил Николай Шереметев со Степаном Дегтяревым, оперным певцом, артистом, дирижером и композитором, выступавшим под фамилией Дегтяревского. Учиться музыке граф отправил его в Италию, назначил главным дирижером оркестра, хормейстером театра и певческой капеллы, доверил обучение певцов и музыкантов. И повелевал письменно своей канцелярии: «У учителя концертов Степана Дегтярева за давание им посторонним людям концертов вычесть из жалования пять рублей и отдать певчему Чапову за объявление об оном». В год платил крепостному маэстро 177 рублей 70 копеек, тогда как приглашенным из-за границы музыкантам – на порядок больше, по 1225—1800 рублей! Слава к Дегтяреву пришла после исполнения написанной им первой русской оратории «Минин и Пожарский, или Освобождение Москвы». Успех был столь велик, что пришлось выступление повторить. Газеты тогда писали: «Рукоплескания… сопровождали каждую пиэсу оратории». Оркестром и хором в 200 человек управлял композитор, так и не получивший вольной. О ней не помянул в завещании покойный граф. Дегтярев умер в бедности в Шереметевском Странноприимном доме (ныне – Институт скорой помощи имени Склифосовского).

Музейный портрет Жемчуговой в красной шали написал Николай Аргунов. В историю русского искусства вошли шесть художников и архитекторов Аргуновых, родившихся в неволе. Их работы выставлены во дворцах Кусково и Останкино, где они выполняли многие заказы. На этом основании при советской власти усадьба в Останкино называлась «музеем творчества крепостных». Хотя, конечно, это большое преувеличение, поскольку ни Кампорези, ни другие известные в Европе мастера, сотворившие ансамбль мирового класса, не родились крепостными.

Ивана Аргунова граф назначил управляющим, доверил ему хранение драгоценностей, но времени на искусство не оставлял. Его сын, архитектор Павел Аргунов, руководил строительством в Останкино. В отношении его осталось такое повеление: «…Покуда не отделается вся в покоях моих работа, в скатертной стола Аргунову не иметь». Ему приходилось исполнять обязанности надсмотрщика в саду, следить за «гуляльщиками», чтобы они «фруктов, вишень, смородины и малины не рвали». Николай Аргунов и его брат Яков получили вольную спустя годы после смерти графа.

Грандиозный театр для Параши чуть было не возник на Никольской. Вот как пишет об этом Игорь Грабарь:

«Перед тем как приступить к постройке Останкинского дворца, Николай Шереметев задумал строить в Москве огромный дворец-музей на месте одного из своих домов, носившего название „Китайского“, по Китай-городу, или „Никольского“, по Никольской улице. Затеянный как своего рода „дворец искусств“, он, по мысли создателя, должен был явиться собранием лучших произведений живописи, скульптуры и декоративного искусства. Великолепные залы предназначались для концертов, а в специально построенном театре должны были даваться спектакли».

Эта идея сменилась другим проектом, который реализовался в Останкино. А на Никольской театр возник спустя двести лет. Но прежде чем это произошло, случилось много событий и эпизодов, связанных с другими славными людьми. Соседом графа одно время был автор «Бедной Лизы» Николай Карамзин. Полжизни, самые лучшие годы прожил великий историк, писатель, журналист, поэт в Москве, где так плохо чтят память о нем. В городе нет монумента, нет ни одной мемориальной доски в его честь. Засыпан «Лизин пруд» у Симонова монастыря, сломаны дома, где он жил. Именем Карамзина названа улица в Ясенево, тогда как дачу в черте современного города он снимал в Свиблово. Почти все сочинения и многие дела, прославившие его имя, связаны с Москвой. В ней Карамзин учился, дважды женился, издавал журналы и альманахи, где напечатал «Бедную Лизу», оплаканную не только автором, но и современниками. Восемь томов (из двенадцати) «Истории государства Российского» написаны в период жизни в Москве. «Записка о московских достопримечательностях» считается первым московским культурно-историческим путеводителем.. В «Путешествии вокруг Москвы» проложен первый маршрут по родному краю. (Под впечатлением прочитанного спустя века я три года «путешествовал» пешком вокруг Москвы и написал книгу о всех московских окраинах.)

«Бедную Лизу» Карамзина изучают школьники. Не все знают его стихи о другой Лизе, написанные до рождения Пушкина. Эта девушка отказала богатому барину, «полному генералу», отдала руку и сердце «суженому»:

Лизе суженый сказал:

«Чином я не генерал

И богатства не имею,

Но любить тебя умею.

Лиза! Будь навек моя!»

Тут прекрасная вздохнула,

На любезного взглянула

И сказала: «Я твоя!»

На Никольской Карамзин поселился летом 1800 года перед женитьбой. Молодая любимая жена скончалась год спустя после рождения дочери. Несчастный шел пешком за гробом из Свиблово до Москвы. Став вдовцом, сменил квартиру. Дом тот сломали, когда рушили стоявшие рядом церкви и стены Китай-города. Пустырь в самом конце улицы недавно заполнил торговый центр «Наутилус».

Неизвестно, где именно на Никольской обитал гениальный артист Мочалов. И он, как Жемчугова, – сын крепостных. Его отец, Степан Мочалов, получивший вольную, приводил в «изумление и восхищение» знатока и критика театра Сергея Аксакова, автора «Семейной хроники» и «Детских годов Багрова-внука». Трудно назвать всех знаменитых современников, которые оставили восторженные отзывы об игре его сына в Малом театре. Природа наделила Петра Мочалова великолепной внешностью, темпераментом и чудным голосом, завораживавшим, гипнотизировавшим, возбуждавшим публику. Им сыграны в великих трагедиях Шекспира заглавные роли – Отелло, короля Лира, Ричарда III, Ромео. Но, по словам Белинского, «торжеством его таланта был Гамлет», где мочаловский «гений разделил с Шекспиром славу создания Гамлета». Мочалов играл в сочиненной им драме «Черкешенка», занимался теорией театра и писал лирические стихи.

Сочинял, публиковал стихи и философ Николай Станкевич, еще один недолгий житель Китай-города.

Сыны отечества, кем хищный враг попран,

Вы русский трон спасли, – вам слава достоянье!

Вам лучший памятник – признательность граждан,

Вам монумент – Руси святой существованье.

Не стихами в честь Минина и Пожарского, не трагедией «Василий Шуйский», признанными слабыми, вписал их юный автор свое имя в летопись русской культуры. Станкевич, погибший от чахотки в 27 лет, успел оказать влияние на умы самых известных современников – московских литераторов и ученых. По словам Белинского, он «всегда и для всех был авторитетом, потому что все добровольно и невольно сознавали превосходство его натуры над своей».

В кружке Станкевича все подпадали под духовное влияние этого молодого философа, «харизматической личности», как теперь говорят. Он жил в 1835 году на Никольской, 23, в сохранившемся, но перестроенном доме. Пять лет спустя Николай Станкевич умер в Италии, где ему не помогли ни Средиземное море, ни ослепительное солнце.

…Пишу и все вспоминаю покойного редактора, Юрия Михайловича Давыдова, эрудита и книжника. Однажды в его номере шел мой очерк с заголовком «Китай-город». Как раз тогда разразилась маленькая война с «братом навек» за некий остров на границе. Посмотрел редактор на меня свирепо и росчерком пера вырубил заголовок: «Какой еще в Москве Китай!» Но очерк опубликовал.

ГУЛАГ на Никольской. Вереница одноэтажных строений заполняла исток Никольской до конца ХIХ века, пока не появились Верхние торговые ряды. Впервые камень, стекло и металл слились в невиданный прежде вид торжища, царящего на этом месте со времен основания Москвы. «На покрытие стеклом каждого пассажа пошло 20 000 стекол 12 вершков длины и 10 вершков ширины, не считая почти 4000 штук корабельных стекол. Вес железных стропил и перекрытий достигает 50 000 пудов, хотя по своему виду железная сетка перекрытий представляется легкой и тонкой». Так по горячим следам описывал эту достопримечательность города путеводитель «По Москве» 1894 года.

Она появилась вслед за новым зданием Московской городской думы, созданной усилиями одного лица – Николая Алексеева. До него никому не удавалось убедить тысячу купцов, испокон века торговавших в Китай-городе, что им пора объединиться в акционерное общество и построить взамен обветшавших – новые лавки под одной крышей, с автономным водопроводом, электростанцией, канализацией и отоплением. Молодой «отец города» страстной речью убедил «толстосумов» и первый бросил деньги на бочку. Купцы собрали около десяти миллионов рублей и выпустили акции, по сто каждая.

Под девизом «Московскому купечеству» неожиданно победил представленный на конкурс проект здания в «русском стиле» архитектора Андрея Померанцева, строившего в Петербурге. Фасады предстали без привычных портиков и колонн, напоминая боярские хоромы, но в масштабе конца ХIХ века, рассчитанном на массу посетителей. Под улицами-пассажами помещался подземный этаж складов. Здание заложили 21 мая 1890 года. Спустя три года все устремились в распахнутые двери, чтобы прогуляться между ярко освещенными салонами, заполненными модными товарами с ценниками. Так впервые покончили с азиатской привычкой торговаться с покупателем, заламывать цену. Восторжествовал девиз «покупатель всегда прав». Тогда же появилась книга жалоб и предложений. В салонах и на антресолях обосновались 1200 магазинов лучших фирм. Рядом открылось отделение Международного Московского банка, граверная и ювелирная мастерские, парикмахерская, зубоврачебный кабинет, почтовое отделение. Магнитом стал подземный «Мартьяныч». Владимир Гиляровский в «Москве и москвичах» отнес его к самым интересным московским ресторанам, поставив в один ряд со знаменитым русским трактиром Бубнова в «Казанском подворье» Китай-города, в Ветошном переулке. «Это был трактир разгула, особенно отдельные кабинеты, где отводили душу купеческие сынки и солидные бородачи купцы, загуливавшие вовсю, на целую неделю. Более интересных трактиров не было, кроме разве явившегося впоследствии в подвалах Городских рядов „Мартьяныча“.

Сюда, в отличие от трактира Бубнова, допускался «женский элемент», что придавало разгулу убойную силу и безудержное веселье.

В Верхних торговых рядах не только торговали, но и устраивали выставки и концерты, музыкальные вечера. Придя сюда, можно было поговорить по телефону, отправить телеграммы, решить денежные дела. Появилось и то, чего и сейчас нет: гардероб, комната отдыха, носильщики, переводчики. На этот европейского типа универсальный магазин подравнялись все. Естественно, пошли на слом стоявшие напротив ветхие строения Никольской, попавшие на снимки фотографов конца ХIХ века. На их месте появились «Никольские ряды» и другие здания, создавшие образ улицы, дошедший до наших дней.

На Никольской за годы советской власти ничего не построили, за исключением одного дома, о котором пойдет речь ниже. ХХ век улица встретила огнями роскошных магазинов и гостиниц. Рядом с Верхними торговыми рядами на Никольской, 4 помещалась «Большая городская гостиница». На четной стороне приезжие хорошо знали «Чижовское подворье», «Торговую» на Никольской, 8. Замыкало гостиничный ряд соседнее «Шереметевское подворье». В начале века в городе насчитывалось 250 подворий и меблированных комнат, не считая пятидесяти гостиниц! Так что принятая программа строительства двадцати гостиниц – малая часть того, что Москва потеряла под властью большевиков…

К числу лучших гостиниц относился «Славянский базар» на Никольской, 17. «В ней завтракает весь богатый торговый люд Москвы» – так характеризовал ее ресторан путеводитель «По Москве» за 1915 год. Это подтверждает Владимир Гиляровский, описавший великолепие московского застолья и гостеприимства. Из его очерка «Трактиры» явствует: то были завтраки особого рода. Они начинались в полдень и продолжались до трех часов. «Купеческие компании после „трудов праведных“ на бирже являлись сюда во втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часам уходили. Оставшиеся после трех кончали „журавлями“ и перекочевывали к „Яру“ или на бега и скачки». О каких «журавлях» речь? Так назывались хрустальные графины, разрисованные золотыми журавлями и заполненные отборным коньяком ценой пятьдесят рублей. На память опорожненный графин получал тот, кто оплачивал счет.

Без больших денег в «Славянском базаре» делать было нечего. По словам «дяди Гиляя», здесь «останавливались и петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли и… аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах».

Неизвестно, какой номер гостиницы и по чьему паспорту заняла 2 февраля 1905 года красивая молодая женщина, приехавшая с небольшим багажом. В тот год террористами решено было казнить великого князя Сергея Александровича. На попечении красавицы был динамит. В номере гостиницы она приготовила две бомбы. В семь вечера к гостинице подошел одетый как лондонский франт господин с английским паспортом в кармане. Им был великий террорист и писатель, будущий товарищ военного министра Борис Савинков: «В 7 часов я пришел на Никольскую к „Славянскому Базару“, и в ту же минуту из подъезда показалась Дора Бриллиант, имея в руках завернутые в плед бомбы. Мы свернули с нею в Богоявленский переулок, развязали плед и положили бомбы в бывший со мной портфель. В Большом Черкасском переулке нас ожидал Моисеенко. Я сел к нему в сани и на Ильинке встретил Каляева. Я передал ему его бомбу и поехал к Куликовскому, ожидавшему меня на Варварке. В 7.30 вечера обе бомбы были переданы…». Как видим, прелюдия террористического акта происходила на улицах Китай-города. В тот день он не состоялся. И вот по какой интересной причине. Снова приведу цитату: «Каляев бросился наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла – Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Подойдя ко мне, он сказал:

– Думаю, что я поступил правильно, разве можно убивать детей?..»

Такими были русские террористы, не убивавшие детей, в отличие от арабских террористов, без колебаний стреляющих из снайперской винтовки по младенцам в колыбели.

Есть еще один памятный день в летописи Никольской – 25 октября 1917 года. Тогда орудия красных взяли на прицел Никольские ворота Кремля. И открыли артиллерийский огонь, расчищая дорогу войскам Ленина, бравшим власть «всерьез и надолго». Никольская до 1990 года называлась улицей 25 Октября.

«Купеческие сынки», завсегдатаи «Славянского базара», петербургские министры, прочие обитатели гостиниц, ресторанов, трактиров не смогли противостоять напору большевиков. Взяв власть, те покончили враз со всеми «буржуазными» заведениями, закрыли Верхние торговые ряды. Их заняли расплодившиеся советские учреждения, в частности Наркомат продовольствия во главе с недоучившимся агрономом Александром Цюрупой. Он вошел в историю тем, что на заседании «правительства рабочих и крестьян» упал в обморок, случившийся с ним по причине недоедания. То был пример легендарного альтруизма, бескорыстия, не нашедшего подражания в наши дни у министров рыночной революции. Профиль Цюрупы заполняет камень большой мемориальной доски на входе в ГУМ со стороны Никольской.

Можно на его стене установить много других досок в честь тех, кто побывал в Верхних торговых рядах, когда они служили не по прямому назначению. В годы новой экономической политики опустевшие салоны снова заполнили товары. В 1922 году открылся Государственный универсальный магазин – ГУМ. После нэпа его еще раз закрыли. В справочниках Москвы 30—40-х годов значится много управлений, секторов, комиссий, обитавших в бывших лавках. Сюда осенью 1932 года пришел проститься с молодой женой Сталин. Она покончила жизнь выстрелом в себя.

«Я что-то поняла лишь тогда, когда меня привезли в здание, где теперь ГУМ, – пишет Светлана Аллилуева, дочь вождя, в „Двадцати письмах к другу“, – а тогда было какое-то официальное учреждение, и в зале стоял гроб с телом и происходило прощание».

По словам дочери, отец был потрясен самоубийством, разгневан, и когда пришел прощаться, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками, и, повернувшись, ушел прочь. Поступок жены Сталин счел по отношению к себе предательством, ударом в спину.

На Никольскую, в бывшее «Шереметевское подворье» ходил на службу перед арестом и казнью бывший наместник Ленина в Москве Каменев. Он же – бывший соратник Сталина, вместе с которым отбывал ссылку в Туруханском крае. Оттуда друзья весной 1917 года вернулись брать власть. Пути бывших единомышленников круто разошлись. После изгнания из Кремля Каменев три года директорствовал в издательстве «Academia», выпускавшем замечательные книги. В коридорах подворья размещались до войны редакции журнала «Октябрь», издательства «Художественная литература», доживших до наших дней, и канувшей в Лету «Красной Нови». Так назывался первый советский толстый литературно-художественный журнал, где печатались классики литературы ХХ века. Они знали дорогу на Никольскую, 10.

А в бывшее «Чижовское подворье», в глубь двора, в годы перестройки переехал с Тверского бульвара журнал «Знамя» во главе с Григорием Баклановым. Он прошел войну и писал о войне. Смелости на фронте Бакланов не занимал. В дни мира ее не хватило. Не решился опубликовать статью о найденной мною в Москве рукописи «Тихого Дона» Михаила Шолохова. Не пошел против «общественного мнения», заклеймившего Шолохова тавром «плагиатора». И другой писатель-фронтовик, Анатолий Ананьев, главный редактор «Октября», не посмел обострять отношения с «демократической общественностью». Смелости хватило у бывшего зэка, отсидевшего в лагерях десять с лишним лет, писателя Леонида Бородина, главного редактора журнала «Москва». Там и появилось первое сообщение о найденных рукописях гениального романа, написанных рукою Михаила Шолохова.

Гостиница «Славянский базар» поныне захвачена учреждениями. Больше повезло ресторану, его снова открыли. А бывший «Русский зал» передали режиссеру, драматургу и музыканту в одном лице, Наталье Сац. Она прославилась рано, создав в 1918 году (в пятнадцать лет!) первый в мире детский драматический театр. «Здравствуй, Миша!» – сказала она, вскинув в приветствии руку, войдя в редакцию, где на стене висел портрет ее друга, Михаила Кольцова. Его расстреляли. Ее отправили в лагерь. Я познакомился с Натальей Ильиничной, когда она вернулась в Москву из ссылки, не сломленная, полная идей. И сумела их осуществить. Сац основала на Никольской первый в мире детский театр оперы и балета и построила для него замечательное здание на Воробьевых горах. Она и мне пыталась помочь издать первый детский путеводитель по Москве, написала ходатайство в «Детскую литературу», но этот проект не увенчался успехом. Сейчас в старинном зале играет камерный музыкальный театр Бориса Покровского, также не имеющий аналогов.

«Чижовское подворье» одно время служило общежитием Реввоенсовета. В нем жили молодые Блюхер, Новиков, Рокоссовский, Тимошенко, Тухачевский – будущие маршалы. За исключением Тимошенко, все они побывали в застенках Лубянки, откуда вырваться и прославиться во время войны удалось Рокоссовскому на земле, а Новикову в небе.

На суд после пыток обреченных доставляли на Никольскую, 23, в неприметное здание, ныне занятое городским военным комиссариатом. Одной стороной дом выходит на улицу, другой – в сторону Лубянки. Некогда в нем жил Николай Станкевич, у него, как мы знаем, собирались любители пофилософствовать. Близость к Лубянке предопределила местоположение зловещей структуры, где слов не тратили попусту. В годы «большого террора» здесь заседала Военная коллегия Верховного суда СССР. Председательствовал на ней Василий Васильевич Ульрих, член партии с 1908 года. Биография у него ясная – родился в семье ссыльных, отец – немец, мать – русская, дворянка. Окончил политехнический институт, служил в армии и ВЧК. Не имея юридического образования, судил. Вынес приговор Борису Савинкову. В истории нет более кровавого судьи. За два года, с октября 1936 по сентябрь 1938 года, он вынес 30 тысяч смертных приговоров! Пишут, Ульрих за стенами судилища был тихим, добродушным, коллекционировал бабочек, носил, как Чарли Чаплин, усы. Жил в разводе в «Метрополе», куда водил проституток, пасшихся у гостиницы.

Военная коллегия заседала на третьем этаже. Процедура суда длилась в среднем 15 минут. Что бы ни говорил в последнем слове осужденный, его слова ничего не значили. Ульрих с подручными удалялся в совещательную комнату, откуда троица выходила с приговором, который обжалованию не подлежал. Расстрел приводился в исполнение немедленно. Каким образом? Заключенных конвоировали вниз по узкой лестнице. У нее, как подсчитали, 136 ступенек. Она приводила в подвал, к расстрельной стенке.

Об этом невесело писать. Но знать надо. И помнить всегда. Зал, лестница, подвал – все в наличии. Метрах в ста от места казней, в сквере Лубянской площади, лежит камень, привезенный с Соловецких островов. Кто его видит? Разве это монумент? Где памятник нашей Катастрофе, равной «Холокосту»? Где национальный музей злодеяний большевизма? Лучшего места для него, чем в бывшем здании Военной коллегии, не знаю.

...А единственное здание в стиле сталинского ампира, построенное за годы советской власти, красуется на Никольской между Богоявленским монастырем и сквером, который разбили на месте дома, разрушенного павшим с неба германским бомбардировщиком. Построил шедевр архитектор Алексей Душкин – при Сталине главный архитектор Министерства путей сообщения. Он прославился вокзалами и станциями московского метрополитена. По словам архитектора, этот дом он построил для администрации ГУЛАГа. Облицованный серым камнем, он похож на наземный вестибюль метро, отсюда, как рассказывал мне покойный автор проекта, эскалатор был способен опустить воинство глубоко в землю. У дома я увидел дорожный указатель Федеральной службы охраны. Ничего общего с проклятым ГУЛАГом она не имеет.

Глава девятая

Волхонка

Выстрел авиатехника Ильина. – Кабак «Волхонка». – Могила Малюты Скуратова. – Церковь Николая Стрелецкого.– Ванька Каин. – Как ломали улицу. – Где Тропинин написал портрет Пушкина. – Адрес несостоявшегося диктатора России декабриста Трубецкого. – Место рождения Сергея Михалкова. – Кабинет Мельникова-Печерского. – Константин Тон и храм Христа Николая I. – Борис Иофан и Дворец Советов Сталина. – Юрий Лужков на куполе храма. – АХРР. – Приезд Чернышевского. – Колымажный двор. Заключенные Домбровский и Моисеенко. – Музей слепков профессора Цветаева. – Собрание частных коллекций. – Пречистенский дворец. – Екатерина II и Потемкин в Москве. – Музей Голицына. – Соседи: Островский, Аксаков, Чичерин. – «Княжий двор», квартира Сурикова. – Коммунистическая академия. – Первая гимназия и ее питомцы: Бухарин, Кропоткин, Милюков. – Пролеткульт. – Дискуссия о языкознании

Выстрел авиатехника Ильина. Маленькая Волхонка начинается у Боровицких ворот Кремля. Зимой 1969 года, 22 января, у этих ворот и на Каменном мосту, возле домов улицы собрались толпы народа, чтобы увидеть космонавтов. Их после возвращения из космоса встречали Брежнев и члены правительства. Вместе с героями они мчались из Внуково к Большому Кремлевскому дворцу. Когда первая машина приблизилась к воротам, из рядов оцепления вышел милиционер с двумя пистолетами в руках. И начал стрелять. Прежде чем его схватили, младший лейтенант авиатехник Виктор Ильин, страдавший комплексом Герострата, сделал 16 выстрелов, смертельно ранив водителя машины... Он не знал, что машина с Брежневым, изменив маршрут, въехала в Кремль через Спасские ворота. Так на Боровицкой площади был совершен первый реальный террористический акт против главы Советского Союза...

Волхонка по московским масштабам невелика. В 1917 году на ней насчитывалось 18 владений. Под № 15 значился храм Христа Спасителя. Под № 12 – построенный перед революцией Музей изящных искусств имени Александра III. Два владения принадлежали Первой мужской гимназии. Одно, самое знаменитое, некогда княжеское, было в руках Московского художественного общества, намеревавшегося рядом с музеем построить новое здание Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Угол Волхонки и Моховой занимала церковь Николая Стрелецкого.

Остальные владения принадлежали частным лицам. На Волхонке нравилось жить артистам, художникам, писателям, как местным, так и приезжим. Их принимала гостиница «Княжий двор» в бывшем владении князя Сергея Михайловича Голицына. Меблированные комнаты «Волхонские» и Данилова-Нитусова помещались в домах 3 и 5.

Судьба Волхонки печальна. Храм Христа взорвали в декабре 1931 года. Церковь Николая Стрелецкого уничтожили год спустя. Два дома, 2 и 4, сломали перед войной. Три дома, 1, 3, 5, стерли с лица земли четверть века назад. Какой погром! За что такая кара?

Кабак «Волхонка». ...От Боровицких ворот расходилось несколько дорог. Одна вела через Москва-реку в Замоскворечье на юг, к татарам, другая – в Новгород Великий, третья – в Смоленск. За последней дорогой в XIX веке закрепилось самобытное московское имя – Волхонка. Перешло оно от кабака «Волхонка», поскольку располагалось это казенное питейное заведение в доме, принадлежавшем князю Волконскому.

Могила Малюты Скуратова. Вся местность, где проходит улица, называлась Чертольем, по имени речки Черторый, чье русло «черт рыл». Так назвали москвичи досаждавший им весенними разливами ручей.

Во времена Ивана Грозного улицу заселяли опричники во главе с Малютой Скуратовым, тем самым, что задушил митрополита Филиппа и совершил много кровавых казней по воле царя. Надгробную плиту с надписью, что под ней похоронен убитый в Ливонскую войну в 1570 году Малюта Скуратов, нашли в Чертолье, когда ломали церковь Похвалы Богородицы в Башмакове, стоявшей перед храмом Христа. Место называлось так по имени Доментия Башмакова, построившего храм в петровские времена. В его приделе Николая Чудотворца хранилась чудотворная икона, известная всем верующим в Москве. Резной иконостас, ровесник храма, погиб вместе с ней.

Церковь Николая Стрелецкого. В Чертолье слободой жили стрельцы, они построили упомянутую церковь Николая Стрелецкого. (В Москве до 1917 года насчитывалось свыше сорока церквей в честь Николая-угодника. Его имя в переводе с греческого означает «победа народа». Епископ Николай жил в первой половине IV века в Малой Азии, городе Мире, провинции Ликии. Поэтому его называют Николаем Мирликийским. Он славился милосердием, кротостью, простотой в обращении. Получив наследство, Николай тайком положил на подоконник три мешочка с золотом одному отцу, чтобы тот смог выдать замуж трех дочерей, которым из-за нищеты ничего не оставалось, как стать блудницами. Николай приходил на помощь заключенным и пленникам, больным и школярам, морякам и голодающим, невинно осужденным. Он выхватил меч у палача, готового казнить невинных, изобличил неправедного судью. Николай считается заступником бедных, тех, кому в жизни приходится трудно. Святой – герой многих русских сказок, с ним связывают традицию делать новогодние подарки детям, подкладывая их ночью под елку.)

Разрушенная на Волхонке церковь Николая называлась Стрелецкой, так как ее построили стрельцы. Она же называлась: «что в Стрелецкой слободе», «против Боровицкого мосту у богаделен». Построен был каменный пятиглавый храм на месте более древнего, в золотое время русской архитектуры, 1682 году, в стиле барокко. Колокольня и трапезная появились позднее, незадолго до 1812 года. Эту церковь предполагается восстановить, поскольку она играет важную градостроительную роль на стыке трех улиц.

Ванька Каин. Соседями стрельцов были знатные фамилии – Прозоровские, Шереметевы, Нарышкины, Бутурлины... Жили они широко и привольно в палатах, окруженных дворовыми строениями, конюшнями, сараями. Вблизи князей и бояр свил гнездо Ванька Каин, обитавший под мостом, называвшимся Всехсвятским, Каменным (ныне Большой Каменный). Поразбойничав на Волге, пришел он в 1741 году в Москву и начал тайно от воров служить «доносителем сыскного приказа». С виду Ванька выглядел добрым молодцем, неким Робин Гудом, он хаживал по кабакам, знал дорогу к «Волхонке», сыпал шутками и прибаутками, пел песни. «Не шуми, мати, зеленая дубравушка» и другие популярные песни связывают с его именем.

Орудовал Иван Осипов, он же Ванька Каин, так, что при его содействии воры, грабители и разбойники через несколько лет навели ужас на всю Москву. Пришлось присылать войска из Петербурга, создавать комиссию, чтобы навести порядок, арестовать «доносителя»-грабителя, воздать ему по заслугам.

Как ломали улицу. Волхонка упиралась в Средние века в Чертольские ворота Белого города. По ручью и часть улицы называлась Чертольской. Набожный царь Алексей Михайлович переименовал ворота и улицу в честь иконы Пречистой Божьей Матери, но восторжествовало название Волхонка.

Ее не переименовывали при советской власти, скорой на такие новшества. Трудно в это поверить, но факт. При советской власти, с 1917 по 1991 год, не построили на Волхонке ни одного здания! Но поломали изрядно. Первый разгром произошел, когда сооружали новый Большой Каменный мост. Второй случился в печальный для Москвы 1972 год. Тогда над древним городом пронесся шквал, уничтоживший много замечательных строений. У городских властей не было средств отремонтировать ветхие дома, представавшие на пути, которым должен был проследовать с аэродрома в Кремль президент США Ричард Никсон. Чтобы ему на глаза не попадали руины, все строения на Боровицкой площади и в начале Волхонки, где должна была проследовать машина с высоким гостем, разрушили. А пустыри засадили травой и деревьями.

С тех пор улица пугает прохожих пустырями.

Где Тропинин написал портрет Пушкина. Она начинается по обеим сторонам доходными 4—5-этажными домами, появившимися в начале ХХ века. На углу с Ленивкой дом 1904 года, отдавший пешеходам первый этаж, превращенный в тротуар. За ним на Волхонке, 9, находится трехэтажное здание, появившееся на месте сломанного строения усадьбы Нарышкиных в 1878 году. На фасаде водружена мемориальная доска с надписью: «В этом доме жил в 1824—1856 годах известный русский художник Василий Андреевич Тропинин». Но надпись ошибочная, нуждается в уточнениях и поправке.

Самый популярный портретист Москвы пушкинской поры жил с 1832 года за этим домом в дворовом строении, Ленивка, 3. Отсюда из окна квартиры Тропинина открывался вид на Кремль. На фоне окна, где виднеются башни и дворцы, художник создал известный автопортрет с тростью и мольбертом. До этого квартира и мастерская Тропинина помещались на Волхонке, 11, в сохранившемся доме, появившемся в 1811 году. Тогда им владел полковник Н. П. Воейков. Его герб с инициалом на латыни W, первой буквой фамилии, сохранился на фасаде, поменявшем одежду в эпоху эклектики. Сюда приходил позировать Александр Пушкин, задумавший подарить портрет другу. Поэт встречался несколько раз с академиком живописи, бывшим крепостным, получившим свободу на 43-м году жизни!

Тропинин сделал два эскиза, этюд – и на их основе написал «домашний портрет» Пушкина в халате, с перстнем-талисманом на пальце, подаренным ему княгиней Екатериной Воронцовой на память об их любви. О ней напоминают стихи, напечатанные после смерти поэта:

Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан...

«Сходство портрета с подлинником поразительно», – писал журналист Николай Полевой в «Московском телеграфе», хотя, на его взгляд, живописцу не удалось совершенно схватить быстроты взгляда и живого выражения лица. Портрет украли. Лишь спустя многие годы после убийства Пушкина он выплыл на прилавке антикварного магазина, откуда в конце концов попал в музей.

(У Тропинина был в наш век страстный поклонник, как сейчас говорят, фанат. Всю жизнь собирал его картины Феликс Вишневский, сын последнего председателя Московского художественного общества Евгения Вишневского. От него унаследовал Феликс Евгеньевич талант коллекционера. Как он мне рассказал, в первую годовщину революции, в 1918 году, в Москве новая власть открывала в один день сразу десять «пролетарских музеев»! В десять особняков свезли национализированные произведения искусства из частных собраний. На один из таких вернисажей Евгений Вишневский привел сына и в тот день подарил ему портрет Тропинина, заронив в душу искру собирательства.

У коллекционера революция отняла наследство. Феликс Вишневский на гроши советского служащего покупал, выменивал холсты, пылившиеся на чердаках, в подвалах, на дачах, висевшие на стене над умывальником... Двести картин Тропинина и художников его времени подарил Москве коллекционер, сумевший при социализме, рискуя быть посаженным в тюрьму как спекулянт, создать музей.

Он угощал меня чаем в квартире над музеем, где я увидел «Святое семейство» Пантормо, «Марию Магдалину» Джампертино. И написанную на маленькой доске, как икона, картину Дюрера. Она попала Вишневскому из рук фронтовика, с радостью расставшись с трофеем за три бутылки водки.)

Кто действительно из великих художников жил на Волхонке, 9, где установлена доска с барельефом Тропинина, так это Василий Суриков, обитавший здесь в начале ХХ века. До того как переехать в собственный особняк на Арбате, снимал квартиру Илья Остроухов, пейзажист, одним из первых начавший собирать русские иконы как произведения высокого искусства. Каковыми они долго искусствоведами не признавались. Национализированный остроуховский музей древних икон в Трубниковском переулке закрыли после смерти художника.

Адрес несостоявшегося диктатора России декабриста Трубецкого. В двухэтажном флигеле с гербом Воейкова поселился в Москве после возвращения из сибирской ссылки несостоявшийся диктатор России князь Сергей Трубецкой. После подавления пушками восстания декабристов его приговорили к смертной казни. Полковник лейб-гвардии Семеновского полка происходил из династии Трубецких, княжеского рода от внука Гедимина, князя Дмитрия Ольгердовича, правившего в Трубчевке... Этот Трубецкой был одним из основателей первых тайных обществ русских офицеров. Вступая в заговор против царя, мечтал о конституционной монархии. Накануне восстания офицеры избрали его диктатором, он разработал план действий, рассчитанный на переговоры с правительством. Но 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь не вышел, посчитав дело неподготовленным. Это спасло ему жизнь. Трубецкого не повесили, казнь заменили пожизненной каторгой в Забайкалье. В Москву, родной город, он вернулся после амнистии 66-летним, оставил «Записки», вышедшие в свет после революции 1905 года, когда наступила свобода печати.

Место рождения Сергея Михалкова. У этого дома возникает Москва грибоедовская, двухэтажная, ампирная, с фасадами, появившимися после пожара 1812 года. На Волхонке, 6, большом владении с рядами строений в глубине двора, сохранился флигель бывшей усадьбы, где в начале ХIХ века помещалась театральная школа. Чье это владение? Справочник «Вся Москва» за 1917 год сообщает: почетного дворянина Владимира Александровича Михалкова. Его предки – родственники царя Михаила Романова, основателя династии. Родословная Михалковых прослеживается с начала ХV века...

Из этого древнего дворянского рода происходит родившийся здесь в марте 1913 года Сергей Владимирович Михалков, классик детской литературы, автор «Дяди Степы». Вряд ли был на свете литератор, которому во время войны Верховный Главнокомандующий звонил по телефону на фронт по поводу его стихов и спрашивал, нельзя ли поменять знак препинания во второй строке второго куплета? Михалкову Сталин звонил потому, что он сочинял тогда текст Гимна СССР...

С Волхонки, с 4 этажа дома, где родился Сергей Михалков, его отцу – дворянину пришлось уехать, причем подальше от пролетарской столицы, заняться птицеводством, умереть вдали от родного города. Высокий двухметровый отрок вернулся в Москву и прославился, стал жителем самых престижных улиц.

(...На верхнюю площадку дома на Поварской, где живет последние десятилетия патриарх, я пришел, чтобы взять интервью об Илье Глазунове, одном из многих, кому помог некогда всесильный общественный деятель, депутат, многократный лауреат, открывавший двери самых высоких кабинетов государства, жившего под его гимн. Когда-то под музыку, кружа по залу Екатерину Алексеевну Фурцеву, министра культуры СССР, договорился кавалер за тур вальса о прописке в Москве молодого неизвестного художника. Мне не пришлось задавать наводящие вопросы, в 85 лет память патриарху не изменила. Заикаться почти перестал, как «приказал» ему когда-то в Кремле, не то в шутку, не то всерьез, товарищ Сталин. Сорок пять минут записывал я, что говорил поэт о художнике, которого молодым признал гением.

И мне взялся помочь без всякой моей просьбы, свел с издательством.)

Кабинет Мельникова-Печерского. В домах Михалковых проживали люди состоятельные, среди них был Павел Иванович Мельников. Ему составитель толкового словаря Даль придумал псевдоним Андрея Печерского. С ним вошел в русскую литературу ХIХ века классик, известный эпопеей, романами «В лесах» и «На горах». Впервые русский читатель увидел в его сочинениях захватывающий драматизмом мир старообрядцев, раскольников, сектантов, заволжских купцов и крестьян.

Как у всех классиков, у Мельникова-Печерcкого свой язык, неподражаемая тема, неизвестные прежде герои и среди них заволжский купец Чепурин, представленный вполне положительным героем, который так не давался другим классикам. Мельникова-Печерского, как Лескова, в советской школе не «проходили», полагая, что детям не нужно ничего знать о старообрядцах, тем более о сектантах.

На Волхонке писатель жил несколько лет, когда работал над эпопеей. Его кабинет описан дочерью: «Это была очень большая комната, сплошь заваленная книгами и бумагами, именно заваленная, потому что груды книг и бумаг лежали повсюду. Все стены и даже простенки между окнами заставлены были полками и книгами до самого потолка, кроме того, книги грудами лежали на полу, на стульях, подоконнике и на огромном рабочем столе...»

Константин Тон и храм Христа Николая I. Еще один известный жилец останавливался во владении Михалковых в 1860-е годы. Он приезжал в Москву по железной дороге из Санкт-Петербурга. В обеих столицах вокзалы построили по его проекту. Гость ехал в центр через Кремль, проезжал мимо Большого Кремлевского дворца и Оружейной палаты, также возведенных по его проекту. На Волхонке, напротив дома Михалковых, вырастала тогда громада собора Христа. И это был проект лейб-архитектора Константина Тона. Поэтому выбирал он квартиру рядом со стройкой собора, заложенного в 1839 году. Николай I самые значительные сооружения поручал возводить ему.

Взойдя на престол, император повелел, чтобы казенные здания строили не в стиле классицизма, главенствующего в Европе, а в стиле русском, как это делали до Петра I. В мировосприятии монарха, севшего на трон под гром пушек взбунтовавшихся полков, классицизм ассоциировался с революциями, Наполеоном, Францией, где главенствовал поздний классицизм – ампир, стиль империи.

Так в нашей архитектуре произошел поворот, повлиявший на Москву, где по пути, начертанному Николаем I и Тоном, пошли другие зодчие, построив в центре большие здания в «русском (его называли искусствоведы – псевдорусским) стиле».

Аналогичный переворот произошел спустя век, когда безраздельную власть в Кремле взял Иосиф Сталин. Тогда в мире господствовал конструктивизм. Здания всех мыслимых геометрических форм заполняли улицы городов Европы и Америки. В сознании «вождя пролетариата» конструктивизм связывался с культурой современной буржуазии, капитализмом. Сталин резко повернул руль архитектуры в сторону классики, стиля революционной Франции, некогда потесненного Николаем I.

Маленькая Волхонка была полигоном, где утверждался николаевский стиль. Царскую волю исполнил тридцатилетний Константин Тон, с детских лет прошедший школу классицизма в стенах Академии художеств на Неве. Сын питерского ювелира хорошо рисовал. Умел хорошо рисовать и Николай I, высоко ценивший эскизы Тона.

Император прекратил строительство храма Христа Спасителя на Воробьевых горах, начатого при Александре I. То был проект в классическом стиле. Ему хотелось, чтобы храм – памятник победы над Наполеоном в Отечественной войне 1812 года появился в центре Москвы, которая принесла на алтарь Отечества самые большие жертвы.

Константин Тон создал образ храма таким, каким его пожелал видеть Николай I. Огромный собор под куполом с четырьмя шатрами напоминал пятиглавые соборы Кремля. Но где его поместить? Пустырей в центре восстановленной Москвы не осталось. Император выбрал место вблизи Кремля, на Волхонке, где в Средние века возник Алексеевский женский монастырь. Его сломали и начали возводить небывалой величины собор. Работа длилась свыше сорока лет! Задуманная при Александре I, начатая при Николае I, продолжавшаяся все царствование Александра II, эпопея закончилась в начале царствования Александра III, в 1882 году...

На Волхонке на 103 метра над землей поднялся купол храма Христа. На его золочение пошло 26 пудов чистого золота. храм Христа не только служил главным кафедральным собором Русской православной церкви. Он играл роль музея Отечественной войны 1812 года. На его мраморных досках золотыми буквами светились имена погибших и раненных в боях офицеров, помянуты главные сражения, указано число выбывших из строя нижних чинов.

Золотой купол храма служил второй после Кремля доминантой Москвы, просматривался со многих точек, образуя виды один краше другого. «Иногда совершенно неожиданно из-за поворота вырастают на фоне неба его мощные золотые купола», – отмечал путеводитель «По Москве», вышедший в 1917 году под редакцией профессора Н. Гейнике. Это единственное достоинство, которое признавалось за храмом русской либеральной общественностью, принявшей храм, как все творения лейб-архитектора Тона, в штыки.

Профессорский путеводитель переходил на брань, когда приступал к описанию всего, что создано мастером. Кремлевский дворец назывался казармой, способной поразить малокультурного обывателя, вкус архитектора определялся эпитетом – малоразвитый. С еще большим сарказмом отзывались критики о храме Христа.

«Здание не поражает ни величественностью, ни стройностью линий. Бедность замысла не скрашивается барельефами, опоясывающими здание».

Борис Иофан и Дворец Советов Сталина. Такая предубежденность, усвоенная советскими искусствоведами, позволила Сталину без протестов общественности взорвать 5 декабря 1931 года храм Христа Спасителя. Его земля понадобилась для Дворца Советов. Второй раз в истории Волхонка привлекла к себе внимание первых лиц государства. Второй раз на том же месте началось грандиозное строительство. Ему предшествовали международные конкурсы. Победу одержал московский архитектор Борис Иофан, не только прошедший высшую художественную и инженерную школу в Италии, но и вступивший там в ряды итальянской компартии.

По его проекту дворец представал в виде многоступенчатой цилиндрической башни. Сталин предложил сделать ее пьедесталом гигантской статуи Ленина. Так до войны Волхонка, 15, стала главной строительной площадкой СССР. Заложенный фундамент мог выдержать нагрузку здания высотой в 415 метров. Большой зал дворца по проекту вмещал 21 тысячу человек, малый зал – 6 тысяч. Статуя Ленина достигала 100 метров высоты. Голова фигуры была настолько велика, что в ней предполагалось разместить библиотеку. Даже самый высокий американский небоскреб Эмпайр Стейт билдинг выглядел ниже этой громады, начавшей набирать высоту над обреченными кварталами центра. Все здания Волхонки, прилегающих к ней улиц и переулков, за редким исключением, намечалось сломать, чтобы образовать сомасштабные зданию площадь, подъезды. Дворец Советов должен был затмить Кремль, стать резиденцией правительства СССР, новым планировочным центром города.

Нет сомнения, грандиозный талантливый проект был бы реализован, если бы не помешала война. Смонтированный стальной каркас здания разобрали, чтобы его гора не служила ориентиром германской авиации. Металлические балки пошли на противотанковые «ежи»...

Никита Хрущев отрекся не только от сталинизма, но и от сталинской архитектуры. Возлюбленный вождем классицизм, как опору, партия выбила из-под ног советских архитекторов, подставив наспех другую, железобетонную плиту конструктивизма. Хрущев похоронил идею строительства Дворца Советов, построив в Кремле на порядок меньший Дворец съездов. Заложенный на Волхонке фундамент покрыла хлорированная вода бассейна «Москва»...

Юрий Лужков на куполе храма. Третий раз в истории Москвы улица превратилась в огромную стройплощадку на наших глазах. Идея возрождения храма после краха СССР и КПСС стала государственной. Ею проникся мэр Москвы Юрий Лужков. Его поддержал Президент России Борис Ельцин с условием, что строителям не потребуются средства госбюджета.

Закладка храма произошла на Рождество 1994 года. Осенью началось строительство. Художник Зураб Церетели отлил большой и малые кресты, двенадцать бронзовых врат собора. Спустя три года, в дни 850-летия Москвы, белокаменный храм под золотыми куполами предстал пред миром как символ возрождения России. Под его своды вошли, чтобы создать интерьер, алтарь, художники и скульпторы.

Современный собор не только копия утраченного. В недрах холма построена подземная церковь, музей, зал заседаний Синода, все необходимые технические сооружения, включая гараж.

Сколько человек вмещает собор? Справочник 1917 года утверждает: «До 10 000 молящихся вмещается в нем». В современных публикациях указывается другая цифра: «Вместимость 7200 человек». Главный архитектор проекта Алексей Денисов, исполнявший роль Константина Тона, дал мне справку: площадь храма равна 3900 квадратных метров. На 1 квадратном метре помещаются три человека. Подземный этаж почти такой же площади. Значит, под обоими сводами могут одновременно находиться 23 000 человек.

...За день до того, как верхолазы убрали леса, на купол храма Христа Спасителя поднялся Юрий Лужков вместе с начальником строительства Юрием Мамошиным и мною. Зачем? Чтобы убедиться своими глазами – все сделано, как надо, последний раз увидеть искусно вырезанный рельеф на белом мраморе, найденном в Саянах. Посмотреть в зеркало купола, покрытого всего 12 килограммами золота. Еще раз взглянуть на Москву с высоты птичьего полета.

Лужков молча смотрел на панораму города, на Кремль, чудный в любую погоду, на черную гладь Москва-реки, над которой поднимается вровень с храмом бронзовый Петр Первый. На высоте я услышал два только слова, вырвавшиеся у него непроизвольно:

– Красивая Москва!

А на земле ответил мне мэр на вопрос, что побудило его взяться за столь тяжелое дело, восстановление храма со столь мучительной историей.

– Видеть перед глазами яму с лужей, терпеть нарыв на теле, градостроительный провал было невыносимо. Поначалу все происходило в тлеющем режиме, до тех пор, пока не пришла идея использовать зарытый в земле фундамент дворца. Вот тогда я завелся и из тлеющего режима перешел на режим горения...

(Приехав в Москву поступать в университет, первым делом я отправился к единственному знакомому москвичу, жившему у котлована Дворца Советов в бараке. Тогда увидел забор, окружавший гигантскую яму, залитую дождевой водой, над которой водили хоровод циклопические бетонные «быки». Рядом с забором примостился белый барак бывших строителей дворца.

В таком же бараке в Останкино, у Выставки, жила тетя друга. Комната с одним окном перегораживалась свисавшей с веревки простыней; на одной половине помещалась хозяйка с мужем, на другой – сын с женой и ребенком.

– Как вы тут живете? – удивился я, хотя сам обитал в бараке на Трифоновской, служившем общежитием студентам. И получил поразительный ответ:

– Где-то слышится, где-то пишется, а мы здесь живем!)

На фоне бараков строилась Сталиным и Выставка, и вавилонская башня Дворца Советов.

– От барака мы ушли, но до барокко нам далеко, – скаламбурил Юрий Лужков, знающий, что значит по-русски французское слово baraque, не по словарю, где оно толкуется как «легкая постройка для временного жилья». Знает по собственному опыту, как бывший жилец, которого из родильного дома принесли в натуральный барак в Дербенях. По-видимому, этим обстоятельством объясняется азарт, с которым он со своей командой умелых строителей, где играет, не утрачивая много лет силы удара центр-форвардом Владимир Ресин, очищает город от бараков-»хрущоб».

Кажется, мэр Москвы нашел универсальный ключ, неведомый строителям Дворца Советов и бассейна «Москва», которым откроет дверь в будущее города без бараков. Застраивает он его не только с умом, но и по зову сердца. Увидев однажды в кабинете на Тверской, 13, принесенный Ильей Глазуновым (не без умысла) альбом с видами храма Христа, Лужков испытал потрясение:

– И такую красоту уничтожили?!

– Надо восстановить!!!

И восстановил...

АХРР. На подходах к храму сохранился строй домиков, чья высота и фасады выдают их почтенный возраст. На Волхонке, 8, помещалось до 1917 года Общество искусства и литературы, где главенствовали Гликерия Федотова и Константин Станиславский. Таким образом представлялись интересы главных московских театров, а ими тогда были Малый, где блистала Федотова, и Художественный, руководимый Станиславским.

После революции дом отдали Ассоциации художников революционной России, сокращенно АХРР, которую возглавлял художник и поэт Павел Радимов.

(В далеком 1956 году я получил срочное задание газеты – побывать у Павла Радимова и написать о нем по случаю дня рождения. Жил он в ближнем Подмосковье, стены деревянного дома украшали пейзажи, виды Абрамцева, представавшего за окном. Хозяин подарил фотографию, где снялся с белым голубем на плече, птицей, после недавней войны очень популярной. Я не знал, что улыбчивый, седой как лунь именинник некогда был предводителем агрессивной артели, претендовавшей на положение правящей в искусстве пролетарской партии художников, наподобие ВКП(б) в политике.)

Приезд Чернышевского. За бывшей штаб-квартирой АХРРа на Волхонке, 10, сохранился особняк с портиком, хорошо видимый с набережной и крошечной Ленивки, упирающейся в классический фасад дома. Сюда некто принес украденный портрет Пушкина работы Тропинина. В особняке торговал известный антикварный магазин Гаврилы Волкова. Ему же попала в руки другая пушкинская реликвия, знаменитый «Нащокинский домик». То была драгоценная игрушка, представлявшая в миниатюре копию искусно исполненного арбатского дома и квартиры с мебелью, где у Павла Воиновича Нащокина живал его лучший друг, Александр Сергеевич.

За главным домом усадьбы в три ряда в глубине большого двора располагаются строения некогда богатого владения, принадлежавшего Шуваловым. И по этому адресу жил революционер, но другой эпохи. На Волхонке, 10, останавливался Николай Чернышевский до того, как стал узником Петропавловской крепости. В тюремной камере под присмотром надзирателей написан им роман «Что делать?», ставший настольной книгой поколений русских революционеров, подражавших главному герою Рахметову, спавшему на гвоздях. Мог ли Чернышевский предположить, какие пытки придумают на Лубянке для тех, кто когда-то ему подражал, закаливая характер. Мало кому его хватило, чтобы не оговорить себя на сталинских процессах.

Колымажный двор. Заключенные Домбровский и Моисеенко. От одного тюремного сюжета перехожу к другому, связанному с соседним владением по Волхонке, – домом 12. Земля за особняком с портиком, за Колымажным переулком, занята была Колымажным двором, позднее конным манежем. Использовалось это старинное сооружение под казармы. Во второй половине ХIХ века, когда возросло число противников монархии, прочные каменные стены конюшен приспособили под пересыльную тюрьму. Отсюда арестованные после суда отправлялись в места не столь отдаленные или в другие тюрьмы. Попал сюда за решетку известный польский революционер Ярослав Домбровский, он же офицер царской армии, слушатель Академии Генерального штаба. Вместо того чтобы служить царю, задумал поднять восстание. Ему помог бежать из тюрьмы польский студент Болеслав Шостакович, дед композитора Шостаковича...

Спустя пятнадцать лет после побега Домбровский отличился на баррикадах как главнокомандующий Коммуны и погиб генералом на улицах Парижа.

Тюрьма на Волхонке описана детально другим бывшим узником, пролетарским революционером Петром Моисеенко, ткачом, променявшим веретено на оружие. На Колымажный двор он попал после организованной им крупной стачки и был отправлен в ссылку. Это – «сознательный рабочий» – один из тех, кто олицетворял мечту русских марксистов о единении теории Маркса с рабочим движением.

Вскоре после смерти Петра Моисеенко вышли его «Воспоминания. 1873—1923», откуда я беру цитату:

«Что такое Колымажный двор? Вы теперь и представить себе не можете. Строение одноэтажное, низкое (бывшие конюшни), окна маленькие, внутри все застроено нарами, на нарах и под нарами размещается народ, то есть арестанты. Тюремная аристократия: каторжане, бродяги, лишенцы – занимали лучшие места на нарах; из них выбирались старосты. Шпана, то есть высылаемые за бесписьменность и проч., валялись под нарами и назначались убирать помещение, выносить параши. Духота и вонь нестерпимые, паразиты всех видов – все это терзало душу и звало к мщенью».

Вот этот-то тюремный Колымажный двор пристыженная общественностью царская власть сломала до основания вскоре после пребывания здесь Петра Моисеенко.

Музей слепков профессора Цветаева. Участок снесенного Колымажного двора Городская дума отдала музею, о котором в Москве мечтали еще в салоне Зинаиды Волконской. (О нем – в главе «Тверская».) Просветители народа, московские профессора, хотели, чтобы в городе каждый мог увидеть, хотя бы в копиях, слепках, великие творения мастеров прошлых веков.

Профессор Московского университета Иван Цветаев (отец Марины и Анастасии Цветаевых, одна из которых стала великим русским поэтом) поставил цель построить такой музей. За большие деньги в Европе выполнялись искусные слепки и привозились в Москву. В это же время возводилось крупнейшее здание музея. Единомышленник профессора архитектор Роман Клейн создал проект дворца с колоннадой, роскошными залами, способными принять громоздкие экспонаты, фрагменты фризов, врата, конные статуи, копии тех, что украшали города и музеи Европы.

Государство не особенно шло навстречу профессору, выговаривая ему устами петербургских сановников, что народу нужны лапти, а не картины. Музей, несмотря на все трудности, был выстроен в основном на частные деньги. Имена и барельефы профессора Цветаева и архитектора Клейна запечатлены на мраморе памятных досок у парадного входа, установленных при советской власти. Третьей доски до недавних дней не было, а она просилась на это место. Председателем комитета по устройству музея был великий князь Сергей Александрович, убитый террористом Иваном Каляевым. Товарищем председателя, то есть его заместителем, был избран Юрий Степанович Нечаев-Мальцев. Без него у двух энтузиастов ничего бы не вышло. Этот предприниматель щедро финансировал строительство музея, перечислив на его счет около 2 миллионов рублей.

Музей изящных искусств имени Александра III открылся в присутствии императора и царской семьи в 1912 году. После этого сестры перестали ревновать отца к «старшему брату», как иронически называли они музей. Выполнив свой долг, профессор вскоре умер.

Из хранилища копий, слепков, учебно-дидактического учреждения дворец на Волхонке быстро превратился в музей подлинников. В него вошла коллекция египтолога В. С. Голенищева, собравшего памятники Древнего Египта, античные вазы и монеты, картины западноевропейских мастеров.

В 1918 году на Волхонку после национализации частных собраний стали поступать картины из квартир и особняков аристократов, промышленников, коммерсантов, многие из которых бежали за границу. Сюда попали также картины из закрытого Румянцевского музея, западноевропейская живопись из собраний фабрикантов братьев Третьяковых, Ивана Морозова, братьев Щукиных, картины А. А. Брокара, В. Е. Мандло и многих других. По словам Ирины Антоновой, директора современного музея, то был «жест революции». Таким образом быстро сформировалась картинная галерея, вторая по значению после Эрмитажа.

Но другой «жест революции» заключается в том, что с 1914 года, когда началась мировая война, в Россию за редким исключением произведения лучших иностранных мастеров не поступали. Покупать картины стало некому. Частная инициатива оказалась до 1991 года вне закона, а «пролетарское» государство не имело ни средств, ни желания делать такие закупки на аукционах и в галереях. За годы советской власти в Москве не построено ни одного нового здания художественного музея равного тому, какое возникло в 1912 году.

Собрание частных коллекций. С некоторых пор появился еще один забытый было источник пополнения музея. Профессор, искусствовед и коллекционер Илья Самойлович Зильберштейн, поддержанный Ириной Антоновой, основал собрание частных коллекций. Он добился у Михаила Горбачева решения, по которому государство передало Музею изобразительных искусств имени А. С. Пушкина здание на Волхонке, 14, – бывший флигель усадьбы Голицыных. Профессор завещал собственную коллекцию картин музею. Так же поступил Святослав Рихтер, собиравший картины Василия Шухаева, другие московские коллекционеры, их наследники. Таким образом, на Волхонке впервые после революции, грубо поправшей волю покойных дарителей, вновь предстают неразрозненные коллекции собирателей.

Рядом со зданием музея воплощается давняя мечта Ивана Цветаева: «Со временем здесь вырастет музейный городок». Музею переданы две усадьбы на Волхонке, 8 и 10. Первая принадлежала князю М. Д. Волконскому. Как раз на его участке прославился казенный питейный дом. Бывший кабак, чьи крепкие каменные стены сохранились, вместе с другими старыми, но прочными строениями, передается на службу искусству.

Другая часть «музейного городка» формируется между Малым и Большим Знаменскими переулками, где простираются строения бывшей усадьбы князей Голицыных. Один ее флигель передан, как говорилось, Собранию частных коллекций.

Главный дом усадьбы расположен торцом к Волхонке, в середине двора. В него ведут парадные ворота с гербом князей Голицыных. За ними открывается вид на дворец, надстроенный двумя этажами для Коммунистической академии, умершей тихой смертью, когда Сталин решил опереться всецело на петровскую Академию наук, передислоцировав ее в Москву.

В стенах дома, увешанных мемориальными досками, вывесками институтов, где много лет варилась в собственном соку философия марксизма-ленинизма, обосновывалась экономика «развитого социализма», крах которого наступил в 1991 году.

Пречистенский дворец. Великие люди жили в этом особняке в ХVIII веке, когда княжеская усадьба на Волхонке служила почти год резиденцией Екатерины II. Москву она знала, до коронации жила в Кремле, во дворце в Лефортово. По случаю коронации на Солянке построила церковь Кира и Иоанна. В 1775 году Екатерина во второй раз приехала, причем относительно надолго, в древнюю столицу, куда со всей России прибыли депутаты для составления Уложения, задуманного императрицей. Они величали Екатерину тремя титулами: «Великая», «Премудрая» и «Матерь Отечества». Из них она приняла один – «Матери Отечества». Этот приезд, длившийся одиннадцать месяцев, связан был с празднованием первой годовщины Кючук-Кайнарджийского мира. Все его значение осознается в наши дни, когда Россия теряет то, что было завоевано поколениями солдат и генералов в русско-турецкие войны, завершившиеся присоединением Крыма и Новой России. На ее землях основаны были тогда русские города Одесса, Екатеринослав, Херсон, Николаев...

За полгода до приезда в Москву Екатерина II, не желавшая жить в обветшавшем Кремле, попросила в письме князя Михаила Михайловича Голицына посоветовать ей в городе дворец, где бы она могла остановиться. И получила ответ, на который рассчитывала: князь с радостью выразил желание предоставить свою усадьбу, отвечавшую требованиям государыни. Рядом с ней Матвей Казаков возвел на сваях временный деревянный дом, который вместе с княжеским образовал Пречистенский дворец. В его комплекс вошел Колымажный двор, служивший конюшней, а также соседняя усадьба князя Долгорукого на Волхонке, 16.

Екатерина II и Потемкин в Москве. Было еще одно обстоятельство, известное только Екатерине II. Рядом с усадьбой генерал-поручика Михаила Голицына в соседнем дворе жила мать Григория Потемкина. Между усадьбами сделали проход, заложенный позднее камнями.

За год до приезда двора в Москву Потемкина вызвали в Санкт-Петербург, где произошло его стремительное возвышение. Он стал генерал-аншефом, вице-президентом Военной коллегии. Когда царица жила на Волхонке, он получил титул графа и светлейшего князя. Все эти события происходили на фоне любви императрицы и молодого генерала.

...Исключенный за леность из студентов Московского университета, Григорий Потемкин храбро воевал, блистал умом, образованностью и красотой, пленившими Екатерину II. Любовь увенчалась тайным браком. Свое чувство Екатерина II перенесла на мать мужа, осыпав ее подарками.

Во время пребывания в Москве Екатерина и Потемкин в окрестностях Первопрестольной облюбовали для летней резиденции село Черная грязь, переименованное в Царицыно. Придворный архитектор Василий Баженов приступил к строительству нескольких подмосковных дворцов, которые должны были дополнять загородные петербургские. Руины недостроенных строений в Царицыно восстанавливаются в наш век...

О Екатерине II пишут, что она, как Петр Первый, не любила Москву. Эта неприязнь происходила, очевидно, оттого, что в городе не хватало привычного ей комфорта Зимнего дворца, из-за чего пришлось заниматься срочной модернизацией частных домов. Но сделала для «нелюбимой» Москвы она много. Возвела в Кремле Сенат, здание Университета, громадный Воспитательный дом, Павловскую и Екатерининскую больницы, Инвалидный дом. Она же построила Петровский и Екатерининский дворцы. При ней разработан генеральный план, именно этот Екатерининский план 1775 года, а не сталинский план 1935 года, был первым в истории города. По тому генплану снесли крепостные стены Белого города, на их месте разбили бульвары, огибающие центр, чуть было не вырубленные при Сталине.

Екатерина задумала грандиозный Большой Кремлевский дворец, ради него надо было снести часть стен Кремля вдоль Москва-реки. Этот проект, порученный Василию Баженову, не был реализован, к счастью для Москвы.

Голицынская усадьба, дворец и флигели, в целом сохранилась, за исключением сломанных в советские годы построек и ворот со стороны Волхонки. В залах Пречистенского дворца долго гремела музыка, царица принимала в нем послов, «екатерининских орлов», генералов, награждала их орденами, одаривала алмазами, имениями, домами, крепостными.

Справа от перестроенного главного дома сохранился флигель, которому больше повезло: на месте портик, фасад не изуродован надстройками. Рядом с ним другой маленький дом XVIII века, в стиле барокко, таким его могли видеть Екатерина II и Григорий Потемкин...

Музей Голицына. Пречистенским дворцом владел в пушкинские времена действительный тайный советник и член Государственного совета Сергей Михайлович Голицын, живший постоянно в Москве. Его инициалы вплетены в кованое кружево ворот усадьбы, где он любил постоянно пребывать, на лето выезжая в Кузьминки, одну из самых прекрасных подмосковных усадеб, оказавшуюся в ХХ веке в черте города.

Этого Голицына современники характеризуют не очень умным и образованным человеком, отдавая должное его «рыцарски-барственному духу», доброте, прямодушию, честности. Николай I назначил его попечителем Московского учебного округа, опекуном Воспитательного дома и вице-председателем Комиссии, строившей храм Христа напротив окон его усадьбы.

Но личная жизнь князя не сложилась. По прихоти Павла I ему пришлось жениться на красавице, им не любимой, Евдокии-Авдотье Ивановне Измайловой. В петербургском свете ее звали по-французски: «Princesse Nocturn», «la princesse Minuit», по-русски: «княгиней полуночной», «княгиней ночной», за обычай принимать избранных в салоне после полуночи. Гости не особенно роптали, что видно из стихотворения, не печатавшегося при жизни автора:

Краев чужих неопытный любитель

И своего всегдашний обвинитель,

Я говорил: в отечестве моем

Где верный ум, где гений мы найдем?

Где гражданин с душою благородной,

Возвышенной и пламенно свободной?

Где женщина – не с хладной красотой,

Но с пламенной, пленительной, живой?

Где разговор найду непринужденный,

Блистательный, веселый, просвещенный?

С кем можно быть не хладным, не пустым?

Отечество почти я ненавидел —

Но я вчера Голицыну увидел

И примирен с отечеством моим.

В свиданиях с поклонниками муж жене не мешал, поскольку «княгиня ночная» жила с ним «в разъезде», хотя и не в разводе. Князь не дал согласия на расторжение брака. Имя княгини внесено в «донжуанский» список любвеобильного Александра Сергеевича. Она вдохновляла его в те минуты, когда родились стихи, которые учил в школе каждый, кто говорит по-русски:

Питомцы ветреной Судьбы,

Тираны мира! трепещите!

А вы, мужайтесь и внемлите,

Восстаньте, падшие рабы.

Оду «Вольность» поэт послал возлюбленной вместе с посвященным ей восьмистишием, увековечив княгиню в бронзе строк:

Простой воспитанник природы,

Так я, бывало, воспевал

Мечту прекрасную свободы

И ею сладостно дышал.

Но вас я вижу, вам внимаю,

И что же?.. слабый человек!..

Свободу потеряв навек,

Неволю сердцем обожаю.

Во дворце на Волхонке Пушкин бывал, танцевал на балу, поддерживал добрые отношения с хозяином. Хотел в узком кругу друзей венчаться с Натальей Гончаровой в его домовой церкви Рождества Богородицы, на втором этаже, чему воспрепятствовал митрополит...

Будучи женатым, Пушкин подружился с «черноокой» фрейлиной красавицей Александрой Осиповной Смирновой, урожденной Россет. В обществе она звалась по-французски «Rossette». Этой женщине посвящены стихотворения многих русских поэтов. Пушкин подарил ей альбом, надписав на нем заглавие «Исторические записки А. О. С****», предпослал будущим мемуарам поэтический эпиграф от лица Россет:

В тревоге пестрой и бесплодной

Большого света и двора

Я сохранила взгляд холодный,

Простое сердце, ум свободный,

И правды пламень благородный,

И как дитя была добра;

Смеялась над толпою вздорной,

Судила здраво и светло,

И шутки злости самой черной

Писала прямо набело.

Неудивительно, что в женщину, обладавшую такими достоинствами, влюбился добрый, прямодушный, рыцарски-барственный Голицын, предложивший ей руку и сердце. Россет чуть было не стала жительницей Волхонки, хозяйкой Пречистенского дворца, который современники называли домом Сергея Михайловича Голицына, выделяя среди других голицынских домов в Москве. Не суждено было князю наполнить стены дворца голосами наследников. Брак с Россет не состоялся, потому что не дала согласия на развод «княгиня ночная». Так она отомстила мужу, который не дал ей свободу от уз брака в молодости.

Было у Голицына и нелестное прозвище, данное ему в «Колоколе». Узнав, что князь, богатейший помещик, яростно выступает против отмены крепостного права и молит Бога умереть до того, как это свершится, Александр Герцен написал памфлет под названием «Известный старичок». Вышло так, как хотел князь, его смерть наступила за два года до великой реформы.

Дворец унаследовал племянник, Михаил Александрович Голицын, приумноживший сокровища дома. Рожденный в Москве, живший постоянно во Франции, плохо говоривший по-русски, перешедший в католичество, он мечтал создать в родном городе музей и библиотеку. Его усилиями на Волхонке образовалась богатейшая коллекция книг и картин западноевропейской живописи. Ее представляли имена прославленных художников. Картина «Ангел» приписывалась Леонардо, «Распятие» – связывалось с именем Рафаэля. Их имена дополняли Караваджо, Корреджо, Рубенс, Рембрандт, чьи работы некогда украшали галерею герцога Оранского и других владельцев, у которых князь купил много произведений.

После скоропостижной смерти Михаила Голицына на посту посла Испании его волю в 1865 году исполнил сын. В доме на Волхонке открылся музей и библиотека. Но больше книг и картин этот Голицын любил лошадей. Спустя двадцать лет после торжеств по случаю открытия музея его экспонаты выкупил императорский Эрмитаж за 800 тысяч рублей. Таким образом, сокровища с берегов Москва-реки переехали на берега Невы.

Соседи: Островский, Аксаков, Чичерин. В конце ХIХ века дворец превращен был в доходный дом, где квартиры сдавались за сравнительно небольшую плату, но лишь людям с безупречной репутацией. В двенадцати комнатах поселился драматург Александр Островский с большой семьей и прислугой. В бывшем кабинете князя отец русского театра написал «Бесприданницу», «Сердце не камень», «Таланты и поклонники»...

Под одной крышей голицынского дома уживались соседи разных взглядов на будущее России, идейные противники. Соседом Островского был главный редактор московской газеты «День», идеолог славянофилов, поэт и публицист Иван Аксаков, также посвящавший Смирновой-Россет стихи. Его высылали из Москвы за речь, не созвучную политике правительства.

Другим жильцом был лидер западников, либерал, профессор права Московского университета Борис Чичерин. Он выступал за реформы сверху, либеральные меры и сильную власть. Однако и ему пришлось испытать гонения. Диссертацию «Областные учреждения России» защитить несколько лет не позволяли. Со службы в Университете вынужден был выйти в отставку, протестуя против нарушения университетского устава. Теоретик и практик земства развивал в своих трудах идеи, которые в наш век проповедует Александр Солженицын. Чичерин много лет дружил с Львом Толстым, с которым был на «ты». Будучи гуманитарием, серьезно занимался математикой и химией. Причем настолько глубоко, что его мыслями заинтересовался Менделеев, приехавший без приглашения на Волхонку, чтобы поговорить о химии.

Живя здесь, Чичерин сменил на посту московского городского головы Сергея Михайловича Третьякова. Но занимал пост недолго. Выступая в Московской думе по случаю коронации Александра III, призвал к «единению всех земских сил для блага отечества», сотрудничеству власти с земским движением. Этот призыв стоил ему должности, после чего Чичерин уехал в тамбовское имение.

Там хранил собранную богатую коллекцию картин, книг, намереваясь завещать эти ценности вместе с родовой усадьбой наследнику – любимому племяннику Георгию Васильевичу Чичерину. Тому, кто стал народным комиссаром по иностранным делам в правительстве Ленина. От наследства пролетарский революционер отказался, пошел другим путем, не таким, каким хотелось дяде. На этом пути Россия потеряла сотни имений, усадеб, таких, как на Волхонке, где соратники Чичерина взорвали храм Христа Спасителя.

После закрытия музея весь дом сдавался квартирантам и учреждениям. Волхонка, 14, была адресом Московской консерватории, Русского хорового общества, пока они не перебрались на Большую Никитскую, в собственное здание.

«Княжий двор», квартира Сурикова. Последним хозяином владения до 1917 года было Московское художественное общество, купившее усадьбу Голицыных за миллион рублей, данных казной в кредит. Левый флигель перестроили под гостиницу «Княжий двор», где останавливались люди, известные всей России. Снимал здесь квартиру Максим Горький, принимавший в ней друга-миллионера Савву Морозова, ссужавшего деньгами большевиков. Их встреча произошла незадолго до отъезда Морозова за границу для лечения, которое закончилось загадочным самоубийством.

Последние годы жизни в «Княжем дворе» проживал Василий Суриков, рядом с квартирой была мастерская художника. В гости к дедушке приводили внучку Наташу. На нее надевали бармы, оплечье, кокошник, наряд царевны, взятый напрокат в Большом театре. Внучка позировала дедушке в образе, запечатленном в картине «Посещение царевны женского монастыря». Интерес к истории передался от деда к внучке, Наталье Кончаловской, жене поэта Сергея Михалкова, матери Андрона и Никиты Михалковых, известных кинорежиссеров. Она сочинила поэтическую книгу для детей, историю Москвы в стихах, «Наша древняя столица».

На Волхонку к Сурикову приходил поэт Максимилиан Волошин. Художник перед смертью рассказывал ему о своей жизни, а Волошин, как биограф, все записывал и на этой основе написал биографию великого живописца.

В усадьбе Голицыных был особый дом, где останавливались одни художники, в их числе академик Александр Михайлович Опекушин. Сын крестьянина Ярославской губернии окончил в Петербурге Академию живописи. По его проекту на Волхонке перед храмом Христа установили памятник Александру III. Ему же заказали статую Александра II, освободителя крестьян, убитого террористами. Этот опекушинский монумент стоял на бровке Боровицкого холма в Кремле. Оба памятника сброшены с пьедестала по декрету Ленина, объявившего войну не только царям, но и их изваяниям.

Коммунистическая академия. Мировая война и революция не дали Московскому художественному обществу обзавестись на Волхонке новым зданием Училища живописи, ваяния и зодчества. После 1917 года «у дома, как выразился советский историк, – появился новый хозяин – народ». Этот хозяин поломал окружавшие двор строения, задумав построить библиотеку, но ничего не построил. С тех пор образовался пустырь, где теперь бензоколонка. Библиотека предназначалась Коммунистической академии, созданной как некий «Госплан в области идеологии». Ее возглавил выпускник Московского университета Михаил Николаевич Покровский, ярый радикал в политике. В октябре 1917 года он первый призвал захватить власть в Москве силой оружия. Его избрали после восстания председателем Моссовета. Столь же радикально вел себя Покровский в науке. Этот марксист, будучи заместителем наркома народного просвещения, запретил в школах уроки истории, разогнал кафедры, закрыл в университетах историко-филологические и юридические факультеты, ставшие «факультетами общественных наук». В противовес академической научной школе им были созданы Институт красной профессуры, Коммунистическая академия со многими институтами.

В усадьбе Голицына разместились институты истории, философии, экономики и другие воинствующие идеологические структуры, апологеты партии в области гуманитарных наук. В императорской академии не было ученых, которые занимались бы обоснованием монархии.

(– Наша задача – защитить советскую власть, – заявил мне питомец Института красной профессуры, академик Исаак Минц, игравший роль Пимена «Великого Октября». Академик один работал за институт. Фолианты написанной им летописи 1917 года занимали полки всех библиотек СССР. Но ответить на простые вопросы не мог:

– Чем объяснить, что коммунисты Вьетнама и Китая воюют друг с другом? Почему по советским войскам стреляли солдаты коммуниста Мао Цзэдуна? Почему коммунист Пол Пот убивает народ?

Академик, бывший боец Конной армии Буденного, заговаривал мне зубы историческими анекдотами, которые хранил в памяти.)

Сотрудники институтов Волхонки, вылупившиеся из яиц Коммунистической академии, прославились борьбой с генетикой, кибернетикой, квантовой механикой, новейшими направлениями естествознания, объявив их буржуазными, лженаучными.

В академию Покровского вошел образованный в 1918 году институт по изучению мозга и психической деятельности, которым руководил Владимир Михайлович Бехтерев, ученый с мировым именем. Приезд в Москву закончился для него трагически. Нарком просвещения Луначарский поразился его «степенной красотой». Вскоре после встречи с наркомом профессор как психиатр обследовал Сталина, которому поставил диагноз, оказавшийся смертельным для него самого. Бехтерев, поражавший всех здоровьем, внезапно умер в мучениях, обычных при отравлениях.

Первая гимназия и ее питомцы. С усадьбой Голицына соседствует на Волхонке, 16, усадьба Дологоруких. Когда в 1775 году Екатерина II жила в Москве, она выкупила это владение и подарила графу Румянцеву-Задунайскому в знак признания его заслуг в победе над турками.

В этой усадьбе по соседству с матерью жил цесаревич Павел Петрович, будущий император Павел I, боготворивший военные прусские порядки. Гвардия его не любила, не потому, что в его жилах текла одна восьмая русской крови. Екатерина II, стопроцентная немка, была чтима русским дворянством и армией. Став императором, Павел делал все с точностью да наоборот тому, что делала мать. Екатерининский дворец, построенный Растрелли в Лефортово, обратил в казарму. «Указом столичного города Москвы» упразднил Городскую думу. В Москве закрылись частные типографии, перестали поступать из-за границы книги. Москва занимала Павла в одном – военном отношении. При нем построили Покровские казармы на собранные москвичами деньги, что высвободило домовладельцев от постоя солдат. В Лефортово строился Главный военный госпиталь. Павел повелел возобновить земляной вал вокруг Кремля и Китай-города, утративший оборонительное значение.

Усадьба на Волхонке, 16, выкуплена была для Первой московской гимназии, основанной в 1804 году Александром I. Для нее казна приобрела также соседний дом – на Волхонке, 18.

Москва гордилась Первой гимназией, и когда в город приехал знаменитый немецкий естествоиспытатель и путешественник Александр Гумбольдт, то в программу его пребывания включили посещение ее классов.

В зале гимназии устраивались концерты, выставки. Впервые в этом доме художник Александр Иванов показал москвичам «Явление Христа народу».

До 1918 года гимназия дала классическое образование трем тысячам воспитанников, проявивших себя на разных поприщах. Здесь учились драматург Островский, историки Погодин, Соловьев, педагоги Малинин и Буренин, написавшие выдержавший многие издания учебник математики, поэт Вячеслав Иванов, окончивший гимназию с золотой медалью в 1884 году.

Теоретик и практик символизма, знаток античности и Средневековья, энциклопедически образованный ученый и литератор жить в советской России при всем желании не смог. Он эмигрировал, умер в Риме в 1949 году, оставив родному городу стихотворение «Москва», написанное летом 1904 года:

...Зеленой тенью поздний свет

Текучим золотом играет;

И Град горит и не сгорает,

Червонный зыбля пересвет,

И башен тесною толпою

Маячит, как волшебный стан,

Меж мглой померкнувших полян

И далью тускло-голубою:

Как бы, ключарь мирских чудес,

Всей столпной крепостью заклятий

Замкнул от супротивных ратей

Он некий талисман небес.

Никакие силы небесные, талисманы не уберегли Москву от огня, разгоревшегося ярким пламенем в октябре 1917 года, когда ударили по куполам и башням Кремля пушки. В этой катастрофе активно участвовали питомцы Первой московской гимназии, стоявшие с разных сторон баррикады – коммунисты, анархисты и либералы. Все вместе они столкнули народ с колеи на обочину истории.

Сразу во второй класс гимназии был принят за способности сын учителя математики Николай Бухарин, занимавшийся на пятерки, обладавший редкостной памятью. Она позволяла ему выполнять домашние задания за пять минут до звонка на урок, запомнить наизусть всего Козьму Пруткова, поэзию Гейне. Как все гимназисты, Бухарин увлекался радикальными статьями Писарева, от которого перешел к Марксу и Ленину. Вождь умер в Горках на его руках...

Николай Иванович написал «Азбуку коммунизма», изданную миллионными тиражами, где промывал мозги миллионам неофитов, уверовавших в утопию коммунизма. Ему принадлежат крылатые слова, брошенные в массы: «Грабь награбленное!»

Идеолог партии, главный редактор «Правды» помог Сталину подняться на вершину власти в борьбе с Троцким, Каменевым и Зиновьевым. Бухарина называли «любимцем», «крупнейшим авторитетом» партии. В Политбюро вошел молодым, в 31 год – то был первый и последний подобный случай в истории КПСС.

– Крови Бухарина требуете? Не дадим вам его крови, так и знайте! – полемизируя с оппозицией, воскликнул на партийном форуме Сталин под овацию зала. Слово сдержал, никому не отдал. Сам казнил, когда бывший друг и соратник отыграл свою роль на сцене Кремля, откуда его увезли на Лубянку.

Другой выпускник Первой гимназии происходил из древнего княжеского рода, его имя – Петр Кропоткин. Учителя пророчили князю будущее ученого. Но он променял его на судьбу революционера. Бывший камер-паж Александра II первую научную работу о ледниковом периоде писал в Петропавловской крепости, где Чернышевский сочинил роман «Что делать?». Из тюрьмы бежал за границу. Стал вождем анархистов. Революция в России происходила не только под красными знаменами коммунистов, но и под черными знаменами анархистов, недолгих союзников большевиков. В Россию Кропоткин вернулся 75-летним стариком после Февральской революции. Он удостоился встречи с Лениным в Кремле. Гроб с телом революционера установили в Колонном зале Дома союзов для прощания в 1921 году. К тому времени с анархистами в Москве покончили, их пушками вышибли из дворцов на Воздвиженке, Дмитровке, которые они превратили в притоны.

Еще один из выпускников гимназии, Павел Милюков, будучи в выпускном классе, давал частные уроки «ввиду обеднения семьи». Из Университета его было в 1881 году, как позднее Ленина, исключали за участие в студенческой сходке. Читал курс «Истории русской культуры», но был в конце концов уволен из Московского университета за «вредное влияние на молодежь». Его высылали в провинцию, потом за границу. И там ему не давало покоя царское правительство. За речь на похоронах революционера-народника Петра Лаврова Милюкова арестовали, присудили к полгоду тюрьмы и запретили жить в столице. Милюков выдвинул идею Учредительного собрания в 1905 году. Он был вождем партии конституционных демократов, кадетов. Эта партия осуществила Февральскую революцию. Милюков вошел в первое Временное правительство министром иностранных дел. Придя к власти, Ленин объявил кадетов врагами народа, разогнал партию, и Милюкову пришлось спасать жизнь за границей, где он умер во Франции.

История жизни бывших выпускников Первой гимназии, бывших жильцов усадьбы Голицына, доказывает: царское правительство ни с одним оппозиционером не находило общий язык. Царизм подвергал репрессиям всех, начиная от славянофилов и западников, кончая кадетами и социал-демократами. Вот почему судьба Волхонки, всей Москвы столь трагична.

Пролеткульт. Улица, даже после того как возродился храм, выглядит так, словно пережила бомбежку. Кругом пустыри, обезлюдевшие, запущенные дворы, дома, превращенные в руины. По ночам – темные окна, где почти никто не живет...

Дом Первой гимназии занимал Университет трудящихся Китая имени Сунь Ят-сена, где готовились кадры китайской компартии. Какой благодарностью она отплатила Москве, всем известно.

Волхонка, 18, служила штаб-квартирой ЦК Пролеткульта, пытавшегося после 1917 года сотворить некую «чистую пролетарскую культуру». Эта поддерживаемая государством общественная организация проводила конференции, издавала двадцать журналов. Вокруг Пролеткульта группировались поэты, воспевавшие мировой Октябрь, заводской труд, «железного пролетария». Один из них, Владимир Кириллов, писал:

К нам, кто сердцем молод.

Ветошь веков – долой!

Ныне восславим молот

И Совнарком мировой.

Боги былые истлели.

Нам ли скорбеть о том?..

Резких пропеллеров трели,

Радио мы воспоем...

Идейным вождем Пролеткульта был врач и философ, автор утопических романов и научных трудов Александр Александрович Богданов. Именно с ним играет Ленин в шахматы на известной фотографии, сделанной на Капри. Одно время они были соратниками, членами ЦК партии, из рядов которой Богданова исключили за инакомыслие, философию, не совместимую с марксизмом. Ленин подверг ее критике в «Материализме и эмпириокритицизме». У Богданова наличествовал свой взгляд на настоящее и будущее, которое он представил в романах «Красная звезда» и «Инженер Мэнни», монографии «Тектология. Всеобщая организационная наука», предвосхитившей идеи кибернетики.

Богданов не намного пережил Ленина. В 1926 году организовал Институт переливания крови и погиб как герой науки, поставив на себе рискованный медицинский эксперимент. Созданный им Пролеткульт партия разогнала в 1932 году.

Дискуссия о языкознании. За дверью бывшей гимназии находится теснимый банками Институт русского языка имени В. В. Виноградова, бывшего директора Института. Ему в 1951 году с благословения вождя в Кремле была присуждена Сталинская премия за книгу «Русский язык. Грамматическое учение о слове». За год до этого прогремела в стране гроза, вызванная научной дискуссией о проблемах языкознания, в которой неожиданно для ее участников принял живейшее участие сам Иосиф Виссарионович.

Казалось, не было тогда у вышедшего из войны государства проблемы более важной, чем «новое учение о языке» покойного академика Марра и его здравствовавших учеников. Всех их Сталин осудил за созданный ими в науке «аракчеевский режим», назвав публично фамилию одного академика: «тов. Мещанинова». До остальных единомышленников Марра добрались на заседаниях партбюро филологических факультетов. И сделали оргвыводы.

(В число сторонников Марра на филфаке МГУ попал профессор Чемоданов. Его наказали тем, что перевели читать лекции заочникам. Поэтому мне выпала честь сдавать ему экзамен по «Введению в языкознание», предмету, привлекшему внимание самого Сталина.

Тогда я услышал диалог между поседевшим экзаменатором и студенткой-заочницей первого курса, заявившей профессору, что Иосиф Виссарионович осудил учеников академика Марра, таких, как академик Мещанинов и... профессор Чемоданов.

– Девушка, все мы ученики товарища Сталина, – ответил невозмутимо Чемоданов. И поставил в зачетку высшую оценку, от греха подальше.)

...Волхонка медленно возрождается. Старый особняк город перестроил в современный музей – галерею великого художника Ильи Глазунова. Восстанавливаются дома владений, переданных музею имени Пушкина. Воссоздан храм. От него перебрасывается мост через Москва-реку к Якиманке, где возвышается Петр Первый Зураба Церетели. Разработан проект Боровицкой площади. Ее прежде не существовало, образовалась она после того, как сломали дома Волхонки. Застроят ли ее новыми в ХХI веке?

Глава десятая

Знаменка

Церковь Знамения Богородицы. – Где жил Лжедмитрий I. – «Замок на холме» капитан-поручика Пашкова. – Румянцевский музей. – Знаменский театр. – Александровское училище. Судьба полковника Рябцева. – 1-й дом РВС. Наркомвоенмор Троцкий. – Командарм Фрунзе гибнет не от выстрела. – «Первый красный офицер». – Маршалы Василевский и Жуков. – «Шоколадный дом» Яна Берзина. Великие разведчики Красной Армии. – Признание Михаила Посохина. – Доходный дом Федора Шехтеля. – Кого любил Федор Достоевский. – Музей Александра Шилова

Церковь Знамения Богородицы. Одной из первых за пределами Кремля возникла Знаменка, «волоцкая дорога» в Великий Новгород через Волоколамск. Она сместилась к Воздвиженке, а по ее сторонам появились загородные дворы знати. Так сложился аристократический характер улицы и переулков, где много, как нигде, усадеб, до наших дней отмеченных фамильными гербами.

Знаменка в прошлом начиналась у ворот Кремля. Образовавшееся перед ней пространство, названное в 1956 году Боровицкой площадью, возникло в результате «реконструкции» Москвы. В одном этом маленьком проезде сломаны две церкви и девять домов, фактически пол-улицы. Ее название произошло от церкви Знамения Богородицы.

О каком знамении идет речь? По преданию, во время осады Новгорода войсками князя Андрея Боголюбского архиепископ вынес из храма и поставил на крепостную стену икону Богородицы. Когда одна из стрел попала в икону, из ее очей потекли слезы и силы небесные поразили пришельцев. День, когда случилось чудо, церковь чтит как праздник Знамения. В его честь в Москве основано несколько церквей и Знаменский монастырь на Варварке.

Где жил Лжедмитрий I. Одноглавая церковь с колокольней находилась на Знаменке, 17, где теперь пустырь. Впервые помянута под 1600 годом на одном из ее колоколов, отлитом «подаяниями приходских людей». Каменный храм соорудили в середине XVII века. Помянута церковь в протоколе допроса, учиненного в связи с усилившимися в Москве слухами о якобы здравствовавшем «царе Дмитрии», объявленном официально «вором-расстригой».

«Сказывал-де им с пытки князь Дмитрий Мосальской Горбатой, а он был на Костроме от вора воевода: который-де вор называется царем Дмитрием и тот вор с Москвы... от Знаменья с Пречистыя из-за конюшен попов сын Митка».

Возможно, где-то рядом с конюшнями в доме священника жил будущий коронованный в Успенском соборе царь Лжедмитрий I. Этот «попов сын Митка», главный герой одной из величайших трагедий мировой истории, правил в Кремле в 1605—1606 годы, пока его не убили восставшие москвичи.

Знаменскую церковь, как и все другие, в 1922 году ограбили, вывезли свыше 6 пудов серебра, потом переоборудовали под клуб, затем снесли.

«Замок на холме» капитан-поручика Пашкова. В наши дни Знаменка начинается «замком на холме». Этим и другими возвышенными словами величают дворец, украсивший Москву в конце XVIII века. Искусствоведы называют его Пашков дом, по имени Петра Егоровича Пашкова, заказавшего проект поистине царского дворца. Пашков был капитан-поручиком лейб-гвардии Семеновского полка, учрежденного Петром I. Император щедро одарил землями и крепостными отца капитан-поручика, служившего губернатором. Петр Егорович отличался причудами и богатством, позволявшим мыться «из серебра и на серебре», принимать многочисленных гостей под «превеликим зеленым шатром» и пиршествовать под музыку, уставив столы серебряной посудой.

За два строительных сезона напротив Кремля поднялся в 1786 году невиданной красоты дом высотой 35 метров, перед которым расстилался за оградой сад. Над бельведером дворца восседал Марс с копьем. Ни Марса, ни ограды, ни сада не сохранилось. Пашков дом перестраивался не раз после пожара 1812 года. Но вызывающий восхищение классический фасад ни один архитектор не решился поменять на более модный.

Кто автор шедевра? Архив Пашкова сгорел в дни нашествия французов. Историк ХIХ века Иван Снегирев назвал творцом здания Василия Баженова со слов одного из архитекторов, современника мастера. Находят сходство в деталях Пашкова дома и известных проектов мастера. Но все это косвенные и не очень убедительные доказательства. Потому что детали действительно похожи на элементы фасада непостроенного баженовского Кремлевского дворца. Но в целом Пашков дом не похож ни на одно из известных творений Василия Баженова, ни на какой другой московский дворец.

Румянцевский музей. Пашков дом выкупила казна для Дворянского института Московского университета. Потом в нем помещалась гимназия. А в 1861 году сюда из Петербурга перевезли библиотеку и коллекцию покойного Николая Петровича Румянцева. На фасаде появилась надпись: «От государственного канцлера графа Румянцева на благое просвещение». И девиз: «Не только оружием». Ему граф следовал, будучи творцом внешней политики России.

Выйдя в отставку, разбитый параличом, почти оглохший «хилый старик», каким он представлялся современникам, собрал сокровища, позволившие создать Румянцевский музей. Его называли «Московским Эрмитажем». Книг и рукописей в библиотеке графа насчитывалось свыше 25 тысяч. Среди них была «Острожская библия» Ивана Федорова, много других первопечатных книг, рукописей.

Каким образом сокровища с берегов Невы попали в Москву? Попечитель Московского учебного округа, герой обороны Севастополя генерал Николай Васильевич Исаков узнал о переживаемых Румянцевским музеем трудностях в Санкт-Петербурге. Он добился его перевода в Москву, где книгам и картинам был создан, как теперь говорят, режим наибольшего благоприятствования. Городская дума передала музею лучший дом со всеми строениями усадьбы, каждый год выделяла ему из бюджета Москвы три тысячи рублей. Ежегодно поступали деньги мецената Кузьмы Солдатенкова, который завещал музею свою библиотеку и картинную галерею. Так поступали многие известные москвичи: историк Михаил Погодин, философ Петр Чаадаев, бывший министр народного просвещения академик Авраам Норов, обладавший рукописями Джордано Бруно. Английский клуб подарил музею коллекцию старых газет. Библиотека получала бесплатно обязательный экземпляр всей печатной продукции империи.

Дарственные собрания не смешивались, выставлялись в отдельных залах и шкафах, хранили память о дарителях.

Румянцевский музей был организован по типу Британского музея, где всемирно известная библиотека помещалась под одной крышей со статуями, археологическими и историческими экспонатами. Александр II пожаловал музею грандиозную картину Александра Иванова «Явление Христа народу», купленную им за 15 тысяч рублей. По его повелению сюда поступила из Петербурга картинная галерея собирателя русской живописи Ф. И. Прянишникова. Эти дары положили начало отделу русской живописи. Император передал двести картин западноевропейских мастеров из фондов Эрмитажа. Они легли в основу раздела западной живописи.

В этнографическом отделе выставлялись манекены, представлявшие все большие и малые народы Земли.

Румянцевский музей открыл двери для всех. Библиотеку посещал Лев Толстой, когда сочинял роман «Война и мир»: его интересовали документы московских масонов.

Автограф в регистрационной книге оставил 26 августа 1897 года читатель Владимир Ильич Ульянов, указавший адрес: «Большая Бронная, дом Иванова, квартира 3». Такого домовладельца историки не нашли. То была маленькая «конспиративная» клевета. Первая капля в море лжи, в котором утонул народ, поверивший интеллигентному образованному вежливому человеку, пообещавшему построить государство без частной собственности на средства производства. Спустя несколько лет по пути в ссылку Ленин посещал читальный зал Румянцевского музея, собирая материал для монографии «Развитие капитализма в России». Получал вождь отсюда книги, когда поселился в Кремле.

Все это дало основание коллегии Народного комиссариата просвещения после его смерти в 1924 году «переименовать Румянцевскую библиотеку в Российскую публичную библиотеку имени Владимира Ильича Ленина». Вслед за этим произошла революция в стенах Пашкова дома. С фасада исчезли надпись «На благое просвещение», графский девиз. Картинную галерею, этнографический отдел закрыли, их фонды передали разным музеям. Дарственные книги смешали с казенными в единый фонд с общим каталогом.

Знаменский театр. На Знаменке не сохранилось строений допетровской Руси, каменных палат. Москву, возрожденную после пожара 1812 года, представляет дом 12, принадлежавший в середине XVIII века графу Петру Апраксину и другим титулованным особам. После перестроек он предстает в образе ампирного особняка. Ионический портик появился в пушкинские времена. К главному дому усадьбы был пристроен деревянный Знаменский театр. В нем давались маскарады, балы, театральные представления. Московский театрал, губернский прокурор князь Урусов с компаньоном англичанином Медоксом создали здесь труппу, для которой они же построили театр на Петровке, ставший с годами Большим.

Граф Федор Апраксин владел палатами на другой стороне улицы – Знаменка, 19. Его наследник генерал от кавалерии Степан Апраксин пристроил к старому строению новое и объединил их в 1799—1801 годы общим фасадом. Как предполагают, проект выполнил Ф. Кампорези. Так улицу украсил дворец – один из самых больших в городе, где заиграла музыка, происходили балы, маскарады, приемы, театральные представления. Здесь гастролировали иностранные труппы, итальянская опера, несколько лет выступал оставшийся после пожара без крова императорский театр. Однажды в этом театре оперу «Сорока-воровка» слушал Александр Пушкин.

Александровское училище. Судьба полковника Рябцева. После смерти театрала Апраксина дворец выкупила казна для Сиротского института, где учились дети чиновников, умерших от холеры. Позднее институт преобразуется в кадетский корпус. С 1863 года в его стенах начинает историю Александровское военное училище, выпускавшее офицеров пехоты. Эта история закончилась в октябре 1917 года. Тогда в доме за баррикадами и окопами дислоцировался оперативный штаб командующего Московским военным округом полковника Константина Рябцева, члена партии социалистов-революционеров. В конце лета революционно настроенный полковник подавлял мятеж генерала Корнилова. Осенью пришлось ему воевать на улицах Москвы с большевиками и левыми социалистами-революционерами. Последняя крепость демократической России на Знаменке капитулировала после артиллерийского обстрела. Победители разоружили юнкеров и расформировали училище. Смещенный с поста командующего полковник уехал в Харьков. Там его арестовали и расстреляли офицеры Добровольческой армии, не простившие полковнику поражений 1917-го.

Не все офицеры боролись с красными. Выпускнику училища полковнику царской армии Сергею Каменеву партия Ленина доверила пост Главнокомандующего вооруженными силами Республики. Он успел умереть своей смертью в 1936 году, снятый с высокой должности и погребенный у стен Кремля. Анафеме предали покойного после похорон.

Другой выпускник училища, поручик лейб-гвардии Семеновского полка Михаил Тухачевский, в 25 лет командовал красными армиями, разбивавшими войска царских генералов. Поручик стал Маршалом Советского Союза и был расстрелян как «враг народа». Бывший юнкер училища Александр Куприн написал роман «Юнкера». Бывший юнкер Борис Щукин первый сыграл роль Ленина...

1-й дом РВС. Наркомвоенмор Троцкий. Здание училища с 1918 года официально называлось Первым домом Реввоенсовета, РВС. В нем помещался также Наркомат по военным и морским делам, штаб, руководивший фронтами Гражданской войны. Сюда для переговоров по прямому проводу наведывался из Кремля Ленин. Приехал однажды внезапно для генералов, когда началась Великая Отечественная война и дела шли очень плохо, Сталин с шефом госбезопасности... Называя эти имена, до недавних дней нельзя было упомянуть, что во главе Реввоенсовета и Красной Армии семь лет состоял Лев Троцкий, злейший и непримиримый враг Сталина, убитый агентами вождя в 1940 году в далекой Мексике.

Недоучившийся студент Лев Давидович Бронштейн пошел по царским тюрьмам, где позаимствовал псевдоним у надзирателя одной из них. Блестящий оратор и публицист возглавлял Петроградский Совет в 1917 году, руководил вооруженным восстанием, закончившимся взятием Зимнего дворца и провозглашением власти Советов. Троцкий убедил вступить в Красную Армию десятки тысяч бывших царских офицеров и генералов, которые возглавили полки, дивизии и армии, победившие в чудовищной Гражданской войне, унесшей жизни миллионов русских людей.

Командарм Фрунзе гибнет не от выстрела. Низверженного Троцкого сменил профессиональный революционер Михаил Фрунзе, отличившийся на последнем этапе Гражданской войны в Крыму, где сбросил в море армию Врангеля. Фрунзе недолго довелось командовать Красной Армией. По настоянию Сталина командарм срочно лег на операционный стол, где ему удалили аппендицит. Несложная, казалось бы, операция закончилась летальным исходом.

«В полдень к дому номер первый, к тому, что замедлил время, подъехал закрытый ройс. Часовой открыл дверцу, из лимузина вышел командарм...

– Я тебя позвал потому, что тебе надо сделать операцию. Ты необходимый революции человек. Я позвал профессоров, они сказали, что через месяц ты будешь на ногах. Этого требует революция».

Борис Пильняк не побоялся написать «Повесть непогашенной луны» (откуда я цитирую строчки), сюжетом которой послужила трагедия, случившаяся с Фрунзе. В образе «негорбящегося человека» легко узнается Сталин, говоривший такими же короткими, сконструированными в повелительном ключе фразами. Сталин якобы видел во Фрунзе опасного соперника в борьбе за власть и убрал его с пути, после чего всячески раздувал посмертную славу покойного. Именем Фрунзе назвали в Москве военную академию, район, радиус метро, набережную, улицу Знаменку, установили на ней его бюст напротив бывшего 1-го дома РВС.

Тогда при столь же загадочных обстоятельствах погиб бывший заместитель Троцкого, военный врач по профессии, Эфраим Склянский. Этот человек всю Гражданскую войну провел в доме на Знаменке, став в 25 лет заместитетелем наркома и председателя Реввоенсовета. Он загадочным образом утонул в озере, будучи торговым представителем в США, куда его сослали, сняв со всех постов в армии.

«Первый красный офицер». 1-й дом Реввоенсовета упоминается во многих мемуарах. С ним связана жизнь всех маршалов Советского Союза. Долгие годы после Фрунзе здесь правил Климент Ефремович Ворошилов, друг Сталина, вместе с которым бывший луганский слесарь воевал в молодости с белыми генералами. О нем слагали стихи:

По дорогам знакомым

За любимым наркомом

Мы коней боевых поведем!

Так пели в предвоенной популярной песне, часто звучавшей по радио. Вот еще одна, столь же некогда известная:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет!

Именем маршала назывался значок «Ворошиловский стрелок», им награждали метких бойцов, стрелявших по мишеням в тире из винтовки системы царского конструктора стрелкового оружия Сергея Мосина образца 1890 года.

Лик маршала писали многие художники. Александр Герасимов отличился картиной «Сталин и Ворошилов в Кремле», по адресу которой тайком острили: «Два вождя после дождя». Вместе с культом вождя создавался культ «любимого наркома». С ведома и при содействии Ворошилова пошли под топор палачей маршалы Советского Союза Василий Блюхер, Александр Егоров, Михаил Тухачевский, тысячи генералов и командиров Красной Армии, заподозренных в измене, шпионаже.

Культ Ворошилова рухнул при первом столкновении Красной Армии с финскими дивизиями в 1940 году. Не выдержал испытаний первых сражений Отечественной войны сменивший Клима нарком Семен Тимошенко, Маршал Советского Союза, отличившийся в войне с Финляндией. Он занимал главный кабинет на Знаменке в 1941 году. После него наркомом и Верховным Главнокомандующим был Сталин, руководивший фронтами Великой Отечественной войны из Кремля.

Маршалы Василевский и Жуков. Из дома на Знаменке, как с горечью рассказывал мне маршал Александр Михайлович Василевский, собранный им в 1941—1945 годах ценнейший архив, без его, начальника Генштаба, ведома упаковали в мешки и по приказу Сталина вывезли в неизвестном направлении.

На фасаде бывшего 1-го дома РВС установлена мемориальная доска Георгия Константиновича Жукова. Перед войной всего полгода занимал он здесь должность начальника Генштаба. На Знаменку вернулся после разгрома немцев под Москвой, с почетом. Первая опала постигла его после войны. Сталин отправил маршала из Москвы командовать провинциальным округом. После смерти вождя маршал помог Хрущеву взять власть и несколько лет руководил Вооруженными Силами. Второй раз и навсегда низложил его отплативший черной неблагодарностью Хрущев, опасавшийся популярного в народе властного Жукова.

После отставки четырежды(!) Герой Советского Союза подвергся унижениям, не имел права показываться на собраниях, давать интервью, публиковать статьи. По этой причине отказал мне во встрече, пожаловался, что все газеты, отмечая 25-летие Московской битвы, забыли его, бывшего командующего Западным фронтом, словно Жукова не существовало в природе.

«Шоколадный дом» Яна Берзина. Великие разведчики Красной Армии. Со Знаменки началось расползание армейских учреждений по всей Москве. Вторым домом РВС объявили необъятные Средние торговые ряды на Красной площади. Под свои нужды военные заняли дворцы на Пречистенке. В крупнейшем строении XVIII века – Воспитательном доме разместилась Военная академия. Такая же участь постигла Петровский дворец.

После войны сооружено крупное здание на Фрунзенской набережной для артиллеристов. Летчики получили свое на Большой Пироговке. Моряки – в Большом Козловском переулке. Войска ПВО – на Мясницкой.

Военная разведка обзавелась «аквариумом», резиденцией, расположенной вдали от центра. Но прославила себя на Знаменке, 19. То был адрес шефа военной разведки армейского комиссара 2-го ранга Яна Берзина. Перед тем как его расстреляли, генерал успел опутать земной шар тайной паутиной, куда в годы войны попадала важнейшая информация со всего мира.

Один из великих разведчиков Красной Армии, Леопольд Треппер, завербованный Берзиным, засвидетельствовал в мемуарах, что штаб-квартира разведывательной службы «располагалась в доме девятнадцать на Знаменской улице в Москве. Дом был невелик и из-за своего цвета звался шоколадным».

На глазах десятилетнего Леопольда летом 1914 года в Новом Тарге арестовали заподозренного в шпионаже русского эмигранта. Он запомнился коренастым, с рыжей бородкой, под объемистой фуражкой. Его узнал весь мир через три года под именем Ленина. Шпионом Владимир Ильич никогда не был. Им стал Леопольд Треппер, ленинец, польский еврей, уверовавший, что только коммунизм принесет его народу свободу. Из коммунистического подполья в Палестине он устремился в Москву, где учился в созданном для интернационалистов разных стран университете.

Четырежды приглашали Треппера на Знаменку, 19, где его инструктировали, давали явки, готовили в сложный путь. Отсюда в чине полковника, в штатском костюме с документами на имя канадского бизнесмена и 10 тысячами долларов в кармане отправился разведчик в Европу, где создал агентурную сеть, названную фашистами «Красной капеллой». Арестованному германской военной разведкой – абвером Трепперу удалось навязать радиоигру с Москвой и... бежать! Вернувшегося в столицу героя ждали на Лубянке. Из тюрьмы он вышел спустя десять лет, после смерти Сталина.

Имя второго великого разведчика Красной армии, завербованного Берзиным в московском шахматном клубе, хорошо известно. Хрущев посмертно присвоил ему звание Героя Советского Союза. Это Рихард Зорге, немец, германский коммунист, журналист, казненный японцами 7 ноября 1944 года. Таким образом он избежал сталинского лагеря, где сгинула его русская жена.

Третий великий разведчик Красной армии посылал в Центр, на Знаменку, 19, донесения из Швейцарии, где действовала группа «Красная тройка». Ею руководил под именем Дора венгерский коммунист, еврей Шандор Радо, картограф и географ. Его агенты получали информацию из недр авбера. И этого героя в Москве не ждала награда. С аэродрома его доставили по известному нам адресу в качестве узника...

Признание Михаила Посохина. После войны 1-й дом РВС надстроили несколькими этажами, украсили монументальными колоннами. Это сделали два молодых архитектора, Ашот Мндоянц и Михаил Посохин. Отсюда они начали шествие по Москве. Вместе проектировали и строили высотный дом на площади Восстания, Дворец съездов в Кремле, Новый Арбат... Переживший Мндоянца на много лет Посохин вернулся на Знаменку на закате жизни, чтобы возвести огромный Генеральный штаб. Его фасады, облицованные белым мрамором, выходят на четыре стороны света, но главный вход – на Знаменке...

Генштаб – лебединая песня Михаила Васильевича Посохина. Чтобы ее пропеть, он, не задумываясь, снес строения на Знаменке, Воздвиженке, Арбатской площади, в переулках. Сломал, в частности, дом, где жили в молодости друзья, Николай Рубинштейн и Петр Чайковский, гостиницу, где жил Сергей Рахманинов...

В историю города Посохин войдет не только как автор-архитектор крупнейших зданий второй половины ХХ века, таких, как крытый Олимпийский стадион, Академия Генштаба на юго-западе, но и как разрушитель старой Москвы. На его совести пущенные под нож бульдозера особняки Старого Арбата. При нем стерли с лица земли строения Тверского бульвара, Якиманки, Волхонки, Знаменки, после чего образовалась Боровицкая площадь. Почему талантливый зодчий не протестовал? Да потому, что видел центр Москвы сплошь застроенным такими гигантами, как Генштаб. На проектах, подписанных его именем, подобные громады занимают пространство от Кремля до Садового кольца.

В конце жизни Михаил Посохин восстановил ампирный особняк барона Штейнгеля в Пречистенском переулке, где после отставки занял кабинет вице-президента Академии художеств СССР. Там мы встретились последний раз. Словно оправдываясь перед потомками, академик рассказал, что низкие потолки, крохотные передние и маленькие кухни в пятиэтажках без чердаков, строившихся в его бытность главным архитектором Москвы, все это и многое другое – на совести Хрущева. Именно глава партии и правительства внедрил совмещенные санузлы, требовал повсеместно строить жилые дома не выше пяти этажей, чтобы не тратиться на лифты. Даже на Кутузовском проспекте пришлось сооружать напротив высотного дома низкорослые корпуса, лишенные архитектурной привлекательности. Хрущев усматривал в каждом пилоне, карнизе «излишества», с которыми боролся не на жизнь, а на смерть, отстраняя от проектирования непослушных архитекторов.

Доходный дом Федора Шехтеля. Улица в ХIХ—ХХ веках повидала лучших из них. На Знаменке, 8, Федор Шехтель возвел шестиэтажный доходный дом Л. В. Шамшиной. Так его называют искусствоведы по имени заказчицы. Здание изучается как образец архитектуры начала нашего века. Над углом дома поднимается башня, напоминающая классическую беседку, с куполком в романском стиле. И хотя дом в несколько раз выше прилегающих к нему строений ХIХ века, он не подавляет соседей. Век зодчества из стекла и металла начат в России этим мастером, которого его друг Чехов называл «талантливейшим из всех архитекторов мира».

При этом Федор Шехтель не получил законченного высшего специального образования, всего год проучился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Поэтому ему много лет пришлось строить по проектам, подписанным за него другими.

«Мы для новой красоты нарушаем все законы, преступаем все черты», – писал современник архитектора, воспевая искусство начала ХХ века. Так мог сказать о себе и Шехтель, построивший здание Художественного театра, дворец Саввы Морозова на Спиридоновке, Ярославский вокзал, гостиницу «Боярский двор», ставшую штаб-квартирой ЦК КПСС.

После революции Шехтелю ничего создать не удалось, ему пришлось покинуть роскошный особняк, построенный им для семьи на Большой Садовой, заполненный картинами, гобеленами, статуями. В архиве Музея архитектуры я читал предсмертное письмо мастера, адресованное советскому правительству, где он просил принять все оставшиеся у него художественные ценности в обмен на пожизненную пенсию дочери-инвалиду.

Кого любил Федор Достоевский. На улице сохранился двухэтажный «Жилой дом начала ХIХ века» (Знаменке, 8). Так называется здание в справочнике «Памятники архитектуры Москвы». В ансамбле с двумя деревянными пристройками со двора этот дом с антресолями причислен к достопримечательностям улицы. Таким был типичный рядовой дом в городе, застраивавшемся после пожара 1812 года. При советской власти на Знаменке, кроме Генштаба, не построено ни одного дома. Большая часть строений ХIХ века. Во второй его половине на Знаменке, 10, поработал архитектор Борис Фрейденберг, создавший в центре много крупных зданий. А здесь он возвел двухэтажный особняк, надстроенный в наше время двумя этажами.

Такая практика существовала в ХIХ веке. В надстроенном четвертым этажом доме на Знаменке, 9, появившемся в 1828 году, принимали гостей меблированные комнаты. В них трижды, в 1872, 1873 и 1877 годах, останавливался Федор Михайлович Достоевский. Он просил тогда жену давать ему телеграммы в Москву по адресу: «Знаменка, дом Кузнецова». В этом доме содержала номера сестра врача Александра Павловича Иванова, женатого на Вере Михайловне Достоевской. В ее дочь, двадцатилетнюю племянницу Сонечку, Достоевский влюбился в пору, когда сочинял роман «Преступление и наказание». Тогда пожилой вдовец жил в шумном и веселом окружении племянниц и племянников, их молодых друзей в подмосковном Люблино. Эта любовь вдохновила писателя создать гениальную главу романа, где описываются поминки по Мармеладову и смерть Катерины Ивановны.

Достоевский влюблялся много раз. «Люблю эту женщину до безумия», – писал он о Марии Исаевой, первой жене. Брак с ней был несчастен. Любовь к писательнице Аполлинарии Сусловой длилась несколько лет и окончилась разрывом через год после смерти жены. За ней, умиравшей от чахотки, ухаживала племянница Сонечка. Как считают биографы, по отношению к ней писатель испытал единственную в жизни глубокую и чистую духовную любовь.

«К вам я привязан особенно, и привязанность эта основана на особенном впечатлении, которое очень трудно анатомировать и разъяснить», – писал Достоевский Сонечке Ивановой, в семье которой встретил новый, 1867 год. За три месяца до этого к писателю домой по его просьбе пришла незнакомая прежде молодая стенографистка Анна Сниткина. Торопившийся написать обещанное издателю сочинение автор начинает диктовать ей роман «Игрок». Эта девушка стала его второй женой, «ангелом-хранителем», приложившим много сил, чтобы уничтожить в архиве Достоевского старые письма, память об отбушевавших страстях мужа.

Музей Александра Шилова. Что нового на улице? В старом, модернизированном доме на Знаменке, 5, летом 1997 года стараниями мэра Москвы Юрия Лужкова открылся музей Александра Шилова. Художник подарил городу 350 картин, Москва не осталась в долгу и предоставила для их экспозиции залы трехэтажного особняка со двором. Картин за два года прибавилось, насчитывается свыше шестисот. Поэтому рядом со старым зданием сооружено в 2003 году новое. В день музей посещают сотни людей. Это первый персональный музей здравствующего живописца.

Разработан проект, предусматривающий застроить пустыри на Боровицкой площади. У архитекторов появился редкий шанс рядом с Кремлем создать ансамбль современных зданий, центральную площадь. По всей вероятности, здесь хорошо себя будут чувствовать и пешеходы, и автомобилисты, и старая Знаменка, не придавленная монстрами современного зодчества, как бывало в прошлом.

Глава одиннадцатая

Воздвиженка

Крестовоздвиженский монастырь боярина Ховрина. – Церковь Бориса и Глеба. – Явление Петербуржца Москве. – Манеж без единой опоры. – Штаб Коминтерна. – Варвара с Воздвиженки. – Мавританский замок ее сына. – Где учился Чапаев. – 4-й Дом Советов. – Дама по кличке Абсолют. – Налет 1 мая 1919 года. – Генсек Иосиф Сталин и его аппарат. – Свободная любовь наркома. – Матрос Раскольников и Лариса Рейснер. – Приемная «всесоюзного старосты». – Кремлевская больница. – Охотничий клуб. – Дом деда Льва Толстого. – Тайная связь Михаила Шолохова. – Библиотека имени В. И. Ленина

Крестовоздвиженский монастырь боярина Ховрина. За долгую историю, начатую в ХIII веке, Воздвиженка не раз меняла название: Арбат, Смоленская, Воздвиженка, Коминтерна, Калинина и снова Воздвиженка. Теперь, надо думать, навсегда. Улица начиналась от Троицких ворот Кремля и шла через мост над речкой Неглинной мимо села Ваганькова и острова леса – прямо на запад. На месте вырубленных деревьев возник Крестовоздвиженский монастырь «на острову». По сторонам дороги разрослись дворы бояр, князей, живших тогда на Арбате. То есть по-арабски – в предместье. Ни одной слободы стрельцов или ремесленников здесь никогда не существовало.

Царь Алексей Михайлович, поскольку по улице начинался торговый путь в Смоленск, переименовал Арбат в Смоленскую. Однако закрепилось другое название – Воздвиженка.

Следы далекого прошлого в названии переулков – Крестовоздвиженского, Староваганьковского, Романова, в палатах и дворцах бывших усадеб, принадлежавших Нарышкиным, Волконским, Шереметевым.

Крестовоздвиженский монастырь располагался на Воздвиженке, 7, где много лет уже громоздится шахта Метростроя. На этом месте жил князь Владимир Ховрин, сподвижник князя Василия Темного. На месте своего двора с маленькой церковью он основал монастырь, постригшись в монахи под именем Владимира. Напавшие на Москву татары осадили Кремль, где заперся Василий Темный, и начали грабить предместья. Вот тогда схимник превратился в воина, вооружил братию и вместе с войском князя разгромил не ожидавших решительного отпора татар.

Монастырь основан в честь Воздвижения Креста. (История этого праздника восходит к событиям IV—VI веков. В построенный императором Константином Великим храм Софии в Константинополе в 335 году впервые внесли Крест как символ страданий и заповедей Христа. Мать императора Елена незадолго до этого после долгих поисков в Иерусалиме нашла погребенный в земле Крест, на котором распяли Христа. Святыня одно время была трофеем персов, и ее вернул византийский царь Ираклий в 628 году. Ежегодно церковь 14 сентября отмечает праздник Воздвижения Креста, обряд его возвышения и опускания при многократном пении «Господи, помилуй!».)

В церкви Воздвижения при Иване Грозном начался грандиозный пожар, заставивший царя спасаться на Воробьевых горах. Тогда в Кремле сгорели царские палаты и казна, погибла икона Христа «письма Рублева».

Над монастырем возвышался многоглавый собор, построенный в стиле барокко в царствование Петра. Рядом с ним в ХIХ веке воздвигли колокольню в таком же стиле. После пожара 1812 года монастырь упразднили, собор стал приходской церковью. У ее стен покоились канцлер Михаил Воронцов, который возвел на престол Елизавету Петровну, московский генерал-губернатор Василий Левашов и другие знатные москвичи. В этом храме венчался Салтыков-Щедрин.

Священника церкви отца Александра Сидорова большевики отправили в концлагерь и удавили в 1931 году. Храм Воздвижения пережил его на три года. Никому не мешавшая прекрасная церковь уничтожена. Другая большая потеря – на углу с Моховой, где находился Главный архив Министерства иностранных дел и церковь Ирины Великомученицы. За каменной оградой с башнями построили во второй половине ХIХ века на месте старинных палат Нарышкиных двухэтажное здание в «русском стиле», со стрельчатыми окнами, наличниками, башенками. Хранилище для документов спроектировал академик архитектуры Яков Реймерс, который с Константином Тоном возводил храм Христа.

Архив берег ценнейшие акты со времен Ивана Калиты: княжеские грамоты, документы об избрании на царство Романовых, письма Петра Первого... На Воздвиженке до 1917 года функционировал не только архив, но и музей, куда можно было прийти, чтобы посмотреть исторические реликвии, портреты монархов, великих людей России.

Рядом с архивом стояла церковь Ирины. До Нарышкиных здесь жили Стрешневы, породнившиеся с царями после женитьбы Михаила Романова на Евдокии Стрешневой. В честь родившейся внучки – царицы Ирины воздвиг боярин в усадьбе церковь Ирины Великомученицы. (Она жила во II веке в Ефесе, обратила многих славян Сербии в христианство, сожжена язычниками-римлянами.)

Церковь Бориса и Глеба. Сложившийся в веках историко-архитектурный ансамбль разрушили. На Воздвиженке кроме названных двух церквей существовала третья, Бориса и Глеба, украшавшая улицу и Арбатскую площадь. (Русская православная церковь первыми причислила к лику святых двух младших сыновей князя Владимира, принявшего христианство на Руси. Захвативший в Киеве власть князь Святополк, прозванный Окаянным, опасаясь популярных в народе родных братьев, подослал наемников и коварно убил Бориса и Глеба, не желавших, как того хотела дружина, силой оружия возвращать отнятый у них престол. Братья стали символами высокой нравственности, единства русских.)

Церковь Бориса и Глеба известна была с конца XV века, она упоминается в летописи в связи с пожаром 1493 года. Огонь, разгулявшийся на посаде за речкой Неглинной от одной из церквей, испепелил все постройки на своем пути и дошел до «Борис Глеб на Арбате», как тогда называлась Воздвиженка.

Граф Алексей Бестужев-Рюмин, после опалы возвращенный к власти Екатериной II, присвоившей ему чин генерал-фельдмаршала, на радостях дал деньги на новую церковь взамен обветшавшей. Ее создал в 1767 году выдающийся московский архитектор Карл Бланк в формах барокко. Крестообразный фасад завершался восьмигранной башней под куполом. Этот уничтоженный храм напоминает воздвигнутая в наши дни часовня Бориса и Глеба на Арбатской площади. На ее открытии присутствовал Президент России Борис Ельцин, один из внуков которого носит имя Глеб.

В дни войны фугасная бомба, предназначавшаяся Наркомату обороны СССР на Знаменке, разворотила трехэтажный дом с ротондой на углу Арбатской площади. Его фасад тянулся вдоль Воздвиженки там, где теперь разросся узкий сквер. Деревья посадили на месте здания, которое решили не восстанавливать, поскольку по Генеральному плану 1935 года все строения улицы обрекались под снос...

Явление Петербуржца Москве. В одной из квартир дома в дни зимних студенческих каникул 1894 года собрались, соблюдая правила конспирации, молодые народники и социал-демократы, тогда тесно общавшиеся. Они заслушали реферат народника, врача Воронцова, выступавшего в печати под инициалами В. В. Тогда-то неожиданно для всех вслед за докладчиком произнес речь никем не представленный 24-летний темноватый блондин с рыжеватой бородкой и признаками раннего облысения, обнажавшего большой, сократовский лоб. С пылом молодости оратор сорок минут без запинки отчитывал пожилого публициста, заявив ему, что о марксизме тот не имеет ни малейшего понятия, назвав его теорию «старенькой и убогой». Звали оратора Петербуржцем, он поразил всех напором и памятью, позволявшей цитировать классиков марксизма без бумажки. Естественно, и говорил Петербуржец без бумажки, чего не могли делать многие его последователи.

В. В. не обиделся, поздравил марксистов, что у них появилась «восходящая звезда», которой пожелал успеха. Вместе с конспираторами на этом собрании внимательно слушал прения агент охранного отделения, донесший, что на вечеринке выступил «некто Ульянов (якобы брат повешенного), который провел защиту марксистских взглядов с полным знанием дела».

Так впервые на московском политическом небосклоне взошла звезда Владимира Ульянова-Ленина. Уже тогда он в разговоре выражал оттенки чувств скептическим «гм, гм», называл незнакомых – «батенька»... Дом, где проходила «тайная вечеря» с явлением вождя народу, принадлежал братьям Арманд, богатым предпринимателям. За одного из них вышла замуж Елизавета Стеффен, которой больше нравилось имя Инесса. Красивая и умная, блестяще образованная француженка знала кроме русского несколько иностранных языков... Она родила четверых детей и вместе с ними ушла к другому брату, выйдя за него замуж. Больного мужа увезла лечиться за границу и там похоронила.

Траектория ее жизни пересеклась с траекторией Петербуржца, к тому времени лидера революционной партии, печатавшего статьи под разными псевдонимами, в том числе – Ленин. Вспыхнула яркая взаимная любовь, проходившая в эмиграции, в Европе, Париже, на этот раз без брака. Чувство долга у вождя взяло вверх, бросить верную Миногу, как партийцы звали Надежду Константиновну, жену он не пожелал.

После разрыва в декабре 1913 года Инесса писала Ленину из Парижа: «Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь!.. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью – и это никому бы не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты „провел“ расставание. Нет, я думаю, что ты это сделал не ради себя... Я так любила не только слушать, но и смотреть на тебя, когда ты говорил...»

Ленин пересилил себя, загнал любовь, быть может единственную в жизни, глубоко в сердце. И дал волю слезам, когда умершую от холеры заведующую отделом работниц ЦК партии Инессу Арманд в возрасте сорока шести лет хоронили у стен Кремля...

Манеж без единой опоры. Последней потерей на Воздвиженке стал дом (11) бывшей гостиницы «Америка», сломанный в одну ночь 1984 года, с обещанием восстановить здание в прежнем виде. Обманули товарищи ревнителей старины. Что же сохранилось на улице, испытавшей сполна вандализм большевиков?

«Мы Манеж снесем!» – услышал я однажды высказывание начальника, часто ходившего за указаниями в отдел строительства МГК. По сталинскому Генплану на месте Манежа замышлялся широчайший проспект, ведущий к Дворцу Советов. К счастью, не снесли...

Здание Манежа выходит торцом на Воздвиженку, в ее истоке. Оно появилось в пятую годовщину освобождения Москвы от французов по повелению Александра I, назначившего по сему случаю военный парад в Москве. Всего за полгода по проекту военного инженера Бетанкура построили здание не только большое, но и уникальное по инженерным решениям. Фасад в стиле ампир исполнен по проекту Осипа Бове, создавшего триумфальное сооружение во славу русского оружия.

Здание протянулось на 165 метров. Стены шириной 45 метров перекрыты крышей, под которой прежде не было ни одной опоры! Что важно при верховой езде, для которой, в частности, предназначался Манеж, имевший название Экзерциргауз, что по-немецки значит «дом для строевого обучения солдат». Манеж вмещал пехотный полк. Использовали здание не только военные. Манеж служил местом выставок, праздничных концертов. На одном из них по случаю приезда в Москву Гектора Берлиоза выступал сводный хор и оркестр из 700(!) артистов. Они пели и играли на глазах 12 тысяч зрителей.

После 1917 года Манеж служил правительственным гаражом, вернули его городу после смерти Сталина. С тех пор на площади 6500 квадратных метров открыт Центральный выставочный зал. В частности, с 1964 года в нем прошло 5 персональных выставок живописца Ильи Глазунова. Их посетили миллионы зрителей, часами выстаивавших в опоясывающих здание очередях. Случай беспрецедентный в истории мирового искусства.

Штаб Коминтерна. Под номером 1 напротив Манежа стоит пятиэтажное здание, принадлежавшее до революции князю Григорию Гагарину. Этот доходный дом набрал высоту в три приема. После пожара 1812 года бывшую здесь церковь Николы в Сапожках разобрали до основания. («Сапожком» назывался торговавший на этом месте популярный кабак.) На Сапожковской площади появилось под стать Манежу, в стиле ампир, двухэтажное строение. Позднее его нарастили двумя этажами, а в 1912 году перекрыли еще одним.

Адрес Сапожковская площадь, 1, в свое время был известен всем коммунистам мира, потому что по нему рядом с Кремлем разместился Коминтерн, Коммунистический Интернационал, штаб компартий Земли, вставших под знамена Ленина – Сталина. В самый тяжелый для страны 1919 год Ленин провел в Москве учредительный съезд III Интернационала, нацелив его на мировую революцию, достичь которой намеревался любыми средствами, легальными и тайными. Отсюда шли деньги и директивы всем иностранным партиям, считавшимся секциями Коминтерна. Его возглавлял Григорий Зиновьев, друг Ленина, живший с вождем в шалаше в Разливе летом 1917 года.

После низвержения соратника Ильича лидером Коминтерна избрали болгарина Георгия Димитрова, проявившего себя мужественно в дни процесса о поджоге рейхстага. Гитлер устроил пожар и возложил вину на коммунистов. С Димитровым заседали немец Эрнст Тельман, погибший в концлагере, француз Морис Торез и другие коммунисты, после войны ставшие руководителями стран, крупнейших компартий Европы и Азии.

Коминтерн занимался не только политикой, но и шпионажем. Его подпольщики собирали информацию по всему миру, поступавшую на Сапожковскую площадь и на Лубянку. Из агентов Коминтерна вербовались разведчики Красной Армии и НКВД, в их числе были известные нам Леопольд Треппер и Шандор Радо.

В штаб-квартире Коминтерна плелись нити заговоров по всему миру, отсюда тянулась вполне реальная, а не пропагандистская «рука Москвы», устраивавшая демонстрации, забастовки, восстания, достававшая свои жертвы в любой точке земного шара. Руководил агентами старый большевик, бывший дамский портной и агент ленинской «Искры» Осип Пятницкий. За его плечами был опыт контрабанды, террактов и «эксов», экспроприаций-грабежей со времен первой русской революции. И этого революционера-ленинца Сталин не пощадил...

На Воздвиженке, как везде на старых улицах, нет двух одинаковых домов. Палаты XVII века Аптекарского приказа затерялись во дворе музея архитектуры, дворца ХIХ века. Напротив него высокий дом, какими застраивалась Москва перед революцией. Это магазин Экономического общества офицеров Московского военного округа. Два воина со щитом над входом указывают на принадлежность здания к армии. Здесь был один из крупнейших московских универмагов, стоявший в одном ряду с ГУМом и ЦУМом. Рухнувшая на голову продавщицы плита вынудила прекратить торговлю в капитально не ремонтировавшемся с 1917 года здании.

Варвара с Воздвиженки. За Военным универмагом – три особняка разного времени. Самый старый построен неизвестным автором в XVIII веке на Воздвиженке, 12. Рядом с ним на Воздвиженке, 14, в глубине двора в 1886 году много строивший архитектор-художник Роман Клейн создал для Варвары Алексеевны Морозовой особняк, ставший салоном, достойным памяти потомков в такой же степени, как салон Зинаиды Волконской на Тверской. (О нем – в главе «Тверская».) Княгиня принимала Пушкина и его друзей, поэтов, «архивных юношей». Купчиха принимала Льва Толстого и Антона Чехова, профессоров Московского университета...

Образ хозяйки Тверской мануфактуры запечатлен на холстах художников, в мемуарах, она послужила прототипом главной героини романа «Китай-город» Петра Боборыкина, нарисовавшего бледную тень яркой женщины. Ее называли в Москве Варварой с Воздвиженки. Всех поражала энергия, многоликость этой фигуры. Утром, как писали, она щелкала в конторе костяшками счетов, вечером на рояле играла Шопена. Потом беседовала с публицистами о теории Маркса, читала философов... В Большом зале принимала сотни гостей, первых лиц Москвы, знаменитых писателей и артистов. И при всем при том родила шестерых детей.

Мавританский замок ее сына. Один из ее сыновей, Арсений Морозов, на подаренной матерью земле, рядом с ее дворцом, построил собственный, в мавританском стиле, наподобие того, что очень ему понравился во время путешествия в Португалии. Его не спутаешь ни с каким другим московским дворцом, настолько его архитектура уникальна. Льву Толстому очень не нравился фасад. Он его назвал «дурацким» на страницах романа «Воскресение». Герой романа Нехлюдов, высказавший в адрес дома и его хозяина нелестные слова, недоумевает, зачем рабочие строят этот глупый и ненужный дворец какому-то глупому и ненужному человеку, одному из тех самых, которые разоряют и грабят их.

Вокруг мавританского замка и его хозяина возникло много легенд. По одной из них, Варвара Морозова, пораженная вкусом сына, якобы сказала ему: «Раньше одна я знала, что ты дурак, а теперь вся Москва будет знать». Арсений, в свою очередь, нашелся, чем ответить родственникам, известным коллекционерам живописи. Ему приписывают такие вещие слова: «Мой дом будет вечно стоять, а с вашими картинами еще неизвестно, что будет». Пожить в роскошном замке Арсению Морозову долго не пришлось. По легенде, на спор, чтобы доказать силу воли, прострелил миллионер себе ногу и умер в 35 лет от заражения крови. Особняк завещал любовнице, Нине Александровне Коншиной, с которой безуспешно судилась мать. Их спор решился в 1917 году экспроприацией обоих зданий.

(Дворец Арсения Морозова известен в недалеком прошлом как Дом дружбы с народами зарубежных стран. В пору, когда каждому гражданину СССР не полагалось иметь «несанкционированные контакты» с иностранцами, в этом уютном особняке состоялось много приемов, вечеров, встреч с участием гостей из разных государств, символизировавших жажду мира Кремля. Под этой крышей сотрудники Лубянки могли пообщаться со своими информаторами.)

Рассказывая о Варваре Морозовой, трудно перечислить все ее добрые дела. После смерти мужа от душевной болезни она построила психиатрическую клинику имени А. А. Морозова, ныне носящую имя врача-психиатра С. С. Корсакова, безуспешно лечившего покойного. Морозова построила Тургеневскую читальню и купила для нее книги. Она финансировала Пречистенские рабочие курсы, где читали лекции лучшие московские профессора, а большевики вели в классах пропаганду и агитацию...

Самая большая сложность для меня – чем объяснить, что столь умная женщина увлекалась не только Марксом, но и русскими марксистами-ленинцами, не понимая, что они несут ей гибель. Савва Морозов дворец на Спиридоновке сделал явочной квартирой, скрывал в нем бежавшего из тюрьмы Николая Баумана. И Варвара Морозова отличилась – в 1905 году предоставила особняк так называемой лекторской группе большевиков, где витийствовали такие ораторы, как Михаил Покровский и Иван Скворцов-Степанов. Оба они с оружием в руках возьмут власть в 1917-м. Покровский возглавит Московский Совет, закроет, как уже говорилось, гимназии, кафедры университетов, вынудит эмигрировать многих профессоров. Взамен их начнет фабриковать «красную профессуру».

«Лекторы» закроют «Русские ведомости», самую популярную и респектабельную газету Москвы, объявленную большевиками вне закона. Главным пайщиком газеты была Морозова, главным редактором – ее муж профессор Соболевский. Лучшие писатели и журналисты России числились сотрудниками и авторами этого издания.

«– Наша профессорская газета, – называла ее либеральная интеллигенция.

– Крамольники! – шипели черносотенцы.

– Орган революционеров, – определил департамент полиции».

С этих слов начинает очерк о «Русских ведомостях» Владимир Гиляровский, «король репортеров». Именно здесь опубликовал он наутро после катастрофы на Ходынке сенсационный репортаж о гибели массы людей, столпившихся за даровыми гостинцами в дни коронации Николая II.

Варвара с Воздвиженки умерла в 1917 году. Ее мануфактуру, дворец, имение национализировали. По замку Арсения Морозова били из пушек, когда ВЧК выкуривала засевших в нем анархистов, превративших роскошные залы в бандитское логово.

Где учился Чапаев. Когда весной 1918 года Москва вернула себе звание столицы, Воздвиженка, ближайшая улица к Кремлю, попала в мощное силовое поле новой власти. Проезжая по улице, назначенный начальником Военной академии бывший царский генерал Климович обратил внимание на дворец графа Шереметева. И получил его в свое распоряжение. На Воздвиженке, 6, началась история Военной академии, названной позднее именем Фрунзе. Слушателями бывших царских генералов стали вызванные с фронта красные командиры, в том числе Василий Иванович Чапаев, проучившийся несколько месяцев военному искусству. Другу Петьке, вернувшись на фронт, Чапаев признался, что научился очень немногому, но топографию усвоил прилично и мог из квадратного дюйма десятиверстной карты сделать верстовку и двухверстовку, «чего вы, ребята, не сумеете сделать».

Начальником академии после царского генерал-лейтенанта Климовича назначили другого царского генерал-лейтенанта – Андрея Евгеньевича Снесарева, выпускника Московского университета, бывшего солиста Большого театра, выпускника Академии Генштаба, востоковеда, полиглота, владевшего 14 языками! Его сменил бывший поручик Михаил Тухачевский, передавший кабинет начальника академии Михаилу Фрунзе, вскоре перебравшемуся на Знаменку. Все эти военачальники погибли по воле Сталина...

4-й Дом Советов. Стоявшую на углу с Моховой гостиницу «Петергоф» объявили 4-м Домом Советов. В ней были первоклассные номера и ресторан. В дни первой русской революции один из люксов занимал Максим Горький, живший здесь с гражданской женой, актрисой Художественного театра Марией Андреевой. Оба они тогда тайно состояли в ленинской партии, занимались добыванием денег у богатых промышленников, издателей, «сочувствовавших» революции, ужасы которой им и не снились. В том же многокомнатном люксе проживали вооруженные до зубов кавказцы, боевики, которые охраняли не столько Горького, сколько находившийся в крайней комнате апартаментов склад оружия и лабораторию, где изготавливались бомбы, рвавшиеся на улицах восставшей Москвы.

К «Буревестнику революции» заходил на огонек Федор Иванович Шаляпин, певший в те дни с особым подъемом «Дубинушку». Появлялся среди многочисленных посетителей апартаментов будущий Нобелевский лауреат Иван Бунин, узнававший последние новости из первоисточника. Отсюда чета революционеров успела скрыться незадолго до прихода полиции.

Дама по кличке Абсолют. Бывший «Петергоф», 4-й Дом Советов, заселили после 1917 года видные большевики, которым не хватило места в зданиях Кремля. Получила здесь квартиру внучка знаменитого петербургского архитектора Василия Стасова, племянница еще более известного критика Владимира Стасова, дочь музыканта и присяжного поверенного, считавшегося среди адвокатов «совестью сословия», Елена Дмитриевна Стасова. В отчем доме девочка слушала игру на рояле членов «Могучей кучки», Антона Рубинштейна, в доме дяди ей пел Шаляпин. Она закончила гимназию с золотой медалью. Но пошла за Петербуржцем из чувства долга перед угнетенным русским народом, позволявшим ей жить так хорошо.

Жандармский генерал спросил Стасову на допросе:

– Почему вы, миленькая, не даете показаний?

– Не хочу и не буду давать, – ответила «миленькая», не раз побывавшая в царских тюрьмах (где писала сочинение по истории) и в ссылке, откуда ей разрешали приехать домой, чтобы проведать старых родителей. И не дала показаний.

Но передавала Сталину награбленные экспроприаторами деньги, покупала на них оружие, переправляла его контрабандно через границы, ведала «техникой» ЦК. До переезда в Москву работала в питерской ЧК, где заключенных не называли «миленькими», где они не смели молчать на допросах, быстро заканчивавшихся расстрелом. Именно эту даму после смерти Якова Свердлова, игравшего роль руководителя аппарата партии, первой избрали в 1919 году «ответственным секретарем ЦК».

В 4-м Доме Советов ее однажды навестил Ильич вместе с Максимом Горьким и Марией Андреевой, не забывшими люкс с бомбами и кавказцами. В тот вечер у Стасовой Ленин слушал игру на рояле и тогда же навестил рядового товарища по партии, бывшего питерского рабочего Жукова, в молодости занимавшегося в кружке Петербуржца. Больного партийца глава правительства распорядился за казенный счет подлечить в санатории. Что и говорить, внимательный был человек к товарищам, но во сколько миллионов жизней обошлась России его отзывчивость и субъективная доброта?

Как так вышло, что гуманные интеллигентные люди, европейски образованные, знавшие по нескольку языков, такие, как Абсолют – дочь присяжного поверенного Елена Стасова, Петербуржец – бывший присяжный поверенный Владимир Ульянов, сотворили государство зла? Выросшие в семьях, где царили чувства любви и дружбы, взяв власть, эти люди устроили в Москве концлагерь на Покровке и фабрику смерти на Лубянке. Сюда тысячами отправляли не только тех, кто брался по примеру большевиков за оружие, но и всех инакомыслящих, не желавших признавать ленинский «военный коммунизм» за счастье человечества.

Стасова жила в доме, где рядом с партийцами в бывшей гостинице помещался крошечный тогда аппарат ЦК РКП(б). Первый его адрес в Москве такой: Моховая, 4-й Дом Советов.

Налет 1 мая 1919 года. Воздвиженка за год превратилась в правительственную улицу. Не только ЦК партии, но и ЦК комсомола нашел себе помещение в доме, где до революции торговал Военный универмаг. О военной академии мы знаем. И военные моряки облюбовали для своего наркомата домик, о нем сейчас расскажу. И вот представьте себе 1 мая 1919 года, праздник мирового пролетариата, по городу прошли демонстрации. И вдруг: «...В седьмом часу вечера 5 человек налетчиков, заранее приготовив автомобиль, отправились от Никитских ворот по Воздвиженке. Бандиты следовали по обеим сторонам улицы, останавливая и грабя всех хорошо одетых прохожих, шедших навстречу. Одежда потерпевших складывалась в машину, двигавшуюся медленным ходом по мостовой. Дойдя до Моховой улицы, налетчики прекратили грабеж и скрылись, завязав перестрелку с милицией и убив трех милиционеров, высланных для их задержания». Это цитата из отчета чекистов о работе за тот год...

Генсек Иосиф Сталин и его аппарат. Когда в номерах бывшего «Петергофа» аппарату ЦК партии стало тесно, Центральный Комитет перебрался на другую сторону, Воздвиженку, 5, в дом упраздненной Казенной палаты, управлявшей финансами города. Это трехэтажный дворец, где сейчас располагается музей архитектуры. Здесь аппарат разросся. Секретарей потребовалось трое. Из них Ленин предложил одного избрать Генеральным секретарем, сокращенно Генсеком...

Так в роковой для мира день, 10 апреля 1922 года, у товарища Сталина появился кабинет на Воздвиженке. Сюда следовал Иосиф Виссарионович на службу по утрам без охраны из кремлевской квартиры, пешком. Никто его на улице не приветствовал, никто не знал в лицо.

Отсюда начался триумфальный путь глубоко законспирированного тирана к вершинам власти. Вел тогда себя генсек скромно. Интервью не давал. Во всем советовался со старшими товарищами, Львом Каменевым, выдвинувшим его на этот пост, и Григорием Зиновьевым, ближайшими соратниками Ленина. Оба они сгинули на Лубянке. Еще одним секретарем избрали Вячеслава Молотова, будущего главу советского правительства и министра иностранных дел. Сталин его не казнил, отправил в лагерь жену верного друга, поубивал его друзей молодости. Молотов прожил 96 лет, умер в 1986 году непреклонным сталинистом.

Гвозди бы делать из этих людей,

Крепче бы не было в мире гвоздей!

Цитирую по памяти запомнившиеся с детства строчки Николая Тихонова, написанные с придыханием про большевиков.

Свободная любовь наркома. В другом особняке, на Воздвиженке, 9, откуда бежал после революции миллионер нефтепромышленник, купец Шамси Асадулаев, устроили штаб военные моряки. Сюда из Петрограда переехал Народный комиссариат по морским делам во главе с Павлом Дыбенко и Федором Раскольниковым. Нарком Дыбенко, могучий матрос, не засиделся в кабинете, попал под суд за сдачу города и ушел замаливать грехи, отправленный партией в подполье, на фронт. Закончил Гражданскую войну, награжденный тремя орденами боевого Красного Знамени, серебряными часами и лошадью. Заслуги перед революцией не спасли его от палачей Лубянки.

Гражданской женой Дыбенко стала Александра Коллонтай, дочь царского генерала, она была старше недавнего грузчика и матроса на семнадцать лет. Получила домашнее, лучшее по тем временам образование, экстерном в 16 лет сдала экзамены на аттестат зрелости, училась в университете Цюриха. Эта «валькирия революции» долго жила за границей, общаясь с элитой социал-демократии, писала в газетах, издавала монографии, такие, как «Классовая борьба», «Общество и материнство» – 600 страниц! В первое советское правительство вошла как нарком госпризрения, социального обеспечения.

После ареста мужа, с которым она состояла в гражданском браке, добровольно ушла в отставку и приложила все силы к его освобождению. После смерти Инессы Арманд приняла ее отдел в ЦК. Эта партийная дама считалась специалистом по женскому вопросу, писала научные труды и популярные статьи на сексуальные темы, проповедовала свободную любовь. Но когда ее возлюбленный супруг воспользовался свободой, бросила его раз и навсегда. Не простила измены. Дыбенко от горя выстрелил в себя, но вернуть прошлое не смог.

Сталин отправил Коллонтай полпредом за границу. Она стала первым в мире послом-женщиной, прожила в Мексике, Скандинавии десятки лет. Отозвали ее в Москву после того, как Лубянка расправилась с Раулем Валленбергом, к делу которого оказалась она причастна как посол СССР в Швеции. Как известно, поиски шведа, спасшего тысячи обреченных на смерть венгерских евреев, продолжаются с 1945 года...

Матрос Раскольников и Лариса Рейснер. Замом Дыбенко служил матрос Федор Раскольников из Кронштадта. Этому недавнему гардемарину Ленин дал секретный приказ – потопить Черноморский флот, что он и сделал, заслужив в Гражданской войне два ордена Боевого Красного Знамени и должность командующего Балтфлотом. Женой Раскольникова стала дочь профессора-коммуниста красавица Лариса Рейснер. В 23 года ее назначили комиссаром штаба флота! И она же с матросами отправилась на фронт комиссаром Волжской флотилии, которой командовал муж. Лариса – Комиссар послужила прототипом Всеволоду Вишневскому в «Оптимистической трагедии». С мужем-полпредом отправилась в Афганистан, где скакала верхом на лошади по Кабулу. Мечтала о мировой революции, пыталась поднять восстание в Германии, где выполняла роль не только журналиста, но и агента Коминтерна. Умерла от брюшного тифа в тридцать лет в 1926 году. Раскольников прослужил революции до 1938 года. Будучи послом в Болгарии, не подчинился Сталину, не захотел погибать на Лубянке. Опубликовал статью, разоблачавшую преступления вождя, за что его казнили агенты НКВД в Париже, выбросив из окна...

После моряков особняк на Воздвиженке занял Агитпроп ЦК, тот самый отдел агитации и пропаганды, про который Маяковский поминал в словах: «И мне Агитпроп в зубах навяз...»

С Воздвиженки Сталин перевел подобранный и вышколенный аппарат на Старую площадь, в бывшую гостиницу «Боярский двор», где штаб партии бесславно закончил свою историю в августе 1991 года.

Приемная «всесоюзного старосты». А на Воздвиженке, 4, в бывшей гостинице «Петергоф», где до смерти Якова Свердлова пребывал ЦК партии, широко открыла двери приемная главы государства Михаила Ивановича Калинина, олицетворявшего в ленинском правительстве и рабочих, и крестьян: родился в деревне, работал токарем Путиловского завода. Этот «всесоюзный староста», как его называли в газетах, рабски служил Сталину. Даже когда вождь арестовал его жену, вместе с Калининым начинавшую жизнь в борьбе с царизмом. Супруга главы СССР в лагере стирала белье зэков и очищала швы от насекомых. Михаил Иванович, добрый дедушка, в это самое время в Кремле улыбался в усы и вручал ордена, принимал верительные грамоты послов...

У приемной Калинина с утра выстраивались очереди ходоков, добиравшихся сюда на последние гроши с надеждой на помилование осужденных, которых в стране насчитывались миллионы. Воздвиженку после смерти «всесоюзного старосты» назвали его именем, установили бронзовый памятник Калинину. В ту ночь, когда на Лубянке народ низверг с пьедестала «железного Феликса», демонтировали и этот монумент.

Кремлевская больница. Еще одно детище революции предстает на Воздвиженке, 6, в образе темно-серого двухэтажного дома без вывески, с постоянно закрытым парадным подъездом. О нем и без вывески все знают, что это «Кремлевка», правительственная больница, построенная на месте палат Шереметевых, фасадом выходивших на улицу. Здание в стиле конструктивизма 1930 года.

Лучшие врачи, профессора и академики, лечившие вождей, были арестованы в зловещем 1952 году. Вот-вот должна была подняться до небес очередная, быть может, самая могучая, черная волна террора, готовая покрыть головы миллионов невинных людей, как это случилось в 1937 году. Страна жила в страхе, ожидая судебных процессов, после которых вслед за «врачами-отравителями» готовились к худшему писатели, художники, музыканты, инженеры...

Вслед за ингушами, калмыками, крымскими татарами и другими репрессированными народами СССР могли быть высланы на край земли миллионы недобитых фашистами евреев.

Посадивший в тюрьму лечащего врача Сталин умер от апоплексического удара в марте 1953 года. История с тех пор пошла другим путем, который привел к краху коммунизма в СССР и Европе.

За фасадом Кремлевской больницы во дворе предстает бывший дворец гетмана Разумовского, проданный графу Шереметеву, тот самый, где была военная академия в годы Гражданской войны. Другой графский дворец украшает угол Воздвиженки, 8. На этом месте витают тени незабытых предков, людей иной эпохи, иного нрава. (О графе Шереметьеве и Параше Жемчуговой в главе «Никольская».)

Дом в Шереметевском, ныне Романовом, переулке наследники графа сдавали. В его стенах заседала московская дума, до того как выдающийся городской голова Николай Алексеев (о нем – в главе «Красная площадь») построил для нее собственное здание у Красной площади. Дума в графском доме на Воздвиженке заседала по вечерам, депутаты-гласные совмещали общественную деятельность с коммерцией, врачебной и адвокатской практикой...

Охотничий клуб. После думы дворец арендовал богатый и престижный Охотничий клуб, который, по словам Гиляровского, роскошно отделал загаженные канцеляриями барские палаты. В них начались обеды и ужины, выставки, маскарады, балы, танцевальные вечера, шла всю ночь азартная игра в карты, где проигрывались состояния.

Дом деда Льва Толстого. Соседом Шереметевых на Воздвиженке, 9, был князь генерал-аншеф, генерал от инфантерии Екатерины II – Николай Сергеевич Волконский. У него родилась в браке единственная, добрая и набожная, но некрасивая дочь, княжна Марья, вышедшая замуж, будучи немолодой, за графа Николая Ильича Толстого... Этот князь по материнской линии – дедушка Льва Толстого. Внук никогда не видел деда, но, по семейным преданиям, увековечил его в романе «Война и мир» в образе сурового старого князя Болконского. Даже любимая дочь, перед тем как войти в кабинет батюшки, крестилась. Дом деда Льву Николаевичу не нравился, он характеризует его словами: «Старый, мрачный дом на Воздвиженке». В зале этого особняка на балу Толстой встретил княжну Прасковью Щербатову. В романе «Анна Каренина» она предстает в образе Кити Щербацкой.

Тайная связь Михаила Шолохова. На смену аристократам, графам и князьям пришли в дом на Воздвиженке нетитулованные люди, другие прототипы. После наркомата и Агитпропа особняк заняли издательство «Красная новь», редакции советских газет и журналов. В «Журнале крестьянской молодежи» заведовал отделом Михаил Шолохов, который в то время ждал приговора редакторов журнала «Октябрь», читавших рукопись романа «Тихий Дон».

(В доме на Воздвиженке слышал я Нобелевского лауреата на пресс-конференции, устроенной по случаю присуждения ему этой премии. Поразили маленький рост автора «Тихого Дона», раскованная манера отвечать на любые вопросы иностранных журналистов, курить трубку перед лицом прессы всего мира. Тогда услышал, как Шолохов охарактеризовал Бориса Пастернака, издавшего за рубежом «Доктора Живаго», колючими словами – внутренний эмигрант. И пообещал, что скоро закончит новый роман «Они сражались за Родину», так им и не завершенный.)

Важное событие в жизни Михаила Шолохова произошло на Воздвиженке в Кремлевской больнице. Однажды (после войны) в палату пришла навестить отца, ответственного работника, коротавшего время в разговорах с писателем, молодая девушка. Ее звали Лиля. С тех пор она и Шолохов десятки лет любили друга друга, встречались в Москве. О своих приездах он предупреждал телеграммами. В этой связи художница Лиля С. родила сына, названного в честь отца Михаилом. Мальчик недолго прожил. После его смерти родился второй сын, который сорок два года носил имя Михаил. И фамилию Шолохов. В его метрике, виденной мною, сделана запись: отец – Михаил Александрович Шолохов. Мог бы быть прочерк по лютому советскому закону, принятому в годы войны для укрепления семьи и брака. «Я за этот закон сам голосовал», – с усмешкой сказал матери незаконнорожденного сына депутат Верховного Совета. Он не воспользовался данным ему правом, не отказался от сыновей, рожденных в любви без штампа в паспорте.

Библиотека имени В. И. Ленина. За годы советской власти Воздвиженка пережила одну крупную стройку. На месте архива Министерства иностранных дел и храма Ирины появилось перед войной новое здание Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. Проект выполнили соавторы Бориса Иофана по Дворцу Советов, Владимир Гельфрейх и Владимир Щуко, учившиеся архитектуре в петербургской Академии художеств. Колонны главного здания поднялись на углу Воздвиженки и Моховой. Такими крупными зданиями в духе классицизма мечтали перед войной советские градостроители застроить всю Москву, сломав для этого все старые строения, как архив и церковь.

На площадке перед колоннадой Библиотеки осенью 1997 года, в дни 850-летия Москвы, Юрий Лужков открыл памятник Федору Достоевскому. В ста метрах напротив монумента краснеет зубчатая стена Кремля. Фигуру из бронзы изваял московский скульптор Александр Рукавишников, создавший образ гениального автора «Бесов», тех самых, которым удалось захватить Кремль и всю Россию, не всегда умело управлявшуюся монархами.

Александру Рукавишникову принадлежит памятник Владимиру Высоцкому с гитарой на Ваганьковском кладбище.

Полуразрушенная Воздвиженка тяжело и долго болела. Она медленно приходит в себя. Всех ее потерь не вернешь.

Глава двенадцатая

Остоженка

Первый адрес Василия Сурикова. – «Переулочек-переул...» Анны Ахматовой. – Зачатьевский монастырь. – Особняк Ивана Тургенева. – Воскресение Христово. – Успение Богородицы. – Прапорщик Померанцев. – «Буржуйское гнездо». – Кто сочинил «Девушку из Нагасаки». – Трактир «Голубятня». – Песни Петра Киреевского. – «Се Курций твой, Москва!» – Коммерческое училище. – Катковский лицей. – Визит Ленина на Остоженку, 16. – Где умер патриарх Тихон. – Школа Галины Вишневской

Первый адрес Василия Сурикова. Заливные луга, где после покосов поднимались стога, называли остожьем, отсюда имя Остоженки. Она тянется на километр между бульварами и Садовым кольцом, бывшими стенами Белого и Земляного города. По сторонам, как в прошлом, свыше пятидесяти домовладений, но строений поубавилось.

В истоке исчезло двухэтажное здание, стягивавшее крыльями Остоженку с Пречистенкой. За него шла борьба ревнителей старины с городской властью, спешно расчищавшей центр от ветхих зданий накануне визита президента США в Москву. То был типичный для начала ХIХ века дом с лавками. Внизу торговали, вверху жили хозяева или квартиранты. Снял здесь первую московскую квартиру молодой Василий Суриков, приглашенный расписывать храм Христа. Сибиряк, родом из Красноярска, пленился Первопрестольной, дивными храмами и палатами. «Я как в Москву приехал, прямо спасен был... Я на памятники как на живых людей смотрел, расспрашивал их: „Вы видели, вы слышали, вы – свидетели“... Стены я допрашивал, а не книги».

Да, было с кем вести такие разговоры, потому что в районе Остоженки сохранялось много древних памятников, снесенных ураганом революции. Старая Москва вдохновила художника создать картины «Утро стрелецкой казни» и «Боярыня Морозова». Из дома с лавками Суриков переехал на Остоженку, 6, в меблированные комнаты «Париж», где жил, пока не закончил заказанные четыре фрески, посвященные четырем Вселенским соборам. Холсты помещались на хорах храма Христа. Когда его взрывали, фрески Сурикова спасли...

На месте дома с лавками разбит сквер. На фоне феодальных палат установлен памятник Фридриху Энгельсу, другу и соратнику Карла Маркса, соавтору «Манифеста Коммунистической партии». Второй после Маркса вождь пролетариата и классик марксизма никогда в Москве не жил, ничего доброго о ней не сказал.

За сквером торцом выходят на улицу «Красные палаты» XVII века. Их удалось спасти от уничтожения.

«Переулочек-переул...» Анны Ахматовой. Столь же древние постройки предстают на углу с Первым Зачатьевским, где строй домов обрывается и возникает картина тихих зеленых переулков патриархальной Москвы, так восхищавшей художников и писателей. Этот пейзаж запомнился Анне Ахматовой, жительнице Остоженки с осени 1918 го до января 1919 года.

Переулочек, переул...

Горло петелькой затянул.

Тянет свежесть с Москва-реки.

В окнах теплятся огоньки.

Как по левой руке – пустырь,

А по правой руке – монастырь.

А напротив высокий клен

Ночью слушает долгий стон...

Зачатьевский монастырь. Все так, как в стихах – и пустырь, и монастырь, каменная стена, башня, и надвратный храм Спаса Нерукотворного. (Икона Спаса (Спасителя) Нерукотворного представляет образ, запечатлевшийся, согласно легенде, в то мгновение, когда Христос отер лицо убрусом-платом.

Этот убрус Иисус послал в Эдессу правителю Авгарю, и Спас Нерукотворный исцелил его. Образ, созданный при участии Христа, как автопортрет, считается образцом в иконографии. Изображение Спаса Нерукотворного вышивалось на боевых знаменах, водружалось над городскими воротами, проездными башнями, часто встречается в росписях церквей.)

За монастырскими воротами на высоком холме пейзаж разрушает типовая, довоенных лет, школа. Она посажена на месте снесенного собора Зачатьевского монастыря. Его стены, кельи, настоятельский дом, другие постройки – устояли. В трапезной нашел временное пристанище воссозданный храм Зачатия Анны.

Эту обитель основал для родных сестер митрополит Алексий, правивший Москвой, пока подрастал князь Дмитрий Донской. Он основал Чудов монастырь в Кремле на земле татарского подворья, подаренного ему ханом Чанибеком в благодарность за исцеление от слепоты жены. Алексий лечил страждущих, переводил сочинения отцов церкви, писал поучения и грамоты. Русская православная церковь причислила митрополита к лику святых.

Основанный им Алексеевский монастырь перенесли на Волхонку. Когда задумали строить храм Христа, монастырь переместили в Красное село, где теперь Красносельская улица. А на Остоженке возникла новая обитель.

История ее такова. В одном из посланий царице Ирине Федоровне, страдавшей от бесплодия, патриарх привел в назидание пример святой Анны. В переводе с древнееврейского Анна означает «удостоившаяся благодати». Будучи женой праведника Иоакима, она долго не могла зачать. Но не теряла надежду, молилась Богу и на старости лет родила дочь – Деву Марию, ставшую Матерью Иисуса Христа. Уповая на подобное чудо, бездетные царь Федор Иоаннович и царица Ирина Федоровна основали Зачатьевский монастырь.

За сотни лет монастырь разросся, украсился церквями, собором, высокой трехъярусной колокольней. Главный храм Зачатия святой Анны в готическом стиле создали Матвей Казаков и его сын. В середине ХIХ века архитектор Михаил Быковский построил богадельню с церковью Сошествия Святого Духа. (В пятидесятый день, согласно верованию христиан, после Воскресения Иисуса в Иерусалиме при сильном ветре и шуме с неба на апостолов опустились языки огня. И «исполнились все Духа Святого», и заговорили на разных языках, начав проповедовать всем народам веру во Христа. День Сошествия Святого Духа празднуется как начало церкви Христа.)

Все вместе постройки монастыря представали сказочным городом в городе, которым любовались жившие рядом с ним Гавриил Державин, Иван Бунин, Федор Шаляпин... Бывшие кельи Зачатьевского монастыря советская власть превратила в коммунальные квартиры. В одной из келий после войны снял угол вернувшийся с фронта Виктор Розов. На этом месте он прожил 23 года. Однажды в келью-комнату постучался режиссер Михаил Калатозов, предложивший драматургу написать по его пьесе «Вечно живые» сценарий фильма. После чего в 1957 году на экраны вышел фильм «Летят журавли». В нем прославились кроме режиссера актеры Татьяна Самойлова и Алексей Баталов, оператор Сергей Урусевский. Пьесой «Вечно живые» вошел в историю искусства театр «Современник» во главе с Олегом Ефремовым.

Написавшая стихотворение «Третий Зачатьевский» Анна Ахматова была москвичкой, состоя во втором браке с ученым-востоковедом Владимиром Шилейко. Ее муж знал сорок языков, но не смог в голодном и холодном 1918 году прокормить и обогреть жену.

О жизни в этом переулке она писала с болью, оплакивая угасшую любовь в стихах. Дружеские отношения с бывшим мужем сохранялись до его смерти, но страсть ушла по остоженскому переулку, оставив по себе память в трагических стихотворениях.

Особняк Ивана Тургенева. Свежесть Москва-реки дотягивалась до Остоженки, когда она была сплошь застроена маленькими деревянными домами. В одном из них жил Иван Тургенев, упомянув его в первых строчках известного рассказа: «В одной из отдаленных улиц Москвы, в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом, жила некогда барыня, вдова, окруженная многочисленной дворней...»

Ампирный особняк начала ХIХ века с портиком и антресолями стоял лицом к Остоженке и спиной к саду, тянувшемуся к реке, древнему Крымскому броду. Домом владела Варвара Петровна Тургенева, полковница, мать Ивана Тургенева. Она купила особняк к приезду сына, надумавшего защитить диссертацию по философии в Московском университете.

Десять лет, приезжая в Москву, писатель останавливался в этом доме, жил на антресолях, в комнате с окнами в сад, писал здесь «Записки охотника» и цикл стихов, навеянных «премухинским романом». Этот роман возник в дворянском гнезде Премухино, где произошла встреча Тургенева с сестрой друга Татьяной Бакуниной, страстно влюбившейся в поэта. Он казался ей святым, чудным, избранным Богом.

(Это случилось за два года до знакомства с певицей Полиной Виардо, круто изменившего судьбу писателя.)

«Премухинским романом» навеян цикл стихов, написанных в остоженском доме, где поэт обращался к «забытому другу» Татьяне Бакуниной со словами:

Любовь погибшую ты вспомни без печали;

Прошедшему, мой друг, предаться не стыдись...

Мы в жизни хоть на миг друг другу руки дали,

Мы хоть на миг с тобой сошлись.

На Остоженке сына с нетерпением ждала обожавшая его мать. То была непростая для Ивана Сергеевича любовь. Властная Варвара Петровна видела сына женатым на ровне себе, преуспевающим на государственной службе сановником, а он строил собственную жизнь по иному сценарию, сделал мать бабушкой крепостной внучки Параши, влюбился в заезжую певицу...

После смерти Варвары Петровны сын написал рассказ «Муму». Поколения русских детей проливают слезы, читая трагедию немого дворника-богатыря Герасима, утопившего любимую собаку по прихоти деспотичной помещицы. По свидетельству сводной незаконнорожденной сестры Тургенева, жившей в остоженском доме: «Весь рассказ Ивана Сергеевича об этих двух несчастных существах не есть вымысел. Вся эта печальная драма произошла на моих глазах».

В реальности немой дворник Андрей, как собака преданный барыне, не ушел с Остоженки в деревню. Он продолжал верно служить хозяйке, появляясь на людях всегда в кумачовой рубахе. Варвару Петровну дворник любил сильнее Муму.

...Нашел Герасим собаку у Крымского брода и утопил там же, пройдя к берегу сотню метров за калиткой дома на Остоженке. Она, как мы видим, представлялась писателю «одной из отдаленных улиц Москвы».

К этому же броду прискакали на лошадях отец и сын, герои другой известной тургеневской повести, «Первая любовь». У отца, матери, брата и у самого Ивана Сергеевича любовь складывалась непростой.

В гостиной дома на Остоженке произошел последний тяжелый разговор братьев Ивана и Николая с матерью, державшей их, состоятельных наследников, без средств в наказание за непослушание: Николай женился без благословения матери на бесприданнице, жившей в помещичьем доме. Полковница Тургенева умерла вскоре после разрыва с сыновьями, в одиночестве, не желая видеть отторгнутых детей.

Остоженку можно с полным правом считать улицей Тургенева. Ему, а не Энгельсу, давно пора найти место для памятника здесь.

Не раз упоминали Остоженку другие классики. Во время кутежа в трактире на «Стоженке» запродал себя в солдаты студент Семенов в «Юности» Льва Толстого. На «Стоженке» писатель поселил любовницу графа, хозяина Холстомера.

Воскресение Христово. Улица лишилась не только собора монастыря, но и всех храмов. Один из них, в честь Воскресения Христова, возвышался на углу с Первым Зачатьевским, на Остоженке, 15, где хилый сквер. Впервые упомянут в 1625 году, с тех пор его не раз обновляли.

Сломанная церковь была XVIII века. Колокольня и трапезная с приделами Покрова Пресвятой Богородицы и Варвары появились в ХIХ веке.

(По преданию, в Константинополе в 902 году 1 октября Андрей Юродивый с учеником Епифанием увидел во время всенощного бдения во Влахернском храме «на воздухе» Пресвятую Деву Богородицу, распростершую над молящимися свое облачение. В этот день Православной церковью празднуется Покров Пресвятой Богородицы.

Великомученица Варвара жила в богатой и знатной семье в Древнем Риме. Ее отец Диоскур, узнав, что дочь уверовала во Христа, заключил ее в темницу, а потом отдал на мучения правителю города. Пытки не поколебали веру Варвары, и тогда Диоскур собственноручно отсек ей голову. Это случилось около 306 года. Великомученица считается заступницей терпящих бедствие на суше и на море, покровительницей артиллерии. Мощи ее перенесены в Киев в 1108 году в Златоверхо-Михайловский монастырь, разделивший судьбу храма Христа в Москве.

Церквей в честь Воскресения Христова в городе много, свыше двадцати. Воскресение христиане называют торжеством торжеств, праздником праздников, Пасхой. Так он именуется потому, что первоначально христиане отмечали Воскресение в Пасху, день празднования исхода евреев из Египта. В этот же день Христос воскрес.

Одна из главных московских площадей называлась Воскресенской (ныне Революции). Так называют Воскресенские (Иверские) ворота Китай-города, ныне восстановленные у Красной площади.

Успение Богородицы. Другая сломанная церковь Успения Богородицы была на Остоженке, 39. (Успение Богородицы отмечается Православной церковью 15 августа как праздник в память об Успении, смерти, Девы Марии.) Эта церковь, прежде чем стать городской, служила в Средние века храмом подмосковного села Семчинского, не раз поминавшегося в летописях, духовных княжеских грамотах. Село передавалось по наследству князьями вплоть до Ивана Грозного.

У Остожья возникло в далеком прошлом еще одно село, под названием Киевец. В нем селились киевляне, перешедшие на службу Москве вместе с князем. Они принесли с Днепра икону Николая Чудотворца, написанную в ХIII веке. Для нее построили храм Николы. Когда его за ветхостью разобрали, икону перенесли в храм Успения Пресвятой Богородицы, что на Остоженке. Как и церковь Воскресения, этот храм известен по документам с 1625 года.

Икону Николая Чудотворца передали Третьяковской галерее, а храм Успения в 1933 году снесли, тогда же наступила смерть церкви Воскресения. Формальным поводом закрытия храмов послужило строительство первой линии метрополитена.

Трасса на Остоженке сооружалась неглубоко под землей, открытым способом, улицу разрывали и в траншее прокладывали тоннель, не причиняя ущерба домам. Но церкви под шум и грохот машин стройки снесли до основания. Тогда, в 1935 году, в конце улицы появился маленький наземный вестибюль станции «Парк культуры». То была конечная станция первой линии московского метро, протянувшейся от другого московского парка – в Сокольниках. После пуска метро Остоженку переименовали в Метростроевскую...

Прапорщик Померанцев. По улице прошла революция 1917 года, стреляя из пулеметов и винтовок. Остоженку перегородили баррикады и окопы враждующих сторон, белых и красных, боровшихся за власть без помещиков и капиталистов, без церквей... Солдаты из Хамовнических казарм двигались к центру, штабу Московского военного округа, Кремлю. Тогда был смертельно ранен рабочий телеграфно-телефонного завода 23-летний Петр Добрынин, погибла 20-летняя студентка Коммерческого института Люсик Лисинова, дочь купца, успевшая после рокового выстрела сказать: «Товарищи, я убита». Пулеметная очередь сразила 14-летнего мальчика Павлика Андреева, подручного кузнеца, стрелявшего из винтовок в пустом окопе, когда взрослые грелись в чайной. Лисинову и Андреева похоронили на Красной площади, в братской могиле. Они, как Добрынин, стали первыми советскими святыми, в их честь переименовали площадь, восемь улиц и переулков.

Сочли погибшим тогда тяжелораненого прапорщика Алексея Померанцева, накануне боев избранного командиром 193-го пехотного запасного полка, когда все другие офицеры покинули Хамовнические казармы. Молодой двадцатилетний дворянин повел солдат по Остоженке в бой, как писал очевидец, в лайковых перчатках. В пятую годовщину революции Троицкий переулок на Остоженке назвали Померанцевым.

Бывшего прапорщика я встретил полвека спустя после боя на Остоженке в большом доме на юго-западе. Вошел в незапертую дверь квартиры и увидел героя Октября в наушниках, прильнувшим к приемнику сельской радиостанции «Урожай». Так каждый день слушал он заглушаемые в эфире передачи радиостанций «Голос Америки» и «Свобода».

– С Лениным и Троцким я разошелся после Брестского мира, – с места в карьер признался мне бывший прапорщик. Воспользовавшись ранением, демобилизовался, поступил в Московский университет, где стал профессором физического факультета, авторитетом в области теплофизики. Его наградили орденом Ленина. Не раз писали, что якобы Померанцев не знал о выпавшей на его долю чести. Нет, знал, но не хотел вспоминать ошибку молодости, слыть революционером. Старался не «засвечиваться», зная судьбу старых большевиков. Страшился всю жизнь ареста, ненавидел советскую власть, которую помог установить. Его хотели завербовать в осведомители Лубянки, от этой чести отговорился, пообещав чекистам информировать их обо всем, что относится к его специальности, теплофизике.

«Буржуйское гнездо». Первая новостройка советской Москвы появилась в 1930 году. Это большой угловой дом в стиле конструктивизма на Остоженке, 1. Такие плоские стены без единой архитектурной детали пришли на смену ампирным особнякам с портиками, доходным домам, которые до Первой мировой войны возводились по всей улице. Она застроена такого рода зданиями, их свыше десяти.

Многие литераторы, воспитанные в традициях классицизма, ругали эти детища ХХ века в газетах, журналах, книгах о Москве. Вот одно такое негативное высказывание из «Московского еженедельника»: «Каждый новый год приносит Москве несколько десятков новых чудовищно нелепых зданий, которые врезаются в городские улицы с какой-то особенной, только одной Москве свойственной удалью. Ну где еще встретишь что-нибудь подобное новому дому в начале Остоженки...»

Такой тяжелый камень брошен в дом с башней на углу с Первым Обыденским переулком. Остоженка, 3, 5, 7, – все это «нелепые здания» начала ХХ века.

Проживавшая в самом большом из них курсистка Вера Инбер (поэт и, как полагают не без оснований, агент Лубянки) назвала его «плоским домом с трехгранными как штык балконами и двумя упадочными парадными». Курсистка пережила здесь бой и вспоминала, что те, кто дрался за революцию, глядя на него с улицы, думали: «Вот еще одно буржуйское гнездо».

И они были правы. Дом населяли профессора, врачи, инженеры, адвокаты и помощники адвокатов... Все они были за Временное правительство.

Кто же эти нехорошие люди? Преуспевавший инженер Виктор Шухов, застроивший Россию мостами и котлами; врач-патологоанатом Алексей Абрикосов, описавший в 1925 году разновидности мышечной опухоли; член-корреспондент Академии наук Николай Кольцов, основатель экспериментальной биологии в нашей стране; историк Владимир Пичета, автор книг о прошлом России, Украины, Белоруссии, первый ректор Минского университета... Все они жильцы одного доходного дома 7, построенного академиком Александром Ивановым в числе многих других больших подобных зданий.

Кто сочинил «Девушку из Нагасаки». У бывшей жительницы Остоженки Веры Инбер к 75-летию вышли четыре тома сочинений. Не скоро их переиздадут, как и сборник «Апрель. Стихи о Ленине». Забвение вряд ли грозит абсолютно безыдейным песенкам, распевавшимся в московских дворах. Одна начинается словами: «В Кейптаунском порту стояла на шварту „Одесса“, поправляя такелаж». В другой поется о любви капитана к девушке из Нагасаки, у которой «такая маленькая грудь». Как полагает Марк Розовский, поставивший замечательный спектакль «Песни нашего двора», сочинила их Вера Инбер, родом из Одессы. В доме ее отца воспитывался двоюродный брат Лев. Мечтал быть писателем, переводил на украинский с русского басни Крылова, издавал рукописный журнал, обзавелся подпольной кличкой Лев и чужой фамилией Троцкий. Вера Инбер не пострадала из-за родства с Троцким, ставшего причиной смерти многих ее родных.

Кто был тогда прав: солдаты, бравшие Остоженку, или населявшие доходный дом жильцы, надеявшиеся на Временное правительство?

На Остоженке каждый может увидеть, что принесла революция старой Москве. С 1917 по 1991-й построены два дома. Старые утратили былой блеск, как некогда просторные, в десять комнат, квартиры, ставшие коммунальным жильем. Все храмы стерты с лица земли.

Было время, когда Остоженка переживала строительный бум, охвативший центр. Памятью о нем остались оплеванные в прошлом доходные дома, с каждым годом становившиеся выше и шире.

Они сегодня никому не кажутся ни чудовищными, ни нелепыми, ни упадочными. Каждый фасад умело прорисован, украшен барельефами, пилонами, масками... Эти здания определяют образ старой Москвы в большей степени, чем памятники классицизма.

Лишь преуспевавший в начале века архитектор Федор Шехтель позволил себе собственное домовладение на Остоженке, 21, выстроив особняк на одну семью по своему проекту. Это случилось в 1902 году. В доме с башенкой в стиле модерн мастер прожил несколько лет, после чего возвел особняк на Большой Садовой, откуда ему пришлось после революции убраться подобру-поздорову в коммунальную квартиру.

До 1917 года в городе функционировало несколько сот дипломированных архитекторов-художников и инженеров, таких как Иван Рерберг, автор Киевского вокзала, имевших право проектировать. Они оставили нам богатое наследство на всех улицах и в переулках, в том числе на Остоженке.

Трактир «Голубятня». На рубеже ХIХ—ХХ веков на Остоженке процветало питейное заведение, наподобие кабаков далекого прошлого «Волхонка», «Сапожок», «Стоженка». Коренные москвичи самого разного звания могли сказать о себе словами Аркашки Счастливцева из «Леса» Александра Островского: «Нам трактир дороже всего». «Трактир есть первая вещь». Потому что трактир имел универсальное значение, позволял не только хорошо выпить и закусить, но и совершить сделку, провести переговоры, встретиться с нужными людьми, попеть и потанцевать...

На углу с Первым Зачатьевским переулком, у Остоженки, 13, виден трехэтажный дом, некогда известный любителям весело поесть, посмотреть схватку боевых петухов и полет породистых голубей. Все эти действа проистекали в «Голубятне», детально описанной Владимиром Гиляровским. Некий любитель голубей трактирщик Красовский по своему плану выстроил этот самый большой московский трактир. На первом этаже торговали в лавках. На втором помещались «дворянские» комнаты. На третьем, с самыми низкими потолками, гудел простонародный зал, где хватило места не только для ста столов, но и для эстрады и площадки. На ней плясали под гармонь.

Под крышей дома помещалась большая голубятня. Поэтому над трактиром носились тучи голубей. Трактирщик и его сыновья знали в них толк.

И это еще не все, чем славилась «Голубятня». За буфетом на втором этаже в укромном углу притаилась арена, куда тайком от полиции приносили английских бойцовых петухов. Здесь проходили кровавые бои, заключались на тысячи рублей пари. После боя петухов все шли в залы и пировали до утра. Кто пропивал выигрыш, кто заливал вином горечь проигрыша.

Песни Петра Киреевского. На улице сохранилось несколько строений патриархальной Москвы. В глубине двора некогда богатого владения на Остоженке, 19, ждет обновления погрузившийся в землю и заросший кустами и деревьями двухэтажный каменный дом. В нем зимой в Москве жил фольклорист и археограф, переводчик, знавший семь языков, неутомимый собиратель русских народных песен Петр Киреевский. Василий Жуковский увидел его в детстве «угрюмым Петушком». Николай Лесков сказал после его кончины, что такими людьми жив народ. Получив домашнее образование, Киреевский уехал за границу и слушал лекции в Мюнхенском университете, вел беседы с философом Шеллингом. Живя в Германии, Петр Киреевский первым из славянофилов пришел к мысли о «великом значении русского народа». Эта убежденность дала ему силы всю жизнь посвящать одному трудному делу, ездить в экспедиции, собирать песни, начав их поиск в Подмосковье.

Киреевскому помогали, несмотря на его угрюмый характер, десятки литераторов, в том числе самые знаменитые. Пушкин подарил ему тетрадь песен Псковской губернии, Даль – собрание песен уральских, Кольцов – Воронежской губернии, Гоголь – песни из разных мест России. Один из современников фольклориста писал, что дом на Остоженке «был каменный, старинный, с железной наружной дверью и с железными решетками у окон каждого этажа, точно крепость.

Уцелев в таком виде от московского пожара 1812 года, он стоял в тенистом саду без дорожек. На улицу выходила эта усадьба сплошным забором с воротами».

При жизни Петр Киреевский издал малую часть собрания, после его смерти издано было до революции 3 тысячи песен. Интерес к ним не пропал и в ХХ веке, сборники, составленные из материалов архива фольклориста, выходят в наши годы.

«Се Курций твой, Москва!» Два ампирных особняка предстают рядом, как экспонаты архитектурного музея под открытым небом, в конце улицы Остоженки, 49, 51. Они спрятались за железными оградами, среди остатков садов, некогда окружавших все дома усадеб, частных домовладений, безжалостно вырубленных ради прибыли доходных домов. Во дворах, лишенные признаков зодчества, они образуют каменные колодцы с окнами, которые смотрят друг на друга с расстояния в несколько метров.

Один из этих особняков (№ 49) перед революцией принадлежал некой Варваре Михайловне Каржавиной. Но украшает портик герб старинного русского дворянского рода Всеволожских, известных службой царю и отечеству с XVI века. Дом на Остоженке появился в начале ХIХ века, он значительно меньше, чем другой большой дом Всеволожских на соседней Пречистенке, о котором речь в главе «Пречистенка».

Напротив двух ампирных особняков сохранился дворец, принадлежавший генерал-губернатору Москвы Петру Дмитриевичу Еропкину, одному из ярчайших типов XVIII века, породившего много героев, филантропов, чудаков и самодуров.

В высокую должность генерал вступил, когда ему исполнилось 62 года, получив после дня рождения приглашение Екатерины II. Но с Остоженки в полагавшийся ему по должности дворец генерал-губернатора на Тверской не переехал, не брал и денег на представительские расходы, положенные по должности. При этом Еропкин слыл королем хлебосолов, «держал открытый стол», где любой незваный гость, лишь бы был прилично одетый, мог прийти и пообедать. Мест всем хватало.

Правил Еропкин Первопрестольной три с лишним года. При нем Матвей Казаков начал строить здание Университета на Моховой, был возведен Пашков дом, открылись народные училища, набережные Москва-реки отделывались камнем, шло строительство Каменного моста, Бутырской тюрьмы...

Но геройство Еропкин проявил не на посту главнокомандующего, а в дни поразившей город чумы, осенью 1771 года. Когда чернь, расправившаяся в Донском монастыре с архиепископом Московским Амвросием, бросилась на штурм Кремля, повторить свой успех она не смогла. Генерал попытался уговорить фанатиков разойтись по домам, но его закидали камнями, ранили в ногу. Выстрелы из пушек холостыми зарядами никого не испугали, только вдохновили толпу на штурм со словами: «Мать крестная Богородица за нас!» Вот тогда пушки ударили картечью...

Екатерина II наградила генерала орденом Андрея Первозванного, деньгами, пыталась, по своему обыкновению, дать ему тысячи крепостных. Но от этого дара Еропкин отказался, сославшись на то, что у него нет детей, и лишнее ему с женой не нужно. Императрицу принимал генерал в доме на Остоженке. (Надо бы мемориальную доску по этому поводу установить!) Когда довольная приемом государыня попыталась возместить расходы, связанные с угощением, «открытым столом», генерал ответил: «Я тяну ножки по одежке, долгов не имею, а что имею, тем угощаю, милости просим, кому угодно моего хлеб-соли откушать».

На смерть Еропкина безымянный поэт отозвался искренними стихами, видя, как москвичи оплакивают доброго генерала:

Приятен слез поток, похвален тяжкий стон:

Се Курций твой, Москва! Второй Пожарский он.

О, сын Отечества! Не мню тебя прославить:

Москва тебе должна здесь монумент поставить.

Коммерческое училище. Дворец Еропкина построен на основе существовавших прежде палат XVII века. В начале ХIХ века его выкупили московские купцы, на их средства архитектор Доменико, по-русски Дементий, Жилярди, он же Джилярди, перестроил здание в Коммерческое училище. Этот мастер ампира много строил и перестраивал после пожара 1812 года. В числе его шедевров – дворец на Остоженке. Фасад украшает десятиколонный портик, сохранились своды палат, стены домовой церкви Марии Магдалины. (Красивая и молодая Мария Магдалина родом из Магдалы в Галилее вела беспутную жизнь, будучи тяжело больной, «бесноватой». Христоc исцелил ее и простил все грехи. Не побоявшись насмешек окружающих, Мария последовала за ним и была рядом во время распятия, оплакивая его страдания. Ей первой после воскрешения явился Христос.)

Под крышей Коммерческого училища помещались квартиры преподавателей, у одного из них, священника, родился Сергей Михайлович Соловьев, будущий великий русский историк. Им написана «История России с древнейших времен», доведенная до 1775 года; последний, 29-й том вышел после смерти автора. О рождении историка напоминает мемориальная доска на фасаде. Другая доска, как и первая, установленная до революции, не дает забыть, что здесь учился Иван Гончаров, автор «Обломова».

Третья мемориальная доска появилась в наши годы в честь Фрица Платтена, преподавателя Института иностранных языков (ныне Лингвистическая академия). Этот швейцарский коммунист подружился с Лениным, когда вождь жил в эмиграции, помог ему вернуться в Россию в «пломбированном вагоне» весной 1917 года. Своим телом заслонил Ильича в машине, когда ее обстреляли офицеры, покушавшиеся на Ленина, взявшего власть. Тогда пуля попала в Платтена, готового умереть за идеи коммунизма. Он не вернулся в Швейцарию, там его ждала тюрьма. Но и родина социализма поступила с интернационалистом жестоко, как с тысячами иностранцев-эмигрантов, поверивших призыву Маркса и Энгельса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Платтена уморили в концлагере.

Катковский лицей. Еще одно особенное училище открылось на Остоженке во второй половине ХIХ века, в построенном для него посреди сада здании. В лицее проходили как гимназический, так и университетский курс. Называли его Катковским. В романе Тургенева «Новь» герои ведут речь «о только что входившем в силу лицее г-на Каткова». Его основал Михаил Никифорович Катков, выдающийся публицист, философ, издатель, реформатор народного образования. В собственном московском журнале «Русский вестник» он первый издал почти всю русскую классическую литературу своего времени, романы, вошедшие в золотой фонд мировой культуры, его постоянными авторами были Иван Тургенев, Федор Достоевский, Лев Толстой...

Катков до смерти состоял директором лицея. Но официальное название было ему дано не в честь основателя, а в честь цесаревича Николая, сына Александра II, безвременно умершего. Катков создал не только лицей, но и систему образования в России, давшую государству блестяще образованных людей. Он ошибочно полагал, что они смогут противостоять «нигилистам», тем, кто звал страну к топору. Из одной симбирской классической гимназии с аттестатами зрелости вышли два премьер-министра, Керенский и Ленин! Один свершил Февральскую, другой – Октябрьскую революцию, где топор поработал как никогда. Но образование у обоих выпускников симбирской гимназии не отнять... Могли гимназисты писать и говорить на иностранных языках, хорошо знали историю и литературу. Катковская система безжалостно была разрушена немедленно после революции 1917 года.

В лицее упор делался на изучение древних и иностранных языков, античности, математики, права. Отсюда выходили молодые люди, подготовленные для государственной службы. В их числе оказался будущий патриарх Алексий I, художники Игорь Грабарь, Александр Головин, историк Сергей Бахрушин... Московский лицей на практике претворял принципы Каткова, заклейменного большевиками тавром – ярый реакционер. А между тем именно его можно считать первым независимым публицистом и редактором, который придал своей кипучей деятельностью русской журналистике статус «четвертой власти». Его передовые статьи, никем не инспирированные, никем не оплаченные, читали император и министры, использовавшие их как руководство к действию.

Совет Императорского лицея возглавлял московский генерал-губернатор, финансировало – царское правительство, поэтому учебное заведение испытало на себе удар Февральской революции. После Октябрьской революции тем более никто не мечтал его возродить.

Визит Ленина на Остоженку, 16. В стенах здания разместился Народный комиссариат просвещения, где служила заместителем наркома жена Ленина, Надежда Крупская. За ней вождь не раз приезжал на машине. В актовом зале бывшего лицея Ильич выступил в июне 1918 года на съезде «учителей-интернационалистов». Ведомые Надеждой Константиновной Крупской, они взамен гимназий и реальных училищ насаждали школы «трудовые, политехнические, основанные на самодеятельности и производительном труде». Вот откуда пошло название наших советских школ, где на вывесках рядом с понятным определением – средняя, следовали два других, смысл которых многим оставался неясен до 1991 года, когда о них перестали вспоминать.

Бывший лицей на Остоженке, 53, известен многим советским дипломатам, потому что здесь десятки лет помещался МГИМО, Институт международных отношений Министерства иностранных дел, элитарное заведение, кузница кадров не только для Смоленской площади, но и для Лубянки.

Есть еще один дом на улице, где Ильич побывал однажды весной 1906 года. Историю московской партийной организации начали студенты, создавшие первую ячейку. А на ее основе усилиями Ленина и его последователей – партию, считавшую допустимым вооруженное восстание. Опыт потопленного в крови Декабрьского восстания 1905 года приехал тогда в Москву перенять молодой вождь, тайком прибывший из Петербурга. В квартире студента университета Ивана Удальцова, жившего на втором этаже трехэтажного дома на Остоженке, 16, было назначено под видом именин расширенное заседание МК партии. Каждый посвященный при входе на вопрос: «Вы к кому?» – обязан был ответить: «К Ивану Дмитриевичу».

А на второй вопрос: «Вы от кого?» – ответить: «От Владимира Ильича!» Такой пароль и отзыв придумали конспираторы. На второй вопрос дежурного опоздавший Ленин, шутя, ответил: «От самого себя», чем вызвал дружный смех молодых большевиков, не утративших способность шутить после похорон множества убитых.

По неполным данным, тогда на московских кладбищах погребли за несколько дней 1059 человек, из них 137 женщин и 86 детей. На том совещании на Остоженке Ленин доказывал, что партизанские действия, боевые выступления дружин допустимы, целесообразны и впредь. То есть полагал, что после разгрома Пресни следует захватывать, как прежде, банки, на экспроприированные деньги приобретать оружие, добывать его в казармах, на складах, убивать должностных лиц, жандармов и полицейских...

Вскоре после посещения квартиры Ивана Удальцова (три года при советской власти он был ректором Московского университета) Ленин убыл в эмиграцию и вернулся на родину в 1917 году, когда Остоженка оказалась застроена доходными домами.

Где умер патриарх Тихон. ...Раненого Петра Добрынина отнесли в лечебницу на Остоженке, 19. В этом доме в годы нэпа арендовали частную хирургическую лечебницу доктор Бакунин и его жена, врач. К ним в начале нового, 1925 года обратились с просьбой принять в виде исключения больного, страдающего сердечными припадками. Этим страждущим был в миру Василий Иванович Беллавин, 60 лет. Он же патриарх Московский и всея Руси Тихон.

Святейший занял патриарший престол под грохот орудий, стрелявших по Кремлю в октябре 1917-го. В те самые дни проходил Собор, где впервые со времен Петра I иерархи Русской православной церкви избирали патриарха. В храме Христа жребием из трех прошедших отбор и тайное голосование кандидатур предстояло определить одно имя. В собор была доставлена икона Владимирской Божьей Матери. Старец монах отец Алексий после моления пред иконой вытянул из ковчега записку с именем и передал ее митрополиту. От него она перешла в руки протодиакона, который могучим басом возгласил многолетие «патриарху Московскому и всея Руси Тихону!»

На его глазах закрылись соборы Кремля. Тысячи священников подверглись казням. В 1922 году все храмы были разграблены под предлогом изъятия ценностей, чтобы закупить за золото за границей хлеб голодающим. Патриарх пошел на беспрецедентный в истории шаг, предал анафеме все советское правительство во главе с Лениным. Оно не осталось в долгу. Патриарха подвергли домашнему аресту, заточив в Донском монастыре, на его глазах убили помощника, что тяжко подействовало на сердце пожилого Тихона, страдавшего от злодеяний советской власти.

На Остоженке, в светлой комнате с видом на Зачатьевский монастырь, патриарх провел последние три месяца жизни, постоянно подвергаясь допросам уполномоченного Лубянки. Из лечебницы ходил на службу в соседний храм Воскресения. Ему довелось мало походить в подаренных рабочими Трехгорной мануфактуры сафьяновых сапогах на кроличьем меху.

Не пришлось пожить в своем доме, куда мечтал переехать из Донского монастыря, где его мучили воспоминания, вызванные пережитым арестом и убийством.

«Ночка будет темная, ночка будет длинная», – сказал Тихон келейнику перед сном вечером 6 апреля 1925 года. А в полночь его сразил сердечный удар. Русская православная церковь причислила патриарха Тихона к лику святых.

Школа Галины Вишневской. ...Остоженка медленно возрождается. Символом обновления предстает колоннада оперной школы Галины Вишневской, жилой комплекс из многоэтажных корпусов с мансардами, архитектурой напоминающих лучшие доходные дома. Все они заняли место сломанных строений, где намеревались соорудить райком партии.

Вдоль устья Остоженки протянулись белые монументальные стены с редкими окнами. Много света Провиантским складам не требовалось, когда их строил в царствование Николая I по проекту петербуржца В. П. Стасова московский архитектор Ф. М. Шестаков. По сей день эта классической архитектуры крупная постройка служит утилитарным целям, находится в ведении военных. Город намерен и здесь, как в Манеже, создать Выставочный зал. Вот тогда понадобится свет, ему, очевидно, найдут путь через крышу.

В леса одеты многие старые дома, другие все еще ждут капитального ремонта и хозяина. Ждут с того дня, когда на улице произошел «последний и решительный бой».

Глава тринадцатая

Пречистенка

Дорога в Новодевичий. – Бой у Красных палат. – Палаты Голицыных. – Спас на Божедомке. – Церковь Троицы. – Сталинский стиль Зиновия Розенфельда. – Модерн Льва Кекушева. – «Городская усадьба В. В. Суровщикова». – Гнездо Всеволожских. – «Орлов с Истоминой в постели...» – Телепатия полицмейстера Николая Архарова. Его брат Иван. – Пречистенский дворец. – Где умер Алексей Ермолов, покоритель Кавказа. – Пожарное депо. – Дом Долгоруковых. – Александро-Мариинское училище. – Герои братья Тучковы. – Коллекция Ивана Морозова. – Дворец из дерева. – Гимназия Поливанова. – Славные жильцы Пречистенки. – Роман Айседоры Дункан и Сергея Есенина. – Мария Андреева в роли директора. – Музей А. С. Пушкина. – Улица Михаила Булгакова. – Судьба солдата Муралова. – Минора на фасаде. – Институт г-на Лупичева. – Возвращение двуглавого орла

Дорога в Новодевичий. Самая красивая улица – Пречистенка возникла на сотни лет позже, чем ее соседки, потому что никогда не служила дорогой между городами, торговым путем. Она появилась после того, как основали в 1524 году Новодевичий монастырь. К нему пролегла улица от Чертольских ворот, давших ей название – Большая Чертольская.

Набожный царь Алексей Михайлович, постоянно ездивший в монастырь на поклонение иконе Пречистой Богоматери, переименовал улицу. Так появилась Пречистенка. В начале ее стоял «убогий дом», игравший роль морга, куда свозили тела подобранных на улицах покойников, умерших или убитых без покаяния. Отпевали их два раза в год в церкви Спаса Нерукотворного на «убогих домах», она же – Спас на Божедомке.

Пречистенка прошла по землям трех слобод – Старой Конюшенной, Царицыной и стрелецкой, полковника Зубова. О них память хранится в названиях Староконюшенного переулка и Зубовской площади. Царицынский переулок переименовали в Чертольский в пятую годовщину Октября, когда искореняли монархические названия...

Бой у Красных палат. Какой была Пречистенка до Петра, дают представление палаты, которыми она начинается. Сравнительно недавно здесь все выглядело иначе. Под первым номером значился упоминавшийся в главе «Остоженка» угловой «дом с лавками» середины ХIХ века, построенный на палатах XVIII века. Они похоронены под землей, а состоявший на государственной охране «дом с лавками» сломали. Но дальше по задуманному разрушителями сценарию дело не пошло. Особенно усердствовал «отец города», Владимир Промыслов, люто ненавидевший старую, обветшавшую застройку, которую у него не было ни средств, ни желания капитально ремонтировать. При первой возможности Промыслов, по его словам, «подламывал» любые старинные дома.

Архитекторы реставрационной мастерской, получившие срочное здание – обмерить, «зафиксировать» перед сносом обреченные строения, весной 1972 года взбунтовались и отправили без ведома руководства телеграмму в Кремль на имя Брежнева. В борьбу включились московские художники во главе с Ильей Глазуновым. Они составили альбом фотографий с видами сломанных зданий и построенных взамен «коробок», таких, как новое здание гостиницы «Интурист». Написали эмоциональное письмо. Его передал в секретариат Генерального секретаря ЦК КПСС друг Глазунова, автор гимна СССР Сергей Михалков. Этот альбом я держал в руках в приемной коменданта Кремля, куда его после ознакомления передали из секретариата с напутствием – не допускать подобного на вверенной территории. Возымело действие и письмо художников, и телеграмма реставраторов, и усилия таких подвижников, защитников старины, как Петр Барановский и Владислав Тыдман.

– Барановский не раз, бывало, будил ночью телефонным звонком со словами: «Гибнет русская культура!» – рассказывал мне Владимир Либсон, шеф той самой архитектурной мастерской, что восстала против произвола «отцов города».

– Тыдман – чудный человек! Завещал на могиле написать: здесь лежит литовец, погибший за русскую культуру. На моих глазах, когда его без пригласительного билета не пустили в Таврический дворец на учредительный съезд Общества охраны памятников, он достал из кармана мандат Ленина, предписывавший пропускать его всюду! И прошел! Так он открывал себе дорогу везде, где нужно было спасать памятники. Я о нем напишу, – пообещал Илья Глазунов.

Палаты Голицыных. Да, «дом с лавками» сохранить энтузиастам не удалось. Но с тех пор оберегаются законом как памятники русской архитектуры открытые реставраторами Красные палаты и Белые палаты на Пречистенке 1, 3. Первыми, с длинным рядом зарешеченных окон, владел в 1713 году генерал-адмирал Михаил Михайлович Голицын-младший.

По всей вероятности, здесь родился его сын Александр Михайлович Голицын, будущий вице-канцлер Екатерины II. В истории города этот человек оставил след строительством Голицынской больницы с церковью Святого Дмитрия Царевича.

(Избранный на царство Василий Шуйский, чтобы доказать самозванство Лжедмитрия, собиравшего под свои знамена сторонников, приказал перенести гроб Дмитрия, погибшего 15 мая 1591 года, из Углича в Москву. При вскрытии гроба тело царевича предстало нетленным, после чего Русская православная церковь причислила Дмитрия к лику святых и установила три праздника в его честь: в дни его рождения, смерти и перенесения мощей.)

Колоннада и портик Голицынской больницы (на Большой Калужской улице, ныне Ленинском проспекте) всем известны, это одно из лучших произведений Матвея Казакова. Ансамбль возводился Михаилом Голицыным на средства, завещанные ему родным братом, Дмитрием Голицыным, тридцать лет служившим послом в Вене. Братьев похоронили в церкви больницы, названной именем их рода – Голицынской. Они собрали первоклассные коллекции картин, завещанные князем Александром больнице, в свое время лучшей в Европе. Славился хор Голицынской больницы. При ней построили картинную галерею, где открыли первый в Москве художественный музей. Но воля дарителя была нарушена в связи с финансовыми трудностями лечебницы, картины распродали на аукционе, и они ушли за границу. (Как мы знаем, неудачно сложилась в Москве и судьба картин музея Голицыных на Волхонке, купленных императором и отправленных в Петербург.)

Спас на Божедомке. Окна Красных палат смотрят в сторону бывших Чертольских ворот Белого города. Белые палаты с проездными воротами относят к московскому барокко. Признаки этого стиля видны в окнах верхнего, парадного этажа. Напротив Белых и Красных палат в Чертольском переулке стоят каменные побеленные палаты с крыльцом. Как полагают, они принадлежали церкви Спаса, где отпевали «убогих». (Спас – сокращенное наименование Спасителя, Христа. Спасской, в честь Христа, названа главная башня Кремля и ее ворота, в Москве сохранился Ново-спасский монастырь, переведенный из Кремля, где с древних времен стоял Спас на Бору, сломанный большевиками.)

Спас на Божедомке связан с именем Марфы Матвеевны Апраксиной, жены царя Федора Алексеевича. В память о нем вдова-царица построила небольшой одноглавый храм «в вечное поминовение мужа ее», как свидетельствовала мемориальная доска, встроенная в стену церкви, освященной в 1694 году. На Пречистенке, 7, вблизи храма, находился двор Апраксиных, где жила до замужества царица. В XVIII веке у церкви появился придел Николая Чудотворца, еще век спустя – трапезная и колокольня.

Где все это? Там же, где сотни других церквей, сломанных вандалами с партбилетами. На месте Спаса построили школу, оказавшуюся фоном роскошной усадьбы... Другую утрату улица понесла на Пречистенке, 31. Здесь главенствовала самая высокая в Москве шатровая колокольня, прорезанная 32 слуховыми окнами, чтобы лучше слышен был звон ее колоколов. Она считалась шедевром русской архитектуры. Уничтожить ее препятствовали даже советские органы охраны памятников. Но никто с ними не посчитался, дивный шатер рухнул на землю вместе с церковью Троицы.

Церковь Троицы. Троицу воздвигли стрельцы полка Ивана Зубова, охранявшие Чертольские ворота Земляного города, в том месте, где заканчивается Пречистенка, на нынешней Зубовской площади. Пятиглавую церковь построили в 1642 году. У нее было два придела – Покрова Богородицы и Николы. Колокольня появилась спустя десять лет.

Сталинский стиль Зиновия Розенфельда. Земля храма понадобилась, чтобы построить жилой дом московской милиции. Его проектировал, не скупясь на отделку фасада колоннами, архитектор Зиновий Розенфельд. По его проектам сооружены шесть крупных домов на Кутузовском проспекте. Все они, в том числе тот, что на Пречистенке, дают представление о стиле соцреализма.

Кроме дома милиции при советской власти сооружен в стиле конструктивизма жилой дом на Пречистенке, 26. В шестидесятые годы «подломали» строй старинных зданий во владении 30, чтобы дать номенклатуре восьмиэтажный кирпичный корпус с лоджиями без всяких «архитектурных излишеств». Улице здесь нанесен сокрушительный удар, разрушивший ее планировку. Дом поставлен с отступом от красной линии, перед ним разросся сквер, где установлен памятник Сурикову.

За исключением этого владения, Пречистенка в целом сохранилась, и мы видим улицу, признанную венцом творения московских архитекторов. Они строили по заказу знатных и богатых людей, чьи фамилии перешли в названия пречистенских переулков – Всеволожского, Лопухинского, Хрущевского... Около двадцати строений одной улицы попали на страницы четырехтомника «Памятники архитектуры Москвы». Ни одна из московских улиц не удостоилась такой чести. Кроме Красных палат и Белых палат в число памятников входят дома и городские усадьбы XVIII—ХIХ веков.

Модерн Льва Кекушева. И в начале ХХ века удалось создать шедевр. Это сделал Лев Кекушев на Пречистенке, 28, построивший в стиле модерн жилой дом, оказавшийся в компании десятка других 5—7-этажных его ровесников. Все они появились во время строительного бума, пережитого Москвой на рубеже веков. Эти здания громоздятся в середине и в конце Пречистенки над крышами приземистых построек XVIII—ХIХ века. Тогда господствовал другой стиль – ампир, породнившийся на их фасадах с эклектикой при поздних переделках.

«Городская усадьба В. В. Суровщикова». После всех пережитых бурь капитализма и социализма Пречистенка осталась улицей дворцов, связанных с памятью о великих генералах, художниках, поэтах. Начнем с «Городской усадьбы В.В.Суровщикова». Этот купец завладел в середине ХIХ века усадьбой, главный дом которой не сохранился. На его месте сквер. Новый хозяин надстроил левый флигель вторым этажом и превратил его в уютный особняк с балконом над входной дверью. Адрес дома и усадьбы: Пречистенка, 5.

После революции здесь поселился большевик Емельян Ярославский, первый комиссар Кремля, комиссар Московского военного округа, глава агрессивного «Союза воинствующих безбожников», инициировавшего уничтожение храмов. По отцу он Миней Израильевич Губельман. На это обстоятельство акцентируют внимание шовинисты, не желающие знать, что матерью этого вандала, члена партии с 1898 года, действительного члена Академии наук СССР, была дочь баргузинского рыбака. Вандализм верного сталинца объясняется не еврейством, а принадлежностью к верхушке партии, поставившей цель искоренить «религию – опиум для народа». Ярославский сочинил выходившую миллионными тиражами атеистическую «Библию для верующих и неверующих», настольную книгу душителей религии, он же автор «Очерков по истории ВКП(б)», служивших настольной книгой коммунистов, пока не вышел сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)».

Соседом «пламенного революционера» оказался бывший царский полковник Борис Михайлович Шапошников, ставший Маршалом Советского Союза. Сталин ему всецело доверял, назначал командующим войсками Московского военного округа, начальником Военной академии имени Фрунзе, начальником Генштаба. Квартира Шапошникова находилась рядом с домом МВО и с академией, располагавшимися на Пречистенке.

Гнездо Всеволожских. На Остоженке стоит ампирный особнячок, игрушечный деревянный домик с гербом Всеволожских, древнего дворянского рода. На Пречистенке, 7, на углу со Всеволожским переулком, крупная городская усадьба принадлежала камергеру Всеволоду Андреевичу Всеволжскому, чье имя вошло в энциклопедии как устроителя первого русского парохода на Волге. Этот богатейший аристократ, которого звали Крезом, в будний день принимал за обеденным столом по сто персон, а в праздники и по пятьсот. Он успешно занимался выделкой железа и разработкой каменного угля, рафинированием сахара. Крез владел миллионами, домами в столицах. Страстью его была музыка, в стенах пречистенского дома до пожара 1812 года играли лучшие музыканты. Дом на Пречистенке он надстроил третьим этажом.

Его сын Никита основал вольнолюбивое общество «Зеленая лампа», где, по словам члена этого дружеского собрания Александра Пушкина, шли разговоры:

Насчет глупца вельможи злого,

Насчет холопа записного,

Насчет небесного царя,

А иногда насчет земного.

В литературоведении известна «Тетрадь Всеволожского», сборник пушкинских стихов, которые автор «полупродал, полупроиграл» в карты, по его словам, «лучшему из лучших минутных друзей», своей «минутной младости».

На одном из собраний Пушкин прочитал посвященное Никите Всеволожскому послание, начинавшееся со слов: «Прости, счастливый сын пиров, балованный дитя свободы!» В нем есть дивные строчки о Москве:

В сей азиатской стороне

Нас уверяют, жизнь игрушка!

В почтенной кичке, шушуне

Москва, премилая старушка,

Разнообразной и живой

Она пленяет пестротой,

Старинной роскошью, пирами,

Невестами, колоколами,

Забавной, легкой суетой,

Невинной прозой и стихами.

Никита Всеволожский допировался до такой степени, что стал несостоятельным должником и попал за границей в тюрьму. Усадьба со всеми строениями перешла в руки купца М. А. Степанова. В главном доме с дюжиной полуколонн открылся Политехнический музей, пребывавший здесь, пока не построили для него собственное здание.

«Орлов с Истоминой в постели...» С 1878 года дом служил штабом Московского военного округа. В октябре 1917 за штаб шел яростный бой, закончившийся известным финалом...

Усадьба на Пречистенке, 10, называется историками архитектуры «Жилой дом XVIII—ХIХ веков с палатами XVII века». Он принадлежал несколько лет генералу Михаилу Орлову. Его подпись стоит под актом о капитуляции Парижа в 1814 году. Храбро воевавший генерал, потомок Григория Орлова, фаворита Екатерины II, был одним из основателей «Ордена русских рыцарей», от которого пошли тайные сообщества будущих декабристов. После женитьбы генерал, командовавший дивизией, отошел от заговоров. Но его первым арестовали в Москве после разгрома восстания. Заступничество родного брата, поспешившего на помощь растерявшемуся Николаю I, спасло Михаила от Сибири.

После нескольких лет ссылки в деревне попавший под надзор полиции генерал поселился в Москве, где приобрел дом на Пречистенке, который отделал по своему вкусу. Здесь последние три года полуопальный генерал жил с женой, Екатериной Раевской, дочерью героя Отечественной войны.

«...моя Марина славная баба, настоящая Катерина Орлова! Знаешь ее? Не говори однако ж этого никому», – писал Пушкин другу.

Катерина – Екатерина Раевская, послужила прототипом Марины Мнишек в «Борисе Годунове». В семейном альбоме она изображена с пучком розг над стоящим на коленях провинившимся супругом, генералом... Имя этой «Катерины» есть и в «Донжуанском списке» поэта. Ей же посвящено стихотворение:

Увы! Зачем она блистает

Минутной, нежной красотой?

Она приметно увядает

Во цвете юности живой...

Смотрю на все ее движенья,

Внимаю каждый звук речей,

И миг единый разлученья

Ужасен для души моей.

Екатерина Раевская оправилась от болезни, вышла замуж, пережила поэта. Ее муж отличался геркулесовой силой и выдающимся умом. Петр Вяземский назвал его «рыцарем любви и чести», однако Пушкин в эротической эпиграмме не пощадил Орлова и приму-балерину Авдотью Истомину, ту самую, которую воспел в «Евгении Онегине»:

Орлов с Истоминой в постели

В убогой наготе лежал.

Не отличился в жарком деле

Непостоянный генерал.

Не думав милого обидеть,

Взяла Лаиса микроскоп

И говорит: «Позволь увидеть,

Мой милый, чем ..............».

Михаил Орлов известен не только как герой войны 1812 года, основатель тайного сообщества, собеседник Пушкина, но и как основоположник Художественных классов.

Телепатия полицмейстера Николая Архарова. Его брат Иван. Владели генералы на этой улице Пречистенским дворцом, построенным, как все другие, на месте палат на Пречистенке, 17. При Екатерине II здесь жил московский обер-полицмейстер Николай Петрович Архаров, придавший дому черты классицизма. По воспоминаниям мемуаристов, он обладал редчайшим даром ясновидения, телепатии, не нашедшим до сих пор научного объяснения. Так, когда обер-полицмейстера запросили, не поступило ли в Москву украденное в столице серебро, он ответил, что искать его нужно в подвале дома петербургского полицмейстера, где краденое и оказалось.

(Профессор Юрий Васильевич Гуляев, первый в Академии наук СССР изучавший гениальные способности телепатии Нинель Кулагиной, показывал мне в 1980 году хранимый им, как реликвию, листок с номерами московских телефонов. Их записала разгневанная ясновидящая, когда в номере гостиницы «Москва» долго поджидала запаздывавшего экспериментатора. Не желая слушать объяснений, возмущенная Нинель протянула появившемуся с извинениями молодому профессору листок со словами: «Вот телефоны твоих любовниц!» К изумлению физика (ныне академика, директора Института радиотехники и электроники), она записала неведомые ей семизначные номера из записной книжки профессора и его рисунки, наложив их друг на друга.)

Дар природы позволял Архарову находить преступников, не выходя из присутствия. По просьбе императрицы ему удалось обнаружить украденную икону Толгской Богоматери, которой Елизавета Петровна благословила Екатерину II.

Но вошедшее в русский язык ныне устаревшее слово «архаровец» обязано своим появлением не Николаю Архарову, а его родному брату Ивану Архарову, который командовал московским гарнизонным батальоном, наводившим порядок в городе. Его солдат, отличавшихся не только вымуштрованностью, но и нахрапистостью, москвичи называли архаровцами. Иван Архаров в отличие от солдат-архаровцев слыл человеком примерным. И он являлся жителем Пречистенки, но другого дома, где бывала «вся Москва», званная на балы и маскарады. За оградой старого сада, чудом сохранившегося, виден бывший архаровский дворец на Пречистенке, 16.

Возникает вопрос, бывал ли в этом богатом доме Александр Сергеевич? Конечно, да, потому что после Ивана Архарова владел особняком его дядя, сенатор Иван Александрович Нарышкин, посаженый отец на свадьбе поэта. В связи с ней жениху приходилось здесь бывать не раз и до свадьбы, и после женитьбы. И этот двухэтажный дом не раз перестраивался, но сохранил первоначальные пропорции, черты фасада. Искусствоведы называют его «Жилой дом XVIII—ХХ века».

Пречистенский дворец. Домом Николая Архарова владел генерал Гавриил Ильич Бибиков, меломан. В его бытность здесь происходили музыкальные вечера, концерты. После Бибикова хозяином дома был генерал-партизан, поэт Денис Давыдов. Прожив здесь пять лет, он обратился к директору Комиссии для строений с таким заявлением:

Помоги в казну продать

За сто тысяч дом богатый,

Величавые палаты,

Мой Пречистенский дворец.

Тесен он для партизана:

Сотоварищ урагана,

Я люблю, казак-боец,

Дом без окон, без крылец.

Без дверей и стен кирпичных,

Дом разгулов безграничных

И налетов удалых...

В Пречистенском дворце не раз бывал Пушкин, но не у генерала-партизана, а у жены генерал-майора Веры Яковлевны Солдан (Сольдейн) на балу.

Где умер Алексей Ермолов, покоритель Кавказа. Как Дениса Давыдова, каждый в России знал генерала Алексея Павловича Ермолова, покорителя Кавказа. В эпилоге «Кавказского пленника» ему посвящены слова:

Поникни снежною главой,

Смирись, Кавказ, идет Ермолов!

Генерал отличился в войнах Александра I в Европе. Ему пришлось вести трудную, но успешную войну в горах, править Грузией, где наместник императора перестроил Тифлис, основал Грозный, дал жизнь Кавказским Минеральным Водам. Однако с Николаем I отношения не сложились. Поэтому Ермолов вернулся доживать век в Москву.

Генерал Ермолов купил двухэтажный дворец рядом с пожарным депо, на Пречистенке, 20, где прожил десять лет и умер. С фасада при перестройках исчезли черты истинного стиля, замененные пышным нарядом, имитирующим классику. Над окнами распростерли широко крылья одноглавые орлы. Но и после этой метаморфозы здание не утратило привлекательности.

Можно только воображать, как выглядел дворец, когда его обновил московский миллионер А. К. Ушков для любимой жены. За него вышла замуж прима-балерина Большого театра Александра Балашова, после революции бежавшая с мужем из роскошного особняка, куда мечтала вернуться, живя в Париже...

Пожарное депо. Родственникам Ермолова принадлежала усадьба на Пречистенке, 22. Когда генерал жил в Петербурге, казна приобрела эту усадьбу для пожарного депо. С тех пор улица стала штаб-квартирой московских пожарных. Над главным домом классической архитектуры поднялась пожарная каланча, где нес вахту вышковой, при появлении огня подававший сигнал тревоги. Спустя две с половиной минуты из ворот депо вылетал конный обоз, мчавшийся во весь опор к месту пожара. На четверках громыхали по мостовой багры, на тройках – пожарный насос, на парах – вереница бочек, наполненных водой. Лишь в 1908 году на Пречистенке появился первый пожарный автомобиль...

Дом Долгоруковых. Дворцы Пречистенки полтора века назад дали основание Михаилу Загоскину утверждать: «Красивая Пречистенская улица, в которой несколько огромных каменных домов не испортили бы и Дворцовой набережной Петербурга».

Где они, эти красавцы? Пречистенка, 19, – адрес дома Долгоруковых. Им владел князь Андрей Долгоруков, отец десяти дочерей и сыновей, из которых наиболее известны три сына, три генерала, Илья, Василий и Владимир.

Старший Илья помянут в десятой, зашифрованной главе «Евгения Онегина»:

Витийством резким знамениты

Сбирались члены сей семьи

У беспокойного Никиты,

У осторожного Ильи.

У Ильи Долгорукова дальше разговоров дело не пошло, он послужил царю и отечеству, стал генерал-лейтенантом.

Василий, средний сын, будучи юнкером, проявил верность Николаю I в самый трудный для того день. На вопрос императора, может ли он рассчитывать на его верность, ответил двумя словами: «Я – Долгоруков!» Генерал был шефом тайной полиции и жандармов, он добровольно подал по-рыцарски в отставку после выстрела Каракозова в императора, посчитав себя виноватым, что не обеспечил безопасность Александра II.

Самым известным из братьев и чтимым в Москве стал Владимир Долгоруков. После долгой военной службы он четверть века(!) управлял Москвой, назначенный генерал-губернатором в 1865 году. Его не только уважали за честность и неподкупность, но и любили за доброту и сердечность в делах, которых он успел свершить много. Генерал-губернатор, будучи военным, никогда не приказывал, только просил, но никто не отказывал ему. При Долгорукове достроили храм Христа, открыли Московскую консерваторию, Высшие женские курсы – первое учебное заведение для женщин, дававшее диплом о высшем образовании. При нем возвели Исторический музей, установили памятник Пушкину, начали освещать город газом, пустили конно-железную дорогу, строили вокзалы. Дума присвоила Владимиру Долгорукову звание почетного гражданина города Москвы. При его жизни часть Новослободской улицы назвали Долгоруковской, случай беспрецедентный в Москве. Князю подарили серебряный барельеф с видом дома на Пречистенке, где он родился в 1810 году.

«Он всегда бывал на разных торжественных общественных собраниях и празднествах, причем его присутствие не вызывало никакой натянутости в обществе... Часто он бывал в театрах, в особенности в бенефисы выдающихся московских артистов, к которым относился всегда с большим вниманием и лаской». Так характеризовал генерал-губернатора один из историков, очевидцев, но, кажется, эти давние слова сказаны о нашем современнике, мэре Москвы...

Кто построил дом Долгоруковых в век Екатерины II? Шестиколонный портик крупного здания дополняется по обеим сторонам двумя колоннадами галерей на арках, во всем видна рука большого мастера. Но чья? Игорь Грабарь считал, что здание создано с «баженовской выдумкой». Другие называют автором Матвея Казакова, его фамилия приходит искусствоведам на ум вслед за Василием Баженовым. По документам известно, что после пожара 1812 года рабочим было дано указание: «Все ж оное строение производить и двери сделать по приказанию архитектора Кампорези и по рисунку ево данному». А кто «ево» породил до пожара – неведомо.

Александро-Мариинское училище. Жена генерала П. А. Чертова, коменданта Парижа 1814 года, В. Е. Чертова, арендовала, потом купила усадьбу Долгоруковых для основанного Александро-Мариинского училища. После ее смерти частное училище преобразовали в казенный институт, где учились дочери бедных офицеров. Попечительницей института являлась перед революцией Елизавета Федоровна, вдова убитого Иваном Каляевым великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатора Москвы. Она приняла постриг настоятельницы основанной ею в Москве Марфо-Мариинской обители милосердия, фактически больницы для раненых и больных солдат. Сброшена была великая княгиня живой в старую уральскую шахту во время расправы большевиков над Романовыми в 1918 году. Ее похоронили в Иерусалиме. Русская православная церковь причислила княгиню к лику святых мучеников.

Герои братья Тучковы.Известна героическая история о том, как на Бородинском поле в один день и час погибли во время жестоких боев впереди полков два родных брата. Ими были генерал-майор Александр Тучков и его старший брат генерал-лейтенант Николай Тучков. Мать генералов, узнав о гибели сыновей, ослепла от горя. Жена генерала Александра Тучкова, продав бриллианты, построила на месте гибели мужа церковь и основала монастырь, став его настоятельницей. Так вот, дворец в классическом стиле на Пречистенке, 21, построил Алексей Тучков, родной брат героев, генерал-майор.

В семье инженер-генерала Алексея Васильевича Тучкова выросло пять сыновей, и все стали генералами, которых в списках русской армии различали по номерам: Тучков 1-й, Тучков 2-й и т. д.

Алексей Алексеевич Тучков расширил перед пожаром Москвы 1812 года главный дом усадьбы, построенный при Екатерине II на Пречистенке, 19. После А. А. Тучкова дворцом владел граф Сергей Павлович Потемкин, гвардии поручик, поэт и драматург. Поэт Петр Вяземский называл его «великолепный Потемкин, если не Тавриды, то просто Пречистенки». Со вкусом меблированный княжеский дворец мог принять сотни гостей. Жена князя, Елизавета Петровна, была посаженой матерью на свадьбе Пушкина, бывавшего в этом дворце, о чем свидетельствуют такие строчки:

Когда Потемкину в потемках

Я на Пречистенке найду,

То пусть с Булгариным потомки

Меня поставят наряду.

Дворец не раз менял владельцев. В дни коронации Александра II в Москве его арендовал посол Англии лорд Гренвилль, давший по этому случаю бал, на котором присутствовал император.

Коллекция Ивана Морозова. Некогда генеральский, княжеский дворец в конце ХIХ века приобрел соуправляющий и совладелец Тверской мануфактуры Иван Морозов, сын Варвары с Воздвиженки. Тогда же он увлекся коллекционированием картин русских и французских художников. С тех пор залы дома, к которому приложил руку архитектор Лев Кекушев, стали заполняться первоклассными произведениями. Природа наделила выпускника Цюрихского политехникума, инженера, даром собирателя, тонким художественным вкусом. В его коллекции насчитывалось сто картин соотечественников – Константина Коровина, Врубеля, Ларионова, Гончаровой... Иван Морозов поддержал молодого Шагала, делавшего первые шаги в искусстве.

Коллекция французских живописцев насчитывала 250 холстов. Их Морозов привозил регулярно с парижских выставок, из галерей, мастерских импрессионистов и постимпрессионистов. Все лучшее, что творили Боннар, Гоген, Ван Гог, Ренуар, Сезан и другие мастера, которые произвели переворот в мировом искусстве на рубеже ХIХ—ХХ веков, попадало на Пречистенку. Иван Морозов заказал Морису Дени декоративные панно «История Психеи» для концертного зала дома, что тот и исполнил... Дворец и музей Иван Морозов намеревался подарить городу Москве. Не сбылось...

Дворец из дерева. Улицей, напоминающей классическую Дворцовую набережную Петербурга, Пречистенка стала в век Екатерины II, давшей дворянам вольность, тысячи крепостных, возможность жить вдали от столицы и строить дворцы. Пречистенка возродилась в числе первых после пожара 1812 года, но в другом облике, стиле империи, ампира, в ХIХ веке повторявшем достижения мастеров древних Афин и Рима. Фасады украшались портиками с колоннадами и фронтонами. Стены декорировались военными эмблемами античного мира и современности: мечами, шлемами, щитами, лавровыми венками, ветвями, стволами пушек и саблями, киверами, барабанами...

Все это можно увидеть на Пречистенке, 12, где возвышается на пригорке высокий одноэтажный дворец с двумя парадными фасадами, двумя колоннадами. Дом деревянный, бревенчатый, где жила семья хозяина, на каменном цокольном этаже XVIII века. В нем помещалась дворня. Стены оштукатурены и покрашены так, что кажутся каменными. Это главный дом усадьбы с садом, жилым зданием, служебными постройками, некогда принадлежавшей богатой дворянской семье тамбовского помещика А. П. Хрущева.

Автор дома точно не установлен, его приписывают Доменико Жилярди или работавшему вместе с ним Афанасию Григорьеву. Последнему приписывают (не очень уверенно) на Пречистенке, 11, маленький особняк того же стиля, со всеми присущими ему признаками. И это деревянный дом на каменном основании с шестиколонным ионическим портиком, украшенным эмблемами.

Неизвестен автор другого прекрасного особняка с мезонином и антресолями на Пречистенке, 35, именуемый искусствоведами «Городская усадьба П. А. Самсонова». Улицу украшает одноэтажный дом с колоннадой коринфского ордера, появившийся через пять лет после пожара 1812 года. И это деревянный оштукатуренный дом, утративший правый флигель, но сохранивший левый.

Гимназия Поливанова. Памятником ампира на Пречистенке, 32, предстает «Городская усадьба Охотниковых». Она выстроена на месте сгоревшей в 1812 году деревянной усадьбы. Двухэтажный дворец с восьмиколонным тосканским портиком воздвигнут на высоком цоколе, прорезанном нишами окон. Большое строение перешло частной мужской гимназии известного педагога Льва Ивановича Поливанова. Его взгляды отличались от представлений о воспитании консерватора Михаила Никифоровича Каткова. В либеральной Поливановской гимназии, в отличие от Катковского лицея, не было строгих наказаний, особое внимание уделялось литературе. Результат такого подхода известен. Из стен гимназии вышли философ-идеалист и поэт Владимир Соловьев, предававшийся забвению при советской власти, Валерий Брюсов, Максимилиан Волошин, Андрей Белый, не нуждающиеся в представлении. И поэт-революционер Леонид Радин, чью песню «Смело, товарищи, в ногу» на его же мотив Москва запела в годы забастовок и демонстраций...

В последний приезд в Москву в гимназии побывал на выставке, приуроченной к открытию памятника Пушкину, Достоевский. Здесь дискутировал с преподавателями Лев Толстой, отдавший сыновей в школу, где пьесы английских авторов на языке оригинала порой ставились раньше, чем на родине.

Славные жильцы Пречистенки. Лучше всего Пречистенка ХIХ века сохранилась в начале, где сгрудились одноэтажные и двухэтажные строения. Угловой «дом с лавками», 2, в начале прошлого века был на этаж ниже. На втором этаже здесь несколько месяцев жил в 1865 году художник Иван Крамской, инициатор «бунта четырнадцати» в Академии художеств в Петербурге, глава художников-передвижников. Это строение выкупил талантливый булочник Иван Филиппов и надстроил третий этаж, открыв пекарню и булочную, которых больше нет.

С этим домом соседствует на Пречистенке, 4, типичный одноэтажный дом с мезонином, каких насчитывалось в городе сотни. И ему лет двести, как и трехэтажному строению под номером 6. В нем фармацевт Андрей Форбрихер открыл в 1873 году аптеку, с тех пор здесь торгуют лекарствами.

В этом месте улица не уступила землю доходным домам. Более успешно они продвигались с Садового кольца. Там в конце ХIХ века появились на Пречистенке, 39, многоквартирные пятиэтажные здания в стиле эклектики. После женитьбы несколько счастливых лет квартиру здесь снимал гениальный Врубель, написавший на Пречистенке «Пана» и «Царевну-Лебедь», ставшую портретом красавицы-жены, певицы Надежды Ивановны Забелы. Она исполняла главные роли в Частной опере Саввы Мамонтова, для нее Римский-Корсаков написал арию Марфы в «Царской невесте», ей посвящал романсы, которые она исполняла первой.

Домами владел перед революцией фабрикант, французский подданный Клавдий Осипович Жиро, хозяин шелкоткацкой мануфактуры, крупнейшей в империи, известной в наши годы под названием «Красной Розы». Так назвали мануфактуру в честь не цветка, а соратницы Ленина – Розы Люксембург, революционерки, убитой во время революции в Германии. О хозяине дома Владимир Маяковский сочинил стишок, один из тех медных пятаков, на которые разменял золотой талант.

А вот молодчик —

Жиро, заводчик.

Нас как липку обдирал,

С рабочих шкуру драл!

Другой фабрикант, Морис Филипп, владел бывшим графским домом Михаила Орлова на Пречистенке, 10. В нем на правах домашнего учителя жил после окончания Московского университета Борис Пастернак. Этот дом московские черносотенцы громили в 1915 году, когда по городу прокатились при бездействии полиции кровавые немецкие погромы. Тогда вещи поэта сохранились, но рукописи пропали, что не очень опечалило автора.

И четная сторона – заканчивается доходными домами, сравнительно невысокими, четырехэтажными, без лифтов. На Пречистенке, 38, несколько лет до 1900 года снимал квартиру художник Валентин Серов. В крайнем доме, 40 проживал композитор Александр Гречанинов, автор опер, симфоний, романсов, церковной музыки, эмигрировавший после революции из России. Покинули родину и умерли на чужбине крупнейшие российские композиторы Рахманинов, Стравинский, Метнер, Глазунов...

Пречистенка испытала на себе все превратности революции. Дом-музей Ивана Морозова захватили анархисты, превратившие его в притон. После них появились некие советские учреждения, жильцы. Собрание национализировали. Бывшему хозяину оставили несколько комнат. Ему пришлось эмигрировать, где вдали от любимых картин он зачах и вскоре умер.

Морозовская коллекция была объявлена Вторым музеем нового западного искусства, который просуществовал до 1940 года. Тогда дворец на Пречистенке посетили Клим Ворошилов и Александр Герасимов, чтимый Сталиным как живописец, творец, как уже упоминалось, картины «Сталин и Ворошилов в Кремле». Нарком обороны покровительствовал советским живописцам, но (как Александр Герасимов) импрессионистов не принимал. После их посещения музей закрыли. Часть коллекции попала на Волхонку, часть – в Эрмитаж.

Александр Герасимов явился в морозовский дом на Пречистенке президентом Академии художеств СССР, воссозданной на обломках императорской – в 1947 году. Пребывал на этом посту десять лет, пользуясь покровительством Сталина. Со смертью великого вождя кончилось время и вождя советского искусства...

Поливановскую гимназию после революции, несмотря на ее либерализм и заслуги перед народным образованием, закрыли.

Роман Айседоры Дункан и Сергея Есенина. Бывший особняк балерины Балашовой с запломбированными комнатами, обставленными роскошной мебелью, передали знаменитой американской танцовщице Айседоре Дункан. Она танцевала под музыку «Интернационала» на сцене Большого театра, где ей аплодировал Ленин. Летом 1921 года балерина приехала в «красную» Москву, чтобы создать танцевальную школу для детей рабочих. «Я хочу, – говорила она, – чтобы рабочий класс за все свои лишения и страдания, которые он нес годами, получил высшую награду, видя своих детей бодрыми и прекрасными». Правительство Ленина финансировало этот проект. Школу открыли на Пречистенке, 20. В особняке Балашовой Айседора поселилась в то самое время, когда в ее парижской квартире томилась бывшая хозяйка пречистенского дворца.

Два года здесь жил Сергей Есенин, с которым Айседора, будучи на 18 лет старше, сочеталась законным браком в пречистенском загсе. Отсюда супруги выехали в долгое турне по Европе и Америке, сюда же вернулись. Мира в семье не было. После очередного скандала пьяный поэт ушел через окно и унес под мышкой свой бюст, созданный другом, Сергеем Коненковым. Дворец Балашовой – Дункан хорошо знаком иностранным дипломатам, живущим в Москве, в нем помещается УПДК – Управление по обслуживанию дипломатического корпуса.

Мария Андреева в роли директора. Удачно сложилась судьба дворца, где задавал обеды хлебосольный генерал от инфантерии Иван Архаров. В 1922 году в нем открылся Дом ученых, ставший клубом профессуры, не эмигрировавшей из страны. Директором много лет была некогда московская красавица, прима Художественного театра, гражданская жена Максима Горького, Мария Федоровна Андреева.

Настоящая фамилия Андреевой – Юрковская. Она же – тайный агент по особым поручениям Ленина, который придумал ей партийную кличку Феномен, он называл ее Белой вороной. Прозвища очень точные. Редко кто, будучи в таком положении, как она, уходил в революцию. Она была издателем большевистской газеты, добытчицей финансов, комиссаром театров в революционном Петрограде – вместо того чтобы всю жизнь блистать на сцене. (Ушла из Художественного после схватки за первенство в театре с другой красавицей, женой Чехова, Ольгой Книппер, поддержанной Немировичем-Данченко. На стороне Андреевой выступал ее муж, Максим Горький, и Савва Морозов, отвергнутый как любовник.) Почему по отношению к Андреевой партия не проявила свойственной ей черной неблагодарности, не засадила в лагерь, дала умереть в постели в 1953 году? Пощадил ее Сталин как бывшую жену Максима Горького, ставшего другом вождя после возвращения на родину...

В Доме ученых после первого полета человека в космос прошла первая пресс-конференция Юрия Гагарина. Трудно назвать всех известных ученых, которые побывали в стенах этого дома, где сохраняются, как встарь, Белый, Синий, Серый, Предсерый залы, украшенные лепниной, старинной мебелью, венецианскими зеркалами.

(На сцене Дома ученых познакомился однажды с генералом Сергеем Михайловичем Крыловым. Оказался с ним рядом в президиуме на одном из вечеров в Большом зале, где я рассказывал о Москве, а генерал – о делах милиции. Крылов поразил меня эрудицией, свойственной не всем высшим чинам МВД. Спустя несколько лет в день памяти Ленина, 22 апреля, генералу, увольняемому с должности начальника Академии МВД, не дали попрощаться со слушателями. Он хотел выступить на сцене клуба, где в зале сидели люди в офицерских погонах. Потрясенный жестокостью сослуживцев, генерал прошел в свой кабинет и застрелился. Затравил его зять Брежнева Юрий Чурбанов, первый заместитель министра МВД.)

Музей А. С. Пушкина. Особняк Хрущевых служил резиденцией районной власти, пока в нем не открылся музей А. С. Пушкина. Он создан в 1961 году усилиями пушкинистов, сотрудников музея, и народом: свыше двух тысяч дарителей наполнили фонды и залы экспонатами. Но здесь поэт не бывал.

Это второй государственный музей на улице, первый открылся на Пречистенке, 11, в 1920 году. В нем поместили экспонаты общественного музея, основанного энтузиастами в первую годовщину смерти Льва Толстого. Советская власть проявляла особое внимание к его памяти, поскольку Ленин не только высоко чтил талант писателя, но и назвал его творчество «зеркалом русской революции». Для такого зеркала была подобрана достойная ампирная оправа. Живший в Хамовниках Лев Толстой часто ездил и ходил по Пречистенке, но не жил на ней.

Улица Михаила Булгакова. Пречистенку можно назвать улицей Михаила Булгакова. Он намеревался написать роман «Пречистенка». Замысел этот не реализовал, но создал «Собачье сердце», «Роковые яйца» и «Мастера и Маргариту», где действие происходит в Москве, в районе этой улицы и ее переулков. В пречистенских домах жили герои писателя, обитали его друзья, родственники и он сам. На звание «дом Мастера» претендует особняк в Мансуровском переулке, 9. В отношении «дома Маргариты» у булгаковедов нет единодушия. По моей версии, на эту роль больше всего подходит особняк в Староконюшенном, 14, между Пречистенкой и Арбатом. Башня, готический стиль, ворота с аркой, трехстворчатое окно, помянутые автором, здесь налицо: переулок «кривой и длинный», пересекает другой «под прямым углом», над ними летела на метле Маргарита...

Судьба солдата Муралова. После революции на Пречистенке остался штаб войск Московского военного округа. Впервые в истории русской армии возглавил округ не генерал, даже не полковник, как было после Февральской революции. Командующим МВО наркомвоенмор Лев Троцкий назначил солдата Николая Ивановича Муралова, депутата Моссовета, руководителя солдатской секции, отличившегося при захвате власти в 1917 году. Никакого военного образования у него не было. До революции закончил сельскохозяйственную школу, управлял имениями в перерыве между арестами. По поводу этого назначения острили:

Нам не нужно генералов,

Есть у нас солдат Муралов!

На посту командующего МВО, на фронтах Гражданской войны Николай Иванович заслужил орден Боевого Красного Знамени, золотые часы и два золотых портсигара. Все награды чекисты изъяли при аресте. Звезда командующего померкла в 1925 году и закатилась за горизонт после 1927 года, когда из СССР выслали Троцкого, выдвиженцем и приверженцем которого считался бывший солдат. Неизвестна дата и место гибели самородка, который командовал царскими генералами, выпускниками Николаевской академии Генштаба.

Горькая участь постигла его родного брата, Александра Муралова, бывшего наркома земледелия республики и президента Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук. Этого Муралова расстреляли в 1937 году, реабилитировали при Хрущеве. Но имя Николая Ивановича предавали забвению до последних дней СССР. Ни в одной советской энциклопедии информации о нем нет.

На место Муралова, столь важное для удержания в руках власти, Сталин назначил старого друга по подполью, беспрекословно выполнявшего его команды, бывшего луганского слесаря Клима Ворошилова. И он отличился в Гражданской войне, которую закончил с двумя орденами Боевого Красного Знамени. Храбрости в бою ему было не занимать. Как и лести по отношению к другу-диктатору. Перу Ворошилова принадлежат работы «Сталин и Красная Армия», «Сталин и строительство Красной Армии», где все победы в Гражданской войне лживо приписаны гению вождя.

Ампирный особняк на Пречистенке, 35, приглянулся Оперативному отделу Наркомата по военным и морским делам. Сюда Ленин первый раз прибыл, чтобы выступить перед коммунистами, которые направлялись на фронт агитаторами. Тогда во время беседы выяснилось, что посланцы Москвы безоружны. По указанию вождя срочно изыскали 50 револьверов и столько же пачек патронов. Ими снабдили каждого агитатора. Во время Гражданской войны Ленин неоднократно бывал в стенах дома, откуда ему поступали оперативные сводки о ходе боевых действий.

Институт, где обучались дочери русских офицеров, разделил судьбу Поливановской гимназии. Его закрыли. В бывшем доме Долгоруковых расположилась часть Военной академии РККА, которой оказалось тесно во дворце Шереметева на Воздвиженке. Таким образом, стены двух дворцов стали университетами полководцев, маршалов и генералов, выигравших великую войну, самую кровопролитную в истории.

Минора на фасаде. Бывший особняк графа Михаила Орлова с ведома Сталина предоставили Еврейскому антифашистскому комитету во главе с Соломоном Михоэлсом. Великий артист, руководитель Московского еврейского театра, летал в годы войны в Америку за долларами еврейской общины США, ратовал за открытие второго фронта, вырос в крупную общественную фигуру. Ее приказал ликвидировать, устроив «автомобильную катастрофу», все тот же Сталин, начавший «холодную войну» с американцами. В Москве популярный артист на улицах появлялся в окружении поклонниц. Поэтому отправили его в командировку в Минск в сопровождении агента госбезопасности, игравшего роль помощника. Обоих завезли на дачу, заставили выпить по стакану водки, после чего во дворе раздавили колесами грузовика...

Членов ставшего ненужным Еврейского антифашистского комитета сталинские сатрапы арестовали, судили и расстреляли, пощадив академика Лину Штерн. Поставили к стенке Льва Квитко. Перед войной он сочинил стихи, которые учили во всех детских садах. Цитирую по памяти, как выучил шестьдесят лет назад:

Климу Ворошилову письмо я написал:

Товарищ Ворошилов, народный комиссар!

В Красную Армию в нынешний год,

В Красную Армию брат мой идет.

Товарищ Ворошилов! Я скоро подрасту

И стану вместо брата с винтовкой на посту!

В память об убитых появилась на стене дома доска с минорой, семисвечником и призывом: «Помни!»

Институт г-на Лупичева. Многие здания улицы заняты поныне государственными и научными учреждениями, вытеснившими жильцов. Знал я одного из них, обладателя книг о Москве, о которых не мог и мечтать. Перед смертью библиофил предложил купить у него старые путеводители, ныне переизданные и доступные каждому, но тогда недосягаемые для меня.

Жил хозяин библиотеки в многоквартирном доходном доме на Пречистенке, 13, который забрал у москвичей Институт физико-технических проблем. Его директор, г-н Лупичев, будучи молодым доктором наук, пришел в «Московскую правду», чтобы показать в собственном исполнении телекинез, о котором я написал как о непознанном явлении природы. Пузырек с чернилами он действительно сдвинул с места на столе, но в то же мгновение я ухватил тонкую нить, которой мой незваный гость пытался проделать нехитрую манипуляцию, чтобы доказать заблуждение легковерного журналиста. ХХ век на финише, но физика по сей день не знает, какая сила таится у нас в руках.

Возвращение двуглавого орла. Возрождение Пречистенки происходит медленно, но верно. Восстановлено несколько зданий, заполнивших пустоты, образовавшиеся в годы тотального разрушения старой Москвы. Преобразился бывший дворец А.Тучкова – И.Морозова. На его фасад сел двуглавый орел императорской Российской академии художеств. Сорок лет назад комиссия сталинской Академии художеств СССР, которую возглавлял Александр Герасимов, не разрешила студенту Зурабу Церетели защитить диплом картиной «Праздник в городе». Ее сочли импрессионистской. Пришлось срочно писать портрет друга, сутками не выходя из мастерской. Сегодня в кабинете бывшего вождя советского искусства работает наказанный некогда Зураб Церетели, возрождающий былую славу академии. Ему удалось вернуть потускневший блеск залам дворца Ивана Морозова, на самой красивой улице города.

Глава четырнадцатая

Арбат

«Странное название». – Аристократическое гнездо. – «Совсем особый город». – «Улица святого Николая». – «Дом с привидениями». – Петр Бартенев издает «Русский архив». – Утраты. – «Паризьен» и «Мастфор». – Военно-окружной суд. Внебрачный сын Екатерины II. – Актриса Семенова. – «Квартира А. С. Пушкина на Арбате». – Дебют Эраста Гарина. – «Донжуанский список». – «Аргонавты». Андрей Белый и Александр Блок. – Константин Бальмонт. – Баррикады. – «Два брата с Арбата». – Общество русских врачей. – «От „Браги“ до „Праги“. – Гостиница „Столица“. – Генерал Шанявский. – Муки Марины Цветаевой. – Западники и славянофилы. Террористы и подпольщики. – Голгофа вождей. – „Дети Арбата“. – „Военно-Грузинская дорога“. – Играет Святослав Рихтер. – „Живу в своей квартире...“ – Булат Окуджава. – Высотный дом без звезды

«Странное название». Если Кремль – сердце Москвы, то Арбат – ее душа, хрупкая, ранимая и бессмертная.

Ты течешь, как река. Странное название!

И прозрачен асфальт, как в реке вода.

Ах, Арбат, мой Арбат, ты – мое призвание.

Ты – и радость моя, и моя беда.

Прав Булат Окуджава, название действительно странное. Как полагают историки, оно арабского происхождения, от слова «рабад» – пригород, каким эта местность была некогда по отношению к городу – Кремлю. От переиначенного на русский лад «рабада» произошло название Арбат, которое даже большевики не посмели у города отнять.

Этим словом обозначается все пространство между Остоженкой и Поварской со всеми улицами и переулками. Их много, десятки, Малые, Большие, Кривые... Арбат служил дорогой к западным границам, откуда часто возникала угроза Москве. Поэтому по его сторонам цари поселили три стрелецких полка. Соседями стрелецких слобод были слободы плотников, мастеров Серебряного и Денежного двора. Отсюда названия переулков Серебряного, Денежного, Плотникова. После упразднения стрелецкого войска земля досталась дворянам, свившим здесь большое аристократическое гнездо.

Аристократическое гнездо. В старинных усадьбах, особняках, домах с мезонинами и антресолями, в доходных домах веками накапливалась духовная энергия не только города, но и всей страны, формировалось общественное мнение, рождались идеи и теории, сочинялись симфонии и романсы, писались романы и картины. Строились здания, ставшие славой и гордостью русского зодчества.

Об Арбате и его жителях много сказано в мемуарах, прозе и стихах литераторов ХХ века Андрея Белого, Бориса Зайцева, Анатолия Рыбакова... Особенно проникновенно сказал о нем Булат Окуджава. Он родился, учился и рос, «дыша воздухом истории» на этой улице.

Пускай моя любовь как мир стара, —

лишь ей одной служил и доверялся

я – дворянин с арбатского двора,

своим двором введенный во дворянство.

Окуджава не скрывал, что, вырастая во дворе без отца и матери, покуривал, подворовывал, закусывал и попивал вино, попадавшее неправедным путем из окон ресторана во дворе, играл в карты, водил знакомство с урками. И тем не менее на всю жизнь сохранил привязанность к «малой родине», благодарил судьбу за выпавшее счастье родиться на Арбате.

Упрямо я твержу с давнишних пор:

Меня воспитывал арбатcкий двор,

Все в нем от подлого до золотого...

Подлое не проросло, золотое засияло путеводной звездой.

«Совсем особый город». Окуджава не одинок в своем чувстве.

«Господи, как я люблю Арбат! Когда я из своей коммуналки переехал в Бескудниково, то понял, что Арбат – это как бы особый город, даже население иное», – писал Юрий Казаков.

Задолго до того, как вырвалось это признание, та же мысль пришла в голову писателю другой эпохи.

«Здесь в старых переулках за Арбатом совсем особый город», – утверждал в стихотворении «Москва» Иван Бунин, давний житель Арбата:

Кресты на древней церковке. Сквозь ветви

В глубоком небе ласково сияют,

Как золотые кованые шлемы,

Головки мелких куполов...

Где они, эти кресты и головки куполов? Сейчас отвечу на этот вопрос.

«Улица святого Николая». В летописях улица впервые помянута под 1493 годом в связи с большим пожаром, когда, согласно пословице, Москва от копеечной свечи сгорела, в частности, у «храма Бориса и Глеба на Орбате».

Зажгли злосчастную свечу в церкви Николы на Песках в Замоскворечье. И у Арбата, в Николопесковском переулке, был храм с таким названием. В середине XVII века взамен деревянной церкви во имя Покрова Пресвятой Богородицы возвели каменную с приделом Николая Чудотворца. Его именем назвали храм.

В нем отпели жившего напротив прихожанина Александра Скрябина, умершего внезапно в апреле 1915 года, в тот самый день, когда окончилась аренда на занимаемый им дом... В его стенах музей великого композитора. А храм снесли...

Другая церковь, в честь Николая Явленного, возвышалась дивной колокольней на 14 саженей в середине Арбата, на изгибе проезда. Поэтому хорошо просматривалась и с начала, и с конца улицы. Храм появился при Борисе Годунове. Сохранилось письменное упоминание, что много строивший в городе этот государь «воздвиг с основания большой храм Николы Чудотворца в Москве на Арбате».

У его стен князь Дмитрий Пожарский разбил польское войско гетмана Яна Ходкевича. На этом месте москвичи спустя несколько лет разгромили казачье войско гетмана Петра Сагайдачного, на этот раз украинского, чьим именем националисты назвали большой корабль, мечтая изгнать русских с берегов Черного моря...

По случаю победы у церкви построили Покровский придел. Царь Михаил Романов на радостях подарил храму колокол. Некий провидец Василий, живший на колокольне, предсказал дочери Петра I, царевна Елизавете, что она станет императрицей. Когда предсказание сбылось, Елизавета Петровна, будучи в Москве, не раз приезжала на Арбат, служила панихиды по усопшему, заботилась о его могиле у стен храма.

Еще одно событие, произошедшее у Николы Явленного, описано на страницах «Войны и мира» Льва Толстого. «В четвертом часу пополудни войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд вюртембергских гусаров, позади верхом, с большой свитой ехал сам неаполитанский король.

Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость...»

На этом месте Пьер Безухов пытался совершить покушение на Наполеона. «Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно было совершиться его дело».

Колокольня церкви славилась необыкновенной красоты шатром, вызывавшим восхищение искусствоведов. В вышедшем в 1917 году путеводителе «По Москве» о нем сказано определенно: «Наивысшим изяществом и изысканностью отличается колокольня церкви Николы Явленного на Арбате».

Третий Никола, в Плотниках, находился на углу с Плотниковым переулком. Плотники, как стрельцы, особо чтили святого Николая. Каменный одноглавый храм был известен по документам с 1625 года.

Еще один Никола стоял вблизи Арбата на Большой Молчановке. От всех прочих отличался загадочным определением: «что на Курьих ножках». О каких таких ножках шла речь – неясно. То ли о ножках кур, скапливавшихся после убоя на месте забытого кухонного двора, то ли подразумевалась «курья». Так называли ручьи и речки, не имевшие названия. Одноглавый храм с трапезной и колокольней на месте более древнего построен был в начале ХIX века. В то самое время, когда в доме священника этой церкви жила семья Сергея Львовича Пушкина, отправившего отсюда сына Александра учиться в Петербург.

Все эти Николы дали основание Борису Зайцеву назвать написанный в 1921 году ностальгический очерк об утраченном Арбате «Улицей святого Николая».

Стрельцы построили еще одну церковь на Арбате, 55, которая замыкала улицу у ворот Земляного города. Называлась она – Святой Живоначальной Троицы. И то был одноглавый храм, построенный известным архитектором Иваном Мичуриным, прошедшим, по мысли Петра I, хорошую школу в Европе, много строившим в Москве. Ему заказали новую церковь на месте старой купцы, поселившиеся на бывших землях стрельцов. К тому времени стрелецкая Троица обветшала, ее разобрали.

Все эти храмы уничтожены в начале 30-х годов, когда прокладывалась под Арбатом первая линия метрополитена к Киевскому вокзалу.

Тогда над Москвой пронесся шквал разрушений. Так не стало «улицы святого Николая».

«Дом с привидениями». Еще одна утрата лишила нас сохранившегося после пожара 1812 года ампирного особняка. На него посыпались зажигательные бомбы в первые дни авианалетов 1941 года. До того времени на Арбате, 14, выделялся дом на изгибе улицы, стоявший рядом с шатром Николы Явленного. Церковь и дом образовывали ансамбль, какой увидеть можно было только в Москве. Эту пару часто фотографировали для открыток. Художник М. М. Гермашев написал городской пейзаж под названием «Арбат», где изобразил особняк с шестиколонным портиком. Мимо него по улице, прочерченной линиями рельсов, где виднеется вдали трамвай, редкие прохожие, трусит лошадка под светом одинокого фонаря на том месте, где сейчас разросся лес фонарей.

Знал прежде этот особняк каждый москвич как «дом с привидениями». О нем рассказывали легенды, с ним связывали разные криминальные истории, ночью прохожие обходили его стороной. До революции особняк принадлежал князьям Оболенским. В нем проживали архивисты, библиографы и коллекционеры Вукол Ундольский и князь Михаил Оболенский, работавшие в архиве Министерства иностранных дел. Князь в антикварном магазине однажды выкупил попавшийся ему на глаза портрет Пушкина кисти Тропинина, украденный неким живописцем, попросившим на время оригинал, чтобы снять с него копию. Что он и сделал, вернув доверчивому хозяину подделку, оригинал оставив себе на память...

Торговал одно время книгами на пороге особняка неутомимый собиратель фольклора литератор Евгений Захарович Баранов. Он записал рассказы ломового извозчика, картузника, рабочего, укладчика дров, водопроводчика, нищего... Они составили главу «Проклятый дом» в изданной в 1928 году стараниями общества «Старая Москва» редкостной книге «Московские легенды». (Переиздана в 1993 году.)

На месте исчезнувшего особняка разросся в средине Арбата скверик, в его земле похоронены не только фундаменты шатровой колокольни, «дома с привидениями», но и каменных палат, где жили родители Александра Суворова. Как полагают, на этом месте родился будущий генералиссимус, чьи полки чудо-богатырей перешли Альпы. Так далеко от Москвы с тех пор не заходили русские солдаты.

Петр Бартенев издает «Русский архив». Рядом с «домом с привидениями» на Арбате, 16, появился после 1812 года малый особняк с портиком, превращенный после нескольких переделок в коробку с растесанными под витрины окнами. В нем жил еще один архивист и библиограф, известный некогда всей читающей России. То был Петр Иванович Бартенев, издатель журнала «Русский архив». При жизни издателя вышло около 600(!) номеров журнала, который называли «живой картиной былого». Его номера по сей день служат историкам и литературоведам надежными источниками новых песнопений о прошлом. Бартенев заложил краеугольные камни пушкиноведения, записал воспоминания современников и друзей поэта, составил исследования «Род и детство Пушкина», «Пушкин в Южной России». Его сын Сергей Бартенев – автор монографии «Московский Кремль в старину и теперь». Это издание вышло в двух томах перед революцией. Книгами воспользовался Ленин, став жителем Кремля, перед тем как дважды пройти по стенам и башням.

Утраты. На Арбате стильные здания, построенные после 1812 года, не только уродовались, упрощались и огрублялись с давних пор. Их безжалостно уничтожали, чтобы поднять на высвободившемся месте доходные дома. А те здания, что сохранились после революции и сталинской реконструкции, не вписывались в картину задуманного в 70-е годы «образцового коммунистического города».

Небывалый в истории Москвы удар район пережил при Хрущеве, санкционировавшем проект проспекта Калинина, Нового Арбата. Тогда стерли с лица земли множество строений, Собачью площадку, Большой Каковинский, Кречетниковский переулки, опустошили и обезобразили Дурновский, Карманицкий, Малый Николопесковский, Староконюшенный, Трубниковский, Филипповский переулки... На Арбате, 8, на углу с Арбатским переулком, погиб двухэтажный дом 1786 года...

Ни золота и ни хлеба

Ни у черта, ни у неба,

Но прошу я без обиняков:

Ты укрой Арбат, гитара,

От смертельного удара,

От московских наших дураков.

Никто не послушал Булата Окуджаву... Более того, нашлись и у разрушителей песнопевцы.

Горжусь тобой, такому сдвигу...

Гляжу на небо сине-синее

И, как развернутую книгу,

Читаю я проспект Калинина.

Я поднимаюсь, как по лестнице,

По строчкам новых этажей,

И вижу я, как с каждым месяцем

Москва становится светлей.

«Паризьен» и «Мастфор». В начале 80-х годов Арбат понес новые утраты. Ни сил, ни желания у городской власти не было, чтобы починить обветшавшие дома. Тогда не стало фасадных строений 1, 3, 5, 7. Под последним номером значилось два здания. В трехэтажном до революции помещались меблированные комнаты. Оба строения появились после 1812 года. Помнится многим на первом этаже двухэтажного дома на Арбате, 7, магазин «Колбасы» с пустыми прилавками в годы «застоя». Здесь до революции помещался кинотеатр «Паризьен». На одном из сеансов в нем побывал в конце жизни Лев Толстой, ушедший из зала в перерыве, когда киномеханик менял бобины в аппарате. Зрелище великому старцу не понравилось, как писал его спутник: «Он был поражен нелепостью представления и недоумевал, как это публика наполняет множество синематографов и находит в этом удовольствие».

Бывший зрительный зал не пустовал и когда открылось в нем в начале нэпа кафе-клуб «Литературный особняк». Летом 1921 года в нем впервые прочитал «Пугачева» Сергей Есенин. По этому адресу давала представления театральная студия имени А. С. Грибоедова. После ее распада зал арендовала «Мастерская Н. М. Фореггера», сокращенно «Мастфор». Несколько лет то был популярный театр, где в качестве художников-оформителей дебютировали в искусстве Сергей Юткевич и Сергей Эйзенштейн, будущие корифеи советского кино. Музыку к спектаклям сочинял юный Матвей Блантер, ставший автором «Катюши» и многих других славных песен.

В соседнем здании на Арбате, 9, в нижнем этаже находился популярный у богемы ресторан под названием «Арбатский подвальчик», куда захаживали все известные поэты 20-х годов, в том числе Маяковский и Есенин.

Как много приходится писать о том, чего больше нет!

Впервые попадающие сюда люди, слышавшие песни Булата, поражаются: ничем особенным Арбат не выделяется среди других московских улиц, разве что пустырей больше. А те здания, что есть, не шедевры. Парадокс: на Арбате почти нет да и не было памятников архитектуры, подобных тем, что на Пречистенке, сохранившей дворцы с колоннадами.

Военно-окружной суд. Внебрачный сын Екатерины II. На страницы «Памятников архитектуры Москвы» попало единственное строение улицы «Городская усадьба начала ХIX в. (дом Военно-окружного суда)». Этот двухэтажный дом с окошками-бойницами над тротуаром сохранил черты ампира. Им владел граф Василий Алексеевич Бобринский, упоминаемый советскими краеведами как декабрист. За недонесение о готовящемся заговоре товарищей его отдали под надзор полиции. Но не сообщают, что у графа и царя Николая I была одна и та же бабушка – Екатерина II. Внебрачного сына молодой императрицы и Григория Орлова, не скрывавшего страсти, делавшего тогда, по словам Екатерины, «тысячу безумств», отправили расти в провинцию, где купили ему в наследство деревню Бобрики. По имени деревни придумала матушка фамилию – Бобринский. Держала сына, Алексея Григорьевича, на расстоянии от двора, но не упускала из поля зрения, дала воспитателя, образование, деньги, возможность увидеть мир. В графское достоинство возвел побочного брата император Павел I, посчитавший его жертвой ненавистной матери. Бобринские проявили себя на поприще государственном, два из них были министрами путей сообщения...

Актриса Семенова. Вслед за графом домом недолго владела еще одна российская Золушка, чья судьба напоминает судьбу Параши Жемчуговой. Екатерина Семенова родилась, как Параша, крепостной, но стала в силу законов любви княгиней Гагариной. Неграмотную, одаренную большим талантом девушку Москва увидела в театре на Арбатской площади. Она учила роли, слушая их в чужом исполнении... Актрису обучал литературной речи поэт и переводчик «Илиады» Николай Гнедич. В Петербурге Семенова прославилась как трагедийная актриса, она очаровывала Пушкина. Когда до него дошли слухи, что Семенова в связи с замужеством решила бросить сцену, поэт взялся за перо:

Ужель умолк волшебный глас

Семеновой, сей чудной Музы?

Ужель, навек оставя нас,

Она расторгла с Фебом узы,

И славы русской луч угас?

Не верю, вновь она восстанет.

Ей вновь готова дань сердец,

Пред нами долго не увянет

Ее торжественный венец.

Екатерину Семенову увековечил Пушкин в первой главе «Евгения Онегина», поставив в один ряд с выдающимися соотечественниками:

Волшебный край! там в стары годы,

Сатиры смелый властелин,

Блистал Фонвизин, друг свободы,

И переимчивый Княжнин;

Там Озеров невольны дани

Народных слез, рукоплесканий

С младой Семеновой делил...

Далее с усадьбой произошла типичная история: ее выкупила казна и приспособила для Военно-окружного суда. С тех пор здесь вершат правосудие над служилыми. Так было до революции, так продолжается по сей день рядом с толпой праздношатающейся по пешеходному Арбату публики.

Искусствоведы, не следуя за поэтами, пишут об Арбате без восторгов. Они отмечают, что в отличие от других улиц он сохранил однородность структуры застройки. Что еще в нем, с их точки зрения, хорошего? «Яркие архитектурные и градостроительные акценты почти отсутствуют, что особенно выявляет общее пестрое многообразие стилей, таким образом создается богатый, но лишенный острой динамичности образ, который в наши дни обычно воспринимается как символ исторической застройки Москвы».

Откуда взяться ярким акцентам, если все церкви и колокольни порушены, как многие дома. Сохранившиеся здания изуродованы переделками домовладельцев, выжимавших прибыль с каждого квадратного метра площади. Их надстраивали верхними этажами, объединяли в монолитные блоки...

«Квартира А. С. Пушкина на Арбате». «Яркий акцент» появился на Арбате, 53, где воссоздан ампирный особняк, принадлежавший в 30-е годы ХIX века карачевскому предводителю дворянства Н. Н. Хитрово. На месте коммунальных квартир восстановлена анфилада комнат и создан музей «Квартира А. С. Пушкина на Арбате». Длина дома около 28 метров, ширина свыше 10 метров. На втором этаже здесь с февраля по май 1831 года поэт снимал квартиру после свадьбы. У молодых было пять просторных комнат: зал, гостиная, кабинет, спальня, будуар и коридор, 280 квадратных метров общей площади. В квартире воссоздана атмосфера, которой дышал счастливый тогда поэт.

Таким образом Арбату вернули часть великого прошлого, выделили среди всех московских улиц. В городе не сохранилось ни одного дома, где Пушкин жил до отъезда в Петербург. Часто приезжая в Москву (16 раз), он останавливался в гостиницах или у друзей, порой в арбатских переулках. Теперь у Москвы есть «Пушкинский дом», где он был не гостем, а хозяином, куда приглашал друзей и родственников, где устраивал приемы...

На Арбате разменявший четвертый десяток Пушкин прожил медовый месяц с первой московской красавицей, восемнадцатилетней Натальей Гончаровой. «Натали – моя сто тринадцатая любовь», – сообщал жених в письме княгине В. Ф. Вяземской. Эту необыкновенную пару люди специально приходили смотреть, когда она появлялась в общественных местах. За полгода до венчания влюбленный сочинил сонет «Мадонна», заканчивающийся признанием:

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

После свадьбы Пушкин писал другу: «Я женат – и счастлив: одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что кажется, я переродился».

Длилось это состояние недолго. В Москве тогда Пушкин ничего не сочинил, отношения с матерью жены, задолжавшей 11 тысяч рублей, не складывались. Более того, после одного объяснения с тещей зять выгнал ее из квартиры.

На лето молодые уехали в столицу и больше в Москве не жили в своей квартире. А нам по поводу этой женитьбы суждено повторять другие пушкинские слова: счастье было так близко, так возможно. Кокетство Натальи Николаевны послужило причиной жгучей ревности мужа, вызвавшего публично домогавшегося ее белокурого красавца Дантеса на дуэль... В молодости цыганка нагадала Пушкину, что умрет он от белой лошади или от блондина из-за жены. Сбылось...

В этом доме, спустя полвека после гибели поэта, не раз останавливался у брата Петр Ильич Чайковский, создавший музыку опер и романсов, адекватную стихам и прозе автора «Евгения Онегина» и «Пиковой дамы».

Дебют Эраста Гарина. В советские годы дом служил сценой Окружного самодеятельного театра Красной Армии, чье руководство, как мы знаем, обосновалось на соседних улицах. На этой сцене Всеволод Мейерхольд, опекавший молодых, заприметил Эраста Гарина, дебютировавшего с триумфом в спектакле «Сбитенщик».

«В доме 53 по Арбату, в котором жил А. С. Пушкин после женитьбы (об этом мы тогда не знали), был оборудован чистый и уютный зал мест на 250. В этом зале и состоялось первое представление „Сбитенщика“, – вспоминал великий комик Эраст Гарин в книге „С Мейерхольдом“.

Напротив дома Хитрово на Арбате, 44, в пушкинские годы проживала графиня Зубова, дочь Александра Суворова. Будучи в дальних походах, он писал ей нежные письма и называл «Суворочкой». Отец выдал ее замуж за генерала графа Николая Зубова, отличавшегося храбростью и богатырской силой. Она пригодилась графу, когда тот нанес первый смертельный удар императору Павлу I, убитому заговорщиками.

«Донжуанский список». Особняк принадлежал в 1868—1872 годах Елизавете Николаевне Ушаковой. В молодости она жила на Пресне. Тогда в доме Ушаковых часто видели Пушкина, ухаживавшего за сестрами, Екатериной и Елизаветой. В девичий альбом младшей сестры, будучи влюбленным в Наталью Николаевну, поэт вписал не только стихи, но и так называемый «Донжуанский список», состоящий из двух столбцов, который дал обильную пищу пушкинистам. Первый столбец насчитывает 16 имен женщин, к которым испытывались серьезные чувства, его заключает «Наталья», руки которой жаждал составитель шутливого перечня. Во втором столбце 18 имен женщин, с которыми связаны были мимолетные увлечения. Пушкин одно время задумал жениться на юной Екатерине Ушаковой, но получил отказ.

Елизавете Ушаковой посвящено шестистишие:

Вы избалованы природой;

Она пристрастна к вам была,

И наша вечная хвала

Вам кажется докучной одой.

Вы сами знаете давно,

Что вас любить немудрено...

Письма Пушкина и написанные о нем воспоминания Елизавета Ушакова перед смертью сожгла.

«Аргонавты». Андрей Белый и Александр Блок. Другое «яркое пятно» проступило на Арбате, 55. Музей создан в квартире, где родился и вырос Андрей Белый, детально описавший улицу в прозе и стихах:

И на Арбате мчатся в вечность:

Пролеток черных быстротечность,

Рабочий, гимназист, кадет...

Проходят, ветром взвив одежды,

Глупцы, ученые, невежды,

Зарозовеет тихий свет

С зеленой вывески «Надежды»

Над далью дней и далью лет...

Некогда ампирный дом надстроен двумя этажами. В истории русской литературы он известен как пристанище «Аргонавтов». Так назывался литературный кружок, собиравшийся в квартире Андрея Белого, мастера литературы, будущего автора романов «Петербург» и «Москва», поэта Серебряного века.

Как вспоминал Андрей Белый: «В морозный пылающий день раздается звонок: меня спрашивают, выхожу я и вижу...

– Блоки».

В тот вечер, вскакивая с мест, восторженные слушатели, лучшие литераторы Москвы назвали Блока первым поэтом России. С тех пор завязалась дружба поэтов, чуть было не закончившаяся дуэлью из-за любви Андрея Белого к жене Блока, не оставшейся безучастной к его страсти. Ни один великий поэт не воспел своей избранницы так, как это сделал автор стихов о «Прекрасной Даме». И не принес столько мучений. Возвышенное отношение к невесте трансформировалось после венчания в церкви в аномалию: будучи в браке, молодые не вступали в супружеские отношения, что причиняло мучительные страдания Любови Дмитриевне. Заключенный на небесах брак не распался, но утешения каждый из супругов искал на стороне, откуда однажды вернулась Любовь Дмитриевна беременной. Роды закончились смертью ребенка, которого готов был признать своим Блок.

В последний приезд в Москву в мае 1921 года (и за год до этого) тяжело больной Александр Блок жил на Арбате, 51, рядом с домом «Аргонавтов» и домом А. С. Пушкина. Он останавливался в «неуплотненной» квартире профессора Петра Семеновича Когана, марксиста, возглавлявшего тогда недолго пожившую советскую академию художественных наук. На вокзал за гостем прислал автомобиль Лев Каменев, покровитель профессора, глава Московского Совета. Тогда больного осмотрел придворный врач, посчитавший причиной недуга «однообразную пищу», вызвавшую истощение, малокровие, неврастению. Блок не только выступал публично, но и побывал приватным образом в Кремле на квартире Каменева, где читал в кругу его семьи и друзей стихи.

Страдавший бессонницей Блок ночью ходил к храму Христа Спасителя, сопровождаемый Неллей Александровной, женой профессора, в него влюбленной.

Знакомство с членом Политбюро и главой Моссовета не помогло, когда в Кремле решался вопрос о срочном выезде Блока для лечения за границу. Политбюро во главе с Лениным отказало в этой милости, когда же при повторном обсуждении поездку разрешили, было поздно. Поэт умер в мучениях.

«Я помню Арбат. Быстро бежит, шевеля своими тараканьими усами, литературовед П. С. Коган. Его останавливает седой человек и говорит два слова:

– Умер Блок!

И сухой Коган ломается пополам, из его рук выпадает сумка для академического пайка, и профессор оседает на руки встречного, как будто рушится карточный домик, и начинает плакать, как ребенок». Свидетелем этой сцены оказался литератор Вадим Шершеневич, автор неопубликованных при советской власти мемуаров «Великолепный очевидец».

Да, яркие имена вспоминаются, когда рассказываешь об улице.

«На московском Арбате, где мы тогда с женой жили, вижу его студентом, в тужурке серой с золотыми пуговицами и фуражке с синим околышем... Что-то в революции ему давно нравилось. Он ее предчувствовал, ждал. По Арбату поэт не ходил, а летал, всегда спешил. В баррикадные дни пришлось, однако, ходить с опаской, что вот выскочит из-за угла какой-то черносотенец».

Такими словами описан житель Арбата Андрей Белый. Он не остался перед автором процитированных строк в долгу и оставил нам портрет Бориса Зайцева:

«Борис Константинович Зайцев был и мягок, и добр: в его первых рассказах мне виделся дар: студент „Боря“, отпустивший чеховскую бородку, по окончании курса надел широкополую шляпу, наморщил брови и с крючковатой палкой в руке зашагал по Арбату, и все стали спрашивать:

– Кто?

– Борис Зайцев, писатель...»

И этот писатель, дебютировавший в начале века, поспособствовал революции, да еще как. Его квартира на Арбате, 38, на углу со Спасопесковским переулком, где постоянно бывали Леонид Андреев и Андрей Белый, исправно служила явкой революционерам, куда они являлись для конспиративных встреч. Вместе с ними хаживал внедренный в их среду осведомитель охранного отделения. Под квартирой-явкой была квартира, где изготавливались бомбы, рвавшиеся в дни 1905 года.

По Арбату проходил герой романа Максима Горького Клим Самгин, он шел на конспиративную квартиру, где неожиданно для себя получил задание и, как связной, поспешил на баррикаду...

Константин Бальмонт. Еще один известный поэт крепко поспособствовал революции. Константин Бальмонт, сосед Бориса Зайцева, обитал в арбатском Большом Толстовском переулке. К моменту поселения здесь успел прославиться в России, побывать во многих странах Европы, добраться до Мексики, где пленился красотой космогонических мифов ацтеков и майя, переведенных им на русский. Поэт с таким же увлечением, как стихи, написал «Анализ иероглифической письменности китайцев». Был Бальмонт, по словам Максима Горького, «дьявольски интересен и талантлив». Полиция преследовала его за стихотворение «Маленький султан», обличавшее монарха, его напечатали в прокламации социал-демократы. В дни революции публиковался поэт в газете большевиков «Новая жизнь», воспевал борьбу «сознательных смелых рабочих», ходил на баррикады. Чтобы избежать ареста, ему пришлось уехать из России. Вернулся на Арбат после всеобщей амнистии по случаю 300-летия дома Романовых...

Баррикады. В дни первой русской революции улицу на протяжении 850 метров перегородили три баррикады! Нигде не было их столько, как здесь. Одной дружиной командовал Сергей Коненков, снимавший мастерскую наверху доходного дома с роскошными квартирами на Арбате, 23, построенного в стиле модерн инженером и подрядчиком Никитой Лазаревым. Он настолько хорош, что на его лестнице снимались многие художественные фильмы, действие которых происходит в начале века.

Свое ателье скульптор превратил в склад оружия и штаб дружины. Когда пушки ударили прямой наводкой по баррикадам, Коненков распустил боевиков и поднялся наверх с любимой девушкой, натурщицей Татьяной Коняевой. И она десять дней стреляла, ходила в разведку, перевязывала раны. Обнаженную красавицу художник увековечил в образе Ники, попавшей в музей...

На холстах запечатлел 1905 год живший на Арбате, 30, Сергей Иванов, автор исторических картин «В Московском приказе», «На сторожевой границе Московского государства», «Поход москвитян». Он же написал «Расстрел», свидетелем которого стал в день похорон Николая Баумана. Под пулями художник переносил раненых, после чего создал картину «Аудитория Московского университета, превращенная в лазарет в ночь с 20 на 21 октября 1905 года». За эти заслуги перед революцией советская власть установила на фасаде дома мемориальную доску с надписью: «Здесь жил русский художник Сергей Васильевич Иванов». Такой чести ни один другой живописец не удостоен, хотя жителями Арбата были многие из них.

После трех революций и Гражданской войны все названные мною творцы, за исключением умершего в 1910 году художника Иванова, поспешили подальше от победителей. Бальмонт и Зайцев умерли на чужбине. Белый и Коненков вернулись умирать в Москву.

Вдали от родины Бальмонт сочинил одно из лучших стихотворений о Москве:

Ни Рим, где слава дней еще жива;

Ни имена, чей самый звук – услада,

Песнь Мекки и Дамаска, и Багдада —

Мне не поют заветные слова, —

И мне в Париже ничего не надо,

Одно лишь слово нужно мне, Москва!

Почему именно эта улица стала крепостью с тремя баррикадами? Причина в том, что на Арбате, 25, помещалась художественная студия Ивана Дудина и Константина Юона, единственная, где обучали писать с любой натуры, в том числе обнаженной, что не практиковалось в казенном училище. В студии обучались двести молодых борцов, жаждущих перемен. Они стали порохом революции, строителями баррикад. После боев Юону пришлось долго хлопотать, чтобы власти разрешили возобновить занятия.

В этой школе умели учить, находить таланты. Отсюда пришли в искусство Куприн, Фаворский, Фальк, поэт и художник Давид Бурлюк, архитекторы братья Веснины...

«Два брата с Арбата». Двух других братьев, книгоиздателей Михаила и Сергея Сабашниковых звали «два брата с Арбата». Они родились в Большом Левшинском переулке. Их отец, сибиряк золотопромышленник Василий Сабашников, купил землю на солнечной стороне Арбата, 26, и заказал архитектору А. Каминскому особняк. Он его построил в ретроспективном стиле барокко. Братья пошли было учиться в Поливановскую гимназию на Пречистенке, но даже она не удовлетворила желание семьи дать детям наилучшее образование. Поэтому в дом зачастили учителя, будущий академик Николай Тихомиров, будущий академик Федор Корш, с которым дети читали в подлиннике Гомера и Овидия, известный ботаник Петр Маевский...

Первыми книгами Сабашниковых стали лекции учителей. Под маркой респектабельного научного «Издания М. и С. Сабашниковых» до революции вышло 600 названий книг, многие из них не устарели до наших дней. Издательство выпустило в 1917 году лучший путеводитель «По Москве» под редакцией профессора Николая Гейнике. В нем около 700 страниц. По ним видно, какую Москву мы потеряли. (Переиздан в 1991 году, когда пала советская власть.)

Общество русских врачей. Арбат оказался среди улиц, переживших строительную лихорадку. Над его ампирными старожилами в один-два этажа поднялись доходные дома с лифтами, телефоном, горячей водой. Жителями домов стали преуспевавшие коммерсанты, чиновники, присяжные поверенные, архитекторы, врачи. О последних редко вспоминают, когда пишут об Арбате.

А между тем на улице во второй половине ХIX века возникло Oбщество русских врачей. Его основали замечательные люди. Профессор Федор Иванович Иноземцев первый сделал операцию под эфирным наркозом, основал «Московскую медицинскую газету», первую поликлинику. Имя бальнеолога Семена Алексеевича Смирнова носит «Смирновская» вода, открытая им. Вокруг них объединились отечественные медики. На Арбате, 25, на втором этаже в 1870 году открылась общедоступная лечебница. Днем в ней принимали больных, вечером делались научные доклады. Первый этаж заняла аптека, где за прилавками стали русские фармацевты, а не немецкие, как это практиковалось со времен Алексея Михайловича.

На улице и в арбатских переулках проживало перед революцией около 100 частнопрактикующих врачей. В то время как литераторов (на этом пространстве) можно было пересчитать по пальцам. Вот и выходит, что к 1917 году Арбат стал районом не столько поэтов, сколько врачей. Две арбатские аптеки пережили три революции и две мировые войны, они функционируют и поныне по соседству с несколькими поликлиниками и больницами.

Много проживало в округе адвокатов, присяжных поверенных и помощников присяжных поверенных. Самый известный из них князь Александр Иванович Урусов, владевший на Арбате домом 32. Князь-либерал прославился речами на многих политических процессах, где с блеском защищал врагов царя, князей и всех прочих владельцев имений, усадеб, фабрик, земли и строений. Счастье князя, что не дожил до Октября.

Общество русских врачей. – «От „Браги“ до „Праги“«. Как прежде, горят огни «Праги». На ее месте торговал трактир, называвшийся завсегдатаями-извозчиками «Брагой». Вином и водкой баловались здесь давно. Но после того как мастерски игравший на бильярде купец Петр Тарарыкин выиграл заведение, он решил: хватит извозчикам выпивать на видном месте. По его заданию Лев Кекушев перестроил рядовой трактир в классный ресторан не с одним, а с множеством залов, кухней русской и французской. Не для ямщиков – для буржуазии. И с бильярдом! В годы мировой войны (созидали и тогда!) появилась верхняя надстройка, «Прага» стала такой, какой мы ее знаем – похожей на корабль.

Кухня нового ресторана пришлась по вкусу профессорам Консерватории и Университета, артистам, художникам, врачам, ученым. Ежегодно музыканты устраивали здесь «рубинштейновские обеды» в память основателя Московской консерватории Николая Рубинштейна. В ресторане прошел банкет в честь Ильи Репина по случаю успешной реставрации картины «Иван Грозный и сын его Иван», порезанной маньяком. Писатели принимали в «Праге» Эмиля Верхарна...

Гостиница «Столица». Вдоль улицы тянулись небольшие гостиницы, меблированные комнаты. «Жил я на Арбате, рядом с рестораном „Прага“, в номерах „Столица“ – это цитата из рассказа Ивана Бунина, описывающего историю любви студента Консерватории, встретившего здесь девушку по имени Муза. Гостиница ему была хорошо знакома как постояльцу.

Генерал Шанявский. Прежде протяженный двухэтажный дом секунд-майора Загряжского выделялся шестиколонным портиком. Его приобрел генерал Альфонс Шанявский, завещавший городу Москве это строение вместе с другими, образующими большое домовладение на Арбате, 4. Завещал с условием, что в них здесь будет основан народный университет; или же доход от аренды строений пойдет на содержание университета, построенного на капитал генерала в другом месте Москвы не позже чем через три года после его смерти. Так и поступили, как завещал генерал, не успевший увидеть реализованной мечту жизни. Университет имени А. Шанявского основали на Миусской площади. В его аудиториях читали лекции лучшие московские профессора, учился Сергей Есенин, множество студентов, которые могли поступить сюда без всяких ограничений, связанных с полом, образованием, вероисповеданием, принятых в императорских университетах. В годы мировой войны в народном университете училось около 6 тысяч студентов, столько же, сколько в Московском университете. Их объединили после революции.

Она не обошла Арбат ни в 1905-м, ни в 1917 году. На самый высокий доходный дом, 51, красногвардейцы водрузили пулемет и поливали огнем прохожих-»буржуев». Как писал очевидец Андрей Белый, «один дом-большевик победил весь район».

К тому времени Арбат превратился в торговую улицу, почти в каждом доме на первом этаже, исключая разве что Военно-окружной суд, помещались лавки, магазины, кафе, трактиры, гостиницы. За крайними домами на площади шумел-гудел Смоленский рынок. Через него проходил путь к Киевскому вокзалу, оказавшему большое влияние на расцвет торговли, побуждавшей предпринимателей открывать меблированные комнаты, питейные и прочие заведения не только для москвичей, но и для приезжих.

Нигде в центре не появилось столько доходных домов, как на Арбате. Они заполнили большую часть улицы, за сто лет до 1917 года бывшую сплошь деревянной, одно-двухэтажной, состоявшую из особняков в стиле ампир. Уверен, вскоре и эти строения, безжалостно уничтожавшиеся при советской власти, будут изучаться и оберегаться как памятники архитектуры. Нет двух одинаковых доходных домов, каждый хозяин хотел не походить на соседа, выглядеть лучше и богаче. Многим это удавалось. Достаточно пройти по Арбату, чтобы убедиться в достоинствах зданий, появившихся в начале ХХ века.

Муки Марины Цветаевой. Арбат вымер через год после Октября. Марина Цветаева записывала в дневнике: «Живу с Алей и Ириной (Але 6 лет, Ирине 2 года 7 месяцев) в Борисоглебском переулке, против двух деревьев, в чердачной комнате, бывшей Сережиной. Муки нет, хлеба нет, под письменным столом фунтов 12 картофеля, остаток от пуда, одолженного соседями, – весь запас». Вскоре после этого похоронила она младшую дочь, умершую в приюте, куда пришлось отдать одного ребенка, чтобы спасти старшую дочь, поражавшую ярковыраженным литературным даром.

Цветаевой принадлежат слова: «А Арбат велик...» Она последовала за Бальмонтом, за теми, кто эмигрировал из страны. Вернулась, чтобы отмучиться и умереть с петлей на шее...

Ожил Арбат в годы нэпа. Зажглись огни в бывшем особняке Сабашниковых, перестроенном под театр. На его сцену 27 февраля 1922 года вышли молодые артисты и показали веселое представление «Принцесса Турандот». С тех пор этот спектакль не сходит со сцены Театра Вахтангова. В дни первого триумфа учеников режиссер умирал в арбатском переулке.

В бывшую «Прагу», аукционный зал, выжившие после Гражданской войны обитатели Арбата понесли остатки былой роскоши, картины, мебель, посуду, фамильные драгоценности, спасенные от патрулей красногвардейцев и чекистов. Этот аукцион описан Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях», как раз здесь великий комбинатор безуспешно пытался купить мебельный гарнитур мадам Петуховой. Но не смог, потому что его компаньон прокутил деньги рядом с аукционом, в арбатской столовой, воспетой Владимиром Маяковским:

Здоровье и радость – высшие блага —

В столовой «Моссельпрома» (бывшая «Прага»).

Там весело, чисто, светло, уютно,

Обеды вкусны, пиво не мутно.

Все пошло прахом в «год великого перелома». Не стало «Моссельпрома» и его образцовой столовой, закрылся «Арбатский подвальчик», где прожигали жизнь любители выпить и закусить. Исчезли частные магазины и кафе...

Все эти перемены нравились молодому советскому писателю, вернувшемуся с Гражданской войны победителем, запримеченному Максимом Горьким. Продолжая традицию Андрея Белого и Бориса Зайцева, новоявленный арбатец Николай Зарудин написал очерк об Арбате. Бывшему красноармейцу дали комнату в «доме-большевике», где на паркете остались следы, оставленные печкой красногвардейцев 1917 года. Ему по душе пришлась архитектура нового здания почты, «простого и трезвого, как геометрический чертеж». Арбатский телефонный узел построили среди старинных особняков.

Ностальгии по прошлому Зарудин не испытывал, он его не знал. Почта поднялась там, где стоял дом лихого гусара Мишеля Комарова, катавшего по пустому Арбату на лихаче красавицу жену, где-то им похищенную. На глазах бывшего красноармейца исчезли частные магазины и лавки. По асфальту пошли автобусы, под землей побежали поезда метро, появились на улице новые люди – рабфаковцы, студенты, молодые инженеры, окончившие советские институты. «И сама улица, как будто вровень с людьми, стала строже, просторнее, с каждым днем все осмысленнее, чище и светлее течет ее жизнь» – так заключал очерк писатель. Этот романтик назвал сборник рассказов «Страна смысла» и не догадывался, что в родной стране процесс осмысления закончится его собственным арестом и казнью.

Западники и славянофилы. Террористы и подпольщики. Арбатовцы нескольких поколений, сами того не подозревая, рыли могилу улице святого Николая, как назвал Арбат Борис Зайцев, «Миколиной улице», по определению Андрея Белого.

Все начиналось с кружков западников и славянофилов. Один из них, описанный Александром Герценом в «Былом и думах», собирался поговорить на квартире Николая Огарева, в особняке на Арбате, 31. В современном доме можно увидеть в левой его части стену старого особняка, куда спешили демократы, обуреваемые жаждой свободы.

Другой умеренный кружок сходился на Арбате, 23, где в особняке с антресолями снимал квартиру идеолог славянофилов Алексей Хомяков, ставший позднее хозяином дома на Собачьей площадке. Дебаты годами происходили в зале, названной их участниками, «говорильней».

Ни до чего западники и славянофилы не договорились. Им на смену пришли люди другого склада. На Арбате, 6, вокруг Николая Ишутина, двоюродного брата Дмитрия Каракозова, стрелявшего неудачно в Александра II, объединился другой кружок единомышленников. Тайком от полиции штудировали здесь Чернышевского и Маркса, читали «Колокол» Герцена. После выстрела в царя Ишутина приговорили к смерти, он умер, сойдя с ума, в тюрьме в 1875 году.

В дворовом флигеле на Арбате, 9, Ипполит Мышкин, такой же радикал, наладил за год до гибели Ишутина подпольную типографию, звавшую крестьян к топору. Мышкин под видом жандармского поручика добрался до Вилюйска, чтобы освободить Чернышевского. Мышкина отправили на каторгу. После побега снова судили и расстреляли в 1885 году.

Всех революционеров-террористов, начинавших охоту на Александра II, пережила член исполкома «Народной воли» Вера Фигнер, умершая в 1942 году в возрасте 90 лет. Ее приговарили к смертной казни, замененной вечной каторгой. Двадцать лет она отсидела в одиночной камере. После 1917 года отошла от политики, занялась литературой, мемуарами. Это позволило избежать Лубянки и жить в глубокой старости на Арбате, 45...

Три года жителем Арбата, 30, состоял дворянин Алексей Плещеев, автор стихов, вдохновлявших молодых революционеров, заучивавших наизусть его призыв:

Вперед! без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

Зарю святого искупленья

Уж в небесах завидел я!

Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой,

В заботах тяжких истощил;

Как раб ленивый и лукавый,

Талант свой в землю не зарыл!

Приговоренный к казни по общему с Федором Достоевским приговору, по «делу петрашевцев», после десяти лет ссылки вернулся поэт-демократ в Москву, но взглядов, как Федор Михайлович, не изменил...

Голгофа вождей. Кто кого разбудил, кто был близок, кто далек от народа, мы все знаем по статьям Ленина. Два его ближайших соратника, Каменев и Зиновьев, посмели наперекор Ильичу выступить против восстания 25 октября в Петрограде. Ленин назвал обоих «штрейкбрехерами революции». Вождь никогда не забывал этого. Но простил временное отступление от большевизма. Обоих друзей – «штрейкбрехеров», возвысил: одному отдал в управление Москву, другому – Петроград. Странным был большевиком Лев Борисович Розенфельд, избравший псевдоним от слова «камень». В отличие от других ленинцев не ратовал за поражение своего правительства в мировой войне, выступал за союз с другими социалистическими партиями. Сидел, как все товарищи, в тюрьмах, зимовал в лютой части Сибири, но не отвердел, как сталь, как Сталин, которого предложил избрать Генеральным секретарем... Каменев выезжал на Лубянку дискутировать с Николаем Бердяевым, перед тем как того посадили на «философский пароход» и выслали на чужбину без права возвращения.

Каменев жил в Кремле, пока не оказался перед арестом на предпоследней станции, на Арбате. Сюда же переехал Григорий Зиновьев, лишенный высших постов в партии, получив квартиру в «доме с рыцарями», на Арбате, 35. На его письменном столе перед арестом громоздились фолианты многотомного собрания сочинений Пушкина. Оно вышло стараниями Льва Каменева, жившего после опалы в Карманицком переулке, 3. Играя в кошки-мышки, Сталин, перед тем как казнить, назначил бывшего соратника директором «Пушкинского дома», директором Института мировой литературы, директором издательства «Academia», выпустившего при нем лучшее академическое издание сочинений поэта.

Увидеть тогда поверженных соратников Ленина с томами Пушкина в руках было все равно что верующих – перед смертью с Библией. С литературой у опальных вождей получалось хорошо, лучше чем с мировой революцией. Но было поздно. Заняться литературой Сталин бывшим членам триумвирата не дал. Каменеву и Зиновьеву пришлось пройти по всем выстроенным ими же самими станциям большевистской Голгофы: травля, арест, внутренняя тюрьма Лубянки, пытки, самооговор, суд, позор, казнь.

Революции, начинаясь поэтично, со знаменами, митингами и демонстрациями, заканчиваются прозаично. Возбуждают волну публицисты, ораторы, они берут власть, но быстро отдают ее другим, не столь писучим и говорливым. Так было в 1917-м, так произошло в 1991-м.

Всех палачей и друзей пережил философ Алексей Лосев, не высланный вместе с Бердяевым и другими мыслителями на «философском пароходе». Его мытарили по лагерям и тюрьмам, лишали прав и возвращали их, позволяли читать лекции и выгоняли из Московского университета. Бомба разрушила дом на Воздвиженке (где Ленин дискутировал с В В.), в котором жил недобитый профессор, строитель Беломорканала. С 1944 года до смерти в 1988 году занимал он на Арбате, 33, квартиру № 20, ставшую светом в окошке для тех, кто знал: живет в Москве и творит не сломленный большевиками последний великий философ Серебряного века.

На голову философа посыпались удары после того, как его недобрым словом помянул в одной из статей Максим Горький, на склоне лет, как в молодости, взявшийся помогать партии. Приехав в Москву из Италии, до того как окончательно вернуться из эмиграции, писатель побывал на Арбате, 23. Лифт после революции не починили. Пришлось ему, страдавшему одышкой, подняться пешком по лестнице в мансарду, мастерскую Павла Корина. Тогда художник задумал написать полотно «Уходящая Русь», о котором стала говорить вся Москва. Он хотел показать пасхальную службу в Успенском соборе 1918 года, из которого навсегда, как ему тогда казалось, уходит прошлое, олицетворявшееся в образах отцов церкви и верующих. Горький захотел посмотреть эскизы, после чего помог художнику получить новую мастерскую, соткать полотно для задуманной картины. Но написать ее Павел Корин не решился.

Эту большую задачу, но в ином ключе, решил Илья Глазунов. На огромном холсте, 4 на 8 метров, он создает картину «Разгром храма в пасхальную ночь»...

Крепись, арбатец, в трудной доле:

Не может изъяснить язык,

Коль славен наш Арбат в «Миколе», —

Сквозь глад и мор, и трус и зык.

Автор этих строк Андрей Белый, умерший в 1934 году, не представлял, какой глад и мор, трус и зык сметет всех Микол и аборигенов Арбата, когда начнется «большой террор». Многих увезли тогда из «дома с рыцарями», построенного в 1912 году. То было здание нового поколения, доходный дом с гимназией и детским садом! Его заселила после революции номенклатура, которая пошла потом на расстрел. Пощадил Сталин Николая Подвойского, бывшего председателя Военно-революционного комитета в Петрограде 1917 года, бравшего Зимний.

А в Смольном, в думах о битве и войске,

Ильич гримированный мечет шажки,

А перед картой Антонов с Подвойским

Втыкают в места атак флажки.

Из двух упомянутых Маяковским героев штурма Зимнего, Антонова-Овсеенко, того, кто низложил Временное правительство, Сталин расстрелял. Другого – помиловал, потому, что Подвойский в давнем споре в годы Гражданской войны вождя с Троцким поддержал будущего генсекретаря. Память у него была отличная.

«Дети Арбата». Арестовали тогда молодого инженера, жителя «дома-большевика» Анатолия Рыбакова, отправив строить социализм за колючей проволокой. Увезли ночью его соседей, сослуживцев, знакомых, друзей. О них он напишет «Дети Арбата» – роман о тех, кто страдал на улице, где родился Суворов, любил Пушкин, рос сиротой Окуджава...

«Военно-Грузинская дорога». Вдоль Арбата день и ночь несли вахту «топтуны», секретные сотрудники госбезопасности, охранявшие правительственную трассу – «Военно-Грузинскую дорогу».

...И льну душой к заветному Кремлю,

И усача кремлевского люблю,

И самого себя люблю за это.

На глазах Булата и всех арбатовцев утром и вечером проносилась черная машина Сталина и машина его охранников. Они мчались в Дорогомилово, на Можайское шоссе и сворачивали налево в Волынское – подмосковное село, где за высоким забором притаилась в зелени сада «ближняя дача» вождя.

На фоне непросохшего белья

Руины человечьего жилья,

Крутые плечи дворника Алима...

В Дорогомилово из тьмы Кремля,

Усы прокуренные шевеля,

Мой соплеменник пролетает мимо.

Одни «дети Арбата» погибли в лагерях. Другим, как Саше Панкратову, герою романа Анатолия Рыбакова, повезло. Их не расстреляли, они ушли на фронт и вернулись с победой в коммунальные квартиры, обветшавшие дома. Об одном из них, где на первом этаже «Зоомагазин», с предвоенных лет знали все дети по стихам Агнии Барто:

На Арбате в магазине

За окном устроен сад.

Там летает голубь синий,

Снегири в окне свистят.

Играет Святослав Рихтер. Из окон четвертого этажа дома со снегирями на Арбате, 30, разносились далеко окрест звуки рояля. Их слышали все во дворе, и даже не сведущие в музыке жильцы понимали: играет Мастер. В коммунальной квартире, где в двух комнатах обитали профессор консерватории Ксения Дорлиак и ее дочь, певица Нина Дорлиак, играл Святослав Рихтер, тогда неизвестный миру гений.

Во дворе этого дома живет Джуна, ставшая жителем Арбата не без помощи Юрия Андропова, интересовавшегося паранормальными явлениями. «Надо благоустроить!» – решил Генеральный секретарь, когда возникла проблема у Джуны с жильем. Сюда к ней приходили Федерико Феллини и Джульетта Мазина, многие великие артисты, писатели, художники нашего времени. Ее руки видели Высоцкий, Тарковский, Плисецкая, Ахмадулина, Вознесенский, посвятивший ей несколько стихотворений.

Песня Владимира Высоцкого, побывавшего у Джуны с Иосифом Кобзоном за несколько дней до смерти, словно написана о ней:

Без умолку безумная девица

Кричала: «Ясно вижу Трою павшей в прах!»

Но ясновидцев, впрочем, как и очевидцев,

Во все века сжигали люди на кострах.

Пытались расправиться и с Джуной. Пришлось ей доказывать свою правоту в арбатском переулке, за тюремной стеной института судебной медицины имени Сербского. Из него она вышла победительницей.

«Живу в своей квартире...» Напротив дома Окуджавы, на Арбате, 44, жил другой поэт. Он страдал от нищеты, пил, сочинял стихи, даровавшие ему посмертную славу.

Живу в своей квартире

Тем, что пилю дрова.

Арбат, 44,

Квартира 22...

Это написал в годы войны Николай Иванович Глазков, проживший шестьдесят лет и умерший в 1979 году. Печатали его редко. Он выпускал рукописные книжечки, которые называл «Самсебяиздат». Спустя десять лет после смерти вышло «Избранное», откуда я цитирую последние четыре строки:

Скажу неискренно —

Пройдет бесследно,

А смерть бессмысленна,

А мысль – бессмертна.

Жителем Арбата, 44, явочной квартиры НКВД, перед тем как 20 июня 1942 года вылететь за линию фронта, был Дмитрий Николаевич Медведев, великий разведчик ХХ века, командир отряда «Победители». Его создал генерал Павел Судоплатов для диверсий и террористических актов в германском тылу. В расположении отряда приземлился через два месяца агент Николай Кузнецов, он же обер-лейтенант Пауль Зиберт. Его подвиги стали сюжетом фильмов. Кузнецов посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. О нем написал полковник Дмитрий Медведев, ставший писателем. Известность ему принесли «Это было под Ровно» и другие книги о войне, где полковник, друг и соратник Кузнецова, заслужил Звезду Героя и четыре ордена Ленина, не считая других боевых орденов и медалей.

Еще один поэт, Павел Антокольский, жил одно время в коммунальной квартире в доходном доме на Арбате, 28. Отсюда ушел на фронт и погиб двадцатилетний лейтенант Владимир Антокольский. Его смерть вдохновила отца написать поэму «Сын», за которую ему присудили Сталинскую премию.

Булат Окуджава. С первых дней появления на свет до шестнадцати лет прожил Окуджава на Арбате, 43, в четырехэтажном доме, надстроенном перед войной. Его не арестовали, взяли отца-грузина и мать-армянку. Отец, друг Орджоникидзе, соратника Сталина, погиб, будучи секретарем горкома. Мать, секретарь райкома, выжила. Я ее видел в глубокой старости, когда она молча ходила по квартире в Безбожном переулке, в писательском доме, где жил поэт последние годы.

Я выселен с Арбата, арбатский эмигрант.

В Безбожном переулке хиреет мой талант.

Вокруг чужие лица, безвестные места.

Хоть сауна напротив, да фауна не та.

– Для меня Арбат – моя родина, здесь я стал сочинять стихи, много о нем написал... С позиций написанного посмотрел на Арбат, и добавилась моя к нему вторая любовь. Я хотел бы, чтобы улица оставалась родной для тех, кто на ней живет, и близкой для тех, кто здесь бывает, – сказал мне Булат Окуджава и продолжил: – В мои годы на Арбате в каждой подворотне был свой климат, свое наречие, свое мышление. На Арбате, на его площадках, в его сквериках вырастали дети, там они начинали воспитание, дышали воздухом истории. Здесь заражались патриотизмом. Люди без прошлого – полулюди. По-моему, ключ к патриотизму – это медленное вдыхание ароматов родины. Я отличу прирожденного арбатца от того, кто родился на Басманной, по интонации, акценту. К Арбату, своему двору долгие годы приближался с трепетом, входил в него со слезами... Деревья, которые сажал, стали большими. Жильцы все новые. Снимали меня здесь операторы телевидения. Появились любопытные, вышла с трудом из подъезда старая женщина. Вспомнили мы друг друга. Видел я ее молодой, красивой тонконогой женой любимца двора, слесаря – виртуоза своего дела Паши, который ее привел в наш дом... Надеюсь, кирка, бульдозер и топор не сподобятся к Арбату подобраться. К нему моя любовь, как мир, стара. Он нужен нам и потомкам.

Москва прощалась с поэтом на Арбате, в театре Вахтангова 18 июня 1997 года. Последний раз таких похорон удостаивался Владимир Высоцкий, другой поэт, исполнявший стихи под гитару на собственные мелодии.

Песни Булата магнитофоны разнесли по всей Москве и России. Этим миниатюрам суждена долгая жизнь, в них выражены сокровенные мысли и чувства народа. Окуджава играл на гитаре, как мне сказал, всего тремя, потом семью аккордами, но играл на струнах души миллионов...

Окуджава с настороженностью отнесся к идее пешеходной улицы, в последние годы не раз говорил: Арбата больше нет. Прежде чем закрывать движение транспорта, нужно было дать ему другой путь, отремонтировать капитально дома, переселить учреждения, каким не место там, где под окнами ходят толпы.

Тяжело раненный Арбат изнемогает под грузом проблем. Он сумрачен по ночам, несмотря на огни фонарей, служащих декорацией неудачного спектакля, разыгранного на старой улице...

Высотный дом без звезды. В устье Арбата после войны поднялся над Смоленской площадью высотный дом Министерства иностранных дел, построенный по проекту Владимира Гельфрейха, того, кто много лет в соавторстве с Борисом Иофаном проектировал Дворец Советов. Тогда они на бумаге выработали новый стиль, его иногда называют сталинским ордером. Гельфрейх применил найденные пластические формы с блеском, построил красивейшее из высотных зданий. Не хотел автор водружать над домом башню со звездой, как это делали все архитекторы других высоток. Проезжавший по Арбату Сталин исправил это отступление от канона. Пришлось поднимать над зданием конус башни. Но она осталась без звезды, от нее помогла избавиться смерть тирана.

А у истока Арбата на месте сломанных строений возвели многоэтажный торгово-деловой центр...

Глава пятнадцатая

Поварская

Улица под липами. – Особняки начала ХХ века. – Архитектор Ольгерд Пиотрович. – Где началась власть Советов. – Симеон Столпник без крестов и под крестами. – Разрушенные храмы. – Сергей Морозов, брат Саввы. – Старый вяз на пустыре. – Три памятника архитектуры. – Улица Лермонтова. – Усадьба «Войны и мира». – Александр Дюма-отец у Нарышкиных. – Прототип Костанжогло. – Загул Гаврилы Державина. – Братья Милютины. – Любовницы графа Аракчеева. – Галич поет в Дубовом зале. – Бунин бежит из «красной» Москвы. – Бесстрашие Бориса Пильняка. – «Китти, отдай Боттичелли!» – 6-й Дом Советов. – Наркомат Сталина. – Маршалы судят маршалов. – Училище сестер Гнесиных. – Сергей Михалков знакомится с Ильей Глазуновым. – ИМЛИ и «Тихий Дон»

Улица под липами. По сравнению с Арбатом Поварская выглядит тихой и малолюдной, без магазинов и ресторанов. По ней никогда не прокладывалась линия конки и трамвая. Значение торговой дороги в Новгород утратила она в XV веке. Но торжественный въезд в столицу из новгородских походов великий князь Иван III и царь Иван Грозный осуществляли по ней. Царь взял улицу в опричнину и заселил причисленными к ней князьями и дворянами. Их дворы начали теснить коренных жителей Поварской слободы – поваров, давших название улице. Чем занимались другие ее обитатели напоминают названия Столового, Хлебного, Скатертного, Ножевого переулков.

Когда царский двор переехал на берега Невы, слободу упразднили. На улице и в переулках со столь приземленным названием начал формироваться один из самых аристократических уголков Москвы. В особняках Поварской до 1917 года жили князья и графы, не утратившие состояния. Титулованное дворянство удерживало позиции, соседствуя с богатейшими купеческими фамилиями, Рябушинской Верой Сергеевной и Тарарыкиным Сергеем Петровичем, владельцем «Праги». Зубовы, Гагарины, Шуваловы не давали вторгнуться под окна транспорту, лавкам, трактирам. Закрылся «казенный питейный дом», торговавший с конца XVIII века на углу с Малым Ржевским.

«Нет улицы, которая была бы так пряма и ровна, как сия. На ней нет величественных зданий, но она очень красива», – описывает Поварскую путеводитель 1831 года.

С конца ХIX века Поварскую можно было бы на немецкий манер называть «Unter der Linden», потому что ее с обеих сторон засадили липами. Часть из них дожила да наших дней. Сравнивали не без оснований Поварскую с Миллионной в Санкт-Петербурге, где красовались дворцы самых знатных и богатых аристократов Российской империи.

Особняки начала ХХ века. Поварская даже в начале ХХ века застраивалась не только доходными домами, но и особняками. Их проекты заказывались модным и дорогим архитекторам. Александр Каминский выстроил особняк на Поварской, 21. Другой известный архитектор, Адольф Эрихсон – автор особняка на Поварской, 40. Маститый Лев Кекушев отличился особняком в стиле модерн на Поварской, 44, купленным текстильным фабрикантом И. А. Миндовским. Под его именем здание значится в «Памятниках архитектуры Москвы» как одно из лучших произведений не только мастера, но и стиля, недолго господствовавшего в Москве. В этом же стиле, но другого рисунка, особняк, построенный Кекушевым рядом, на Поварской, 42.

Возле особняков Кекушева архитектор Адольф Зелигсон, строивший после Петербурга и Парижа в Москве, возвел роскошный особняк в стиле ренессанс на Поварской, 46, где жила жена банкира Елена Шлосберг.

Архитектор Ольгерд Пиотрович. Чуть ли не половина улицы перед революцией состояла из особняков, соседствовавших с монументальными доходными домами. Самый большой из них на Поварской, 26, проектировал Ольгерд Пиотрович, один из трех братьев-архитекторов, выпускников Московского училища живописи, ваяния и зодчества, которые застраивали Москву на рубеже веков. Еще один доходный дом этого автора предстает на Поварской, 10. Ольгерда Пиотровича характеризуют как «самого плодовитого в Москве строителя доходных домов среднего класса». В коротком историческом промежутке до начала войны 1914 года Ольгерд Пиотрович соорудил сорок крупных зданий в центре и свыше ста небольших – на окраинах.

Классик архитектуры Роман Клейн рядом с доходным домом Пиотровича возвел доходный дом на Поварской, 22. Улица, как видим, застраивалась лучшими зодчими своего времени. И эта красавица попала под горячую руку Никиты Хрущева, утвердившего проект Нового Арбата. Чтобы магистраль могла пройти прямо на Запад, сломали на углу с Большой Молчановкой дом с ротондой, памятный многим коренным москвичам. В нем помещалась 5-я гимназия, образовавшаяся в 1864 году из нескольких параллельных классов разросшейся 1-й гимназии на Волхонке. Ее учениками были в одно время Борис Пастернак и Владимир Маяковский. Здесь Маяковский проучился всего год, начал как раз тогда, по его словам, «скрипеть», писать стихи, брошенные ради революции. Недоучившегося 14-летнего гимназиста большевики принимают в партию и вводят в состав МК!

Где началась власть Советов. Снесли капитальные дома на площади, бульварах, в истоке улицы, по обеим ее сторонам. Теперь Поварская начинается не с Арбатской площади, а от Мерзляковского переулка глухим торцом стены дома, лишенного лица. «Содержатель партикулярной аптеки» некто Н. Д. Кондиков построил это угловое здание в 1757 году, оно слилось в ХIX веке с более поздними постройками, образовав пятиэтажный дом. Внизу помещалась популярная аптека. Наверху устроили театральный зал на 300 мест, где играли любительские труппы. Во всех советских путеводителях театр непременно упоминался. Не столько потому, что в нем в 1905 году выступала студия, руководимая молодым Всеволодом Мейерхольдом, сколько потому, что в этом театре 21 ноября того года собрались на первое, историческое заседание депутаты Московского Совета. Того самого, что осуществил через месяц Декабрьскую революцию, потопленную в крови. То есть с этого места началась советская власть, утвердившаяся двенадцать лет спустя по всей стране. Казалось бы, реликвия, святыня революции. Но такая то была власть, что не берегла памятники даже собственной истории.

Симеон Столпник без крестов и под крестами. С большим трудом удалось ревнителям старины, среди которых громче всех раздавался голос молодого Ильи Глазунова, спасти от сноса храм Симеона Столпника. Безглавый, обрубленный в 30-е годы храм казался сараем. Древность выдавали вмурованные в стены могильные плиты с полустертыми надписями на камне... Фасад церкви восстановили и водрузили было на куполах кресты. Но по команде первого секретаря горкома партии Виктора Гришина срезали их автогеном. Много лет торчали в небе штыри над куполами...

Эту каменную церковь, на месте деревянной, выложили в 1679 году в стиле нарышкинского барокко. Заказчиком выступал царь Федор Алексеевич, сводный брат Петра I. На пригорке появился четверик под пятью главами, два придела и шатровая колокольня. Главный престол в честь Введения. (Праздник Введения празднуется 21 ноября. В этот день Иоаким и Анна по данному ими Богу обету ввели в Иерусалимский храм Пресвятую Деву Марию и оставили ее здесь на попечение священнослужителей в возрасте трех лет. Но называется церковь по приделу Симеона Столпника. Этот аскет на Дивной горе близ Антиохии просвящал простых людей и византийских царей. Сорок лет подвизался святой на построенном им столпе, подолгу существовал без еды и воды, умерщвляя плоть, возвышая дух ради веры, за что удостоился звания Столпника. Умер в 459 году.)

В седьмой главе «Евгения Онегина» мать Татьяны Лариной, представляя дочь-невесту тетке, слышит от нее:

«...Кузина, помнишь Грандисона?»

– Как, Грандисон?.. а, Грандисон!

Да, помню, помню. Где же он? —

«В Москве, живет у Симеона;

Меня в сочельник навестил;

Недавно сына он женил».

В храме, как уже говорилось, тайно обвенчался с Прасковьей Ковалевой-Жемчуговой граф Николай Шереметев. Живший на Малой Молчановке 25-летний Сергей Аксаков привел сюда к венцу Ольгу Заплатину. Священник церкви причащал здесь умиравшего Николая Гоголя, ходившего сюда истово молиться в последние дни жизни.

Храм вернули верующим в 1990 году. Тогда же, на закате советской власти, отличившийся при возрождении Данилова монастыря заместитель председателя исполкома Московского Совета Александр Матросов восстановил ажурные позолоченные кресты. Как рассказал он, никто в Московском горкоме партии не решался позволить на месте штырей водрузить кресты. Ни заведующий идеологическим отделом, ни секретарь горкома по идеологии не брали на себя такую ответственность, опасаясь последствий такого шага. Лишь дойдя до первого секретаря МГК (им был после Бориса Ельцина недолгое время ленинградец, недавний директор завода, Лев Зайков), удалось получить санкцию и исполнить задуманное.

Разрушенные храмы. Симеон Столпник таким образом уцелел. Но три другие поварские церкви уничтожены. Когда Марина Цветаева, жившая после свадьбы в переулке Поварской, шла по улице, то на углу, поворачивая к себе домой, непременно крестилась, глядя на Бориса и Глеба. Построен храм был в конце XVII века при Борисе Годунове и назван именем его ангела. На одной из икон Спаса Нерукотворного была надпись, что писал ее в 1685 году Симон Ушаков с учеником Никитой. Новые стены появились в конце XVIII века в классическом стиле. На улицу выходила колоннада с портиком, а над ним возвышался барабан и купол. К храму примыкали трапезная и колокольня с островерхим шпилем, увенчанным маленьким крестом. Все эти строения заполняли владение на Поварской, 30—36.

Напротив Бориса и Глеба на Поварской, 15, на углу с Большим Ржевским переулком стояла церковь в честь Ржевской иконы Божьей Матери. И этот храм до уничтожения простоял свыше трехсот лет. (В Воскресенской летописи содержится известие, что в Москву в 1540 году из города Ржева принесены были две чудотворные иконы – Одигитрии и Честного Креста. В переводе с греческого одигитрия означает – путеводительница. Так называлась икона Богородицы в Царьграде-Константинополе, покровительствовавшая мореплавателям. В России Одигитрией именовали обычно икону Смоленской Божьей Матери.)

На том месте, где иконы торжественно встретили, Иван Грозный повелел установить храм Богородицы. У него в XVII веке появился придел Косьмы и Дамиана, спустя век – еще один придел, Николая Чудотворца, и колокольня.

В дни разграбления русских церквей 1922 года из этого рядового московского приходского храма вывезли 4, 5 золотника золота, 22 фунта 84 золотника серебра, 20 драгоценных камней, 5 предметов из золота, бирюзы и жемчуга...

...Еще одна порушенная церковь Рождества Христова в Кудрине замыкала строй храмов в устье Поварской, 33. Ее основали стрельцы на земле села Кудрино, давшего название Кудринской площади. Пятиглавый храм в камне возвели в конце XVII века. В следующем веке появились два придела – Казанской Божьей Матери и Тихвинской Богоматери.

(Копия иконы Богоматери, присланной из Казани князю Дмитрию Пожарскому, вдохновляла москвичей в дни сражения с поляками в 1612 году. Ныне она хранится в кафедральном Богоявленском, Елоховском, соборе.

Образ Тихвинской Богоматери, по преданию, написан апостолом Лукой. Эта икона хранилась в Константинополе, откуда исчезла за 70 лет до падения Византии. Она явилась в лучезарном свете над водами Ладожского озера и остановилась близ города Тихвина. На этом месте основали монастырь, который не удалось захватить шведам. В память об этих событиях установлен праздник в честь Тихвинской Богоматери.)

Эта церковь была богаче Ржевской, из нее вывезли 8 золотников 24 доли золота и 5 пудов 9 фунтов 52 золотника серебра, 45 золотников 54 доли драгоценных камней.

Сергей Морозов, брат Саввы. Волна разрушений пронеслась не только над храмами. Нет ансамбля зданий на Поварской, 12—16, сложившегося после пожара 1812 года. Одно-двухэтажные строения обветшали, жильцов из коммунальных квартир расселили, некому было отремонтировать небольшие дома. Поэтому их сокрушили в то же время, когда ломали Арбат. Особняком на Поварской, 14, владел Сергей Морозов, родной брат Саввы Мамонтова, субсидировавшего Художественный театр и партию большевиков. Сергей Тимофеевич для искусства сделал не меньше, если не больше. Он подарил Исааку Левитану дом-мастерскую, а городу Москве – построенный на его средства Кустарный музей, субсидировал издание роскошного журнала «Мир искусства», основал самый крупный в городе родильный приют...

После Сергея Морозова особняком владел до 1917 года Дмитрий Рябушинский, один из представителей богатейшего купеческого рода. В отличие от старших братьев его страстью была наука, физика. В двадцать лет в родительском имении Кучино Дмитрий построил первую в России аэродинамическую лабораторию, ставшую институтом. У него хранилась купленная им скрипка Страдивари...

Рядом с этим особняком, на Поварской, 16, стоял оштукатуренный одноэтажный дом с мезонином, некогда принадлежавший упомянутой нами Суворочке. На месте трех сломанных строений на пустыре разрослись деревья, за которыми просматривается побеленная типовая школа.

Старый вяз на пустыре. Последний удар по улице нанесен в начале 80-х годов на Поварской, 17, 19, где были два дома второй половины ХIX века. Рядом с ними рос вековой вяз. Его намеревались спилить, чтобы построить жилой дом для дипломатов Турции. Другого места для него отцы города не нашли. Но исполнить задуманное помешали жители близлежащих домов, поднявшиеся на защиту реликтового дерева и разбитого ими на пустыре самодеятельного сквера. За ним просматриваются глухие торцы зданий в переулках...

Три памятника архитектуры. Об ампирной Москве, красоте которой поспособствовал пожар 1812 года, напоминают три памятника: «Городская усадьба С. С. Гагарина» на Поварской, 25а, «Жилой дом начала ХIX века» на Поварской, 27, и «Городская усадьба Долгоруких» на Поварской, 52.

Скажу коротко о каждом из них. За оградой, в глубине двора (явный признак старины) предстает дворец, где роль портика играют три арки фасада. Это творение Доменико Жилярди в стиле классицизма, созданное для князя Сергея Сергеевича Гагарина в 1829—1830 годы. В это время князь жил в столице, занимая должность директора императорских театров. В отличие от предшественников на этой должности он не злоупотреблял служебным положением и не ухаживал за молодыми актрисами по той простой причине, что любил жену, родившую ему сына и шестерых дочерей. Актрис директор принимал в кабинете стоя и не приглашал садиться, чтобы, как пишет его биограф, «не давать повод к толкам». При этом все знали, что в молодости князь покорил сердце красавицы Марии Нарышкиной и знаменитой французской актрисы мадемуазель Марс (она же Анн Франсуаз Ипполит Буте, Bout), актрисы «Комеди Франсез». Гагарин ввел поспектакльную оплату за вход, ставшую нормой, улучшил многое в театральном деле, отличаясь добротой и бескорыстностью.

После князя усадьба принадлежала богатому пензенскому коннозаводчику Охотникову, ему же принадлежал дворец на Пречистенке, 32, где помещалась Поливановская гимназия. Этот меценат подарил усадьбу и конный завод Коннозаводству. С тех пор на Поварской помещалось Управление Государственного коннозаводства и казенные квартиры служащих. Здесь жила старшая дочь Пушкина Мария, жена генерала Леонида Гартунга, унаследовавшая красоту матери. Ее внешность Лев Толстой придал Анне Карениной. Генерал, заведовавший конными заводами, попал под суд присяжных. В своей невиновности ему не удалось убедить присяжных, и, когда они вынесли ему приговор, подсудимый на глазах у публики застрелился.

В соседнем двухэтажном особняке на Поварской, 27, снимал квартиру полковник Сергей Дмитриевич Киселев. За него по любви вышла замуж Екатерина Ушакова, отвергнувшая предложение Пушкина. Поэт бывал в поварском доме Киселева и впервые читал здесь «Полтаву».

Улица Лермонтова. В пушкинские годы на Поварской жил с бабушкой Михаил Лермонтов. Она снимала несохранившийся особняк во владении 24, каких много было прежде на улице. Компанию Мишелю составлял сын соседей по Тарханам. К ним присоединился еще один сверстник с отцом... Чтобы жить попросторнее, бабушка переехала в соседний, также не сохранившийся особняк на Поварской, 26, где будущий поэт прожил до весны 1830 года. После чего бабушка сняла особняк поблизости, на Малой Молчановке, 2, у церкви Симеона Столпника, где теперь музей Михаила Лермонтова. На фасаде его надпись: «В этом доме Михаил Юрьевич Лермонтов прожил с 1830 по 1832 год». Отсюда ходил в пансион, Московский университет. В этом доме написано свыше ста стихотворений, первая строка поэмы «Печальный Демон, дух изгнанья...» – родилась здесь.

Калиткой со двора дом с мезонином соединялся с усадьбой на Поварской, 13, в которой обитала Е. А. Столыпина, хозяйка усадьбы в Середниково, где бабушка и внук проводили лето. Наконец, на Большой Молчановке, 11, жила Варвара Лопухина. Ей посвящены эти строки:

Мы случайно сведены судьбою,

Мы себя нашли один в другом,

И душа сдружилася с душою;

Хоть пути не кончить им вдвоем!

В письме к сестре Варвары Лопухиной Лермонтов признался: «...Москва моя родина, и такою будет для меня всегда: там я РОДИЛСЯ, там много СТРАДАЛ, и там же был СЛИШКОМ СЧАСТЛИВ». Но счастье и страдание причинила ему другая девушка, не Варвара Лопухина. Живя на Молчановке, Лермонтов написал тридцать стихотворений, посвященных Н. Ф. И. Загадку этих инициалов разгадал в наш век литературовед Ираклий Андроников.

Я не достоин, может быть,

Твоей любви: не мне судить;

Но ты обманом наградила

Мои надежды и мечты,

И я всегда скажу, что ты

Несправедливо поступила.

Обманом наградила Наталья Федоровна Иванова, дочь забытого драматурга начала ХIX века Федора Иванова. В драме «Странный человек» поэт Владимир Арбенин любит прелестную, как ему казалось, девушку Наталью Загорскину, и она ему отвечает взаимностью. Но вдруг изменяет поэту, погибающему от неразделенной любви накануне ее свадьбы. «Лица, изображенные мною, все взяты с природы, и я желал бы, чтоб они были узнаны», – писал семнадцатилетний автор в предисловии к драме. Мы теперь знаем, кто были они, эти лица.

Таким образом, на небольшом пространстве Поварской пролетели детские и юношеские годы великого поэта, с полным правом улица может считаться лермонтовской.

Усадьба «Войны и мира». Самым известным строением является усадьба князей Долгоруких на Поварской, 52. В ней сохранился не только главный дом, но и все строения. Колоннада усадьбы в глубине двора выходит на Поварскую, задний фасад украшает Большую Никитскую. Усадьба послужила Льву Толстому моделью дома Ростовых в романе «Война и мир»: «С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской».

Сюда мчался из полка Николай Ростов, отсюда Наташа с родителями покидала Москву перед приходом французов и отдала подводу раненым, лишившись домашних вещей...

Александр Дюма-отец у Нарышкиных. На Поварской, 48, сохранился единственный на улице домик с мезонином 1814 года. За его окнами принимали автора «Трех мушкетеров» Александра Дюма-отца, навсегда запомнившего «царственное гостеприимство», оказанное ему русским другом Д. П. Нарышкиным и его братом К. П. Нарышкиным, жившим на Поварской. В 1858 году писатель совершил путешествие по загадочной России, куда путь ему при жизни Николая I был заказан как автору романа «Записки учителя фехтования». В нем описывалась романтическая любовь француженки Полины Гебль и кавалергарда Анненкова, сосланного в Сибирь императором за участие в заговоре декабристов.(о них – в главе «Кузнецкий мост».)

Прототип Костанжогло. Еще одно старинное двухэтажное здание сохранилось на Поварской, 31. Им владел Александр Иванович Кошелев, писатель, публицист, редактор журнала «Сельское благоустройство», оставивший интересные «Записки». Ему было о чем вспомнить: в его гостеприимном и богатом доме часто встречались писатели-славянофилы, бывал Николай Гоголь.

Под крышей дома радушно принимали вернувшегося из ссылки князя-декабриста Сергея Волконского и другого мученика, отбывшего наказание – Тараса Шевченко.

Кошелев занимался не только литературой и философией, но и коммерцией, преуспевал как откупщик. Он послужил прототипом «добродетельного откупщика» Костанжогло во втором томе «Мертвых душ».

Два классика русской литературы второй половины ХIX века жили в одном доме на Поварской, 11. Павел Иванович Мельников-Печерский снимал квартиру в нем после Волхонки в середине 70-х годов. Тогда в Москве был издан написанный здесь роман «В лесах», принесший автору славу. Другой романист, Иван Иванович Лажечников, жил с осени 1867 года и умер здесь два года спустя. Пушкин писал ему незадолго до дуэли, что многие страницы его романа будут жить, доколе не забудется русский язык, имея в виду «Ледяной дом».

Загул Гаврилы Державина. Хорошую память оставил о себе полковник В. Б. Казаков, на свои средства перестроивший в 1891 году на Поварской, 13, каменные палаты в «Доме призрения для бедных дворян обоего пола». После смерти учредителя дом носил его имя. В каменных палатах, принадлежавших капитану И. Я. Блудову, останавливался, живя в Москве в 1768—1770 годы, Гаврил Державин, родственник капитана, служивший после окончания гимназии солдатом. По происхождению поэт был дворянином, но таким бедным, что его не приняли в Сухопутный шляхетский корпус, откуда путь был прямой – в офицеры и генералы. Приняли Державина солдатом в Преображенский полк, и будущий поэт сопровождал с гвардейцами Екатерину II в Москву.

Свыше трех лет жил молодой Державин в Первопрестольной, взяв долгосрочный отпуск в 1768 году. Тогда закутил и загулял в Москве напропалую, сошелся с мошенниками, пьянствовал, играл в карты, да так, что спустил материнские деньги, предназначенные для купли деревеньки. Не вышел из Державина помещик, приписал его добрый полковой секретарь к московской команде Преображенского полка и тем самым помог избежать наказания за самовольно продленный отпуск. По словам поэта, он «бросился в сани и поскакал без оглядки в Петербург» из охваченной эпидемией чумы Москвы. Чтобы не сидеть две недели в преградившем ему путь карантине, солдат сжег сундук с рукописями – все написанное сгорело. Но поэтом он стал!

О жизни в Москве дает представление его «Раскаяние»:

О лабиринт страстей, никак неизбежимых,

Доколе я в тебе свой буду век влачить?

Доколе мне, Москва, в тебе распутно жить?

Покинуть я тебя стократ намереваюсь

И, будучи готов, стократно возвращаюсь.

Братья Милютины. За Симеоном Столпником соседствуют несколько старинных особняков, неоднократно перестраивавшихся, но сохранивших прежнюю высоту, поменявших, однако, ампир на эклектику. Владение на Поварской, 7, принадлежало Д. И. Никифорову, забытому незаслуженно москвоведу, написавшему о Москве документальные книги. В 1872 году в этом доме умер Николай Алексеевич Милютин, один из трех братьев, игравших первые роли в империи во второй половине ХIX века. Старший брат Дмитрий, генерал-фельдмаршал, двадцать лет был военным министром, он реформировал русскую армию, превратил «Русский инвалид» в популярную политическую газету, выражавшую взгляд министерства. Младший брат Владимир, публицист и историк, профессор, написал «Очерки русской журналистики, преимущественно старой». И он же автор монографии о дипломатических отношениях Древней Руси и Римской империи. Среднего брата Николая, жившего на Поварской, считали одним из главных деятелей крестьянской реформы, отменившей крепостное право.

Любовницы графа Аракчеева. Соседний особняк на Поварской, 9, принадлежал одно время В. П. Крекшиной, Пукаловой по мужу, любовнице графа Алексея Аракчеева. Более известна крестьянская дочь Настасья Минкина, «домоуправительница» всесильного при Александре I графа, о котором Пушкин сочинил эпиграмму:

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель,

А царю он – друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? «Преданный без лести»

...... грошевой солдат.

Поэт ошибался относительно чувств Аракчеева. Влюбившись в Настасью, «злого гения», как ее называет биограф, граф боготворил свою избранницу, доверил ей управление имением, представил императору, души в ней не чаял до страшного для него дня, когда жестокую «домоправительницу» убили не выдержавшие истязаний дворовые, отрезав ей голову и изуродовав тело. «Без лести преданный» императору граф, забросив все государственные дела, оплакивал погибшую так, как не скорбел после кончины государя.

Владел домом № 9 и Давид Абрамович Морозов, внук основателя династии промышленников – Саввы Васильевича Морозова. С именем Давида Морозова связано строительство богадельни на 120 мест, детского приюта в Шелапутинском переулке, ныне родильного дома.

Галич поет в Дубовом зале. Среди особняков Поварской выделяется замок в готическом стиле, построенный князем Б. В. Святополком-Четвертинским в 1889 году. Последней его владелицей была графиня А. А. Олсуфьева. С 1932 года, после образования Союза писателей СССР, особняк известен как Дом литераторов. Его Дубовый зал видел всех живых и мертвых классиков советской литературы. Здесь они сиживали в ресторане, здесь с ними прощались на гражданских панихидах.

Слушал я в переполненном зале Константина Паустовского, встреченного овацией студентов университета. Тогда все зачитывались «Золотой розой», воспринимавшейся как протест официальной литературе. От его выступления ждал откровения. Не дождался.

В Дубовом зале в день юбилея очеркиста Николая Атарова (доброго человека, с которым я познакомился на стройке Московского университета) впервые увидел Александра Галича. Это случилось лет десять спустя, когда «оттепель» сменилась заморозками. В той хладной атмосфере услышал вдруг речь свободную и страстную. Подобной дерзости не позволяли себе ни Окуджава, ни Высоцкий. Невысокого роста любимец женщин, со щегольскими усиками, преуспевавший киносценарист, который все имел, ни в чем не нуждался, вдруг взял гитару и превратил ее в оружие. Стрелял по советской власти, издевался над партийными собраниями, над святая святых – марксизмом:

Я научность марксистскую пестовал,

Даже точками в строчке не брезговал!

Запятым по пятам, а не дуриком

Изучал «Капитал» с «Анти-Дюрингом».

Не стесняясь мужским своим признаком,

Наряжался на празднике «Призраком»

И повсюду, где устно, где письменно,

Утверждал я, что все это истина!

В тот вечер услышал «Предостережение», начинавшееся словами: «Ой, не шейте вы, евреи, ливреи! Не ходить вам в камергерах, евреи!» Спел Галич балладу, как герой навещал брата в психбольнице в Белых Столбах, где у каждого «вроде литера, кому от Сталина, кому от Гитлера». (Тогда вождя начали отбеливать.) И ставшую народной песню про «жену, товарищ Парамонову», заставившую неверного отчитаться об измене на партсобрании:

А как вызвали меня, я сник от робости,

А из зала мне: – Давай, бля, все подробности!

Кто так смел тогда в Москве, в 1967-м, писать и петь?! Слушал и думал, из зала Галича уведут на Лубянку. Ошибся. Его выслали из страны через несколько лет.

Бунин бежит из «красной» Москвы. Самый крупный, восьмиэтажный дом на Поварской – 26 – появился накануне Первой мировой войны, в 1914 году. Его жильцом спустя три года стал Иван Бунин, проживавший в квартире родителей жены. В окна слышал стрельбу орудий в октябре 1917-го. В «красной» Москве начал задыхаться. Горестные мысли излил на страницах дневника, опубликованного под названием «Окаянные дни», попавшего в спецхран до 1991 года. Бунин при первой возможности, весной 1918, эмигрировал. В Париже предостерегал Ариадну Цветаеву, дочь Марины Ивановны, от возвращения домой, говорил ей по-стариковски, по доброте душевной:

– Дура, куда ты едешь, тебя сгноят в Сибири.

Как в воду смотрел, ясновидец!

Бесстрашие Бориса Пильняка. Жильцом этого дома в 20-х годах был известный в те годы писатель Борис Пильняк. Это имя гремело до 1937 года, пока не оборвал его жизнь выстрел палача Лубянки. Собрание сочинений в восьми томах вышло, когда писателю было 36 лет. Пильняк отличался смелостью, граничившей с безрассудством. Первым из советских писателей издал на Западе запрещенную цензурой повесть «Красное дерево», после чего подвергся бешеной травле собратьев по перу, шельмованию в газетах. Ранее сочинил «Повесть непогашенной луны», ставшую публичным обвинением Сталина в гибели Фрунзе. Тем самым Пильняк вынес себе смертный приговор. Его, гражданского человека, судила Военная коллегия Верховного суда СССР, без защитников, без права подачи апелляции. Приговор привели в исполнение немедленно 21 апреля 1938 года.

В том году Анна Ахматова написала стихи с посвящением Борису Пильняку:

...Я о тебе, как о своем, тужу

И каждому завидую, кто плачет,

Кто может плакать в этот страшный час

О тех, кто там лежит на дне оврага...

Но выкипела, не дойдя до глаз,

Глаза мои не освежила влага.

«Китти, отдай Боттичелли!» В бывшей дворницкой соседнего доходного дома на Поварской, 22, принимала меня княгиня Екатерина Мещерская, до революции жившая в этом доме в многокомнатной квартире № 5. Она рассказала мне историю любовного романа своей матери и отца, который был на полвека старше невесты. А также историю фамильной коллекции картин князей Мещерских, конфискованной чекистами в 1918 году, за исключением одного тондо «Мадонна с младенцем», вшитого в портьеру. Оно принадлежало, как полагали Мещерские, кисти Боттичелли. Тондо (картина в круглой раме) предложил вывезти в Германию граф Мирбах, посетивший дважды княгиню, предлагая ей эмигрировать. Это немедленно стало известно ВЧК, следившей за каждым шагом единственного тогда в Москве иностранного посла. Графиню арестовали и доставили на Лубянку, к Дзержинскому. Феликс Эдмундович предложил опешившей княгине подписаться под вынесенным ей заочно смертным приговором. И сказал, что приведет приговор в исполнение, если тондо продано. Вот тогда дочь, Екатерина, получила от арестованной матери записку: «Китти, отдай Боттичелли. Мама». Что она и сделала.

За княгиней Мещерской, матерью Китти, безосновательно укрепилась репутация преступницы, пытавшейся продать за рубеж картину, принадлежащую народу. То была женщина редкой красоты и таланта. Княгине, певшей до замужества сольные партии в Ла Скала, вернули конфискованный рояль как орудие труда, вернули две картины. Портрет князя Мещерского я видел на стене бывшей дворницкой, где его одинокая дочь Китти в восемьдесят лет сыграла на рояле несколько романсов. Я подпевал, радуясь, что опишу со слов очевидца историю, послужившую толчком к принятию подписанного Лениным декрета о национализации частных коллекций. Их много было тогда в Москве, особенно в районе Поварской...

Судьба конфискованных картин неизвестна, за исключением одной: тондо экспонируется в залах Музея изобразительных искусств на Волхонке. Китти 13 раз арестовывали и доставляли на Лубянку, откуда после допросов ее отпускали домой. Так продолжалось до 1937 года, когда чекистам стало не до бывших князей.

6-й Дом Советов. После революции на Поварскую, 11, где квартировали Лажечников и Мельников-Печерский, въехали высокопоставленные жильцы и Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции, то есть государственного контроля. Здание объявили 6-м Домом Советов. Таким образом, в нем несколько лет находился кабинет наркома, обязанности которого до весны 1922 года исполнял Сталин, захаживавший сюда в перерывах между командировками на фронты Гражданской войны. На той войне заслужил орден Красного Знамени. У Сталина был тогда еще один служебный кабинет, в Наркомате национальностей. Из Петрограда переехало это детище революции на Поварскую, 52, во дворец, описанный Львом Толстым, затем в Трубниковский переулок...

Наркомат Сталина. В 6-м Доме Советов получил квартиру Леонид Борисович Красин, нарком, ведавший при Ленине внешней торговлей. На Поварской жил, пока не убыл послом в Лондон. Высокую должность в правительстве большевиков получил после многих лет тайной деятельности, будучи главой боевиков партии. На его совести «эксы» и терракты, которыми прославился его друг, бесстрашный боевик Камо, симулировавший в германской тюрьме умалишенного. Это спасло его от казни. «Эксами» Камо руководил Сталин, о чем биографы вождя не упоминали никогда. Истинное лицо революционера Красина не проявлено, его биография не написана, то, что мы знаем по книге Василия Аксенова «Любовь к электричеству», – надводная часть айсберга.

На фасаде бывшего 6-го Дома Советов установлена мемориальная доска еще одному ленинцу, умершему за год до смерти Красина, в 1925 году. Нариман Нариманов похоронен у стен Кремля. Воглавлял объединение закавказских республик – ЗСФСР, наподобие РСФСР, был одним из сопредседателей ЦИК СССР, игравшего роль парламента молодого Советского Союза. Ранняя смерть Нариманова спасла этого «пламенного революционера» от Лубянки.

Улица ныне начинается доходными домами. Крайний, на Поварской, 8, – остаток углового здания, где, как говорилось выше, впервые собрались депутаты Московского Совета. Далее, на Поварской, 10, в бывшем шестиэтажном жилом доме – банк. В первую бомбежку Москвы 22 июля 1941 года в него угодила бомба, предназначавшаяся Наркомату обороны на Знаменке... По этому адресу жил географ Николай Баранский. Его учебник переиздавался 16 раз, по нему училось несколько поколений советских школьников. Двадцать лет прожил здесь академик трех всесоюзных академий – АН СССР, ВАСХНИЛ и АМН Константин Иванович Скрябин. Ученый основал научную школу, описал двести открытых видов гельминтов (глистов) и первый возбудил перед правительством вопрос об их зловредности и «девастации», то есть ликвидации.

Известными в прошлом людьми были многие жильцы Поварской, 28, где под одним номером числится три строения, сооруженные в разное время, на углу с Малым Ржевским. В этом владении жила до революции актриса Малого театра Александра Яблочкина, не дожившая двух лет до столетия. Последний раз вышла на сцену в 95 лет в роли мисс Кроул в «Ярмарке тщеславия». Яблочкина возглавляла почти полвека(!) театральное общество, пользуясь безграничным уважением корпорации театральных артистов.

Маршалы судят маршалов. Жили здесь два маршала Советского Союза. Судьба Бориса Шапошникова сложилась удачно: умер своей смертью, у Сталина был в чести. Состоял членом Военной коллегии, которая в 1937 году приговорила к расстрелу маршала Тухачевского и семерых известных военачальников, командующих округами... Все члены судилища, за исключением Шапошникова, маршала Семена Буденного и председателя коллегии палача Ульриха, вскоре сами взошли на эшафот.

Судьба маршала Советского Союза Александра Егорова трагична. Его расстреляли в 1939 году, когда началась Вторая мировая война...

На месте сломанной церкви Ржевской Богоматери после войны построено здание Верховного суда СССР, ныне России. В нем проходили процессы над государственными преступниками, шпионами, изменниками. «Черные вороны» привозили на Поварскую, 15, угонщиков самолетов, пытавшихся любой ценой бежать из «страны победившего социализма».

(С одним из приговоренных к смертной казни, Эдуардом Кузнецовым, встречаюсь теперь в Иерусалиме и Москве, куда он приезжает как редактор крупнейшей газеты на русском языке «Вести», издающейся в Израиле; а там, как пел Высоцкий – на четверть бывший наш народ. Кузнецов, бывший летчик, с группой товарищей по несчастью, пытался захватить под Ленинградом самолет и улететь на Запад. Туда он в конце концов после долгого сиденья в тюрьмах и лагерях попал в результате обмена на провалившихся за кордоном советских разведчиков.)

Училище сестер Гнесиных. Поварская, 30—36, занята зданиями училища, академии, концертных залов с вывесками, где фигурирует имя Гнесиных. Сестры Гнесины проявили себя в конце ХIX века как музыканты-педагоги. Они основали до революции музыкальное училище, которое прославили его ученики – Тихон Хренников, Арам Хачатурян, Евгений Светланов... После Победы на месте церкви Бориса и Глеба построили здание музыкально-педагогического института, вокруг которого разросся комплекс учреждений их имени. Душой этого проекта была профессор Елена Фабиановна Гнесина, жившая на Поварской, при институте.

Первое интервью взял у нее на квартире, куда водили на уроки фортепиано девочек-первоклашек. В тот день в Москве прошли антиизраильские демонстрации. Застал Гнесину расстроенной. Она скорбела не по израильтянам. В тот день в классах ученики топали ногами, когда на уроках музыки звучало сочинение Баха «Израиль в Египте». Таких воспитанников прежде у Гнесиной не было... Прикованная к инвалидной коляске Елена Фабиановна до последних дней держала бразды правления в своих руках. На моих глазах прослушав джаз-оркестр гнесинцев, пытавшихся выступить на Московском фестивале, немедленно расформировала его. На закате жизни ей удалось построить Концертный зал и многоэтажное здание училища, ставшее самым высоким зданием Поварской.

В институте занимался Иосиф Кобзон, ныне профессор Академии имени Гнесиных.

Видел я не раз шествовавшего по Поварской с внучкой Михаила Дормидонтовича Михайлова, великого баса Большого театра. Когда он пел, Сталин прерывал заседание Политбюро и со всеми соратниками отправлялся слушать арию Ивана Сусанина. После спектакля заканчивал заседание в ложе Большого театра...

На месте церкви Рождества Христова в Кудрине братья Веснины построили в стиле конструктивизма клуб общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, некогда строившего дома, выпускавшего журналы, научные труды. В страхе перед Сталиным общество «самораспустилось», старики революционеры не смогли предаться воспоминаниям в стенах нового клуба... Большой зрительный зал стал кинотеатром «Первым», с 1945 года – театром-студией киноактера, ничем особенным себя не проявившим. В таком же стиле построили на Поварской, 25, дом рядом с дворцом Коннозаводства, занимаемый Научно-исследовательским институтом Министерства внутренних дел. Его сотрудники в штатском называли свое учреждение «детским садом», который занимал первый этаж.

Сергей Михалков знакомится с Ильей Глазуновым. После войны в самом конце улицы, на Поварской, 35, построили шестиэтажный дом, его жильцом был Всеволод Пудовкин, автор фильма «Потомок Чингисхана» и других, ставших классикой советского кино. На последнем этаже дома – квартира Сергея Владимировича Михалкова, патриарха современной литературы, отца двух кинорежиссеров, Андрона и Никиты, живших здесь. Отсюда Михалков-старший однажды прошел к Поварской, 29, и поднялся в коммунальную квартиру 50. Там в бывшей ванной комнате обосновался на птичьих правах, без прописки, друг его сына, Илья Глазунов. С женой художник умещался на шести квадратных метрах. Пораженный убожеством обстановки, в которой обитал лауреат международного конкурса, живописец, писавший портреты послов, член коллегии Министерства культуры СССР решил ему помочь. И помог так, что благодарный художник по сей день называет Сергея Владимировича «благодетелем». Способность помогать людям Михалков сохранил в восемьдесят пять лет. Мне пытался помочь издать книгу, за что хочу, пользуясь случаем, сказать спасибо, которого он не дождался от многих бывших опекаемых.

Поварская – одна из самых благополучных улиц старой Москвы. Особняки князей и миллионеров занимают иностранные посольства. В одном из них двадцать лет служил послом Литвы поэт Юргис Балтрушайтис, символист, писавший на двух языках, сотоварищ Брюсова и Бальмонта. (Арбатскому поэту посол помог эмигрировать.) Мемориальная доска с портретом Балтрушайтиса установлена на Поварской, 24. Предполагают, что и этот особняк построил Лев Кекушев в конце ХIX века.

ИМЛИ и «Тихий Дон». В бывшем 6-м Доме Советов выпускало книги издательство «Советский писатель». В усадьбе Коннозаводства – Институт мировой литературы (ИМЛИ), первым директором которого был Лев Каменев. Здесь сделал я сообщение о найденных рукописях «Тихого Дона» и подарил институту ксерокопию двух неопубликованных глав «Тихого Дона», написанных Михаилом Шолоховым в 1925 году. Выкупить у наследников рукопись, о которой десятки лет спорят литературоведы мира, удалось в 1999 году.

В бывшем особняке Кошелева-Костанжогло помещается научный институт, изучающий народные промыслы. В его стенах начали торговать кустарными изделиями, объектами собственных изысканий. Открылся на Поварской, рядом с почтой, фирменный магазин фабрики «Красный Октябрь», выпускающей шоколад. Но это исключения из правил. Улица, как прежде, далека от торговли.

Полвека она называлась именем Вацлава Воровского, советского публициста и дипломата, полпреда, то есть посла, в Риме, убитого террористом в 1923 году. На Поварской никогда этот революционер-ленинец не жил.

Возвратить название оказалось делом простым. Сложнее вернуть утраты, заполнить пустоты, застроить пустыри, заросшие деревьями. У всех на виду большая новостройка: рядом со зданием Верховного суда России поднялась круглая многоэтажная башня правосудия. Ремонтируются бывшие доходные дома, коммунальные квартиры превращаются в «эксклюзивные», как прежде многокомнатные, на одну семью. Родятся ли в них Лермонтовы и Бунины? Это узнают другие москвоведы, они и напишут о них.

Глава шестнадцатая

Большая Якиманка

Яким + Анна = Якиманка. – Малиновый звон Марона. – У Николы в Голутвино. Посреди сорока сороков

Яким + Анна = Якиманка. У каждой старинной улицы Москвы – свой поэт. У Тверской – Пушкин. У Арбата – Окуджава. У Якиманки – Шмелев Иван, сын Петра, родившийся в замоскворецком дворе. Заполненный мастеровым и торговым людом этот двор стал школой жизни и источником вдохновения. Много лет цензоры вымарывали любое упоминание о писателе, словно не было в природе такого классика русской литературы. Теперь сочинения его не томят в спецхране, издают, учат в школе. В недавние дни прах Шмелева доставили на родину, чтобы выполнить его последнюю волю – похоронить в Донском монастыре, рядом с предками.

Гроб Шмелева эскортировали по улице, которую он бы не узнал – так ее, бедную, замордовали.

«...Едем по пустынной Якиманке, мимо розовой церкви Ивана Воина, мимо виднеющейся в переулке белой – Спаса в Наливках, мимо желтеющего в низочке Марона, мимо краснеющего далеко за Полянским рынком Григория Неокессарийского, – писал в далеком прошлом Иван Шмелев.– И везде крестимся...» Не названа здесь Казанская, самая большая на улице церковь, много раз помянутая писателем в «Лете Господнем», литературном памятнике Замоскворечью.

На Якиманке теперь часто не покрестишься: из четырех храмов остался на ней один, Иван Воин. Сломали до основания – Казанскую, Петра и Павла, Якима и Анну. Последний в этом мартирологе храм стал причиной названия улицы. На месте церкви растет трава забвенья. Многие строения вокруг уничтожили, чтобы спрямить и расширить улицу-дорогу из Кремля во Внуково, аэропорт.

Обезглавленные Яким и Анна долго саморазрушались. Прочные каменные стены служили кузницей и сотрясались до тех пор, пока их не взорвали тайком. Это случилось в ночь с 3 на 4 ноября 1969 года. Впервые упомянута церковь в летописи под 1493 годом. Храм возник на старинном пути из Москвы в Калугу.

Главный престол церкви Благовещения имел придел Иоакима и Анны. В переводе с древнееврейского языка Иоаким, как сказано в Библейской энциклопедии, «Бог возставляет». В русском произношении Иоаким стал Якимом, Акимом. Ханна – в русском языке Анна – переводится как «милостивая». Жившие две тысячи лет тому назад эти состоятельные иудеи, жители Иерусалима, чтятся христианами всего мира как отец и мать Марии, долгожданной дочери, дарованной старикам в глубокой старости. Она вошла в мир Девой Марией, Богородицей, Богоматерью, Мадонной, земной матерью Христа. К ней возносят молитвы верующие в Спасителя на всем земном шаре.

Церковь в честь родителей Девы Марии была единственной в столице. Ее отстроил в камне патриарх Иоаким (тезка «Богоотца» Иоакима), когда Москва стала городом сорока сороков. Над Якимом и Анной красовалось семь куполов и колокольня. Деятельный патриарх вел лютые диспуты в Грановитой палате с раскольниками. Иоаким в годы своего правления изгнал из Первопрестольной католиков-иезуитов, преследовал в Москве иноземцев, одного из них, мистика Кульмана, сжег на костре. Он же призвал ученых греков, братьев Иоаникия и Софрония Лихудов, выпускников Падуанского университета, в столицу. Они читали молодым русским курс лекций по грамматике, пиитике, риторике, логике, математике и физике. Братьев считают основоположниками высшего общего образования в России. Задолго до основания Московского университета патриарх Иоаким открыл высшую светско-церковную школу со своим Уставом, приближенную к западноевропейским университетам. Это альма-матер Ломоносова, Кантемира, Баженова... Школа патриарха вошла в историю под названием Славяно-греко-латинской академии. После пожара Москвы 1812 года, как уже упоминалось, ее перевели в Троице-Сергиеву лавру, где она живет поныне в статусе Духовной академии.

Таким образом, Большая Якиманка носит имя дедушки и бабушки Христа, а не Георгия Димитрова, как было в советское время. Этот болгарский революционер прославился, как говорилось выше, смелыми речами на процессе по делу о поджоге рейхстага. Из зала суда обвиняемый вышел оправданным и отправился героем в Москву, где возглавил III Коммунистический Интернационал – Коминтерн, штаб мировой революции и разведки. Димитров отправил на казнь многих вождей компартий, не угодивших Сталину. Не без основания Запад считал партии Коминтерна – «рукой Москвы». Димитрова, как Ленина, похоронили было в мавзолее. Но болгары помнили за ним не только геройские дела, поэтому после краха коммунизма закопали вождя, не зная, что теперь делать с мавзолеем. А на бывшей улице Димитрова остался памятник. Бронзовый Димитров грозит кулаком прохожим и детям в сквере, напоминая о времени, когда в Москве безраздельно властвовали коммунисты.

Яким и Анна стояли у истока Якиманки, а в устье улицы, перед впадением в Калужскую площадь, возвышалась большая церковь в честь иконы Казанской Божьей Матери. Ее помнят многие бывшие студенты, сбегавшие из близлежащих институтов в кинотеатр «Авангард»... Под штукатуркой побеленных стен, где шли новые фильмы, скрывались лики святых. То был первый на моем пути городской кинотеатр, куда я попадал из барака строителей университета на Ленгорах: Москва заканчивалась тогда за Калужской заставой.

В Средние века жившие здесь стрельцы возвели полковой храм Святого Николая Чудотворца. За ним укоренилось название по приделу в честь иконы Казанской Божьей Матери. Это поясное изображение Девы Марии с младенцем на левой руке. Икона прибыла вместе с казанским ополчением и в стане князя Дмитрия Пожарского стала предметом особого поклонения и молитв. Ополченцы приписали святыне освобождение Москвы от поляков. Образ хранился перед революцией в Казанском соборе на Невском проспекте. А в московской Казанской церкви у Калужской площади почитался список с нее, точная копия. То был храм в византийском стиле, построенный на месте более древнего архитектором Николаем Никитиным, одним из основателей «русского стиля» в архитектуре конца ХIХ века. «Этот обширнейший из московских храмов принадлежит к числу выдающихся по великолепию своей отделки», – писали о Казанской церкви после ее освящения в 1886 году. Никитин (автор «Погодинской избы» на Пироговке, церквей, гостиниц, доходных домов) Казанской церкви отдал десять лет жизни. Взорвали и вывезли храм на свалку по-ударному, за несколько дней.

Тоскуя в эмиграции по Москве, Иван Шмелев много раз поминал в «Лете Господнем» Казанскую, живописал в мельчайших подробностях жизнь и быт ее причта. Отец писателя избирался старостой церкви, сюда привел он сына на первую молитву.

Посреди Якиманки, на углу Первого Хвостова переулка, красовалась церковь Петра и Павла в Хвостове. Так называлось село, принадлежавшее тысяцкому Алексею Хвосту, убитому боярами. Село помянул в завещании Дмитрий Донской. Стрельцы на месте деревянной возвели каменную церковь. Позднее появился придел в честь мучеников христианства Кирика и его матери Иулитты, живших в III веке в Малой Азии. Казалось бы, зачем спустя пятнадцать столетий строить москвичам памятник Кирику и Иулитте? Но для церкви «несть эллина и иудея», она хранит память о всех святых мучениках, отдавших жизнь за веру, когда бы и где бы они не жили.

В середине ХIХ века архитектор Петр Буренин возвел для храма Петра и Павла колокольню и трапезную с приделами. Где все это? В толще стен дома на Якиманке, 31. Храм здесь не сломали, уничтожили другим советским способом. Снесли шатровую колокольню и купол, над обезглавленными стенами церкви надстроили два этажа, внутри и снаружи все переделали. Образовалось четырехэтажное, как выражается мэр Москвы, «плоскомордное» деловое здание без затей на фасаде. Судьбу Петра и Павла разделили все московские постройки архитектора Буренина: колокольни этого архитектора снесли на Якиманке, Воздвиженке, в Пупышах и за Проломной заставой...

Пощадили на Якиманке одного Ивана Воина. Спасла его красота. Приписывают постройку выдающемуся архитектору «суперинтенданту» Ивану Зарудному, автору знаменитой Меншиковой башни на Чистых прудах. Он творил в эпоху Петра. Увидев затопленный в половодье Москва-реки обветшавший храм, царь повелел в 1709 году выстроить новый в честь триумфа под Полтавой. И поднять его на более высоком месте, недоступном воде. Петр не только дал на это дело триста золотых рублей, но, как пишут, прислал план, выделил кирпич, который шел тогда лишь на строительство Санкт-Петербурга. Так после победы над Карлом ХII появился замечательный памятник русской воинской славы. По установившейся традиции – в форме храма.

Иван Воин, византийский военачальник, тайно покровительствовал христианам во времена римского императора Юлиана Отступника. Этот император возобновил после смерти императора Константина гонения за веру во Христа. И у этой церкви есть придел в честь мучеников Гурия, Самона и Авива, казненных лютой смертью в начале IV века, когда многобожники-язычники расправлялись с верующими в единого Бога беспощадно.

Знатоки теряют присущую сухость изложения, не жалеют ярких слов, представляя это дивное строение в стиле барокко. Его называют архитектурной поэмой, пишут, что храм сотворен мощной волей. Выдающимся мастером барокко слыл Иван Зарудный, приехавший в Москву по приглашению Петра в числе многих знатоков своего дела.

Из Ивана Воина большевики вывезли 10 пудов 22 фунта золотых и серебряных изделий, когда в 1922 году ограбили по приказу Ленина храмы всех конфессий на территории бывшей Российской империи. Тогда палачи из дома забрали настоятеля церкви отца Христофора. «Дайте хотя бы допить чай», – попросил он ленинских опричников. С этими словами ушел на казнь.

Среди всех московских храмов Иван Воин предстает музеем гонения на церковь. Сюда перенесли пышный алтарь в стиле барокко времен Петра из сломанной у Красных Ворот церкви Трех Святителей. Слева от входа – потемневшая от времени икона «Целование Иоакима и Анны» из уничтоженной помянутой церкви. Перед иконостасом предстает Казанская Божья Матерь из исчезнувшей Казанской церкви. Рядом с этой иконой в киоте Никола-угодник, снятый с Никольских ворот Кремля. В этом же ряду Спас Смоленский, висевший над Спасскими воротами. Под одними сводами оказались образы святой Варвары с Варварки, Василия Блаженного из собора на Красной площади, иконы Анны Кашинской и Серафима Саровского.

Из разрушенных московских церквей унесли сюда частицы мощей свыше 150 святых Вселенской церкви и в земле Российской просиявших. Свои бесценные сокровища – частицы Гроба Господня и земли от Гроба Господня, Ризы Господней и Камень из реки Иордан, – все это гонимые христиане в страшную эпоху Ленина—Сталина упрятали здесь с верой в лучшие времена. Они наступили в наши годы.

Наконец, сюда попали древние образа из разобранного Ивана Воина: из церкви – храмовая икона, а из придела – икона Гурия, Самона и Авива. Они украшали прежде разрушенный храм.

Иван Воин служит без малого четыреста лет – с начала ХVII века и по сей день. Сюда несут крестить младенцев. У ворот притормаживают свадебные машины и катафалки. В церкви недавно отпели Святослава Рихтера и Альфреда Шнитке, умерших за границей и похороненных в Москве.

Храм на пригорке опоясывает кованая ограда, выполненная с великим мастерством при Елизавете Петровне. Ее перенесли в глубь церковного двора на 30 метров, когда Большая Якиманка пережила катастрофу. Улицу расширили вдвое и начали застраивать многоэтажными домами.

Малиновый звон Марона. ...Синий троллейбус, круто свернув с Якиманки на набережную, въехал на мост, откуда показался Кремль. Никто из пассажиров не обратил особого внимания на привычное чудо. Только одна старушка вдруг ни в склад, ни в лад громко запела:

Вот Кремль!

В нем Сталин живет...

При упоминании этого имени троллейбус смолк, все отвернулись от умалишенной, допевшей в тишине куплет собственного сочинения:

Сталин песни поет.

Он мне пенсию дает...

Полвека назад в Кремле доживал свой век человек, загубивший по сталинскому Генеральному плану древнюю Москву вообще и Якиманку в частности.

Кроме семи холмов у Москвы и Рима есть другое сходство. У Вечного города за Тибром – знаменитое памятниками истории и культуры Трастевере. У нас за рекой – Замоскворечье, родина удалого купца Калашникова и Тит Титыча Брускова, Радищева и Островского. Братья Третьяковы, Бахрушины, Рябушинские – все отсюда!

С колокольни Ивана Великого юнкер Лермонтов разглядел за рекой долину, усыпанную домами и церквами. Великий драматург увековечил малую родину в образе «темного царства», заселенного самодурами. Литератор Петр Вистенгоф в очерках о Москве своего времени заметил, что обитатель Замоскворечья уже встает, когда на Арбате и Пречистенке только ложатся спать...

Михаил Загоскин вторил ему в «Москве и москвичах»: живут здесь по большей части купцы, которые ведут жизнь тихую и сидячую. Молодой Чехов, квартировавший на Якиманке, слышал, как над его головой в «кухмистерской» пели и плясали на купеческих свадьбах, балах и поминках. О чем написал рассказ и комедию под названием «Свадьба».

Все это было-было, но давным-давно! Перед революцией земля в излучине Москва-реки мало чем отличалась от того же Арбата, где церквей и купцов насчитывалось не меньше. Тит Титычи остались на сцене Малого театра.

На моем веку в хоре певцов заречья неожиданно зазвенел голос земляка. Бабушка берегла для внука каменный дом над крутым берегом Днепра. А он, Сережа Дрофенко, самый красивый на факультете журналистики Московского университета, погиб молодым, успев написать:

Старые улицы Замоскворечья.

Особняки.

Арки, ворота, жилье человечье,

Близость реки.

Есть еще камни, калитки, заборы.

Держитесь вы,

Скверы, скворечни, подвалы, соборы —

Иней Москвы.

Где особняки, ворота, арки? Неужели все растаяли «как иней»? Все, да не все. У начала Якиманки уцелело несколько старых кварталов. Приземистой была вся Якиманка, Большая и Малая. Между ними в тишине поют птицы, стучат молотки. Ничего больше не ломают, надстраивают этажи, мансарды, фасады облицовывают камнем, ставят евроокна и двери. Таким образом, из двухэтажного якиманского старожила, принадлежавшего некогда забытому Александру Михайловичу Прибилю, возникает шестиэтажный «Александр-хауз», бизнес-комплекс класса «А», с атриумом и садом на крыше. Где вы, Александр Павлович Смоленский? Не знаю, где сейчас собиратель рухнувшей империи «СБС-АГРО». А воздвигнутый им «Хауз» (по-немецки – дом) неколебим, хранит имя застройщика не хуже мемориальной доски и надгробной плиты. Под флагом с синим щитом «Александр-Хауз» вошел в историю не только банкротством крупнейшего банка. В его стенах кипели страсти, встречались первые лица России, когда здесь функционировал предвыборный штаб «преемника», Владимира Путина, ставшего президентом.

Большая и Малая Якиманка сходятся там, где зеленеет чахлый сквер на месте церкви Якима и Анны. (Вот бы восстановить храм, Юрий Михайлович!) Ну а дальше – шум машин, широкая Масленица, сбывшаяся мечта авторов «образцового коммунистического города». Она предстает фасадом «Президент-отеля» и торговых галерей. Над одной – громоздятся этажи жилого дома. Другая галерея – упирается крышей в небо. Заказчик у них был один – управление делами ЦК КПСС. Оно могло строить не по каталогу сборно-панельных домов. И в километре от Кремля сооружать жилье для товарищей. Лишь ЦК мог раскошелиться на «пять звездочек» гостиницы под революционным названием «Октябрьская». Успели ее открыть, заселить один жилой дом, другой дом для сотрудников ЦК КПСС не дал достроить август 1991 года.

Вместо вождей компартий братских республик потянулись на Якиманку президенты суверенных государств, пришлось менять название. За большим круглым столом на сорок персон «Президент-отеля» решаются судьбы стран и народов.

С архитектором «Октябрьской» Всеволодом Тальковским ходил я по Якиманке вокруг новостройки. Он рисовал картину, оставшуюся в проекте. Но кое-что реализовать ему удалось не в панелях, в красном и белом кирпиче.

– Рядом Иван Воин и Кремль. Поэтому выбрали кирпич тех самых оттенков, которые любили Баженов и Казаков. Аркады и галереи – наш мост между прошлым и настоящим...

То хождение закончилось беспрецедентным приемом в Союз архитекторов СССР журналиста, куда Тальковский дал мне рекомендацию. За что такая честь? За то, что жалел, понимал, какие муки выпали на долю архитекторов, строивших при Хрущеве и Брежневе. Их били по рукам за «излишества», лишали наград, права работать так, как учили профессора. Одни уходили в «бумажную архитектуру», другие всю жизнь привязывали к местности коробки. Третьим, как Тальковскому, повезло, после того как по Якиманке прошлись топором, ему удалось построить большие здания.

Ломка случилась не при Сталине, когда взорвали Тверскую улицу, не при Хрущеве, порушившем Арбат, а при Брежневе, не любившем потрясений. Живуча была разрушительная идея, заложенная в сталинском Генеральном плане. Вот из него интересующее нас место:

«Большая Якиманка... является преимущественно жилой улицей. Правая сторона магистрали, обращенная в сторону Москва-реки, открывает перспективу на Дворец Советов. Улица расширяется до 40 метров».

Не открыли перспективу на Дворец. Но план по ширине перевыполнили с 40 до 50 метров! Улица-дорога на Калугу, по которой отступал из сожженной Москвы Наполеон, в середине ХХ века стала путем во Внуково-2, правительственный аэропорт. Через эти ворота въезжали в советскую столицу главы государств и правительств. Поэтому выпрямили, расширили Якиманку, сломали все, что казалось недостойным столицы СССР. Не пощадили древних палат, церквей, старинных домов и Литературного музея.

Этот музей на Якиманке, 38, обосновался в доме с мезонином в годы «большого террора». Его фонды пополнялись тогда интенсивно архивами писателей, уходивших на казнь. Публицист Ленин, взяв власть, задумал «собирать находящиеся в частных руках библиотеки, архивы, рукописи, автографы». Иными словами, грабить их владельцев. Основал Литературный музей бывший управляющий делами ленинского правительства Владимир Бонч-Бруевич, покупая за бесценок, получая конфискованные бумаги «врагов народа».

В должности консультанта музея тихо служил литератор Николай Павлович Анциферов. Романов и стихов он не сочинял. Писал о родном Санкт-Петербурге, успел выпустить до сталинских заморозков книги с идеалистическими названиями «Душа Петербурга», «Быль и миф Петербурга»... Двадцать лет не издавался, затаился. В конце жизни встретил земляка, изгнанного из Ленинграда Илью Глазунова. Он принес в музей иллюстрации произведений Достоевского, которыми никто тогда не вдохновлялся из страха прослыть неблагонадежным. Анциферов рекомендовал дирекции купить рисунки неизвестного молодого мастера. Старик привязался к неприкаянному художнику, внимавшему каждому слову знатока двух столиц, Петербурга и Москвы. Портрет под названием «Н. П. Анциферов» видели многие на выставках Ильи Глазунова. Художник полюбил старика и музей на Якиманке, но спасти от уничтожения не смог, как ни старался.

У Литературного музея нет с тех пор своей крыши над головой. Обещанный дом взамен сломанного советская власть не построила, приспособила под выставочные залы палаты монастыря на Петровке... (Здесь впервые показаны были ксерокопии рукописей «Тихого Дона», подаренные мною музею Михаила Шолохова в станице Вешенской.)

Бывшие отцы города изуродовали Якиманку типовыми домами. Четыре однояйцовые башни-близнецы громоздятся в конце улицы. Еще непригляднее панельный короб в ее сердцевине. Впервые отдельную квартиру здесь получил в числе других жителей коммуналок молодой горнопроходчик Владимир Ресин. Его отец-коммунист до войны уступил комнату в отдельной квартире нуждавшемуся в жилье товарищу по службе. Им был отец Семена Фердмана, известного артиста театра и кино Семена Фарады. Прожили десятки лет две семьи дружно в коммуналке в деревянном доме Ростокина. Оттуда с радостью перебрался на Якиманку в новостройку растущий молодой инженер с женой, дочерью и стариками родителями.

На мой вопрос о судьбе дома-уродины на Якиманке бывший жилец, первый заместитель мэра Москвы, главный прораб «Москвы в лесах» ответил, что после сноса пятиэтажных хрущоб, настанет черед других более высоких коробок.

Где на Якиманке сохранилась хоть одна купеческая усадьба, неужели не осталось церквей в переулках? Нашел я их за гостиницей. На пригорке, застроенном фабричными корпусами, стоит чудом уцелевший храм Марона в старых Панех. Есть у него второе название – Марона в Бабьем городке. Жили здесь осевшие на чужбине плененные поляки, паны. Отсюда название – в Старых Панех. По одной версии, Бабий городок хранит память о русских бабах, храбро оборонявшихся от ордынцев. По другой версии, молотами-бабами вбивали сваи в эту болотистую местность.

Единственная в Москве в честь подвизавшегося в Сирии в IV—V веках чудотворца Марона церковь не раз капитально перестраивалась за триста лет своего существования. Поэтому ни в каких списках памятников советской Москвы не значился ни обезглавленный храм, превращенный в автобазу, ни колокольня. Но именно на ней подобраны были колокола, самые чистозвонные в Белокаменной.

«Звон мароновских колоколов впервые привлек мое внимание в 2—3 года. Мароновские колокола меня поразили!» – писал в автобиографии гениальный звонарь Константин Сараджев, обладавший феноменальным слухом. У каждого из семи звуков гаммы он различал не один бемоль и один диез, а 120! Композитор Скрябин каждый звук видел в цвете. Сараджев воспринимал не только звуки в цвете, но каждый предмет, каждого человека ощущал в одной присущей ему тональности. И в цвете! Невероятно, но факт, поражавший знатоков. Любимую Таню слышал в тональности Ми-бемоль, так ее и называл. С раннего детства Котика Сараджева учили играть на рояле. Но музыкантом, как отец, известный композитор, как мать, пианистка, не желал быть, хотя его исполнение восхищало современников. Ребенком, слушая игру отца на фортепиано и скрипке, мысленно переводил их звучание на язык колоколов и плакал, если адаптация ему не удавалась. С 14 лет он взбирался на церкви и играл на колоколах. Мальчишечьими руками овладел техникой трезвона. Описал звуковые спектры свыше 300 колоколов – благовестников Москвы и Московской области. Сочинял музыку для колоколов, когда большевики сбрасывали бронзовые звоны на землю и переплавляли как металлолом.

Слушать игру Сараджева приходили со всей Москвы. Он во время служб поднимался на колокольню Марона, чтобы исполнить божественные гимны, заполнявшие небо над Якиманкой малиновым звоном. Ну, кто в «красной» Москве, где ему пришлось жить, позволил бы создать на этой колокольне задуманную им концертную звонницу? Сталин запретил в 1930 году церковный звон в столице! И в том же году Сараджев ездил в США по командировке. Большевики продали американцам отобранные им колокола. Вместе с ними звонарь год прожил в Гарварде, где сотворил звонницу и обучал игре на колоколах.

Лишенный смысла жизни, музыкант зачах и умер молодым. Его бы предали забвению, если бы не Анастасия Цветаева. Она, выйдя из лагеря, написала о покойном друге. Дмитрий Шостакович, познакомившийся с рукописью, не усомнился в даре гениального музыканта.

Прочитав воспоминания Анастасии Цветаевой, я задал долгожительнице вопрос, ответ на который не получил в ее мемуарах. Сообщили ли Марине Цветаевой в Париж прибывшие из Франции в СССР до ее возвращения из эмиграции муж и дочь, что она, родная сестра, арестована?

– Нет, скрыли от Марины это известие.

Значит, взяли грех на душу. Быть может, это известие остановило бы Марину Ивановну от рокового шага – вернуться на родину. За слепую веру в Сталина поплатились: муж Сергей Эфрон – жизнью, дочь Ариадна – сломанной жизнью.

...У Марины, великой сестры Анастасии Цветаевой, был в Замоскворечье собственный дом. (Об этом – впереди...)

У Николы в Голутвино. Посреди сорока сороков. Дворянская Москва в стиле позднего классицизма – ампира, восставшая из пепла после пожара 1812 года, уважалась пролетарской властью. Чего не скажешь о купеческой Москве, когда ампир уступил эклектике и модерну. Шедевры Федора Шехтеля обзывались «купеческими декадентскими особняками». Им в светлом будущем ничего хорошего не светило.

Купеческая Москва – это не только Замоскворечье. Театр «Ленком» – бывший Купеческий клуб. Художественный театр создал сын купца Алексеев, финансировал театр купец Савва Морозов. Другой Савва, Мамонтов, соорудил «Метрополь». Историческая библиотека – бывший клуб приказчиков. Третьяковская галерея, Театральный музей – купеческие затеи. Все дома, опоясавшие в ХIХ веке Красную площадь: ГУМ, Исторический музей, бывший музей Ленина – новостройки купеческой Московской думы.

Арбатские переулки оплакивали поэты. Пресса возмущалась, когда ломали особняки западников и славянофилов. Якиманские переулки крушили без особых протестов общественности, хотя и их истоптали великие предки.

С Большой Якиманки стекали к реке четыре Голутвинских, Земский и три Бабьегородских переулка. Первым, можно сказать, повезло, один – исчез, но три других сохранились со значительными потерями. Земский – стерт с лица земли. От Первого Бабьегородского – остался один дом 5/7, строение 9. Восемь других строений под этим номером и все здания переулка уничтожены. От Второго Бабьегородского я нашел с трудом дом 29, строение 1. Этот двухэтажный представительный особняк простоит века. Рядом с ним насчитывалось 32 владения, в каждом – по несколько домов. Где они?

Ничего не осталось от старой Крымской набережной. По моим подсчетам, на прибрежной Якиманке канули в Лету 200 владений. Стало быть, несколько сот домов! Какими они были, дает представление заросшая деревьями капитальная купеческая недвижимость Крымского тупика и Якиманского переулке. Им повезло: они отстоят от реки. По Генплану у берега замышлялся парк.

В Голутвино (так называлось древнее село, на чьем месте произвели вырубку леса – голутву) купил участок земли купец Елисей Третьяков. У его внука Михаила на этой земле родились сыновья – Павел, Сергей и три дочери. Родовое гнездо Третьяковых на закате советской власти пощадили. Двухэтажный дом, на его стенах я насчитал 60 окон, сохранился по адресу Первый Голутвинский, 14. Лет пятнадцать назад его обновили и передали Третьяковской галерее. С тех пор дом стоит с заколоченными окнами немым укором новой власти.

Нижний этаж этого купеческого особняка кирпичный. Верх – деревянный не по бедности: считалось, в таких стенах дышится легче, жить здоровее. Под крышей обитала большая семья. К детям на уроки годами приходили лучшие учителя, чего мы не видели в пьесах великого драматурга. Мальчики приобщались к семейному делу, льняной мануфактуре. У них пробудился интерес не только ко льну. В этом доме Павел собрал первую коллекцию. Начинал с гравюр и литографий. Покупал картинки на Сухаревском рынке, в лавках. Младший, Сергей, жил музыкой, учился петь.

Впервые в жизни Павел Третьяков увидел живопись великих мастеров в 20 лет, когда побывал в Санкт-Петербурге. Эрмитаж привел его в восторг.

«Видел несколько тысяч картин! – писал он из Петербурга в Москву матери. – Видел несчетное множество статуй и бюстов. Видел сотни столов, ваз, прочих скульптурных вещей из таких камней, о которых я прежде не имел даже понятия».

С этого времени начинается новый период жизни братьев Третьяковых. Они купили в 1851 году поблизости от родового гнезда новый дом с садом. О нем пойдет речь в рассказе о бывшей «Московской городской галерее Павла и Сергея Михайловича Третьяковых». Теперь она не городская, федеральная, чтит одного брата, что, на мой взгляд, несправедливо.

Дом в Голутвинском переулке оставался за Третьяковыми до 1917 года, став на полвека домом с коммунальными квартирами победившего пролетариата.

Набожный отец водил детей молиться в соседний храм Николы в Голутвино. Купола и колокольня на задворках Якиманки не бросались в глаза ненавистникам купеческой Москвы. Поэтому они лишь срубили церковные главы, сломали верх звонницы, отдав церковь под хозяйственные нужды. Видел я мерзость запустения, когда пришли сюда реставраторы.

У церкви во имя Рождества Богородицы два придела – Николы и Тихвинской Божьей Матери. Она почитается среди шестисот других православных икон в честь Девы Марии. Предание гласит: при Дмитрии Донском над Ладожским озером у речки Тихвинки вознесся образ Влахернской Божьей Матери, написанный евангелистом Лукой. Он хранился во Втором Риме, храме, построенном в той части Константинополя, что называлась Влахерны.

На месте видения русские основали Тихвинский монастырь. Шведы дважды терпели поражение у стен обители, связывая это с заступничеством Богоматери. С Тихвинской иконы москвичи сняли копию и отправили образ в деревню Столбово, где со шведами заключили исторический Столбовский мир. Тихвинская Богоматерь хранилась в Успенском соборе Кремля, а в Голутвино – список с этой иконы.

Название к храму перешло от придела Николы Чудотворца, прославившегося добрыми делами в приморском городе Миры в Ликии, далекой Малой Азии. Поэтому его называют Мирликийским. В Москве, Третьем Риме, одних церквей в его честь было сорок, не считая приделов. За сотни лет церковь не раз переделывалась. В неприкосновенности оставался резной иконостас с образами Тихона Филатьева, мастера Оружейной палаты, где служили лучшие царские иконописцы.

Служба в Голутвино, помянутом в 1472 году, шла до рокового 1930 года... Храм вместе с домом Третьяковых и церковным деревянным домиком в углу ограды восстановили. Так возродился уголок старой Москвы с родовым гнездом великих меценатов, знатоков искусства.

Родовое гнездо другой знаменитой купеческой фамилии – Рябушинских – предстает по соседству от Николы в Голутвино, у корпусов старой Голутвинской мануфактуры, до недавних дней фабрики «Красный текстильщик». Оно сохранилось на углу 1-го и 3-го Голутвинских переулков.

Впервые эту фамилию я услышал на сцене театра в крылатых словах Маяковского: «За что боролись?.. За что мы убили государя императора и прогнали господина Рябушинского, а!»

После революции Рябушинского Павла Павловича многие поминали, как Николая II, добрым тихим словом, только чтобы никто не услышал.

Ленин склонял имя Павла Рябушинского десятки раз в числе главных врагов. Комментаторы в сочинениях вождя называют его «крупнейшим московским капиталистом и банкиром», цитируют его слова о «костлявой руке голода». Летом 1917 года на съезде промышленников в Большом театре он призывал удушить этой рукой «лжедрузей народа», «шайку политических шарлатанов».

В отличие от Морозовых, Рябушинские не ссуживали деньгами большевиков, не прятали их от полиции в особняках. Перед революцией они жили в особняках на Спиридоновке, Пречистенском бульваре, у Никитских ворот и у «Харитонья в переулке»...

Начиналось возвышение фамилии в «Якиманской части, 6 квартала», где пережил бури революций и реконструкций двухэтажный особняк с мезонином под маленьким портиком. Это типичная постройка в классическо-ампирном духе. Знатоки видят в нем некие черты купеческого вкуса: тяжелые своды, массивные объемы, маленькие окна первого этажа. Со двора дом предстает четырехэтажным, архитектор использовал перепад рельефа и нарастил кубатуру здания.

Большой дом нанимал любимец купеческой Москвы артист императорского Малого театра Михаил Щепкин, переехавший отсюда на Большую Якиманку. (Жаловал господам актерам император намного больше, чем «первый президент России» моим соседям по дому, народным артистам России, премьерам Малого театра, впавшим в непривычную им нужду...)

После Щепкина в 1829 году усадьбу купила «купеческая жена» Афимья Рябушинская. Ее крутившийся, как веретено, с утра до ночи супруг услышал однажды в доме игру на скрипке. Звуки доносились с чердака. Тайком от крутого отца брал уроки музыки сын Павел. То был последний урок: скрипка разлетелась вдребезги от удара по стропилам, учитель сбежал...

Сын не пошел против воли отца, видевшего в нем продолжателя семейного дела. Оно было рядом с домом. Во дворе в корпусе фабрики грохотали триста ткацких станков. Первенец Павел унаследовал по завещанию якиманский дом. От тягостного брака, заключенного по воле родителей, после развода осталось у Павла Рябушинского шесть дочерей. Вторая любимая жена родила ему за двадцать лет 16 сыновей и дочерей! Они оставили след не только в фамильном деле, но и в истории искусства. Особняк Михаила Рябушинского на Спиридоновке (ныне – дом приемов МИДа) мог бы стать музеем, как вилла Барберини в Риме. В этом доме хранилось около ста картин великих мастеров. Они вошли в собрание Третьяковки и других музеев. Степан Рябушинский обожал русские иконы, многие из них спас как реставратор. Если бы не 1917 год, дом этого «господина Рябушинского» у Никитских ворот (Сталин поселил в нем друга Максима Горького) стал бы музеем икон. Из его собрания 54 шедевра попали в Третьяковскую галерею... Николай Рябушинский, белая ворона семьи, вышел из дела, отдался искусству, писал картины, выставлялся, по-крупному меценатствовал, связал свое имя с журналом «Золотое руно», объединением московских художников «Голубая Роза», плеядой замечательных живописцев начала ХХ века.

Старший из братьев, Павел Павлович, родившийся на год позже Владимира Ильича, попал в прицел вождя мирового пролетариата. Было за что. После революции 1905 года Рябушинский понял, что надо спасать Россию не только экономическими средствами. Занялся политикой, издавал большую газету «Утро России», возглавил разные комитеты. Ленин называл его в кавычках «вождем» российской торговли и промышленности. Он был им без кавычек. Купцы говорили: «Рябушинский царю правду скажет». Николай II его не принял, за что поплатился в феврале 1917 года. Спустя год Рябушинские бежали из Москвы кто куда: в Лондон, Париж, Милан... В родном городе остались их сокровища – картины и особняки, в том числе отчий дом у Якиманки. Тогда закрылась в нем столовая, где кормились бесплатно по завещанию основателя династии триста бедняков, не стало убежища имени П. М. Рябушинского для вдов и сирот московского купеческого и мещанского сословия христианского вероисповедания.

...На Якиманскую набережную, продуваемую речными ветрами, ходил я года полтора, пока на стрелке заколачивали сваи и вздымали над водой столп из бронзовых парусников. Сюда влекла тяга не столько к искусству, сколько к политике. Монумент Петру стал точкой приложения противоборствующих сил, правых и левых радикалов. Первые – чтобы опорочить мэра Москвы Юрия Лужкова, шумно требовали демонтировать монумент. Вторые – тихо заложили под него взрывчатку.

Однажды утром появился здесь хмурый президент Борис Ельцин. Молча выслушал объяснения опешившего прораба, посмотрел на валявшиеся на земле большие отливки и уехал, ничего не сказав. А редакторам газет в Кремле заявил, что памятник возводится без его ведома. Ему поверили. И зря. Сам видел, как машина президента России в конце января 1996 года проследовала на Большую Грузинскую улицу, в мастерскую Зураба Церетели. Там Юрий Лужков все подробно доложил, а сияющий художник показал, как будет выглядеть стометровый Петр под парусами. Замысел мэра и художника президенту понравился. Его улыбка осталась на фотографии, сделанной в тот момент, когда рассматривался проект. Об этом, по-видимому, озабоченный предвыборными делами Борис Ельцин, на следующее утро побывавший в котловане Манежной площади, забыл. Хочу всем об этом сообщить.

Глава семнадцатая

Большая Полянка

«Красная церковь при Полянке». – «Утоли моя печали». – Сюжеты и сцены кривых переулков. – Непотопляемое Замоскворечье

«Красная церковь при Полянке». Имена московским улицам присваивал не генерал-губернатор. Их придумывал народ. Большая Кадашевская вела в Замоскворечье, к кадашам, делавшим кадки, бочки. Когда возникла каменная церковь Козьмы и Дамиана, улицу звали Козьмодамианской, пока не перекрестили в Большую Полянку. За Москва-рекой простирались на юг поля-поля...

«Сначала поля, потом редкие избы крестьян, затем поселения ремесленников и торговцев, стрельцов и казаков, наконец, к ХIХ веку – неотъемлемая часть “темного царства”, вотчина “тит титычей”, которых сменяли их более цивилизованные, европеизированные дети, пока Октябрьская революция, свергнув “нет роковой навсегда”, не передала власть новым, законным хозяевам и не принесла сюда социалистический образ жизни». По такой схеме описывалась Большая Полянка недавними путеводителями. Из прошлого вычеркивались люди и явления, не укладывавшиеся в примитивную картину «купеческой Москвы».

«...Итак, я родился в Москве, в собственном доме на Полянке, в приходе Козьмы и Дамиана». Привожу начало известных мемуаров, написанных по настоянию Александра Пушкина потомственным дворянином, страстным коллекционером Павлом Воиновичем Нащокиным. Эта яркая личность известна широтой души, трогательной дружбой с «солнцем русской поэзии».

Большая Полянка на рубеже ХVIII—ХIХ веков слыла улицей дворянской, прежде чем ее заселили купцы, чиновники и мещане, жившие по соседству с дворянами. К собственному дому Нащокина мы подойдем, а пока остановимся на месте церкви Козьмы и Дамиана.

Стояла древняя церковь вблизи ворот улицы со времен Ивана Грозного. В камень ее одел богатый кадашевец Филипп Савельев в середине ХVII века. Спустя век поднялась над улицей многоярусная колокольня. Сломали ее в 1933 году. Из храма в Третьяковскую галерею поступили «Иоанн Предтеча в Пустыне» и два чина иконостаса с образами пророков и праотцев. Где остальные три чина?

Позолоченный резной «с виноградом» иконостас сожгли хозяйственники Лубянки. Таким чекистским способом добыли казне золота на семь тысяч рублей. Жгли вместе с иконами, не проданными иностранцам, не попавшими в музей.

Восемь московских церквей в честь Козьмы и Дамиана служили духовным мостом между Москвой и Древним Римом, где первые христиане подвергались лютым мучениям и казням. Родные братья-врачи Козьма и Дамиан прославились в столице империи своим искусством. Денег у страждущих они не брали, лишь побуждали исцеленных к вере во Христа. Народ прозвал братьев бессребрениками. За проповедь христианства оба предстали перед судом, который вершил беспощадный сын Римского императора. И его они излечили, за что получили свободу. Козьма и Дамиан погибли от руки убийцы, их закидал камнями врач-язычник.

Нечто подобное пришлось пережить верующим всех конфессий, когда наступил «социалистический образ жизни». Пастырей убивали. Храмы разрушали, как это произошло на Большой Полянке.

«Низкая этажность» вменялась «новыми, законными хозяевами» старой Москве в вину. Была дана директива: «К постройке допускать дома высотой не ниже 6 этажей». Сломали не только церковь, но и стоявший напротив редкой красоты дом Василия Баженова. От его наследия большевики не отказывались, оно считалось предтечей соцреализма в архитектуре. Мастер построил двухэтажный дом, напоминавший римские palazzo. Его называли «небольшим изысканным дворцом», одним из лучших памятников времен Екатерины II. За свои достоинства чертеж здания попал в альбомы Матвея Казакова. С командой помощников он запечатлел в планах, чертежах и рисунках лучшие здания Москвы. И сохранил, таким образом, «ноты», по которым архитекторы второй половины ХVIII века исполняли музыку в камне.

Ни один мастер не удостоился в СССР стольких похвал, монографий, диссертаций, как Василий Баженов. Ему приписали чуть ли не пол-Москвы. Везде указывалось – дом на Большой Полянке он построил неким «Прозоровским», «князю Прозоровскому». Кому именно? Пять лет «главнокомандующим в престольном граде Москве и ее губернии» служил князь Александр Александрович Прозоровский. Не он ли жил здесь? Из альбома Казакова узнаю: palazzo принадлежало генерал-лейтенанту Ивану Ивановичу Прозоровскому. Князь вошел в историю этим домом, который обмерили, «зафиксировали» и сломали.

Кто замахнулся на Василия Баженова? Аркадий Мордвинов, игравший при Сталине роль придворного архитектора. На главной нашей улице протянулись его многоэтажные дома со статуями пролетариев и снопами хлебов. На углу с Тверским бульваром, где разрушили церковь Дмитрия Солунского, им же построен дом с ротондой. Над ней на пьедестале танцовщица вздымала ввысь серп и молот. «Домом под бабой» звали московские остряки этот перл. На месте маленького дома Баженова Мордвинов возвел 7-этажный – с подобной круглой башней. Издалека казалось: над ней порхает балерина в пачке. Вблизи танцовщица превращалась в бутон с проклюнувшимся серпом и молотом. Такие «цветочки», опавшие позднее, не видывала прежде классическая архитектура, имевшая дело с античными богами.

Взамен Козьмы и Дамиана архитектор Андрей Буров, признанный теоретик и практик, соорудил дом, который называли «этапным для архитектуры советского периода». На этом этапе началось «крупноблочное строительство». Ручной кирпич заменил бетонный блок, весом три тонны, декорированный под камень. Маскировку портиками, колоннами, прочими элементами классики позднее, войдя во вкус, отбросили напрочь, уткнувшись в плоскую бетонную панель, черный квадрат советского градостроения.

Под номером 2 сохранился с давних времен на Большой Полянке особняк, не попавший под задуманный снос. Его приписывают мастеру «школы Баженова». Шестиколонный портик фасада появился в конце ХVIII века, когда без подобного украшения не мыслился ни один уважающий себя стильный дом. Он играл вместе с palazzo Баженова роль въездных ворот всего Замоскворечья. Как пишут знатоки-искусствоведы, углы дома скруглены, чтобы соблюсти симметрию, о которой пеклись предки. В результате реконструкции, проделанной новыми хозяевами, симметричная Полянка стала в своем начале кособокой, одно ее плечо поднялось выше другого.

Царьград стремились заменить соцгородом. Кто спорит, консервировать столицу, оставлять ее повсеместно двухэтажной – утопия. Москва и до большевиков прирастала многоэтажными доходными домами. Преступно другое: в самых лучших чувствах экспериментировать на месте памятников архитектуры, какими были бесспорно и palazzo, и Козьмодамианская церковь.

Под серпом и молотом в доме 3 на Полянке немного не дожил до столетнего юбилея казак, бывший сотник и капитан артиллерии царской армии Федор Токарев. Квартиру здесь получил в разгар войны, в 1943 году, проколесив всю жизнь по оружейным российским городам. Его имя – в «Тульском Токареве», сокращенно – ТТ, самозарядном пистолете, долго бывшем на вооружении армии. В настоящем, как известно из уголовной хроники, ТТ служит тем, кто выбрасывает пистолет после контрольного выстрела. За верстаком и станком Токарева видели всегда без чертежей. Он ваял из металла свои изделия как скульптор. За них выпускнику военно-казачьего юнкерского училища без защиты диссертации присвоили звание доктора технических наук «honoris causa», что значит, ради почета, за заслуги. Токарева, любившего рисовать и фотографировать из аппарата собственной конструкции, осыпали наградами за пулемет, винтовки и пистолет. Рожденный художником, стал великим оружейником.

Фотографии фасада дома неожиданно попали на первые полосы газет. Стрелкой на снимке отмечались на верхнем этаже справа окна «нехорошей квартиры» на Полянке. Государственный телеканал, РТ, показал ее интерьер с широкой кроватью. На глазах у изумленных граждан мужчина, похожий на Генерального прокурора, без мундира и нижнего белья, сдавался солдатам любви. Это было круче показанного ранее по ТВ купания в термах с девицами министра юстиции России. Видеокамеры, установленные бойцами невидимого фронта, поразили обе цели без ТТ и контрольного выстрела в голову.

...Проносишься мимо блочных творений соцреализма и въезжаешь из ХХ века в кирпичный ХVII, на триста лет назад, в Москву Алексея Михайловича, допетровскую Русь. Однотонные стены вытесняются живописной расцветкой, куском старинного города с особняками, строениями исчезнувшего рынка, церковными домами, над которыми парит шатровая колокольня и купола прекрасного храма. Увидеть его едут издалека в Замоскворечье. Он называется именем Григория Неокессарийского.

Кто такой? Каким чудом появился этот красный каменный цветок в средневековой Москве, претендовавшей не без основания на роль Третьего Рима? Московский князь Василий II в плену в Орде дал обет, что если снова увидит Белокаменную, то поставит на том месте храм в честь святого, чтимого церковью в день освобождения. Его татары отпустили на все четыре стороны 30 ноября 1445 года, когда церковь поминает Григория Неокессарийского, жившего в III веке в одной из провинций Римской империи. Отсюда юноша отправился в столицу. По пути в Рим для занятий юриспруденцией Григорий встретил известного христианского философа и богослова Оригена. Тот его крестил и обучил. На родине, в Неокессарии, Григорий сочинил богословские трактаты, прослыл чудотворцем, причисленным к лику святых.

Видение Кремля случилось в Замоскворечье, где князь исполнил обет и построил деревянную церковь. Спустя двести лет в ней служил настоятелем Андрей Савинов. После падения патриарха Никона священник прихода неожиданно оказался духовником Алексея Михайловича, настоятелем Благовещенского собора, домовой церкви царской семьи в Кремле.

Андрей Савинов вел не только задушевные беседы, но и пировал с самодержцем, по обычаю тех лет, напиваясь до упаду. В знак дружбы Алексей Михайлович повелел вместо деревянной возвести церковь каменную, не жалея государевых денег. Царские мастера – Иван по прозвищу Кузнечик и Карп по прозвищу Губа – постарались на славу. Пять позолоченных крестов на куполах увенчали коронами в знак того, что храм – царский. Его облицевали изразцами, девятью тысячами ярких многоцветных плиток с узором «павлинье око». Немеркнущие в веках изразцы исполнил Степан, Иванов сын, с лихим прозвищем Полубес. В сухих официальных документах церковь звалась «Красной церковью при Полянке» за красоту, как Красная площадь, Красное крыльцо.

Дружба царя и жизнелюбивого духовника была столь тесной, что венчание с Натальей Нарышкиной Алексей Михайлович провел не в соборе Кремля, как предки, а в Красной церкви. Год спустя царь с царицей принесли сюда крестить младенца – наследника престола Петра Алексеевича...

Стоя на тротуаре у Григория Неокессарийского, Андрей Вознесенский увидел сквозь силуэт храма образ молодой царицы, в «огненном наряде»:

Как колокольня алая,

пылая шубкой ярко,

Нарышкина Наталья

стоит на тротуаре.

В той шубке неприталенной

ты вышла за ворота,

Нарышкина Наталья,

Как будто ждешь кого-то?

Духовника настигла кара сурового патриарха Иоакима. Савинова посадили на цепь за блуд, зловредное влияние на покойного царя и отправили, лишив сана, умирать на север.

В сталинские годы Григория Неокессарийского чуть было не снесли: колокольня, «выбежавшая» на тротуар, мешала движению трудящихся. Поэтому прорубили в толще камня проход. Иконостас сломали. Паникадила, прекрасные бронзовые светильники, переплавили на трактора. Резные царские врата и иконы ушли в музеи... В это трудно поверить, потому что снаружи и внутри возрожденный храм сияет позолотой, отмытыми изразцами, яркими красками образов, заполнивших пять ярусов иконостаса. Стены и своды сплошь заполнены картинами на сюжеты Священного Писания. Они напомнили мне церкви Рима, каждая из которых – музей замечательной живописи. Такой музей предстает на Большой Полянке. В этом можно убедиться с девяти утра до девяти вечера ежедневно.

«Утоли моя печали». В Замоскворечье жили люди широкой души и дальнего полета. Они торговали со всем миром, ворочали миллионами, любили безумно, пили по-черному, жертвовали состояния, строили мануфактуры, дома. И много церквей.

Как Москва, церкви не сразу строились. Сначала сил хватало на церковку в дереве. Потом ставилась в камне одна другой больше и краше – на одном и том же месте. К престолу прибавлялись приделы, трапезная, колокольня... Без них возвели донские казаки на месте деревянной каменную церковь Успения в 1695 году. Спустя век по завещанию одной прихожанки выросла колокольня, трапезная и обновленный придел Благовещения. По завещанию другой прихожанки – придел иконы «Утоли моя печали». Ее просят: «Пречистая, отыми бремя грехов моих, Преблагая, и утоли печали моя, сокрушающие сердце!»

Веками украшалась и обогащалась церковь в Казачьей слободе на Полянке. Ограбили ее в один день 6 апреля 1922 года. Отсюда чекисты вывезли 11 пудов, 176 килограммов золота и серебра. Конфисковали чудотворную древнюю икону «Утоли моя печали», польстившись на жемчуг и драгоценные камни в златосеребряной ризе. Опустошили храм, снесли главы, срубили верх колокольни, чтобы не маячила перед глазами Замоскворецкого райкома ВКП(б)...

Из четырех церквей на Большой Полянке сохранилось три. Все снова действующие. А где древние светские здания? Каменные палаты и дома ХVII—ХVIII веков снесены или перестроены по моде последовавших столетий. Ими в истоке Большой Полянки владели столбовые дворяне Сабуровы, Головины, Трубецкие... В конце улицы у Земляного вала жил помещик Иван Новиков. Его сын Николай здесь рос, занимался в гимназии университета. Сначала его представляли к наградам как лучшего ученика, потом «за лень и не хождение в классы» исключили из альма-матер, о чем сообщила университетская газета «Московские ведомости».

Недоучившийся студент, он же отставной гвардеец Измайловского полка и масон, вернувшись спустя десять лет в родной город, взял в руки захиревшие «Московские ведомости». Число подписчиков газеты выросло с 600 до 4000. Кроме арендованной типографии университета он заимел две «вольные» и одну «тайную», выпускавшую литературу для масонов. Появилась «Типографическая компания», выпускавшая массу книг русских и французских авторов, властителей дум. После рек крови Французской революции и казни короля, к чему оказались причастны масоны, Екатерина II расправилась с Новиковым более жестоко, чем с Радищевым. За «Путешествие из Петербурга в Москву» дала десять лет ссылки. За тайное масонство и пристрастие к французским свободолюбам – 15 лет Шлиссельбургской крепости. Оттуда заключенный вышел, помилованный Павлом I.

Чем больше узнаю Замоскворечье, тем яснее: прошлое и настоящее его покрыто тайной, разгадать которую предстоит. Минувшее заслоняла от краеведов тень Тит Титыча, близкое – инструкции об охране государственных тайн в печати. За Красной церковью высится бурая стена классического стиля, втиснувшаяся между старожилами полвека назад. Главатом! Дом без вывески был стражем на пути каждого, кто пытался хоть слово написать об атоме, будь то атомная станция или атомная бомба, кто хотел взять интервью у засекреченных трижды Героев, таких, как академики Зельдович, Курчатов, Сахаров или Харитон...

Здесь однажды сообщили мне пароль «Волга», приобщив к таинству. И помчался я, окрыленный, из Замоскворечья в Обнинск. Там увидел мировую сенсацию – первую на земном шаре атомную электростанцию, поразившую чистотой и идеальным порядком. Туда сегодня калачом никого не заманишь из пишущей братии, «позеленевшей» в борьбе за чистоту природы. Но что бы с нами стряслось, если бы у России не осталось атома? Сыпались бы на Москву, как на Белград, фугасы, поражая Останкино, Арбат и Замоскворечье...

Сюжеты и сцены кривых переулков. Выросший за Москва-рекой Андрей Вознесенский утверждает: «Замоскворечье является нутром Москвы, даже в большей степени, чем Арбат. Своей размашистостью, живописностью, стихийностью, азиатчиной, перемешанной с Европой, оно влияет на другие районы города, сообщая им московский дух». Большую Полянку называют «Арбатом Замоскворечья» за ее дворянское прошлое, приоткрытое недавними изысканиями. «Азиатчину» на улицах увидеть не каждому дано, дух московский уловить под силу поэту. Но то, что за Москва-рекой выстраивается свой длинный ряд великих имен, не уступающий Тверской или Арбатской части, – факт явный: Новиков, Александр Островский, Лев Толстой, Фет, Аполлон Григорьев, братья Третьяковы, братья Рубинштейны, Ключевский, Марина Цветаева, Пастернак...

С кого начать? Начну с Павла Воиновича Нащокина! Его имя носит галерея в Воротниковском переулке, в доме, откуда Пушкин устремился к гибели. Роковая дуэль никогда бы не случилась, будь рядом с поэтом этот человек. На другом доме Нащокина, на Арбате – установлена мемориальная доска в память о Пушкине. Знаменит музейный «Нащокинский домик», дорогая игрушка, в миниатюре воссоздающая обстановку квартиры, где живал в Москве поэт. Домик игрушечный Нащокин строил, не считаясь с затратами. А родовой дом Нащокиных – на Большой Полянке, 11, за оградой усадьбы. Она вмещала большую семью генерал-поручика Воина Нащокина: детей, воспитанников, поваров, музыкантов, нянек, мамок, гувернеров... В их числе – француза, игравшего на флейте дуэты с Фридрихом II. Отсюда Павла Нащокина увезли в лицей, где он познакомился с Пушкиным. Поэтом Нащокин не стал, служил в Измайловском полку, как Новиков. Прокутил с радостью наследство и вернулся домой. С рассказа о нем начинает книгу «Замечательные чудаки и оригиналы» Михаил Пыляев, давая завидную характеристику: «талантливая широкая натура и превосходное сердце».

По части широких натур Замоскворечье никому не уступает... Жаль, не увидеть нам другой дом, сломанный, когда крушили Арбат, на Малой Полянке, 12. Здесь жили два замечательных поэта, один из которых прославился не только поэзией, но и размашистой натурой...

Я пришел к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало...

Этими словами заявил себя наследником погибших на дуэли гениев Афанасий Фет в 1843 году. Сходя в гроб, его успел благословить Белинский. Стихи Фета в школе учили в мое время наизусть. Биографию учебники замалчивали. Пожилой помещик Афанасий Шеншин увез из Германии беременную жену чиновника Иоганна Фета, не то немца, не то еврея. Отчаянная немка бросила отца, мужа и дочь ради любви. Ее огонь опалил новорожденного, получившего при крещении имя – Афанасий и фамилию – Шеншин. Священник за мзду записал младенца законным сыном неженатого. При поступлении в школу подлог раскрылся. Из столбового русского дворянина Шеншина подросток превратился в немца-разночинца, обязанного подписываться так: «К сему иностранец Афанасий Фет руку приложил». Пришлось городить горы лжи, чтобы объяснить сверстникам, кто он есть на самом деле. Чтобы вернуть утраченные права и привилегии дворянина, поэт пошел в армию. Борясь с бедностью, Фет отверг бесприданницу Марию Лизич, обожавшую возлюбленного. В разлуке несчастная сгорела от неосторожно брошенной спички. Памятник Марии возводился всю жизнь в стихах:

Та трава, что вдали на могиле твоей,

Здесь на сердце, чем старе оно, тем свежей...

Дворянство и фамилию приемного отца Фету вернул император Александр II со словами: «Je m’imagine, ce que cet homme a du souffrir dans sa vie». По-русски это звучит так: «Я представляю себе, сколько должен был выстрадать этот человек в своей жизни».

Он перевел почти всю римскую поэзию и удостоился за это звания члена-корреспондента Академии наук. В старости богатый и тяжкобольной помещик Шеншин, он же признанный поэт Фет, пытался покончить с собой, а умер от разрыва сердца.

...Друга молодости Фета в школе в мои годы даже не упоминали. Он сочинял, как теперь признают, гениальные статьи. Прозу и поэзию его издают поныне. Неразделенные чувства, сокрушавшие сердце, излились в неувядаемые стихи. Поэзию страдальца Блок называл «единственным мостом, перекинутым к нам от Грибоедова и Пушкина», то есть к нему, творцу стихов о «Прекрасной Даме».

Отбабахают барабаны и бас-гитары вослед ХХ веку. Что останется? Неизвестно. Вряд ли в грядущей Москве затянут за столом «Желтую субмарину». А сколько будут петь по-русски, столько будут исполнять романсы, якобы народные, чуть ли не цыганские, не связывая их с истинным автором слов и музыки:

О, говори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная!

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная!

Это опус номер 13 цикла, посвященного прекрасной девушке, равнодушной к поэту. За ним следует кульминационный опус номер 14. У него есть название «Цыганская венгерка». Кто не плакал в душе под звуки этого романса?

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли...

С детства памятный напев,

Старый друг мой – ты ли?

Через всю Москву с гитарой в руке шагал с Полянки на Басманную, к дому друга, поэт. Он носил красную шелковую рубаху, как цыган. Пил горькую, пел часами не столько голосом, сколько сердцем. Рояль променял на гитару! Не он ли первый русский поэт с гитарой, исполнявший под семиструнную собственные стихи?! Окуджава мне рассказывал, как я упоминал, что начал петь под три аккорда, потом освоил семь, признался, что играть не умеет. У Высоцкого видел в его квартире шестиструнную гитару с пятью струнами на дополнительном грифе. Они, да все, кто забренчал в ХХ веке, вышли из красной шелковой рубахи Аполлона Григорьева.

У него была своя семейная трагедия. Новорожденного крестили за полгода до того, как дворянин Григорьев повенчался с возлюбленной «мещанской девицей», дочерью крепостного кучера. На время младенец попал в число подкидышей Воспитательного дома, откуда его забрал на законном основании отец. Голубоглазый, златокудрый, как античный бог, Аполлон остался на всю жизнь мещанином. Учителя ходили к нему домой. Играть на рояле учился у знаменитого Филда. В 16 лет поступил на юридический факультет, учился блестяще. В университете подружился с Афанасием Фетом, привел его в родительский дом. Верующий Григорьев и атеист Фет были неразлучными, как близнецы. Однажды на всенощной, тайком пробравшись в церковь, Фет над ухом склоненного в молитве друга предстал искусителем, как Мефистофель. И отвлек в эти минуты от Бога друга, страдавшего от неутолимой любви.

Дом в Замоскворечье (не на Арбате!) заполнялся по воскресеньям молодыми спорщиками. В мезонине, в тесном кружке, шлифуя и оттачивая мысли, собирались Афанасий Фет, Яков Полонский, Иван Аксаков, Сергей Соловьев... Прислуга подавала наверх молодым господам подносы со стаканами чая с лимоном, калачи, сухари и сливки. Обменивались книгами, новостями. Женщин, как в университете, не было. Пьянели от разговоров, наслаждались идеями, мыслями, стихами.

Страсть к родственнице декана юридического факультета Антонине Корш закончилась ее браком с одним из тех, кто поднимался в мезонин пить чай с лимоном. От несчастной любви примерный сын Аполлон сбежал из родительского дома на дилижансе в столицу.

Другая яркая любовь (после неудачной женитьбы на сестре Антонины Корш) зажглась в Воспитательном доме, приютившем некогда Аполлона. Там, в квартире сослуживца, встретил его дочь Леониду Визард, красавицу с цыганскими черными волосами, но с голубыми глазами. И она вышла замуж за другого. Безутешный поэт уехал в Италию, где жил во дворце на правах воспитателя. Сокрушался, что там плюнуть некуда.

Разделенную любовь поздно испытал в номере питерской захудалой гостиницы, куда явилась по вызову уличная девица... Жизнь и с ней не удалась. В 42 года сидел, не в первый раз, в «долговой яме». Оттуда его выкупила некая сердобольная генеральша. Через четыре дня опустившийся на дно известный литератор, чье сердце было разрушено страстями и «воткой», умер от апоплексического удара.

На закате жизни Григорьев вспоминал Москву 30 х годов, своего детства. «Как в старом Риме Трастевере, может быть, не без основания хвалится тем, что в нем сохранились старые римские типы, так Замоскворечье и Таганка могут похвалиться этим же преимущественно перед другими частями громадного города-села, чудовищно-фантастичного и вместе великолепно разросшегося и разметавшегося растения, называемого Москвою». И еще признался: «Вскормило меня, взлелеяло Замоскворечье».

Полюбил здесь жить Афанасий Фет, одно время снимавший дом на Малой Полянке, 3, на другой стороне улицы от дома Григорьевых. И сюда стремились многие замечательные люди, по-русски жаждавшие общения.

На месте дома Григорьева – жилая громада. На месте дома Фета – коробка с бетонными ребрами. Осталась сторона улицы, где ветшает неприкаянный безлюдный домик с мезонином и несколько подобных старичков. Мимо них ходили неразлучные друзья в университет. А оттуда они поспешили навстречу судьбе, жестокой к истинным поэтам.

Чем объяснить тягу героев Островского к Замоскворечью? Почему удалой купец Калашников жил здесь?

Опустел широкий гостиный двор.

Запирает Степан Парамонович

Свою лавочку дверью дубовою...

И пошел он домой, призадумавшись,

К молодой хозяйке за Москву-реку.

Возвращался добрый молодец из Китай-города сюда потому, что помянутый гостиный двор, торговые ряды, шумевшие у Красной площади, оттесняли купечество на юг, в поля. С других сторон пространство заполнили Кремль, Зарядье... За рекой простор оставался, здесь селились купцы, благо отсюда до лавок было рукой подать.

Уважающий себя богатый купец строил, как дворянин, собственный дом, обращаясь к признанным архитекторам. Василий Баженов проектировал и для князя Прозоровского на Большой Полянке, и для купца Долгова на Большой Ордынке... Разница состояла в том, что в купеческих дворах помещались склады с товарами. Рядом с усадьбами возникали мануфактуры. Потому среди плотной застройки Замоскворечья в самом неожиданном месте встречаются зажатые домами старые цеха предприятий, берущие начало от свечных и прочих купеческих заведений. Этого на Арбате нет.

Еще одна особенность была – дощатый глухой забор с калиткой. Аполлон Григорьев, живший за таким забором, представлял свою малую родину, как гид, так: «Пред вами потянулись уютные красивые дома с длинными-предлинными заборами, дома большей частью одноэтажные, с мезонинами... Дома как дома, большей частью каменные и хорошие, только явно назначенные для замкнутой семейной жизни, оберегаемой и заборами с гвоздями, и по ночам сторожевыми псами на цепи».

За оградой росли деревья, цвели сады с кустами акаций и рябины. Комнаты заполняла хорошая мебель, буфеты с фарфоровой посудой, шкафы с хорошими книгами, картины в рамах, старинные иконы. Купцы, занятые делом, не выискивали смысл жизни, не занимались разговорами, как арбатские западники и славянофилы.

Интерьер такого дома запечатлен Василием Перовым в картине «Приезд гувернантки в купеческий дом». Третьяков считал ее «лучшей картиной» и не успокоился, пока не завладел шедевром, отдав прежнему владельцу крупную сумму денег и другую картину в придачу. Купеческая обстановка, как на ладони, видна в «Сватовстве майора». На двух стенах – восемь картин в дорогих рамах! Вот так «Тит Титыч»! Хрустальная люстра могла бы украсить сегодня самую престижную квартиру. Павел Федотов, постановщик этой классической сцены, хорошо знал Замоскворечье. Оно вдохновляло Иллариона Прянишникова, другого корифея критического реализма: «Иной раз невольно заглядишься не только на какую-либо типичную сценку на улице, но и на самую улицу, на характерную постройку и внешнюю особенность всех этих лавочек, заборов, всех этих кривых переулков, тупиков...» (Большевистский взгляд на кривые переулки высказал в наш век секретарь ЦК, МК и МГК партии Каганович: «Когда ходишь по московским переулкам и закоулкам, то получается впечатление, что эти улочки прокладывал пьяный строитель».) Купцы Прянишникова разыгрывают эпизод в картине «Шутники. Гостиный Двор в Москве».

Одни живописцы приходили в Замоскворечье в поисках натуры, прототипов. Другие квартировали в «кривых переулках». Почти вся жизнь прошла здесь у Николая Неврева, говорившего, что он живет «рядом с сюжетами». Его работы покупались современниками нарасхват. Один подсмотренный им сюжет стал картиной «Протодьякон, провозглашающий многолетие на купеческих именинах». Гостиная лучшего друга художника, купца и собирателя картин Павла Третьякова, послужила фоном «Воспитанницы», напоминающей драму из пьес Островского. Комнату собственной квартиры с мебелью красного дерева художник изобразил в «Смотринах». Все эти композиции остались в Замоскворечье, в доме и галерее у Павла Михайловича Третьякова...

Вблизи мецената во 2-м Голутвинском переулке одно время жил больной и нуждавшийся в средствах художник Василий Пукирев, творец «Неравного брака». Перед этой картиной полтора века толпятся люди. Картина принесла молодому художнику славу без богатства, став утешением в горе. Вся Москва говорила, что невесту бедного живописца выдали замуж за богатого и знатного аристократа... За спиной венчаемой девушки скорбит, как на похоронах, красавец Пукирев в роли шафера. За женихом оказался приятель художника, рамочник Гребенский. На радостях тот пообещал сделать раму «каких еще не было». Вырезал ее из цельного дерева «с цветами и плодами», после чего Третьяков поручал ему обрамлять купленные холсты.

Ничего в Замоскворечье не смог создать великий портретист Тропинин. (Его музей в переулке.) Безутешный художник переселился сюда, когда умерла его жена. Ее он любил сильнее искусства и, оставшись в одиночестве, за два года жизни в домике на Большой Полянке зачах.

И профессура уважала тихое Замоскворечье. В 1-м Голутвинском, 7, жил Федор Буслаев, великое имя отечественной филологии. Нет сегодня таких всеобъемлющих умов. Этот профессор университета занимался древней письменностью, фольклором русским и народов Востока, литературой русской и западноевропейской, живописью Древней Руси....

С Большой Полянки из одного дома отправлялись в Московский университет Алексей Филомафитский, Федор Иноземцев, Михаил Спасский... Первый из них создал метод внутривенного наркоза, написал отечественный «Курс физиологии». Знали все больные «капли Иноземцева». Студенты-медики обожали профессора. Друзьями и пациентами врача были Гоголь, Языков, генерал Ермолов. Иноземцев основал «Московскую медицинскую газету» и Общество русских врачей, первым председателем которого и стал. Общество возникло в борьбе с вековой монополией немецких врачей и фармацевтов. Метеоролог Спасский новаторскую докторскую диссертацию «О климате Москвы» защитил под аплодисменты.

Бурными аплодисментами заканчивались лекции Василия Ключевского. Все его адреса – в Замоскворечье. Отсюда он выезжал не только в университет, но и в Александровское военное училище (16 лет), Московскую духовную академию (36 лет), аудитории Московских высших женских курсов (15 лет). Профессор 27 лет вдохновенно читал «Курс русской истории» в Московском университете. С пятой кафедры на склоне лет выступал на Мясницкой. Там его ждали студенты училища живописи, ваяния и зодчества. Ключевский сыпал на лекциях афоризмами, экспромтами, остротами, разносимыми по Москве и России. Как современно звучат его давние слова: «Одним из отличительных признаков великого народа служит его способность подниматься на ноги после падения».

Ключевский, ученик Федора Буслаева, творил, когда на бесконечной дистанции науки вперед вырвались филологи и историки, «лирики», в наш век уступившие лидерство «физикам», рухнувшим в пропасть Чернобыля. Сын дьякона Ключей Пензенской губернии получил фамилию по названию села. По стопам отца, деда и прадеда не пошел. Искал свой путь, выбирая между филологией и историей, наукой и «подземным миром». Природа щедро наградила его даром ученого, писателя, артиста. В дни лекций, как пишут, «Василий Осипович, можно сказать, опустошал другие аудитории, читать с ним в один час становилось почти немыслимым». Всем казалось, профессор вот-вот вернулся из древнего Новгорода или Пскова, сам побывал в Средневековье и под свежим впечатлением рассказывает, чем там поразился.

В молодости Ключевский водился с земляками-студентами из «подземного мира». То были, по записи в дневнике, «истинные борцы», которые вели «свою подземную незримую и неслышную работу на пользу человечества». Возглавлял подпольщиков Николай Ишутин. Волосатый силач в красной рубахе, ходивший с палкой-дубиной, возложив длань на хилое плечо земляка, приказал подпольщикам: «Вы его оставьте. У него другая дорога. Он будет ученым». Через год, 4 апреля 1866 года, от незримой и неслышной работы истинных борцов содрогнулся мир. В тот день Дмитрий Каракозов, двоюродный брат Ишутина, выстрелил в великого Александра II, давшего свободу крестьянам и реформы России. Каракозова повесили. Его брат Ишутин, жарче всех жаждавший свободы и прав человека, сгинул на каторге.

В ХХ век Ключевский вошел членом партии конституционных демократов, защитником законодательных прав Думы, куда баллотировался по списку кадетов. Он не признавал классовую борьбу локомотивом истории, в чей поезд спешили вскочить многие слушатели его лекций. Проживи еще шесть лет, этот кадет получил бы от Ленина звание «врага народа», пулю на Лубянке или в лучшем случае бесплатный билет на «философский пароход», следующий рейсом в изгнание.

Когда еще появится в Московском университете такой гений? Я читал его «исторический портрет» Петра с большим интересом, чем роман Алексея Толстого «Петр Первый», удостоенный Сталинской премии первой степени. Когда неблагодарные потомки поставят памятник в Москве этому великому историку, жителю Замоскворечья, Большой Полянки, владения 18 и 28, и Малой Полянки, владения 6 и 9?..

Да, аплодисменты часто раздавались под сводами аудиторий, растаяв бесследно, когда мое поколение слушало лекции хронических алкоголиков, изгнанных из аппарата ЦК, отцов-основателей факультета журналистики Московского университета...

Непотопляемое Замоскворечье. Владение на Большой Полянке, 28, где жили профессора университета, снесли, когда взялись делать из Москвы «образцовый коммунистический город», объявили Замоскворечье «заповедной зоной». Вслед за тем сокрушили Якиманку и часть Полянки. Но много старых домов, каменных и деревянных, сохранилось. Много обезлюдело. Их больше не сносят, как в советские времена, находят хозяев, возрождающих обветшавший ХIХ век. В нем было много церквей, но еще больше богаделен, домов призрения, училищ, гимназий, больниц, к которым государство не имело отношения. Их основывали купцы Бахрушины, Третьяковы, Губонины, Лямины...

На средства Елизаветы Ляминой построен одноглавый храм Иверской иконы Божьей Матери. Он похож на церкви Ростова Великого, других древних русских городов.

До революции Иверская община Красного Креста выкупила несколько дворов на Полянке, 20, и устроила больницу, поликлинику, аптеку, общежитие сестер милосердия. Сто лет здесь лечат. Больница на прежнем месте, кроме номера есть у нее имя – К. А. Тимирязева, профессора физиологии растений. Почему его, а не Ляминой? По той же причине, по какой у Никитских ворот установлен на гранитном пьедестале памятник Тимирязеву в рост, единственный в центре монумент ученому. За что такая честь? Не за научные достижения, а за политические пристрастия. Профессор был одним из немногих ученых с именем, кто принял власть большевиков безоговорочно. Тимирязев считал себя счастливым оттого, что жил в одно время с Лениным. Образ профессора Полежаева, героя некогда известного фильма «Депутат Балтики», писался, как утверждают, с Тимирязева.

По всей Москве больницы, родильные дома, поликлиники, основанные купцами, их женами и сестрами, чаще всего связаны с именами людей, не имеющих к ним прямого отношения. Старый родильный дом на Миусской площади словно в насмешку до некоторых пор называли именем Н. К. Крупской, не испытавшей мук деторождения и радости материнства. С момента появления родильный дом носил имя А. А. Абрикосовой. (Это имя возвращено.) Больница Короленко – бывший приют Ермакова, фабриканта. Институт Гельмгольца – бывшая городская глазная больница имени В. А. и А. А. Алексеевых. Всем известная Боткинская больница звалась Солдатенковской, потому что Козьма Солдатенков, фигура величественная, дал на нее большие деньги.

...Посреди мостовой Большой Полянки проложили рельсы конной железной дороги, конки. Пара лошадей быстро везла по ровной улице вагон, обгоняя извозчиков. По рельсам с 1899 года загрохотал по Москве трамвай. Наступал страшный ХХ век, несущий гибель купцам. Когда на их деньги строилась «купеческая Москва», многие аборигены с иконами и картинами покинули родовые гнезда в Замоскворечье. Там остались их дома и церкви, ожившие после августа 1991 года.

Москва-река веками заливала низину города. Потоп, обрушившийся на Первопрестольную весной 1908 года, вошел в историю. Фасады домов стали берегами. Посредине русла двигался сплошной поток подвод. Улицы Москвы превратились в улицы Венеции. «В угловые владения обеих Якиманок можно было подъезжать только на лодках... На одну треть Москва была покрыта водой», – читаем в мемуарах губернатора генерала Джунковского, бросившегося спасать попавших в беду.

До потопа город пережил Декабрьскую революцию. Баррикад в консервативном Замоскворечье не строили. Единственным зданием, по которому палила артиллерия, была типография Сытина, выпускавшая призывы к восстанию. Жизнь, казалось, вошла в прежнее русло. «Следует заметить, – сокрушался „Московский листок“ в 1910 году, – что Москва все еще склонна расти вширь, а не вверх... А это обстоятельство мешает столице принять вид вполне европейского города: двухэтажные и даже одноэтажные дома не редкость даже в центре города». Строительный бум начала ХХ века оборвался в 1917 году. Подрядчики успели соорудить много комфортабельных доходных домов, поднявшихся над Замоскворечьем. Просторные квартиры с лифтом, ванными, батареями, телефоном пришли на смену особнякам с удобствами во дворе. Такой комфортабельный кирпичный дом за крошечным деревянным домиком с мезонином на Малой Полянке, 7, возвела купчиха Хлудова в 1915 году. Тогда эта фамилия была на слуху, как фамилия Рябушинских. С именем Хлудовых связывались многие добрые дела. Детская клиника Первого мединститута на Пироговке – это бывшая детская больница имени М. А. Хлудова. Прославил фамилию Алексей Иванович Хлудов, третий сын основателя хлудовского бумагопрядильного дела. Не получивший образования купец профессионально собирал древние русские рукописи и старопечатные книги. В истории культуры его коллекция известна как Хлудовская библиотека. Давно сгинуло фамильное дело, разрушен Никольский монастырь, унаследовавший коллекцию. А Хлудовская библиотека не погибла, она на Красной площади, в Историческом музее. Пережившие революцию 524 рукописи и 712 книг хранят память о великом купце.

В новый хлудовский дом, квартиру 7, вселился преуспевавший тогда писатель Иван Шмелев, прославившийся «Человеком из ресторана». Здесь жил с женой и сыном. Сюда вернулся из Крыма после Гражданской войны, потеряв единственного сына, которого расстреляли во время бойни, учиненной победителями-красными над белыми офицерами. Писатель проклял большевиков и эмигрировал. С недавних пор на фасаде дома появилась бронзовая доска с именами М. В. Хлудовой и Ивана Шмелева.

Придет время, и многие доходные дома причислят к памятникам архитектуры, как домики старой Москвы, некогда безжалостно сносимые. На Большой Полянке ампирный особняк сломали, чтобы возвести в 1903 году Московский учительский институт. Сюда принимались исключительно «молодые люди православного вероисповедывания всех званий и сословий от 16—22 лет».

Поблизости от места службы в собственном доме жил Александр Федорович Малинин, назначенный директором института в 1872 году. Сын смотрителя уездного училища с золотой медалью окончил гимназию и университет. Легко учился сам и умело учил гимназистов. Со времен «Арифметики, сиречь науки числительной» Магницкого поколения школяров мучились, изучая математику. Малинин написал «Руководство арифметики» и другие классические учебники и задачники, выдержавшие много изданий. Вся Россия училась по Малинину.

Поступил в институт сын учителя слесарь Алексей Гастев, родом из Суздаля. Его исключили из института и приняли в 1901 году в партию, задумавшую переустроить руками слесарей мир. В приемной Ленина в Кремле висел написанный его рукой плакат-инструкция «Как надо работать». На Земляном валу – созданный им Центральный институт труда. В антологию «Русская поэзия ХХ века» включены его забытые стихи:

Я люблю вас, пароходные гудки, —

Утром ранним вы свободны и легки,

Ночью темной вы рыдаете,

Вы бьетесь от тоски.

Особенно любил пролетарский поэт, ученый и металлист, успевший между тюрьмами послесарить в парижских мастерских, заводские гудки: «Когда гудят утренние гудки на рабочих окраинах, это вовсе не призыв к неволе. Это песня будущего...»

Ни будущего, ни настоящего не стало у романтика революции в 1938-м. Директора института расстреляли в Суздале, откуда Алексей Гастев приехал учиться в Москву.

Самый известный в СССР токарь «Михаил Иванов Калинин», по данным полиции, проживал на Большой Полянке, 39, в квартире 13. Жил по-семейному в мезонине, двухкомнатной квартире. Женился поздно, в 30 лет, на эстонке-ткачихе Екатерине Иогановне-Ивановне Лорберг, втянувшейся в подпольные дела до замужества. На Полянском рынке жена купила ящики. Умелые руки мужа смастерили из них кроватку. На Большой Полянке родила Екатерина Ивановна дочь. Два года Калинин работал на Лубянской трамвайной электрической подстанции, потом на такой же – Миусской. Купеческая Москва гордилась трамваем, как сталинская Москва метро. После двух лет московской жизни пришлось на месяц перебраться Калинину в Сущевский полицейский дом. До высылки в родную деревню квартировал большевик на Большой Полянке, 33. На фасаде этого дома была установлена мемориальная доска с портретом, некогда известным каждому в СССР. Монтер подстанции вернулся в Москву декоративным главой государства и поселился с женой и тремя детьми в Кремле. Он был единственным рабочим и крестьянином в «рабоче-крестьянском правительстве» Ленина. «Всесоюзному старосте» мешками доставляли письма из тюрем и лагерей с мольбой о помиловании. Екатерина Ивановна таких писем не писала, хотя повод был. Раздетую супругу главы государства, мать трех его детей, пытали морозом, избивали зверски и засадили за колючую проволоку. После Победы ее помиловал Президиум Верховного Совета, который возглавлял муж. Не отстоял любимую жену, Полину Семеновну, и премьер Молотов. Не прикрыл пулеметным огнем красавицу жену, певицу Большого театра, храбрый маршал Буденный, очарованный ее голосом. Все они, как натасканные собаки, слушали голос одного Хозяина.

(Моя публикация о «добром дедушке» разбиралась на Политбюро. Даже Горбачеву показалось кощунственным предложение вернуть городу исторические названия, носившие при советской власти имена Ворошилова, Калинина и прочих вождей. Через три года после той публикации монумент «всесоюзного старосты» сбросили с пьедестала. Не стало Калининского района и проспекта Калинина...)

После Гражданской войны в здании учительского института открылся рабфак Горной академии. Его общежитие помещалось рядом, в Старомонетном переулке. Отсюда ходил на Большую Полянку на лекции демобилизованный комиссар бригады, рабфаковец Александр Фадеев, мечтавший строить светлое будущее командиром производства. Три года жил и учился в Замоскворечье, но диплом инженера не защитил. Возглавил «инженеров человеческих душ», как назвал Сталин писателей. В 26 лет Фадеев сочинил «Разгром», вошедший в школьные программы. После войны репутацию классика подтвердил романом «Молодая гвардия». Все другие задуманные романы написать было некогда. Вождь придумал Фадееву должность Генерального секретаря Союза писателей СССР. «Я двух людей боюсь, – признавался бывший комиссар, – мою мать и Сталина, боюсь и люблю». Седого как лунь трибуна Фадеева я видел и слышал на сцене Зеленого театра до смерти вождя. Он выступал без бумажки и казался самым счастливым человеком в Москве. Жить ему оставалось недолго. Роман с развенчанным вождем закончился выстрелом в себя. Поверженный кумир потащил его за собой в могилу.

По Большой Полянке прошел за гробом Ленина страдающий Сергей Есенин. Его отец служил приказчиком в мясной лавке на Щипке, в Строченовском переулке Есенин жил с отцом в доме купца Крылова. Помощником корректора служил в типографии Сытина. Корректор типографии Анна Изряднова стала его гражданской женой, родила сына Георгия. Все это происходило в Замоскворечье. В старинном барском доме с окнами в сад в конце Большой Полянки, 52, помещался санаторий, где в январе 1924 года лечился поэт. Когда улицу запрудил народ, больной вышел из палаты и растворился в толпе, следуя за катафалком. О Ленине писал много раз, называл «капитаном земли», сравнивал с Солнцем, в заслугу ему ставил то, что:

Он никого не ставил к стенке,

Все делал лишь людской закон.

Не знал поэт, какие предписания оставил покойный партии, завещая беспощадно расстреливать, «ставить к стенке» любую оппозицию. Спустя год после похорон по адресу соратников вождя поэт сказал:

Для них не скажешь: «Ленин умер!»

Их смерть к тоске не привела.

Еще суровей и угрюмей

Они творят его дела.

Эти дела выразились в том, что Георгия Есенина, как две капли воды похожего на отца, приговорили к смертной казни без права на помилование, после чего расстрел «в исполнение приводился немедленно».

Последний раз Большая Полянка испытала насилие, когда ее застроили 15-этажными домами, клонированными на домостроительных комбинатах. Разницы между бетонками никакой. Вышедший в 1991 году путеводитель «Москва в кольце Садовых» восхищался ими взахлеб: «Вместо обычных для Замоскворечья приземистых строений нашему взору открывается гигантский комплекс многоэтажных зданий, поставленных уступами. Кажется, будто, раздувая серые паруса, на кучу мелких лодочек наступает армада исполинских фрегатов. Эти корпуса построены в 1971—1973 годах». Тот всплеск градостроительной активности вызван утвержденным новым Генпланом, последней попыткой при Брежневе сотворить из купеческой Москвы образцовый коммунистический город. Тогда пошло на дно много «лодочек», на которых плыли по Замоскворечью Василий Ключевский, Афанасий Фет, Аполлон Григорьев...

Можно жить на Полянке, бывать здесь каждый день и не знать, что на ее задворках квартирует «Галерея М. Гельмана». Некогда драматург Александр Гельман помог Художественному театру времен Олега Ефремова показать «Заседание парткома» и «Сталеваров». Мхатовский реализм слился в экстазе с партией и гегемоном. Сын драматурга пошел дальше, слил в один флакон левое искусство и политику правых. Галерею он называет конюшней. Самые знаменитые скакуны – люди, для которых нет никаких моральных, нравственных и этических преград в самовыражении... Ради славы и денег они эпатируют публику выходками, описываемыми в учебниках сексопатологии в разделах «зоофилия», «эксгибиционизм» и т. д. В конце ХХ века, как в древности это делал голый Диоген, зрелые мужчины публично отправляют физиологические потребности, предстают пред зрителями в чем мать родила. В галерее происходили разного рода провокации, выставлялись подделки мастеров эпохи Возрождения и поделки умельцев компьютерной графики, представлявшие известных лиц в скандальных сценах. Казалось бы, продюсер таких шоу должен рекламировать свое местоположение. Ни вывески, ни указателя на пути прохожих нет. Они не нужны: ходить зачастую некуда, смотреть нечего, потому что главные дела творятся негласно. Найденная мной с трудом галерея в полуподвале бывшей дворницкой дома М. В. Хлудовой служит, на мой взгляд, для отвода глаз. «Улицы – наши кисти, площади – наши палитры» в борьбе за власть! Галерист на недавних выборах предстал вдруг пред публикой главой штаба «правых сил», наводнил город голыми и ряжеными, агитировавшими против мэра Москвы.

По иронии судьбы «Галерея М. Гельмана» находится в сотне шагов от галереи братьев Павла и Сергея Третьяковых. Туда теперь рвутся арт-шоумены, называющие себя художниками, а свои проказы и игрушки – современным искусством. Полуподвал в Замоскворечье войдет в историю города как бочка Диогена. Но эта бочка далеко не покатится...

Глава восемнадцатая

Большая Ордынка

Ордынка без Нинки. – Одноэтажное Заречье. – В приходе Николы. – «Легендарная Ордынка»

Ордынка без Нинки. Ордынке известность на одной шестой земного шара принесла «Песня про Нинку». Миллионы «не красавиц» и «чудаков», которым «такие больше нравятся», узнали себя в лицах замоскворецкой шалой пары:

– Ну и дела же с этой Нинкою!

Она жила со всей Ордынкою,

И с нею спать ну кто захочет сам!..

– А мне плевать – мне очень хочется!

Владимир Высоцкий, автор этого панегирика разудалой любви, никогда в Замоскворечье не жил, как не жил «с матерью и с батей на Арбате», о чем я знаю лично от помянутых родителей...

Жили в Средние века за рекой кадаши, монетчики, казаки, толмачи, о чем говорят названия массы улочек-переулочек: Кадашевских, Монетчиковых, Казачьих, Толмачевских по сторонам прямой, как проспект, Большой Ордынки. Стрелой она была нацелена в южные бескрайние дали, Орду. Путь в разбойную владычицу степей, куда веками ездили на поклон русские князья, начинался по дороге, ставшей улицей Замоскворечья. Живыми возвращались не все. Память о трагедии, случившейся в ставке Батыя, хранит церковь Иоанна Предтечи под Бором, в Черниговском переулке. Ее поставили на том месте, где москвичи торжественно встретили мощи причисленных к лику святых князя Черниговского Михаила и боярина Федора, убитых в Орде.

Другой памятник ордынских времен стоял в Голиковом переулке. В Покров день 1445 года татары за громадный выкуп отпустили из плена князя Василия II. По этому случаю обрадованные москвичи срубили в один день церковь Покрова в Голиках. Потомки в беспамятности сломали ее в один день 1931 года, когда по всей Москве пронесся шквал разрушений.

По одной версии, название «Ордынки» привязывается к жившим за рекой татарам-ордынцам, по другой – к выкупленным у Орды русским пленникам-ордынцам, которых московские князья селили здесь.

Это единственная улица Белого города, сохранившая все свои 5 храмов! Да, изгнали из них верующих, разграбили ризницы, порубили на дрова иконостасы, снесли две колокольни. Но стены церквей – не взорвали. (На Знаменке, Воздвиженке, Арбате, Пречистенке, Тверской, Большой Дмитровке не осталось ни одной церкви!)

И до революции домовладельцы не особенно дорожили прошлым, что уж говорить про единого советского домоуправа – государство.

С домов боярских герб старинный

Пропал, исчез... и с каждым днем

Расчетливым покупщиком

В слепом неведенье, невинно

Стираются следы веков.

Эти стихи графиня Ростопчина написала задолго до «реконструкции Москвы», предпринятой Моссоветом, который снес в истоке улицы несколько зданий. До других у него руки не дошли. Напротив пустыря простираются старинные Кадаши, где в далеком прошлом выделывали кадки. Позднее, в ХVII веке – процветала Кадашевская хамовная слобода. Искусные хамовники ткали для Кремля простыни и скатерти. Были эти ремесленники настолько состоятельными, что многие из них жили в каменных палатах, окружавших чудный храм Воскресения. Слобода выстроила его за свой счет, доверив заказ колокольных дел мастеру Сергею Турчанинову, родом из Кадашей. (Он достроил созданный патриархом Никоном грандиозный Воскресенский собор Нового Иерусалима.)

Храм возвели из красного и белого камня в 1687 году. Тогда пробил дорогу на московские улицы яркий пышный стиль нарышкинского барокко, возникший от соприкосновения Руси с Западом. Белокаменный побег виноградной лозы, оплетая стены и колонны храма, напоминал хамовникам слова Христа: «Я есмь истинная виноградная лоза... Я лоза, а вы ветви...»

Над каменным подклетом-подвалом, служившим хранилищем дорогих товаров, поднялись одна над другой две церкви. В нижней, Успения Богородицы, служили ранние обедни. В верхней, двухъярусной, в честь Воскресения – поздние обедни и праздничные службы. Ее украшал сверкающий позолотой иконостас, поднимавшийся на 17 аршин (аршин = 0,71 м.). Иконы церкви создали мастера Оружейной палаты, лучшие тогда в Москве.

Над храмом вознеслась стройная колокольня. Она напоминает угловую Москворецкую башню Кремля, стоящую на другом берегу. Эту многоярусную колокольню прозвали свечой. Пламя ее грело сердца кадашевшев, претворивших тканые узоры в каменное кружево.

Французы в 1812 году разграбили церковь, но иконостас уцелел. При большевиках красота его не спасла. «Богоматерь Боголюбская» и «Спас Вседержитель», две иконы из множества, попали в Третьяковскую галерею. Все! От иконостаса остался крепеж на голой стене. Плывущую кораблем над крышами Замоскворечья церковь Воскресения передали фабричному клубу, позднее – реставрационной мастерской.

Вокруг каменной мачты и куполов Воскресения раскинулись дома-ровесники: им от роду свыше трехсот лет. Они ломают внушенное мне на уроках истории СССР представление о трудягах-беднягах, только и ждавших случая, чтобы восстать против царя и бояр. Дом «сусальника Семена Иванова сына» в купчей описывался так: «...Палаты каменные, под ними погреб каменный с выходом каменным, да горница на жилом подклете, сени о двух житьях, погреб дубовый...»

До Петра Москва строила здания не так, как Европа, без стоек и балок. Каменщики сводили над головой метровой толщины стены без опоры или с одним столпом, как в Грановитой палате Кремля. В Замоскворечье каменные палаты поднимались двумя этажами. Над ними устраивались деревянные хоромы. Вверх вело Красное крыльцо. Стены обрамлялись каменными узорами. Жить в палатах современному человеку трудно, но любоваться ими можно бесконечно. Таких памятников, кроме Москвы, ни в одной столице мира нет.

Несколько палат восстановлено, но большинство предстает вросшими в землю унылыми фасадами. Их давным-давно оштукатурили, опростили, выглядят они обычными домами ХIХ века. Но у них есть будущее в ХХI веке. Каждый такой старожил изучен, осталось – восстановить.

Соседи ткачей «стрельцы Богданова приказа Пыжова» построили на свои кровные церковь Николая Чудотворца. (И другие стрелецкие полки воздвигали храмы в честь своего заступника.) Никола в Пыжах появился в 1672 году, незадолго до храма Воскресения, но кажется, что родился в другие годы, когда еще не дули над городом ветры Запада. Каменные всплески волн, одна выше другой, вздымают в небо гроздь куполов, поднявшихся над шатровой колокольней. Каменщики в кирпиче творили любые фигуры, как плотники из дерева. Шатер колокольни прорезан множеством слухов – проемов, через которые несся звон колоколов. «Путеводитель по Москве», изданный Московским архитектурным обществом в 1913 году, считал колокольню «одной из самых привлекательных». Ее не взорвали. Из храма вывезли 15 пудов 9 фунтов золотых и серебряных изделий. Иконостас погиб. Единственный «Спас» взяла Третьяковская галерея. Один колокол церкви играл в оркестре Большого театра, оттуда его передали Елоховскому собору... Сегодня стены Николы сияют золотом новых иконостасов. Храм вернули верующим. (Его адрес Б. Ордынка, 27а.)

Спустя год после Николы в Пыжах вырос в «Ордынцах» на месте деревянного – каменный храм в честь иконы Иверской Божьей Матери. У церкви два придела – Георгия Победоносца и Ивана Воина. Двести лет назад на деньги капитана Ивана Савинова обветшавший храм заново отстроили. Портики без слов говорят: церковь возродилась в век классицизма. Сталин, беседуя с единомышленниками, художниками-монументалистами Сикейросом и Риверой, сказал этим коммунистам: «Я думаю, что победившему рабочему классу ближе всего будет искусство революционного классицизма, в стиле французского классицизма». Возможно, стиль и помог устоять портикам. Но главку над куполом и колокольню срубили, опустошенные стены отдали второму авторемонтному заводу (ВАРЗу) под клуб. Храм вернули верующим. (Его адрес Б. Ордынка, 39.)

«Порфироносная вдова» – Москва в век Екатерины II застраивалась по Генеральному плану, присланному из Санкт-Петербурга. Палаты уступали место домам европейского типа. «Сплошною фасадою», под линейку, как это делалось в новой столице, предстает дюжина домов Кадашевской набережной. Царица не обошла вниманием Замоскворечье. После коронации в Москве в память о воцарении на престоле она заказала лучшему московскому архитектору Карлу Бланку храм Екатерины. (Дочери градоначальника Александрии, уверовавшей во Христа, во сне явилась Дева Мария с младенцем. Проснулась девушка с обручальным кольцом на руке, невестой Иисуса. Среди современников Екатерина славилась красотой, ученостью и мудростью. Она отвергла притязания императора-язычника и была казнена. Многие женщины Европы носят ее имя. На Руси роженицы и матери молятся святой о здравии детей.) Немецкая принцесса София-Фридерика-Амалия приняла в России имя Екатерины. В ее честь она воздвигла новый храм «на Всполье». Это место значится на древних планах Москвы и упоминается в хрониках 1612 года. Тогда в память о пережитом срубили деревянную церковь Екатерины. Здесь, на «острожке», гетман Ходкевич, рвавшийся к Кремлю, выкопал ров и соорудил крепость. Под ее стенами «бысть бой велик и преужасен». Битва закончилась полным разгромом интервентов. Отсюда кто уцелел «срама же ради своего прямо в Литву поидоша».

Новый храм Екатерины в отличие от всех других на Ордынке сооружался на казенные деньги. Бланк построил церковь в стиле позднего барокко. Если бы не луковица с крестом, взлетевшая над куполом с ротондой, она была бы полностью похожа на павильон, которые украшали парки Санкт-Петербурга. Иконы для церкви написали не мастера Оружейной палаты, а придворный художник Дмитрий Левицкий. Им создана галерея портретов воспитанниц Смольного института. Благодаря Левицкому мы знаем, как выглядели русские красавицы в ХVIII веке. Царица пожертвововала храмовой иконе драгоценную ризу с собственным вензелем. Живший в приходе церкви домовладелец Блохин соорудил царские врата из серебра. Они весили 8 пудов!

– Где те врата, риза, где иконы Левицкого?

– Ничто не сохранилось, – ответили мне в храме.

В нем возобновилась служба под очищенным от советской штукатурки расписным куполом. Вокруг церкви сохранилась старинная кованая ограда, некогда украшавшая площадь Кремля. Ее двуглавые орлы сбили после революции.

В век Екатерины в Замоскворечье возникают ансамбли, поражающие великолепием. Купец Куманин жил в двухэтажной усадьбе, раскинувшейся на Большой Ордынке, 17. От нее сохранились белокаменные ворота и ограда. Стены старинного здания настолько капитальны, что их в наш век нагрузили тремя этажами с бетонными балконами. Купец Долгов на сводах палат ХVII века возвел трехэтажный дом-дворец (это Ордынка, 21). Парадный вход венчает шестиколонный портик. Купец заказал родственнику, известному Василию Баженову, проект трапезной и колокольни для церкви, стоявшей напротив его усадьбы. Таким образом, колонны и портики появились рядом с храмом ХVII века. Позднее другой знаменитый архитектор, Осип Бове, на деньги Долговых и Куманиных создал (взамен пятиглавия) ротонду под высоким куполом. Так два выдающихся мастера классицизма оказались творцами одной церкви «Всех скорбящих радость». Чудотворная икона с таким названием прославилась исцелением неизлечимо больной сестры патриарха Иоакима. Ей, как святой Екатерине, образ Богоматери явился во сне.

Из храма вывезли 4 пуда 26 фунтов золотых и серебряных изделий. Его закрыли, но передали, к счастью, не заводу, а Третьяковской галерее под запасник. Служба возобновилась здесь при жизни Сталина, в дни войны разжавшего руку на горле церкви. Поэтому сегодня, войдя под высокие, расписанные художником стены и своды, видишь храм во всем великолепии, каким его создали двести лет назад. Славится искусством церковный хор. Ежегодно в день кончины Чайковского здесь поют «Литургию», в день смерти Рахманинова исполняют «Всенощную», написанные великими композиторами.

...Четыре храма улицы возникли в седой древности. Пятый – Покрова Богородицы – основан на Большой Ордынке в ХХ веке. (О нем – рассказ впереди.)

Одноэтажное Заречье. Путешествовавших по США писателей Ильфа и Петрова поразили не столько заокеанские небоскребы, сколько одноэтажная Америка. Старая Москва удивляет приезжих не так высотками, как вросшими в землю домиками. Рядом с Кремлем центр столицы сплошь и рядом застроен недвижимостью, о которой говорили: «Дом-крошка в три окошка». На самом деле окон в таких строениях больше. Они выходят на улицу, в переулок, во двор, где когда-то цвели сады. Под одной крышей помещались зал-столовая, гостиная, кабинет, спальни, детские. Прохожие видели в окна переднюю половину, где принимали гостей. Семья жила в комнатах задних, на антресолях с низкими потолками и в мезонине. В этой надстройке и было три окошка. Самые богатые возводили дома двухэтажные, совсем редко – трехэтажные. Их фасады украшались колоннадами, портиками, как в Древнем Риме. Но в масштабе малом. Поэтому московский классицизм умиляет миниатюрностью, изяществом, уютом. То, что в прошлом казалось признаком «большой деревни», сегодня магнетизирует, поражает самобытностью и утраченной гармонией.

На Большой Ордынке одноэтажная Москва предстает вперемежку с двухэтажной. Своей высотой она подтверждает инвентаризацию, проведенную перед тем, как большевики взялись крушить все подряд: cредняя высота зданий до 1917 года равнялась 1,5 этажа. То был один из козырей в игре, затеянной на полное уничтожение. Гоголь жил в Риме в шестиэтажном доме. В Москве занимал квартиру на первом этаже приземистого двухэтажного флигеля. Большие здания возводились на проспектах, набережных императорского Санкт-Петербурга, не уступавшие в масштабе домам европейских столиц.

Большая Ордынка большей частью кажется улицей уездного города. Этим она и интересна! За оградой, отступая от тротуара, красных линий, дремлют постаревшие здания барских и купеческих усадеб второй половины ХVIII века. Перестроенные, изуродованные при советской власти, они превратились в заурядные дома под номерами 17, 19, 31. Лучше других сохранился особняк Долговых (№ 21). За высокое качество архитектуры его приписывали родственнику хозяина усадьбы – Василию Баженову. Вернувшись из Парижа и Рима, именно он привил Москве вкус к классицизму, колоннадам и портикам. Неизвестен автор дворца Демидовых, сохранившегося в переулке Ордынки – Большом Толмачевском. Самый яркий из фамилии богатейших горнозаводчиков Демидовых – Прокопий Акинфович прославился царской щедростью. Вельможа пожертвовал колоссальную сумму Воспитательному дому. Этот Демидов жил в усадьбе в Нескучном, где взлелеял лучший в Европе ботанический сад. (В демидовском дворце – президиум Академия наук.) В Замоскворечье, у Ордынки, обосновался его сын Амос Прокопьевич. Кто построил ему дивный дом, красующийся за чугунной ажурной оградой? В качестве творца шедевра первым приходит на ум имя все того же Василия Баженова. Будучи придворным архитектором Екатерины II, мастер выполнял и частные заказы Прокопия Демидова, водил с ним дружбу, взял у этого Креза в долг немалую сумму. Позднее отношения между ними так испортились, что даже императрице не удалось помирить обе персоны. Демидов разорил Баженова. Чтобы вернуть долг с процентами, пришлось архитектору продать описанный за долги собственный дом со всем, что в нем было ценного.

Из рук Демидовых дворец попал Елизавете Ивановне Загряжской. Эта дворянская фамилия ведет родословную от «мужа честна, свойственника царя Ордынского», ставшего «ближним человеком» Дмитрия Донского. После пожара 1812 года на обновленном фасаде дворца появился портик с колоннадой коринфского ордера, самого значительного во всем Замоскворечье.

В начале ХIХ века главные здания усадеб больше не строились в глубине дворов. Их фасады подступали к линиям улиц, застраивавшихся по Генеральному плану «сплошною фасадою». Так, у тротуара на Большой Ордынке, 41, во владении Киреевских появился дворец с портиком коринфского ордера на глади стены. Эту дворянскую фамилию прославили два брата-публициста: Иван, издатель «Европейца», редактор «Москвитянина», и Петр, собравший с помощью друзей свыше десяти тысяч русских народных песен. Прилежные слушатели лекций германских философов, вернувшись на родину, стали убежденными славянофилами.

Редкие дворцы с колоннадами соседствуют со множеством маленьких строений, появившихся после 1812 года. Один такой домик с деревянным верхом и каменным низом затерялся во дворе Малой Ордынки, 9. Здесь в 4 часа ночи до рассвета 12 апреля (по новому стилю) 1823 года в семье чиновника Николая Островского родился сын. В соседней церкви младенца окрестили под именем Александра. Как раз этот домик чуть было не пустили в распыл. Бульдозеры подбирались к стенам обветшавшего строения, покинутого жильцами коммунальных квартир. Помешал вандализму Михаил Андреевич Островский, сын племянника «Колумба Замоскворечья». Я побывал тогда в его московской квартире, где хранилась мебель из красного дерева. Она досталась ему по наследству от отца, служившего советником наркома путей сообщения. В годы революции этот полезный власти «буржуазный специалист» сберег книжный шкаф, буфет, стулья, ломберный столик Островских. И миниатюрный паровоз, служивший табакеркой. На его площадке вместо кочегара стоит человечек в шляпе. Эту табакерку выпилил Александр Николаевич, великий драматург, историк, переводчик, основатель первых русских общественных союзов артистов и писателей.

Мебель из московской квартиры родственника великого драматурга в конце концов перевезли на Малую Ордынку, 9, где создан музей. Теперь каждый может увидеть не только дом, где родился отец русского театра, но и типичную квартиру жителя Замоскворечья среднего достатка. Здесь семья молодого чиновника снимала квартиру на первом этаже. В ней четыре комнаты, восемьдесят квадратных метров жилой площади: гостиная, спальня, кабинет, где среди книг можно увидеть «Указатель законов Российской империи для купечества». Хозяин кабинета был ходатаем по их делам. Вся в красном гостиная с роялем и круглым монументальным столом. В подобной обстановке неизвестный публике чиновник Московского совестного суда читал друзьям пьесы, не сразу пробившиеся на сцену.

...Спустя два года после рождения сына Николай Островский построил собственный дом на Пятницкой, который продал. И купил деревянный дом на Житной улице. Домой к Александру ходили хорошие учителя. Кроме латыни и греческого языка знал он языки всех главных стран Европы. Семнадцать лет прожил будущий драматург за Москва-рекой. Малая родина предстала впервые в «Записках замоскворецкого жителя», напечатанных в 1847 году. Спустя век впервые полностью появился очерк «Замоскворечье в праздник». В нем Островский увидел, по его словам, «страну, никому до сего времени в подробностях не известную... что же касается до обитателей ее, то есть образа жизни их, языка, нравов, обычаев, степени образованности – все это было покрыто мраком неизвестности».

Из этого мрака возникло «темное царство», заселенное купцами и чиновниками, явившимися на сцене Малого театра. За границей этого царства, за сценой остались другие типы, проживавшие во дворцах Демидовых-Загряжских, Киреевских... Они попали в поле зрения других московских писателей.

В приходе Николы. На Ордынке обзаводились владениями не только дворяне и купцы. Мещанин Кондратий Саврасов построил собственный дом рядом с храмом в Иверском переулке, 4. В этом замоскворецком уголке прошло детство его сына Алексея, родившегося в 1830 году. В том году взошло над Москвой солнце русского пейзажа.

– Я ученик Алексея Кондратьевича, – говорил с почтением Левитан, любимый ученик профессора Саврасова. Никто до него не мог одушевить на холсте пейзаж, никто так хорошо не писал красками весну, как он. Пятнадцать лет профессор руководил пейзажным классом училища живописи, где научил видеть и любить русскую природу учеников, московских художников. Даже за столом, когда выпивал, непременно что-то чертил, рисовал, иначе ему «руки мешали». (Такая же неистребимая привычка у Зураба Церетели, рисующего на чем попало, будь то за столом ресторана, в прорабской или в академии.)

Ученики не раз уносили из трактиров опустившегося на дно жизни учителя, страдавшего запоями. Во многих московских домах висели подписанные его дрожащей рукой холсты, повторявшие знаменитый пейзаж «Грачи прилетели». Этим шедевром, созданным в 31 год, он прославился на всю оставшуюся жизнь. И после нее.

«Грачи» Саврасова свили гнездо в доме купцов Третьяковых. Двухэтажный особняк возле церкви Николы в Толмачах братья Павел и Сергей купили у купцов Шестовых в 1851 году. В нескольких шагах от них возвышался храм Николая Чудотворца. (Два других замоскворецких Николы, напомним – в Голутвино и на Ордынке.) Каменный храм появился на месте деревянного в золотую пору русской архитектуры, в конце ХVII века. В древности в Толм ачах жили устные переводчики, знавшие разговорный татарский язык, но не умевшие на нем писать. От толмачей пошло название Большого и Малого Толмачевских переулков Ордынки.

В Толмачи, на второй этаж дома, Павел Третьяков, когда ему было 24 года, принес купленную у известного в то время русского художника-академика Николая Шильдера картину «Искушение». Последним приобретением стала картина Левитана «Над вечным покоем»... Между ними под крышей частного владения поместилось колоссальное собрание русской живописи, икон, скульптуры.

На первом этаже дома в Лаврушинском переулке помещалась «Контора Товарищества П. и С. Третьяковых и В. Коншин». Компаньоны торговали льном, хлопком и шерстью, основали льняную мануфактуру. Они считались не самыми состоятельными купцами в Москве. И не одни Третьяковы коллекционировали живопись. Но лишь Павел Третьяков поставил перед собой цель – «устроить в Москве художественный музеум или общественную картинную галерею». Этим делом, не прекращая до последнего вздоха предпринимательства, занимался свыше сорока лет, видя в нем миссию, возложенную на него Провидением. Не только первым покупал картины в мастерских и на выставках русских художников, опережая царя (за «Боярыню Морозову» заплатил Сурикову десять тысяч рублей). Он делал заказы, поощрял, вдохновлял художников вниманием, вкладывал в национальное искусство свое личное состояние.

Если бы не Третьяков, Репин не успел бы написать Мусоргского в военном госпитале за несколько дней до гибели. И не осталось бы портрета Некрасова, позировавшего Крамскому на смертном одре. Галереей в галерее стала заказанная им лучшим художникам серия портретов корифеев русской культуры. Московская городская дума приняла бесценный дар коммерции советника. Частная коллекция стала муниципальной собственностью – «Московской городской художественной галереей Павла и Сергея Михайловича Третьяковых». Ее посетил император Александр III, высказавшийся, что купец опередил государя. Павел Михайлович вежливо отказался от предложенного дворянства, но принял звание почетного гражданина Москвы, которую называл «дорогим мне городом».

В завещании Третьякова оговаривались два условия – бесплатный вход в галерею на «вечное время». Не посчитались и с другим пожеланием – не пополнять собрание. Он умер со словами: «Храните галерею и будьте все здоровы».

Галерею национализировали, переименовали и приумножили безмерно. Не так посчастливилось храму Николая Чудотворца. Первый акт трагедии произошел в 1922 году, когда отсюда вывезли все ценности, 9 пудов 22 фунта и 1,5 золотника золотых и серебряных изделий. Второй акт разыграли в 1929 году. Иконостас передали хозяйственному отделу Лубянки для смывки золота. Все, что не блестело, «реализовалось» по усмотрению зловещего «Антиквариата», распродававшего национальные сокровища иностранцам. В третьем акте «за контрреволюционную агитацию» арестовали настоятеля храма Илию Четверухина и отправили в лагерь, где он заживо сгорел во время пожара.

Через шестьдесят лет храм вернули верующим. Над ним снова высится колокольня и сияют пять глав.

...Государев хамовный двор в Замоскворечье напоминал Кремль. Каменнные стены с проездными воротами и шатровыми башнями выглядели крепостью. Прибывший из Санкт-Петербурга с поручением зарисовать виды Москвы академик Федор Алексеев оценил красоту вековых стен. И запечатлел этот средневековый государственный завод. В его палатах ткачи, пряхи, швеи выделывали для царского двора белое бумажное полотно – хаман. Петру Первому требовалось парусное полотно для флота. Он перевел ткачей на Яузу, а за прочными стенами начали чеканить монету.

О канувшем в Лету Монетном дворе напоминает Старомонетный переулок. Палаты двести лет назад снесли. Но как долго дымили трубы рядом с купеческими усадьбами, где жили наши первые капиталисты! У Якиманки завел ткацкое дело Рябушинский. Замок из красного кирпича «Товарищества Московской Голутвинской мануфактуры» заполняет Якиманскую набережную. На Берсеневской набережной благоухает запахами старинная конфетная фабрика Федора Эйнема, она же «Красный Октябрь». На Малой Ордынке цветет и пахнет «паровая фабрика шоколада» Ивановых, ныне «Рот-Фронт». На Большой Ордынке до недавних дней выполняли план четыре завода, в их числе второй авторемонтный (ВАРЗ), приказавший долго жить. За редким исключением наступившая эра капитализации ставит крест на индустрии раннего капитализма и «развитого социализма» в центре города. Слишком дорога здесь земля, чтобы фабриковать консервные банки и ремонтировать автомашины.

В какой столице видано, чтобы напротив дворца президента небо заволакивали клубы дыма? Видано это в нашей Москве, напротив Кремля, где дает ток электростанция «Общества электрического освещения 1886 года», она же первая МОГЭС. Вряд ли скоро этот корабль электрификации с частоколом труб уплывет отсюда куда подальше. Но многие заводы и фабрики за Москва-рекой после краха социализма закрылись.

Где была карандашная фабрика купца третьей гильдии Григория Рубинштейна в Замоскворечье? Следы утеряны, возможно, на ее месте угасло за глухим забором некое производство рядом с храмом Николы в Толмачах. Точно известно, «на Толмачах в приходе Николы» 6 декабря 1835 году в Николин день родился у фабриканта младенец мужского рода, крещенный в этой церкви под именем Николая. К тому времени бывший житомирский купец первой гильдии поменял веру предков, как это сделал другой известный персонаж истории, Израиль Бланк, по материнской линии дед Ленина.

Снесенный полвека назад дом, где родился Николай, стоял на Большой Ордынке, 26. Там сейчас разросся за оградой сквер, напоминающий об исчезнувших здешних садах. «Бывали ли вы в Замоскворечье? – спрашивал читателей Аполлон Григорьев. – Его не раз изображали сатирически. Но до сих пор никто, даже Островский, не коснулся его поэтических сторон. А эти стороны есть, хоть на первый взгляд – внешние, наружные. Во-первых, уж то хорошо, что чем дальше вы идете вглубь, тем более Замоскворечье перед вами в зеленых садах; во-вторых, в нем улицы и переулки расходились так свободно, что явным образом они росли и делились...»

Были и внутренние, невидимые с улицы поэтические стороны жизни, не замеченные Островским. За стеной гостеприимного дома новоявленного московского купца часто звучала музыка. Играла на германском старинном «столообразном фортепиано» мать большого семейства. Играли с утра пораньше сыновья Антон и Николай. Старший рано покинул родной дом. (Он прославился как пианист и композитор, основал в Санкт-Петербурге первую российскую консерваторию.) Младший вырос в Замоскворечье и почти всю жизнь провел в родном городе. Однажды мать застала малыша за инструментом, когда он пытался воспроизвести клавишами бой часов Спасской башни. Звон курантов доносился до середины Большой Ордынки. Поднятого на рассвете ребенка усаживали за фортепиано. Златокудрого Николая показали Листу, гастролировавшему в Москве. Игра вундеркинда потрясла гениального артиста: он почти каждый день бывал в доме купца, чтобы полюбоваться чудом природы. Листу казалось, что в Николае Рубинштейне воплотился дух Вольфганга Амадея Моцарта. Восьмилетний пианист с триумфом дал первый концерт в Москве.

Николай Рубинштейн – великая фигура Замоскворечья. Не посещая гимназии, сдал выпускные экзамены и поступил на юридический факультет Московского университета. Начинал карьеру, когда музыкантами служили крепостные. Родителям невесты пришлось дать слово не выступать в публичных концертах, чтобы не позорить фамилию столбовых дворян Хрущевых! Порвав оковы семейной жизни, Николай покорил раз и навсегда своим исполнением Москву. И позднее – Париж. Французы наградили его орденом Почетного легиона.

Как пишут биографы, влюбчивый до чрезвычайности, он заводил романы с женщинами всех слоев общества, разного характера, начиная от страстных и глубоких натур до экзальтированных истеричек. «Много работаю, но не забываю также игру в карты, вино и женщин, – писал Николай матери, – ибо в противном случае был бы (по Лютеру) дураком». В любви везло, в карты проигрывал без печали. Был счастлив, окруженный учениками, друзьями и возлюбленными, превращая Москву в музыкальную столицу мира. В ней он царствовал двадцать лет, принимал с почетом королей музыки – Вагнера и Берлиоза. Рядом с Московским университетом открыла двери основанная им Московская консерватория.

Рубинштейн принял на службу никому не ведомого Петра Чайковского, поселив неприкаянного музыканта у себя дома. Все поступки директора консерватории определялись одной целью: «возвысить значение русской музыки и русских артистов». Он исполнял первым все сочинения Чайковского. Музыка заполнила не только Колонный зал Благородного собрания, но и громадный Экзерциргауз, проще говоря, Манеж. Под его крышей тысячи москвичей слышали игру громадного оркестра и хора в 700 человек!

С детства Рубинштейн дружил с братьями Третьяковыми, бегал с ними купаться на Москва-реку. Его знала вся Москва. Извозчикам не нужно было называть адрес, чтобы доехать до квартиры директора консерватории. Заседания, концерты, обеды, вечера, приемы, игра в карты, свидания... Но что бы ни случилось вечером и ночью, профессор утром никогда не опаздывал в класс. Николай Рубинштейн горел как свеча с двух сторон и умер в 45 лет. Его похоронили в Замоскворечье, в Даниловом монастыре.

Потрясенный смертью друга Чайковский написал трио «Памяти великого художника». Были собраны большие деньги в фонд Рубинштейна на строительство нового здания с Большим и Малым залом. Над их сценами водрузили барельефы основателя этого храма музыки. Советская власть, воспылав в 30-е годы любовью к русской классике, присвоила имя Чайковского одной из улиц Садового кольца и Московской консерватории. Она же водрузила ему памятник перед входом в Большой зал, где предполагали установить монумент основателю консерватории. Эта же власть музей Рубинштейна трансформировала в музей имени Глинки.

...Николай Рубинштейн с триумфом выступал в Париже в том самом году, когда Эдисон впервые продемонстрировал изобретенным им фонограф. Записать игру великого пианиста не успели. Сохранились воспоминания. «Как всякий человек, проникнутый неугомонным чувством своего призвания, он ничего не забывает, никогда не отдыхает и в самом себе видит только орудие своей мысли». Так высказался граф Владимир Соллогуб, автор «Тарантаса», повидавший на своем долгом веку много замечательных людей. Граф бывал в Замоскворечье у церкви Николы в Толмачах в «доме Демидовых» за чугунной решеткой. В нем жена брата, Мария Федоровна Соллогуб, держала светский салон, известный в Москве 60 х годов ХIХ века. В нем не только вкусно ели и сладко пили. В графском дворце публицисты и профессора обсуждали вечные русские вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?» Этим они занимались в то самое время, когда студенты Московского университета в подвале трактира на Трубной площади решали судьбу царя-реформатора. Салон княгини Волконской на Тверской известен каждому школьнику. Салон графини Соллогуб в Толмачах забыт. Она не воспета поэтами, как «царица муз и красоты», уехавшая навсегда из Москвы в Рим. Там на площади, где шумит фонтан Треви, каждый может поклониться праху русской княгини в католическом храме.

Гостями Марии Соллогуб были Гоголь, Тургенев, западники и славянофилы. В ее салоне, как в Английском клубе, можно было говорить свободно о политике, не опасаясь тайной полиции. Графиня магнетизировала современников. «И ум, и сердце, и характер – все в ней было превосходно», – утверждал Борис Чичерин, городской голова Москвы, отстраненный Александром III от выборной должности за либеральную речь на банкете по случаю неожиданной коронации, случившейся после убийства Александра II. «Там сам себя Чичерин поразил», – иронизировал по этому поводу Некрасов. Даже после гибели императора либерал Чичерин надеялся на конституционные реформы. (Племяник профессора-энциклопедиста, Николай Чичерин, отказался из идейных соображений от богатого наследства дяди и «пошел другим путем», став в правительстве Ленина наркомом по иностранным делам.)

Еще одно славное забытое имя – Юрий Самарин, брат графини, историк и публицист. За инакомыслие попал в Петропавловскую крепость. В самиздате ходила по рукам его «Записка о крепостном состоянии и о переходе от него к гражданской свободе». Как ученый, слыл он знатоком истории крепостного права в Пруссии. Как практик, занимался отменой крепостного права в России.

В «барском оазисе среди купеческого Замоскворечья», бывало, жил скитавшийся из принципа по усадьбам друзей Владимир Соловьев, сын великого историка Сергея Соловьева. Семьи у него не было, жизнь прошла в странствиях. Каждый был рад оказать гениальному философу и замечательному поэту гостеприимство. Письмо возлюбленной возбуждало, по его словам, в нем такую радость, что он «громко разговаривал с немецкими философами и греческими богословами» на их родном языке. Учение Соловьева о «всеединстве мира» и другие концептуальные идеи многие в Первопрестольной не признавали. Это побудило его написать в адрес Москвы такие горькие слова:

Город глупый, город грязный,

Смесь Каткова и кутьи,

Царство сплетни неотвязной,

Скуки, сна, галиматьи.

Блок, Белый, Вячеслав Иванов считали Владимира Соловьева учителем. Сочинения, созданные им, вышли до революции в 10 томах. Философия, поэзия, личность этого мыслителя, преданного в СССР забвению, повлияли на символистов, поэтов Серебряного века, на племянника – поэта Сергея Соловьева, который написал о Москве иные стихи:

Не замолкнут о тебе витии,

Лиры о тебе не замолчат,

Озлащенный солнцем Византии,

Третий Рим, обетованный град.

После «великих реформ» на Большой Ордынке возникли учреждения, какие здесь прежде не водились. В новом трехэтажном доме (22) открылось епархиальное училище. На другой стороне улицы (дом 55) появилось Александро-Мариинское училище для «беднейших детей с бесплатными завтраками». История его такова. Император Александр II, будучи в Москве, посетил городского голову, коммерции советника, купца первой гильдии Королева. На радостях тот возвел за год до убийства императора двухэтажное здание с классами и актовым залом.

В Замоскворечье потянулись люди, чтобы полюбоваться картинами. Специально для них Павел Третьяков построил новые залы вблизи своего дома в Толмачах, завещанного Москве.

Все известные барские усадьбы во второй половине ХIХ века поменяли владельцев. Дом-дворец Киреевских (41) перешел в руки Морозовых, одной из ветвей могучей купеческой династии. Владение оформили на имя Марии Федоровны Морозовой, жены купца первой гильдии Тимофея Саввича Морозова, владельца «Товарищества Саввы Морозова и сына и Ко». Так, на всякий пожарный случай, поступали многие предприниматели, оформляя недвижимость на жен. В случае банкротства строения, записанные на супругу, не описывались. (При финансовом крахе Саввы Мамонтова его роскошный дом-музей на Садовой-Спасской с картинами, мебелью, книгами пошел с молотка за долги. А подмосковное имение Абрамцево, записанное на имя жены, осталось за обанкротившимся меценатом.)

«Дом Демидовых», он же Соллогубов, как многие московские роскошные дворцы ХVIII века, заняла Шестая мужская гимназия, закрытая в 1917 году большевиками. Она успела выпустить Ивана Шмелева, Станислава Шацкого, Николая Хмелева, Всеволода Пудовкина. Все они после гимназии поступили в Московский университет на разные факультеты. И все занялись не тем, чему их учили. Писатель Шмелев, педагог Шацкий, артист Хмелев и кинорежиссер Пудовкин вписали свои имена в историю ХХ века.

...За год до его начала купеческую Большую Ордынку, как аристократическую Поварскую, обсадили молодыми голландскими липами... Что последовало дальше?..

Огнями ХХ века засиял в конце Большой Ордынки «Кино-Палас», один из первых московских синематографов. Росли с разных сторон неудержимо доходные дома, нависая над особняками и садами Замоскворечья.

Слава прабабушек томных,

Домики старой Москвы,

Из переулочков скромных,

Все исчезаете вы...

Домики с знаком породы,

С видом ее сторожей,

Вас заменили уроды,

Грузные в шесть этажей.

Эта картина разворачивалась пред глазами Марины Цветаевой, жившей год в Замоскворечье между Ордынкой и Полянкой, в 1-м Казачьем, 8. После раннего замужества она перебралась в собственный дом, купленный на завещанные бабушкой деньги. Дом этот ей активно не нравился. Но в нем она была счастлива: здесь родилась в 1912-м дочь Аля, Ариадна, здесь написаны стихи, вошедшие во второй прижизненный сборник «Волшебный фонарь». Тогда же вышло «Детство», написанное мужем, юным Сергеем Эфроном, «прекрасным внешне и внутренне», по словам Марины. (Этот красавец, белый офицер, в эмиграции «густо покраснел» и из литератора трансформировался в агента Лубянки. К нему вели следы кровавых преступлений, убийства русских генералов во Франции. Эфрон втянул в опасные игры дочь, погубив себя и семью.)

В 1912 году Замоскворечье посетил Николай II. В его присутствии освятили храм Покрова Богородицы, построенный сестрой жены и вдовой дяди. Внучка английской королевы Виктории немецкая великая герцогиня Элла считалась самой красивой коронованной невестой Европы. Она отказала Вильгельму, будущему кайзеру Германии. Дав обет девственницы, вышла замуж за великого князя Сергея Александровича, не нуждавшегося в женской ласке. Приняла православие под именем Елизаветы Федоровны. После убийства мужа переехала из Кремля в Замоскворечье. Продала драгоценности, включая обручальное кольцо, купила строения на Большой Ордынке, 24, и большой дом в соседнем Старомонетном переулке, 33. Здесь основала Марфо-Мариинскую обитель сестер милосердия. И с необыкновенной энергией и размахом стала лечить неимущих, спасать детей, рожденных в притонах Хитровки. Она открыла первый приют для безнадежнобольных задолго до первого хосписа в Англии. Рядом с поликлиникой, больницей, аптекой, столовой, приютом возникло несколько церквей. Главный храм княгиня заказала Алексею Щусеву. Будущий автор Мавзолея и резиденции Лубянки начинал с церкви. В том стиле, в каком русские строили в Новгороде и Пскове, в райском саду обители вырос в Замоскворечье приземистый храм под массивным куполом и с вместительной трапезной. Стены и своды расписал Михаил Нестеров, создавший большую композицию – «Русь, идущую навстречу Христу», другие фрески.

Елизавета Федоровна жила рядом с палатой тяжелобольных и домовой церковью Марфы и Марии, сестер Лазаря. Как известно из Нового Завета, их дом любил посещать Христос. Свою обитель настоятельница представляла подобным домом для страждущих. Облицованный зеленой глазурованной плиткой фасад с тремя арочными окнами на Большой Ордынке, 34, и есть то место, откуда княгиню увезли латышские стрелки. Уехать в тяжкий год из России она не пожелала, как ни старались посланцы кайзера Вильгельма, не забывшего Эллу. Елизавету Федоровну и князей Романовых сбросили живыми в шахту, забросав братскую могилу гранатами. Две из них не взорвались, упав рядом с изувеченной княгиней на выступ шахты. Проезжавший мимо крестьянин слышал пение молитвы, доносившееся из бездны... Княгиня желала, чтобы ее похоронили в Иерусалиме. Там она и погребена в русском монастыре, причисленная к лику святых.

На Ордынке плакал в ночи, страдая от разлуки с любимой, герой рассказа Ивана Бунина «Чистый понедельник». Он вспоминал, как однажды они взяли извозчика и направились искать дом, где когда-то жил Грибоедов.

«И мы зачем-то поехали на Ордынку, долго ездили по каким-то переулкам в садах, были в Грибоедовском переулке, но кто же мог указать нам, в каком доме жил Грибоедов – прохожих не было ни души...»

Жил там дядя автора «Горя от ума», владел усадьбой в Грибоедовском переулке, 3—5. Где этот переулок? От него не осталось ни названия, ни домов, ни садов. Грибоедовский переименовали в Пыжевский и сокрушили почти все прежние строения. Несколько часов я ходил по местам, где когда-то колесили бунинские влюбленные, и записывал названия институтов. Все они занимаются геологией, рудными месторождениями, петрографией, минералогией и геохимией, минеральным сырьем... Нигде в Москве на столь малом пространстве нет такой концентрации научных сил. Чем объясняется привязанность горняков к тихому уголку?

Оказывается, на Большой Ордынке, 32, в своей усадьбе сын купца, потомственный почетный гражданин Владимир Аршинов заказал архитектору Федору Шехтелю проект особняка. Архитектор построил дом во дворе в стиле модерн. Окончив Московский университет, геолог Аршинов основал в этом доме с башней под куполом институт петрографии, изучения горных пород. Это случилось в 1910 году. Так частный дом стал магнитом, который с годами притянул к себе массу естествоиспытателей, да каких! (О них чуть ниже.)

...Летом 1917 года на Большой Ордынке, 55, в квартире дома Александро-Мариинского училища поселился 29-летний Николай Бухарин. Вскоре он станет самым молодым членом ленинского Политбюро, «любимцем партии». Коренной москвич, сын учителей, золотой медалист Первой (элитарной) гимназии вернулся после Февральской революции из эмиграции в родной город, чтобы захватить власть. На двери его квартиры значилось: «Бухарин, большевик». То была подлинная фамилия, не псевдоним. Во всем остальном, что писал и говорил тогда в дни революции трибун большевизма, была тьма лжи.

«Неправда! Никаких конфискаций и реквизиций у мелкого люда не будет, – обещал Бухарин обывателям, лавочникам, ремесленникам, учителям, почтовым служащим. – Мелкие вкладчики будут вознаграждены. Мелкая собственность останется в полной неприкосновенности...» Сулил москвичам «порядок революции» и народный контроль...

Ему обыватели поверили и были жестоко наказаны. Все, как один, остались без вкладов, домов и квартир, столового серебра и фамильного золота. Что не разграбили патрули, сами отнесли на Зацепский рынок, чтобы не умереть с голоду. (Революция муниципализировала дом Марины Цветаевой, сломанный в недавние годы.) А сам автор пафосных статей в «Правде» и «Известиях» погиб под «пролетарской секирой», которой сам мысленно размахивал над чужими головами.

Большевики закрыли на Большой Ордынке епархиальное училище, Третью женскую гимназию, приют, церкви, разогнали сестер Марфо-Мариинской обители. Из пятиэтажного дома Елизаветы Федоровны в Старомонетном переулке выселили монахинь и поселили рабфаковцев Горной академии. Аршиновский институт петрографии преобразовали в государственный институт минерального сырья. Рядом с домом Шехтеля один из трех братьев-архитекторов Весниных возвел новые большие корпуса. Так началась геологизация Замоскворечья...

«Кино-Палас», до революции перестроенный в театр на тысячу мест (ныне – филиал Малого театра), содержал в 20-е годы антрепренер Струйский. На сцене его театра выступал тогда мало кому известный артист. В Одессе звали его Ледей Вайсбейном. В Москве он исполнял с триумфом блатные песни, имитировал уличный одесский оркестр. Позднее у него появился свой большой джаз-оркестр, его все увидели и полюбили в «Веселых ребятах». Он раньше других снял изумительный клип «Пароход». Леонид Утесов первый, под аккомпанемент оркестра, не имея голоса, запел сердцем. И как! Этот безголосый веселый певец в довоенные годы стал таким же популярным, каким был до революции гениальный певец Федор Шаляпин.

«Легендарная Ордынка». Перед войной в Лаврушинском переулке единственный домовладелец – государство возвел громадный жилой дом. Одних писателей, таких как Борис Пильняк, Николай Клюев, Осип Мандельштам, партия убивала или предоставляла им плацкартные места на нарах. Другим – выдавала ордера в бесплатные многокомнатные квартиры. Михаил Булгаков не удостоился такой чести. Ему удалось лишь мысленно руками Маргариты учинить дебош в квартире дома «Драмлита»...

Дом высился как каланча.

В него по лестнице угольной

Несли рояль два силача,

Как колокол на колокольню.

Так писал Борис Пастернак, справивший новоселье в этом доме с другими классиками советской литературы – Пришвиным, Ильфом и Петровым, Паустовским, Катаевым... Когда на Москву налетали германские самолеты, поэт поднимался на крышу, чтобы тушить зажигалки, сыпавшиеся на Москву как град.

Из дома-каланчи выезжала на фронт с концертами Лидия Русланова, жившая в нем с мужем, генералом Крюковым. Отсюда ее и мужа увезли на Лубянку, далее везде. Как гениально пела эта высокая некрасивая женщина в каком-то цыганском наряде! «Что это за русская баба с таким необычайным голосом, – спросил Шаляпин у Максима Горького. – Я ее слушал и плакал». Миллионы людей плакали и смеялись, когда она пела по радио. И я, мальчишка, заслушивался «Валенками», всеми ее дивными песнями, что доносились в дни войны до моего барака из соседнего магнитогорского парка.

«Всем домам – надо, не надо – стали надстраивать верхние этажи», – досадовала Анна Ахматова, жившая в таком изуродованном доме на «Легендарной Ордынке», 17. Так назвал свои воспоминания протоиерей Михаил Ардов. Его сводный брат – не нуждающийся в представлении артист Алексей Баталов. Их детство прошло вблизи Ахматовой, подолгу гостившей в углу московской квартиры Ардовых. Отсюда она смотрела в сторону Кремля, где жил тиран, отнявший у нее сына и мужа.

Стрелецкая луна. Замоскворечье. Ночь.

Как крестный ход идут часы Страстной недели.

Мне снится страшный сон. Неужто в самом деле

Никто, никто не сможет мне помочь?

Сюда приходила на встречу с Анной Ахматовой Марина Цветаева. В этой квартире мать встретилась с вышедшим на свободу сыном, Львом Гумилевым, который провел полжизни в неволе.

Здесь тайком Миша Ардов скопировал «Реквием». Дал доверительно прочесть профессору университета Западову... Вскоре гениальная поэма, за которую автор рисковал при Сталине головой, вышла в Мюнхене и других городах Европы, но не в советской Москве...

В разгар войны появился на Ордынке бородатый физик Игорь Курчатов. И по приказу Сталина под приглядом Берии занялся реализацией советского атомного проекта в пику американскому. Базой физиков-атомщиков стал институт в Пыжевском переулке. Отсюда конструкторы атомной и водородной бомб перебрались на окраину, облюбовав для реактора корпус недостроенной больницы в Покровском-Стрешнево.

С тех пор переулок и его дворы застраивался корпусами институтов напрямую или косвенно связанных с ядерной энергией. Если одна бомба упадет, не дай бог, в их гущу, то она подорвет атомную мощь державы. Потому что на Большой Ордынке, на месте особняка купца Лямина, где его дочь основала приют, выстроено самое громадное здание улицы и района. Высота 12 этажей. Стиль – сталинский ампир. В историю оно вошло как Министерство среднего машиностроения СССР. Вывески у подъезда не полагалось, то был один из советских секретов Полишинеля. Сегодня у дверей дома читаю: «Министерство атомной энергии Российской Федерации».

Министром «среднемаша» до 88(!) лет служил Ефим Славский, человек легендарный, окутанный мраком секретности. Трижды получал в Кремле Звезду Героя, дважды – золотую медаль с профилем Сталина, однажды – с профилем Ленина, поскольку по статусу больше не полагалось. В эти стены вызывались из засекреченных городов отцы водородной бомбы – трижды Герой Андрей Сахаров, трижды Герой Юлий Харитон. Его и Курчатова после первого в мире взрыва водородной бомбы поцеловал в лоб маршал Лаврентий Берия, отвечавший за ядерный проект. Ядерщики и ракетчики творили свои «изделия» под кураторством этого сталинского маршала, как танк сокрушавшего все преграды на пути к мировому господству. Оказавшись перед судом в бункере бомбоубежища, он кричал караульным: «Вы не знаете, кто я такой! Это я, я сделал ракеты!..» Комендант Стромынки обходил на моих глазах комнаты студенческого городка и выносил портреты лысого плотоядного мужчины в пенсне – Лаврентия Берии. С того дня начал рассеиваться мрак большевизма, густо окутавший Россию.

...Выйдя из Третьяковской галереи, в газетной витрине я случайно увидел «Московский комсомолец» с большой фотографией улыбавшихся комсомольцев. Днем они строили университет, вечером готовились стать его студентами. Этот случай решил мою судьбу. Через год я пришел в Лаврушинский как строитель МГУ, чтобы ответить на вопросы Николая Атарова, члена редакционной коллегии «Литературной газеты», соседа классиков советской литературы. Писатель задумал написать роман о стройке коммунизма на Ленинских горах и пригласил меня домой, чтобы поговорить по душам.

– А вы знаете, Николай Сергеевич, – сказал я ему доверительно, – утром под конвоем к нам на стройку водят колонны заключенных? А тысячи расконвоированных заключенных живут в бараках...

Книгу о строителях Атаров не написал, сочинил повесть «Не хочу быть маленьким», подаренную мне с автографом. В ней использовал мою исповедь в образе некоего Чака, прочесть о котором я до сих пор не собрался...

...На дверях двухэтажного дома, принадлежавшего до революции некой Марии Петровне Петровой, на Большой Ордынке, 33, прочел я на медной пластинке:

СКУЛЬПТОР

КЛЫКОВ ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ

Его маршал Жуков восседает на арабском скакуне у Красной площади. Его Кирилл и Мефодий стоят у Старой площади. Напротив особняка во дворе храма Покрова застыла беломраморная Елизавета Федоровна. И это статуя Клыкова...

Обелиск из иерусалимского камня водружен на Большой Ордынке, 41, за оградой особняка Киреевских-Морозовых, бывшего нарсуда, нынешнего офиса преуспевающей фирмы, которая воссоздала изуродованный и ограбленный дворец, вернула на прежнее место портрет Морозова, написанный Серовым. Эрнст Неизвестный по идее нового владельца особняка изваял обелиск «Возрождение». На его открытие сошлись три художника. Эрнст Неизвестный, прославившийся надгробием Хрущева, Зураб Церетели, подаривший ему этот заказ, и Илья Глазунов, которому друг Эрик в юности задавал мучивший его вопрос: «Может ли еврей быть русским художником?!»

Бывший лейтенант Эрнст Неизвестный принял православие, заполнил стены своего американского дома распятиями Христа.

Дом купцов Петуховых в Щетининском, 10, унаследовал Феликс Евгеньевич Вишневский, известный московским коллекционерам и московскому уголовному розыску под кличкой Гундосый. Ему отец в 1918 году подарил портрет Василия Тропинина. Остальные 200 картин он собрал сам, находил, менял, покупал, используя самые невероятные способы, волновавшие милицию. Одноэтажный особняк родителей после революции в виде исключения из правил остался в частной собственности профессора-экономиста Николая Григорьевича Петухова. Этот дом профессор завещал другу Феликсу. С невероятными трудностями, как рассказывал мне Вишневский, ему удалось подарить свое бесценное собрание родному государству вместе с особняком. Государство открыло в 1971 году в Замоскворечье музей Василия Тропинина и художников его времени. Так в ХХ веке советский служащий с зарплатой сто рублей повторил подвиг Павла Третьякова, ворочавшего в ХIХ веке миллионами. Кому из них было тяжелее?

Еще одна метаморфоза случилась с усадьбой потомственной почетной гражданки Блохиной. Она стала воротами на святую землю миллиону соотечественников. Генерал, посол Израиля, его имя носила линия Бар-Лева, сказал мне на Большой Ордынке: «Россия осталась великой державой и после распада СССР». Я в этом, как другие, не сомневаюсь.

Глава девятнадцатая

Пятницкая

Папа Римский в Ордынцах. – Иван III на Болвановке. – Пятницкая без Параскевы. – Гамлеты и демоны Замоскворечья

Папа Римский в Ордынцах. Не питавшие сантиментов к Первопрестольной авторы профессорского путеводителя «По Москве» 1917 года назвали Пятницкую «бойкой, шумной, несколько грязноватой торговой артерией Замоскворечья». Поныне она самая многолюдная и рыночная за рекой, где пролегала в древности дорога на Рязань.

У важной дороги возник Ивановский монастырь, где по давней традиции монахи молили Бога о благополучии при родах великих княгинь. Помянута обитель в летописи под 1415 годом, когда явился на свет наследник престола, несчастный Василий II Темный. (Ему выкололи в схватке за власть глаза.) Тогда во дворец великий князь позвал всеми почитаемого старца, обитавшего в «монастыри святаго Иоанна Предтечи под бором за рекою Москвой». Не обошлось без жарких молитв монахов и при рождении долгожданного наследника Василия III, названного при крещении Иваном. Того самого, что в историю вошел Иваном Грозным. На радостях великий князь перенес монастырь из Замоскворечья поближе ко двору, на Ивановский холм, где он и пребывает поныне у Солянки.

Бор давным-давно вырубили, от монастыря осталась церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи в Черниговском переулке. Зигзагообразный, длиной 216 метров, «переулочек-переул», по насыщенности памятниками схож с уникальной Варваркой, где их больше, чем на любой другой московской улице.

Итальянский мастер Алевиз Новый, тот самый, что возвел в Кремле Архангельский собор, на месте деревянной церкви Ивановского монастыря построил каменную церковь. У ее стен народ с царем и митрополитом 14 января 1578 года торжественно встретил перенесенные из отбитого у поляков Чернигова святые мощи князя Михаила Черниговского и его ближнего боярина Федора. Их убили коварно в ставке Батыя в Золотой Орде. Церковь причислила убитых к лику святых. А в память о той давней встрече стоит с тех пор храм Черниговских чудотворцев. Поначалу, как водилось, он был деревянный. В конце ХVII века на деньги купчихи Матвеевой вместо него воздвигли каменный пятиглавый храм, сохранившийся до наших дней.

На углу Пятницкой спустя век поднялась колокольня Иоанна Предтечи. Вместе с трапезными, палатами, храмами, приделами Николы, Козьмы и Дамиана Черниговский переулок образует редкой красоты ансамбль, музей архитектуры под открытым небом.

Название улице дала церковь Параскевы Пятницы. Церковь свято чтит память родившейся в пятницу девушки-христианки Параскевы, жившей в Римской империи в IV веке. В годы лютых гонений на христиан императора Диоклетиана ее судили за веру. Вершивший суд правитель готов был на Параскеве жениться, если бы она отреклась от Христа. Судимой христианке предоставили выбор: свадьба с язычником или казнь. Она пошла на плаху. Параскева считается покровительницей купцов. В старой Москве воздвигли в ее честь два храма. Один – в Охотном ряду, где торговали до переезда Ленина из Смольного в Кремль. Другая Параскева радовала Замоскворечье со времен Ивана Грозного. Ее не раз перестраивали, не жалея средств, делая все больше и выше. Трехъярусная колокольня стояла у тротуара в отдалении от трапезной и церкви. Фотографии подтверждают сказанные о ней слова: «Архитектура храма величественна». Об интерьере остается судить по давним описаниям: «Внутри храм отличается своим благолепием, многие образа украшены богатыми ризами. Ризница и утварь храма очень хороши и богаты». Иконостас выполнили по рисунку князя Дмитрия Ухтомского, знаменитого архитектора времен Елизаветы Петровны. К имени церкви прибавлялось название – Проща, от слова, означавшего прощение грехов, исцеление. Такой чести удостоены были в Москве всего три московских храма с чудотворными иконами: Николы Явленного на Арбате, Николы или Похвалы Богородицы на Волхонке и Параскевы Пятницы за рекой. Все три Прощи разрушены «воинствующими безбожниками» при Сталине.

Раньше храма погиб настоятель Параскевы Пятницы протоиерей Александр Заозерский. Он пользовался большой популярностью у верующих. В зале Политехнического музея его публично судили весной 1922 года, когда по указанию Ленина ограбили все храмы России, вывезли из них золото, серебро и драгоценные камни. На скамье подсудимых оказались тогда известные священники и безвестные прихожане, обвинявшиеся «в сопротивлении изъятию церковных ценностей в гор. Москве». Настоятеля расстреляли, его имущество конфисковали. Храм и колокольню разрушили до основания в 1934 году. Резной иконостас перенесли в Смоленскую церковь Троице-Сергиевой лавры. На месте Прощи – наземный вестибюль «Новокузнецкой».

Пятницкая в Средние века называлась Ленивкой. Тогда на ней, не распрягая лошадей, торговали с возов. Старинный рынок превратился на наших глазах в крытый стеклянной крышей терем, он же Пятницкий рыбный рынок. Это фактически суперсам, торгующий под декоративными якорями и кормой шлюпки в Пятницком переулке.

Со времен Василия III за Москва-рекой дислоцировались полки стрельцов, «все отборные, высокие и сильные молодцы», как характеризовал их побывавший в Москве в начале ХVII века швед Петр Петрей. Вооруженные слуги царя жили в собственных домах вокруг съезжей избы, игравшей роль штаба – с канцелярией, казной и полковыми знаменами. В мирное время стрельцы не только занимались прямым делом: несли караульную, полицейскую службу, охраняли Кремль, но и занимались ремеслами, огородничали, торговали, как все москвичи.

Другой иностранец, прибывший в 1678 году в Москву с польско-литовским посольством, Бернгард Таннер, поражен был размерами военизированного района на подступах к Кремлю. «Это – солдатский город крепок настолько же силой и множеством воинов, сколько и своим положением. С одной стороны обтекает его полукругом река Москва, с другой – защищают двойным рядом стены. Они стоят оплотом городу Москве, ибо тут-то и происходили у москвитян схватки с татарами, с этой стороны и могли только вторгаться эти злейшие враги».

Не знал Таннер, хоть и прибыл в составе польско-литовского посольства, что как раз отсюда пытались захватить Москву не менее «злейшие враги» – поляки и литовцы под водительством великого гетмана Яна Кароля Ходкевича. До похода в Москву, куда он двинулся не по своей воле, прославился гетман победой над шведами. Его войско шло на помощь к единоверцам, осажденным москвичами в Кремле. Путь к нему преграждал острог, как сказано в летописях, «крепостца на Ордынцах», стоявшая между Пятницкой и Ордынкой. От исхода сражения у ее стен зависела тогда судьба не только Первопрестольной, но и всего Московского царства. Ополченцы Минина и Пожарского поклялись «вси умрети, а не победивше врагов своих никако же не возвратитися». В августе 1612 года крепость переходила из рук в руки. О решительном сражении до нас дошли такие слова: «И бысть бой велик зело и преужасен; сурово и жестоко нападаша казаки на войско литовское». Случилось победоносное сражение там, где в Климентовском переулке стоит храм Климента Папы Римского, самый большой в Замоскворечье. Зная о не простых отношениях между католиками и православными, между Римом и Москвой, возникает вопрос: «В честь какого папы воздвигнута эта грандиозная церковь в сердце Третьего Рима?»

И католики, и православные чтят папу Климента, которого обратил в христианство апостол Петр, считающийся первым Папой Римским. С другим ближайшим Христу апостолом, Павлом, Климент проповедовал среди язычников. Его перу принадлежит «Первое послание Коринфянам», заканчивающееся молитвой. В истории христианской письменности она считается первым образцом подобного рода литературного творчества. Основатели славянской письменности Кирилл и Мефодий принесли мощи Климента, четвертого после Петра папы, в Рим. По одной из версий, язычники утопили его в море. Память о Клименте православные празднуют 25 ноября.

Никто не знает, кто и по какому поводу в Средние века заложил в Замоскворечье не дошедший до нас храм Климента. А вот почему он стал таким большим в ХVIII веке, кто построил и кому мы обязаны его великолепием – стало более-менее известно, когда нашли на Урале рукописный сборник ХVIII века «Сказание о церкви Преображения между Пятницкой и Ордынкой, паки рекомой Климентовской».

В ее приходе, как пишет неизвестный автор, стояли «боярские палаты» графа Римской империи Алексея Петровича Бестужева-Рюмина. Его имя вошло не только в анналы истории, но и в фармацевтические справочники, как автора «бестужевских капель», по-латыни – tinctura tonico nervina Bestuscheffi. Граф увлекался химией, но то была его побочная тема. Главная – исполнялась много лет в дипломатии. По долгу службы Бестужев-Рюмин жил постоянно за границей и в Петербурге, где играл роль вице-канцлера, канцлера – министра иностранных дел. Судьба то возносила его высоко, то опускала до эшафота. Дважды приговаривали графа к смертной казни, дважды после падения его звезда стремительно поднималась к вершинам власти. Первый раз спасла вельможу, запутавшегося в интригах грязной политики, Елизавета Петровна. В благодарность гвардейцам Преображенского полка, провозгласившим дочь Петра царицей, она повелела возвести в Петербурге храм Преображения с приделом Климента. Переворот случился как раз 25 ноября 1741 года, когда отмечалась память Папы Римского.

На радостях Бестужев-Рюмин, прихожанин церкви Климента в Москве, решил воздвигнуть новый храм взамен обветшавшего, дав на благое дело 70 тысяч рублей. Кому он доверил проект? Тому же придворному архитектору, которому поручила заказ Елизавета Петровна. Им был крестник ее отца итальянец Пьетро Трезини, родившийся в Санкт-Петербурге. Столица Петра вечно обязана этой фамилии. Доменико Трезини возвел Летний дворец царя, собор Петропавловской крепости, 12 коллегий. Пьетро Трезини прославился оперным театром в Аничковом дворце, церквами, казенными зданиями Северной Пальмиры. С его именем связан в России завезенный им из Европы, где Пьетро Трезини учился архитектуре, стиль рококо. В переводе на русский рококо означает «узор из камней и раковин», это самый изощренный, самый изысканный, самый пышный, самый причудливый стиль. Крестник Петра первый строил церкви в новом для нас стиле, породнив его с допетровским пятиглавием. Что мы и видим в Замоскворечье на Пятницкой.

В конце царствования Елизаветы Петровны второй раз лишенный всех прав граф жил в подмосковной усадьбе. Он молил Бога о милости и тайком от двора строил Климента. Подставным лицом в роли храмоздателя, как пишут, выступал «коллежский асессор Козьма Матвеев», служивший под началом графа по «иностранной части». Напротив Климента на Пятницкой, 31, он же построил свой дом – двухэтажные палаты. (Его наследниками они переодеты в классический наряд и надстроены этажом.)

Воцарившаяся на престоле Екатерина II спасла Бестужева-Рюмина, вернула ему честное имя и возвела в генерал-фельдмаршалы. Графу, отбывшему ко двору, стало не до Климента, который достроил после его смерти разбогатевший Матвеев.

Так или иначе, а в Замоскворечье стоит с тех пор величественный пятиглавый храм, напоминающий стилем и масштабом соборы Петербурга. На Пятницкой предстают фасады с «узорами из камней и раковин». Здесь видишь, как светский дух пронизал церковную архитектуру. Увидеть былую роскошь под сводами храма невозможно: он единственный, в отличие от всех других в Замоскворечье, пребывает в запустении, как при коммунистах. Сюда они свезли тридцать тысяч книг, изъятых из церквей. Спасибо, что не сожгли.

О размерах Климента свидетельствует такой факт – у него множество престолов! Главный – освящен в честь Преображения Спаса. К нему приделали престолы Знамения, Николая Чудотворца и Неопалимой Купины. (Что означают эти слова? Купина неопалимая – терновый куст, объятый огнем. В нем Бог явился Моисею и призвал пророка избавить израильский народ от египетского рабства. В том пламени явился Моисею и прообраз Богоматери Марии, ее поэтому называют Неопалимою Купиною. Что объясняют так: терновник горит и остается зеленым, Мария рождает Христа и пребывает Пречистою Девой.)

На хорах церкви были престолы Рождества Богоматери и Вознесенский. В трапезной – престол Климента и Петра, архиепископа Александрии, обезглавленного за веру. Но, как часто бывало в Москве, в народе за храмом закрепилось название одного из приделов...

Что осталось от стрелецких слобод, упраздненных Петром после мятежей буйного воинства? О стрельцах напоминает Троица в Вишняках на углу с Вишняковским переулком. Она построена полковниками «с десятниками и со всеми стрельцами, бывшими в осаде на службе великого государя в Чигирине». Турки стремились тогда не только овладеть крепостью, охраняемой стрельцами, но и захватить всю Украину. После победоносных Чигиринских походов в 1677—1678 годах патриарх дал стрельцам разрешение построить храм в их московской слободе. Так что Троица в Вишняках не только церковь, но и памятник битвам, где решилась судьба Киева. В начале ХIХ века каменную стрелецкую Троицу перестроили в стиле классицизма на средства богатого купца Семена Лепешкина. Тогда появились колоннады, портики, купол-ротонда над храмом. Высокую колокольню возвели по проекту Федора Шестакова, много сделавшего в Москве после 1812 года. Шпиль колокольни выше крыши соседнего шестиэтажного дома.

...Однажды звон колокола привел в трепет гулявшего с няней по набережной гениально одаренного московского мальчика, обладавшего необыкновенным слухом. «Долго я не мог узнать, откуда доносится этот звук величайшей красоты – и это было причиною постоянного страдания... Это была Троица в Вишняках». Так писал в автобиографии великий московский звонарь Константин Сараджев. Он играл на всех московских колоколах божественную музыку, оборванную большевиками. Она звучит вновь на колокольнях Замоскворечья, за исключением тех, которые взорвали вандалы с партбилетом в кармане.

Длинная-предлинная Пятницкая насчитывала в 1917 году 90 владений – частных, церковных, казенных. И в каждом из них во дворах теснилось несколько строений. (Для сравнения – на Арбате их намного меньше – 55, на главной улице Тверской до «социалистической реконструкции», то есть тотального сноса, числилось 77 владений.) Пятницкая выводила на маленький Чугунный мост над каналом и близкий Большой Москворецкий мост, откуда одна дорога – к сердцу города, на Красную площадь и в Кремль.

Улица начиналась в Овчинниках, проходила через Толмачи и Кузнецы, а заканчивалась в Монетчиках. В средневековой Москве здесь жили овчинники, переводчики, кузнецы и мастера Денежного двора, чеканившие монеты. От одних слобод остались церкви, от других – каменные палаты, от третьих – ничего, кроме названий. Самое долговечное, что есть в Москве, – не камень и бронза. Самые древние памятники – названия улиц и переулков. Давным-давно исчезла слобода овчинников. Остались Овчинниковские – набережная, Большой и Средний переулки. (И Малый был, да сплыл…) В этой государевой слободе жили мастера, поставлявшие царскому двору овчины и шерсть. Название соседнего Руновского переулка вызывает в памяти мифическое Золотое руно, за которым гнался Ясон с аргонавтами. С натуральным руном, то есть шерстью целой овцы, имели дело жители московской Руновки. Она увековечена в Руновском переулке.

В Овчинниках ходили в храм Михаила Архангела. Эту одноглавую церковь с колокольней и трапезной не сломали, как все строения соседнего Малого Овчинниковского переулка. Понадобился тотальный слом, чтобы зеленое полукольцо бульваров превратить в Бульварное кольцо! Так предписывалось сталинским «Генеральным планом реконструкции города Москвы» 1935 года. Проект был грандиозным. Цитирую:

«От Устьинского моста Бульварное кольцо продолжается в Замоскворечье и выходит на Комиссариатский мост через Водоотводный канал.

Продолжение кольца от Новокузнецкой запроектировано шириною в 70 метров до Большой Ордынки, где на пересечении с вновь запроектированной парковой магистралью создается новая площадь…»

Засучили рукава спустя двадцать лет после обнародования плана в 1935 году. Начали с того, что на приземистой Овчинниковской набережной, как это творилось на улице Горького, воздвигли десятиэтажный дом. Подобные гиганты замышлялись на столь значительном пространстве, что даже отдаленный от канала вестибюль станции метро «Новокузнецкая» встраивался в некий комплекс Дома проектных организаций и жилых зданий Министерства угольной промышленности СССР. Оно финансировало размах. Обещанное кольцо «шириной в 70 метров», «парковая магистраль» и «новая площадь», будь они в натуре, погубили бы Михаила Архангела и всю другую старину. Смерть Сталина похоронила проект. Жилые дома-близнецы Хрущев начал собирать, как машины, вдали от Замоскворечья…

Кривизна переулков – знак средневековой стихийной «свободной» планировки, не знавшей классической прямизны. Таких кривых проездов, как Большой и Средний Овчинниковский, надо поискать. Отсюда все близко: златоглавая Москва, Василий Блаженный, бульвары и заводы Замоскворечья. Кривая переулков выводит то в гущу дворов, где никакой перспективы, одни стены торчат. То вдруг выталкивает на набережные и мосты, на простор речной волны, где одним узлом завязываются три русла – Водоотводного канала, Москва-реки и Яузы. Отсюда видны купола и колокольни, башни старые и молодые, выросшие над невиданными прежде новыми архитектурными образованиями, где под одной крышей и живут, и служат, и развлекаются. Одним словом, попадаешь в гущу старой теплой Москвы с «Аннушкой» в придачу, втискивающейся со звоном в гущу Заречья, впервые помянутого в 1365 году.

За стенами сталинского многоэтажного первенца, в его дворе сталкиваешься неожиданно с церковью исчезнувших Овчинников. Маленький храм Михаила Архангела, построенный в 1662 году, белеет на задворках министерства, где сегодня решают проблемы экономики и торговли всей России, занимаясь, в сущности, делом, начатым здесь во времена купца Ивана Калашникова. Назван храм в честь придела, главный его престол – Покрова Богородицы. В побеленных стенах горят огни свечей и паникадил. Идет служба. Кажется, никогда церковь не закрывали, не рубили ее золотые купола, не сбрасывали на землю колокола, не топтали ногами красочные иконы, написанные триста лет тому назад. Но так было. В храме сияет позолотой иконостас современного письма. Две иконы ХVII века «Субботу всех святых» и «Богоматерь Владимирскую с Голгофским крестом на обороте» пощадили, когда крушили «купеческую Москву», и передали Третьяковской галерее.

Напротив церкви погрузились в землю каменные палаты, ровесники Михаила Архангела. Монолитным стенам вернули прежний облик реставраторы. В одном их углу остался для сравнения желтый фасад с дверью и окнами рядового двухэтажного дома. Так москвичи перестраивали дедовские палаты, растесывая окошки, утопавшие в толще кирпичной кладки. Повисла на втором этаже кованая дверь, оставшаяся без каменного крыльца. Упирается в небо пирамида крыши. Вся эта необитаемая древность в двух шагах от домов, где жизнь продолжается в ХХI веке. Палаты белеют напротив Михаила Архангела. В них, как полагают, вели дела управители слободы овчинников.

Палатами и храмом Средний Овчинниковский переулок заканчивается. Усадьбой времен Елизаветы Петровны начинается у канала, которым Москва обязана Екатерине II... Усадьбой этой купец первой гильдии Иван Емельянов владел до основания Московского университета в 1754 году. Двухэтажный особняк с видом на набережную не сразу замечаешь среди заросших дикой зеленью соседних, не столь «породистых» строений. Дом с классическим портиком казна выкупила во второй половине ХIХ века для Шестой гимназии, основанной в Замоскворечье по примеру других частей Москвы.

В Большом Овчинниковском мало что осталось от древней Москвы. Самое раннее здание на углу с Пятницким переулком относится к ХVIII веку. Но и его не сберегли, спустя двести лет надстроив двумя этажами…

Иван III на Болвановке. Обычно переулки сохранялись лучше улиц, которые подвергались новациям в первую очередь. Но про Новокузнецкие переулки так не скажешь. Идешь по широкому и прямому асфальту, где тянутся стены «Рот-Фронта», бывшей «Паровой фабрики шоколада, карамели и конфет» Г. А. и Е. С. Леновых, и видишь, что кондитеры подмяли дома купцов, потомственных почетных граждан и фабрикантов Замоскворечья. Они основали за рекой три кондитерские фабрики! У Якиманки на Москва-реке изготовил первый в Москве шоколад Федор Эйнем, его делу советская власть дала революционное название «Красный Октябрь». У Ордынки купцы братья Ивановы запустили «Паровую фабрику шоколада». Ей та же власть присвоила имя французского революционера Марата. Фабрику у Пятницкой, в переулке, окрестило по-революционному Рот-Фронт (в переводе с немецкого – «Красный фронт») по случаю приезда в Москву вождя германского «Рот-Фронта» Тельмана. Так что фантики с «мишками» и «красными шапочками» клеймятся поныне логотипами, рожденными ущербной фантазией коммунистов.

В том углу, где сходятся оба Новокузнецких переулка, кондитерская промышленность заканчивается. И неожиданно возникает среди деревьев розовый столп под золотым куполом и крестом. Это древний Спас Преображения в Болвановке, напоминающий Меншикову башню. Обе церкви выстроены в стиле барокко, обе в форме ротонды. Только замоскворецкая – ростом намного ниже. Деревянную церковь Спаса на этом месте основали в 1465 году после восшествия на престол Ивана III, построившего дошедшие до нас стены и соборы Кремля.

Побывал однажды этот великий князь в Болвановке. О каких болванах речь? По одной версии, так москвичи называли место, где татары устанавливали привозимого из Золотой Орды деревянного «болвана», изображающего хана, или басму, пластинку из металла с образом хана. Перед этими символами ненавистной власти московские князья присягали, выплачивали дань, подписывали договоры с татарами. После свержения ига в местах бывшего унижения ставились храмы в благодарение Богу за избавление от неволи. По другой версии, болвановками называли местность, где выделывали болваны, болванки, необходимые портным и кузнецам. (В дореволюцонной Москве существовали Верхняя и Нижняя Болвановские улицы в Заяузье, переименованные в Радищевские все той же «политкорректной» советской властью.)

Возле Спаса в Болвановке надо постоять, есть тут о чем вспомнить. Конечно, товарищи из Московского Совета не удержались и здесь от страсти к переименованию. Спасо-Болвановские переулки, Большой и Малый, они назвали другим, ласкавшим большевистский слух пролетарским словом, в корне которого значится – кузнец. Так появились в 1954 году Первый и Второй Новокузнецкие переулки. В «реконструированной Москве» ничто не должно было напоминать о сомнительных болванах…

В замоскворецкой Болвановке проживали приглашенные великим князем иностранцы, служившие при дворе, аптекари и врачи. Сохранилось летописное известие о трагедии, разыгравшейся весной 1490 года с одним из жителей Болвановки. Некий венецианский врач, «жидовин» по имени Леон не смог спасти заболевшего наследника престола, сына великого князя Ивана III. За что поплатился головой в прямом смысле этого слова. Летописец бесстрастно поведал нам: «И того лекаря мистр Леона велел князь великий Иван Васильевич поимати и после сорочин сына своего великого князя повеле казнити его, головы отсечи. И ссекоша ему головы на Болвании, апреля 22». С венецианцем поступили так жестоко, не спрашивая разрешения у гордой Венеции. Узнав о казни, затосковал и запросился домой премудрый Аристотель, строитель Кремля, научивший москвитян лить пушки и изготавливать прочные кирпичи. Но этого итальянца удержали в Москве.

По преданию, Иван III сказал татарам ставшие крылатыми слова, что сдохла курица, носившая им золотые яйца. Князь встретил послов хана Ахмада, прибывших за данью, в Болвановке, не дав им проехать в Кремль. Москва выплачивала дань спустя век и после Куликовской битвы. Иван III поступил с послами Золотой Орды примерно так, как с «мистром Леоном». Хан Ахмад не дождался ни дани, ни послов, лишь один из них вернулся, чтобы доложить ему пренеприятную новость. О ней летописец поведал так: «Посла к великому князю Московскому послы своя, по старому обычаю отец своих из басмою просити дани и оброки за прошлая лета. Великий же князь прием басму лица его и плева на ню, низлома ея, и на землю поверже, и топта ногами своима, и гордых послов всех изымати повеле, а единого отпусти живе…» Ничего подобного не могли себе позволить предки Ивана III, княжившие в Кремле.

У Спаса Преображения, на месте исторической встречи Ивана III с послами Ахмада, стоит памятником каменная церковь. Она появилась в ХVIII веке (взамен прежней деревянной) в стиле барокко. В храме сотни лет хранились пять икон конца ХV века – со времени его основания. Икона Богоматери «Утоли моя печали», как сказано в ее описании, помещалась в серебряном вызлащенном окладе и жемчужной ризе с мелкими дорогими камнями. Конечно все, что здесь почиталось и сберегалось, вывезли или уничтожили в начале 30-х годов. Трапезную и колокольню сломали в злосчастном 1954 году, затеяв большие перемены. Тогда-то и переименовали переулки, намереваясь все Замоскворечье превратить в «образцовый социалистический город».

Ныне храм возрожден. На стенах – фрески, старые иконы, с высоты свисает роскошное паникадило. Мечтают прихожане, что восстановят сломанную трапезную и колокольню. А пока колокола звонят на маленькой деревянной звоннице. Напротив Спаса сохранился старый двухэтажный деревянный дом с резными наличниками и резным карнизом. Никому больше не приходит в голову их сломать.

Пятницкая без Параскевы. В Старых Толмачах у Пятницкой жили слободой переводчики с устного татарского на русский. Там стояла церковь во имя Никиты Мученика с престолом Сретения и приделом «Утоли моя печали». Со всем этим расправились без всякого сожаления, поскольку на месте старинной возвышалась построенная во второй половине ХIХ века новая церковь, а все храмы и здания того времени не считались в СССР памятниками архитектуры. На месте Никиты Мученика в Старом Толмачевском, 12/4, перед войной построили дом московской милиции.

О бывшей слободе Монетчиков напоминают шесть Монетчиковых переулков. В этой слободе молились в церкви Воскресения Словущего, помянутой впервые в 1673 году. Ее постигла та же участь, что Никиту Мученика, хотя по всем советским понятиям она считалась памятником архитектуры. Не пощадили большевики ни колокольни в стиле барокко, ни церкви середины ХVIII века, ни трапезной начала ХIХ века, ни старинных икон. Вывезли из ризницы по декрету Ленина, взвесив перед тем, как ограбить, 14 пудов 2 фунта 34 золотника изделий из золота и серебра. Все остальные бесценные сокровища искусства уничтожили. От храма осталась церковная ограда, на его месте – в 5-м Монетчиковом переулке, 7, стоит типовая школа.

Жизнь играет на всем протяжении многолюдной Пятницкой улицы, радуя сердца любителей прошлого. В отличие от своих переулков Пятницкая предстает редкостной для Москвы цельной картиной, сохранившейся с 1917 года. В истоке и до того угла, где на месте церкви кружится вестибюль «Новокузнецкой», сохранились все фасадные строения. На Якиманке, Полянке и на Ордынке ничего подобного не наблюдается.

Такую Пятницкую видел Лев Толстой, давний ее житель. Улицу помянул Лермонтов в поэме «Сашка», где фигурирует «старый дом», имеющий прямое отношение к сюжету нашего рассказа:

Давно когда-то, за Москвой-рекой,

На Пятницкой, у самого канала,

Заросшего негодною травой,

Был дом угольный; жизнь играла

Меж стен высоких. Он теперь пустой…

Такой улица была и на рубеже ХIХ—ХХ веков, когда мостовую заливала в дни наводнений Москва-река. Затапливало крепко, пока товарищ Сталин с несколькими соратниками и бесчисленными заключенными не проложил канал Москва – Волга.

Сегодня «дом угольный», декорированный пережившими революцию «потомками поставщика его императорского величества П. А. Смирнова», выглядит как на старых открытках. Построил этот дом в середине ХIХ века купец по фамилии Морковкин, который оставил о себе память как «выходец из крестьян графа Шереметева». У него купил трехэтажный дом Петр Арсеньевич Смирнов, винно-водочный король, обновивший свою резиденцию на Полянке. Он украсил вход с улицы чугунным крыльцом-навесом на тонких столбиках, с взлетевшими над ним двуглавыми коваными орлами. Точно такие орлы на этикетках «Смирновской» водки. Она поставлялась в Зимний дворец и всем, у кого была возможность пить этот «нектар» крепостью 41 градус.

Дома Пятницкой на всем ее протяжении принадлежали богатым купцам, потомственным почетным гражданам, фабрикантам, ворочавшим миллионами. Они же на свои кровные обустраивали храмы, поражавшие великолепием. Классические портики с колоннадами украшают и церкви, и дома, такие, как «Городская усадьба начала ХIХ века» (№ 18), «Городская усадьба конца ХVIII – начала ХIХ века» (№ 19), «Дом Матвеевых» (№ 31), внесенные в реестр памятников московской архитектуры.

Кто владел домами – известно, кто, кому, когда их продавал – сведения есть, эта информация имела важное значение при наследовании, купле-продаже.

Но кто проектировал строения – никто толком не знает, документов нет. Многие замечательные здания Москвы эпохи классицизма, даже Пашков дом, остались в истории архитектуры без автора. Высказывалось предположение, что красивый дом на Пятницкой, 18, в стиле ампир создал Осип Бове, много строивший после пожара 1812 года. Но доказательств тому нет.

Пушкин Замоскворечье обошел стороной. Лермонтов, судя по поэме «Сашка», не только видел «дом угольный». Скорей всего, он и побывал в нем, что позволило подробно описать увиденную там безрадостную обстановку бывшего графского особняка.

Внизу живет с беззубой половиной

Безмолвный дворник… Пылью, паутиной

Обвешаны, как инеем, кругом

Карнизы стен, расписанных огнем

И временем, и окна краской белой

Замазаны повсюду кистью смелой.

Эта картина осталась эпилогом незаконченной поэмы, где сверкают хрестоматийные строчки:

Москва, Москва!.. люблю тебя как сын,

Как русский, – сильно, пламенно и нежно!

Люблю священный блеск твоих седин

И этот Кремль, зубчатый, безмятежный.

Где-то у Пятницкой много лет жил «Колумб Замоскворечья» Александр Островский. Сохранился, как мы знаем, дом на Малой Ордынке, где родился автор «Грозы» и «Бесприданницы». То была съемная квартира. Когда сыну исполнилось два года, отец купил землю и построил собственный дом. Но где именно пролетели без малого десять лет жизни будущего великого драматурга, никто не знает.

Абсолютная точность начинается с Пятницкой, 12. На вид это маленькое строение даже рядом с домами начала ХIХ века. Возле него стоит одинокий столб с фонарем. Долгое время полагали, что этот дом купца Варгина снял молодой литератор граф Лев Толстой с сестрой, братом и тремя племянниками. Но вряд ли бы им всем хватило места под крышей этого уютного домика. Граф и его родные занимали квартиру в соседнем владении купца на Пятницкой, 16, трехэтажном доме, где семья прожила с октября 1857 года до конца 1858 года. Жизнь автора «Войны и мира» исследована чуть ли не по дням, чему поспособствовал Ленин, назвавший писателя «глыбой», «матерым человечищем», «зеркалом русской революции», при том что Лев Толстой призывал не противиться злу насилием… Советская власть чтила «зеркало русской революции» за обличение власть имущих. Это единственный классик русской литературы, у которого в Москве ТРИ музея: первый – в его усадьбе в Хамовниках, второй – в особняке на Пречистенке, третий – в домике на Пятницкой.

Молодой граф, поселившись в Замоскворечье, вел светскую жизнь, проводил время в Английском клубе, ресторанах, Большом и Малом театрах, литературных и музыкальных салонах. Надев трико, перепрыгивал через коня и отправлялся с Пятницкой в спортивный зал, где занимался гимнастикой и фехтованием. Толстой ходил на званые обеды и сам их устраивал. У него Фет прочитал перевод трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра» и своими разговорами, как записано в дневнике, «разжег меня к искусству». Спустя две недели на ответном обеде у Фета Толстой прочитал рассказ «Погибший», позднее переименованный в «Альберта».

Побывал Толстой на званом обеде в Купеческом собрании, устроенном по случаю рескрипта императора, начавшего процесс отмены крепостного права. Тот либеральный обед назвали «первым выражением свободы чувств». На нем богатейший промышленник, меценат, общественный деятель и публицист в одном лице – Василий Кокорев поднял тост «за людей, которые будут содействовать нашему выходу на открытый путь гражданственности». На этом пути московский купец, опередив американцев, первым в мире основал нефтяные промыслы на Кавказе, привлек в качестве эксперта гениального Менделеева. Кокорев рьяно утверждал «русский стиль» в архитектуре на улицах Москвы. Он построил в Замоскворечье крупнейшее здание своего времени – гостиницу «Кокоревское подворье» с торговыми помещениями. И писал слова, которые, кажется, сказаны вчера: «Пора государственной мысли перестать блуждать вне своей земли, пора прекратить поиски экономических основ за пределами отечества и засорять насильственными пересадками их на родную почву; пора, давно пора возвратиться домой и познать в своих людях силу».

Светская жизнь начиналась после полудня, длилась вечером и ночью. А с утра на свежую голову Лев Толстой писал. Что? Повесть «Казаки», рассказы, письма и дневник. Жизнь на Пятницкой он отразил 6 декабря 1857 года так: «Я живу все это время в Москве, немного занимаюсь своим писаньем, немного семейной жизнью, немного езжу в здешний свет, немного вожусь с УМНЫМИ, и выходит жизнь так себе: ни очень хорошо, ни худо. Впрочем, скорей хорошо».

Лев Толстой неоднократно описывал уличную московскую жизнь, которая протекала на его глазах. Тишину кабинета ранним утром нарушал скрип колес, звон Параскевы Пятницы, церквей в соседних переулках. Картина за окном переводилась на страницы «Казаков»:

«Все затихло в Москве. Редко, редко где слышится визг колес на зимней улице. В окнах огней уже нет, и фонари потухли. От церквей разносятся звуки колоколов и, колыхаясь над спящим городом, поминают об утре. На улицах пусто. Редко где промесит узкими полозьями песок с снегом ночной извозчик и, перебравшись на другой угол, заснет, дожидаясь седока. Пройдет старушка в церковь, где уж, отражаясь на золотых окладах, красно и редко горят несимметрично расставленные восковые свечи. Рабочий народ уж поднимается после долгой зимней ночи и идет на работы. А у господ еще вечер».

Замоскворечье после отмены крепостного права несколько лет оставалось патриархальным, каким его представил миру в пьесах Александр Островский. Путеводитель по Москве 1865 года не заметил новаций: «Замоскворечье – другой город; в нем мало жизни, движения… Похоже на губернский или хороший уездный город».

Спустя десятилетия путеводитель «По Москве» констатировал: «Теперь все это – уже прошлое. Все меньше становится провинциальных двориков… Сады вырубаются, деревянные домики либо уступают место богатым особнякам, либо многоэтажным доходным домам. И дореформенные типы Островского почти совсем исчезли: картуз и старомодный цилиндр сменился котелком, долгополый сюртук – смокингом и визиткой, вместо сапог бутылками мы видим американские штиблеты, вместо окладистых бород бритые лица либо по-европейски подстриженные бороды, даже знаменитые купеческие выезды с пузатым кучером и жеребцами хвост трубой вытесняются автомобилями».

В истоке улицы строй низкорослых зданий в 1883 году разорвал «доходный дом» высотой в пять этажей. В нем все квартиры сдавались в наем ради извлечения дохода. Отсюда возникло название этого нового типа жилых построек, пришедших на смену усадьбам, купеческим домам с лавками, где наверху жил хозяин, а внизу шла торговля. Новый «многоэтажный дом» на Пятницкой, 8, построил Михаил Чичагов, прославившийся как строитель театров. За 3 месяца и 25 дней он возвел в Петровском переулке крупнейший в городе частный драматический театр Ф. Корша с залом на 800 мест. Его великолепную акустику ценили итальянские певцы, часто гастролировавшие в старой Москве. Родной брат Михаила – Дмитрий Чичагов проявил себя в архитектуре «русского стиля». В этом духе на Красной площади всем известен его шедевр – здание Московской городской думы. (Здесь был музей Ленина.) Отец архитектора Николай Чичагов всю жизнь занимался Кремлем. Три его сына – Дмитрий, Михаил, Константин и внук Алексей составили династию архитекторов Чичаговых. Она оборвалась на Алексее, успевшем до мировой войны и революции построить несколько доходных домов в центре.

До недавних дней доходные дома выводились за черту искусства. А между тем у каждого – свой яркий образ, созданный архитектором-художником. Ни один такой дом не похож на другой. И не вина архитектуры, что квартиры на одну семью при капитализме превратились в «коммуналки» при социализме.

(В такой коммуналке я познал Москву изнутри. Комната c высоким потолком площадью 14 кв. м перешла мне с женой за «выездом» сослуживца, журналиста-пенсионера «Московской правды». С женой, дочерью и домработницей (спала на антресолях!) он ютился на этих метрах всю жизнь. Соседом моим стал артист Малого театра, чья фамилия в титрах кинофильма «Война и мир» мелькала последней. Часами он висел на телефоне и ворковал с дамами, приглашая в свою комнату старого холостяка. Напротив меня по коридору обитал артист театра Гоголя с сыном и женой, журналисткой «Литературной газеты». Кроме них жили в квартире: старая большевичка, любившая поговорить о революции, с дочерью-инженером и внуком – студентом МГУ; одинокая ткачиха на пенсии; молчаливая вдова покойного начальника, бывшая секретарша республиканского министра; администратор ателье ГУМа, она же сестра поэта Льва Ошанина; водитель c женой и дочерью; бухгалтер с женой-гинекологом, дочерью и зятем; служивший некогда в Иране вдовец с сыном-курьером, приводившим на ночь (на двоих с папашей) девушек с площади Трех вокзалов. Жили дружно, без скандалов. По утрам в коридор с телефоном и одним туалетом выходило 20 жильцов, выживших с потерями после «большого террора» и войны. Все мы получили ордера в новые отдельные квартиры в 1967 году, спасибо Хрущеву!)

Дом на Пятницкой Чичагов декорировал лепниной, у каждого этажа свой орнамент, ни у кого не заимствованный. Самый высокий, в шесть этажей, доходный дом на Пятницкой, 20, сосуществует век рядом со старинным особняком в стиле ампир, украшающим улицу после пожара 1812 года.

Самые богатые жили не в доходных домах. Модные архитекторы строили им особняки, непохожие на те, в каких некогда царили вельможи екатерининских времен. На Пятницкой, 33, жена потомственного почетного гражданина О. П. Коробкова заказала самому популярному архитектору Льву Кекушеву особняк. Он создал его в стиле эклектики, нагрузив фасад украшениями, свойственными барокко и классицизму. Этот особняк входит в список шестидесяти зданий (среди которых ресторан «Прага»), построенных Кекушевым в Москве на рубеже ХIХ—ХХ веков. Другой архитектор, Сергей Шервуд, сын Владимира Шервуда, автора Исторического музея, построил особняк М. И. Рекк на Пятницкой, 64, в том же стиле. И здесь ионическая колоннада с портиком соседствует с ротондой в стиле барокко.

Как ни хороши шедевры, но образ Пятницкой создают постройки рядовые, одноэтажные и двухэтажные, которых здесь много, как и во всем Замоскворечье.

Гамлеты и демоны Замоскворечья. Сказочно разбогатев, получив образование у лучших профессоров Москвы и Европы, аборигены Замоскворечья покидали малую родину. Так поступили Рябушинские, так поступил Сергей Третьяков, брат основателя Третьяковской галереи. «Колумб Замоскворечья» жил в Яузской части, потом на Волхонке. Василий Кокорев выстроил особняк в Большом Трехсвятительском переулке. В отличие от них еще один купец-легенда предпочитал жить невдалеке от церкви Параскевы Пятницы, на украшение которой денег не жалел. Роскошный храм сломали большевики, обезглавив улицу, а особняк «самого богатого московского промышленника» сохранился в начале Климентовского переулка. Им владел поначалу генерал от инфантерии Н. Д. Дурново. А спустя полвека особняк перешел в руки действительного статского советника, сына крепостного, разбогатевшего на строительстве российских железных дорог.

Его имя знала вся Москва. Он основал Комиссариатское техническое училище, построил каменные сходы к храму Христа Спасителя, проложил рельсы конно-железных дорог, по которым вскоре побежал, заменив лошадей, трамвай. В семидесятые годы ХIХ века в Москве говорили, что Первопрестольная стоит на трех китах – генерал-губернаторе Владимире Долгорукове, директоре Московской консерватории, задававшем тон в культуре города, Николае Рубинштейне, и на Петре Губонине, двигавшем экономику Москвы и всей России. О каждом из них слагали легенды при жизни, все они давали тому основание. Услышав о пожаре дома, где остались без крова артисты Малого театра Михаил и Ольга Садовские, Губонин примчался на пепелище и увез их в свой дом вместе с семью детьми. Узнав о растрате десяти тысяч рублей приказчиком, Губонин велел его оставить в покое, сказав: «Когда я женился, он дал мне на свадьбу взаймы жилетку».

Звезду, дарованную императором, Губонин надевал на длиннополый сюртук. Он ходил в картузе и сапогах бутылками, по адресу которых иронизировал путеводитель «По Москве». Губонин умер в 1894 году, до революции, дыхание которой раньше многих ощутил его современник Василий Кокорев, скончавшийся в 1889 году. Ему принадлежат пророческие слова: «Государство дошло до той глубины бездны, где уже редеет дыхание, не освеженное чистым воздухом». Это он написал в книге «Экономические провалы». В ХIХ веке никто из власть имущих не знал, как от них избавиться. Нашлись другие знатоки, ставшие хозяевами в 1917 году.

Как выглядела в 1917 году Пятницкая, видно на открытках-фотографиях, выходивших в старой Москве. Какой была улица изнутри, как жили, любили и страдали ее обитатели, повествуют «Три года» Чехова. Главный герой, «Гамлет Замоскворечья», родился и вырос на Пятницкой в доме отца, главы фирмы «Федор Лаптев и сыновья». Купец-миллионер занимал верх двухэтажного особняка, где располагалась зала, комнаты детей, спальня, кабинет, столовая, где еду подавала прислуга. А приказчики ютились внизу и во флигеле, по трое и четверо в одной комнате, ели из общей миски. Чехов понимал, такой жизни должен прийти конец.

– Москва – это город, которому придется еще много страдать, – сказал Чехов словами героя, убежденного, что Москва – замечательный город, а Россия – замечательная страна.

Страдания принесли молодые люди с дипломами императорских университетов. Один из них, Владимир Ильич Ульянов, на Пятницкой побывал, будучи присяжным поверенным. Его с радостью встречали в Большом Овчинниковском, 17/1. На доме с таким адресом белеет потемневшая от времени мемориальная доска. Посещение 23-летним волжанином квартиры в этом доме считалось историческим событием. Незадолго до визита будущего вождя два студента медицинского факультета Московского университета Александр Винокуров и Сергей Мицкевич сколотили из студентов группу единомышленников-марксистов. В советских энциклопедиях она почтительно именовалась «Винокурова—Мицкевича кружок». Этот кружок превратился в «шестерку» из 6 активистов, организовавших «Рабочий союз». От этих говорливых образований началась история Московского комитета партии большевиков, попытавшегося первый раз взять власть в городе в 1905 году.

Пушки заговорили тогда в декабре. Они били прямой наводкой по стоящей в конце улицы типографии Сытина. Ее машины печатали сочинения Льва Толстого, Чехова, Максима Горького. (Позднее служил здесь корректором Сергей Есенин, женившийся на Анне Изрядновой, корректоре типографии.) Классики не раз приезжали сюда, где издавали их сочинения. «На днях я был у Сытина и знакомился с его делом, – писал Чехов. – Интересно в высшей степени. Это настоящее народное дело. Пожалуй, это единственная в России издательская фирма, где русским духом пахнет и мужика, покупателя не толкают в шею. Сытин умный человек и рассказывает интересно».

Крестьянский сын Иван Сытин, окончивший один класс сельской школы, реализовал заветную мечту Некрасова:

Эх-эх, придет ли времечко,

Когда (приди желанное!..)

Дадут понять крестьянину,

Что рознь портрет портретику,

Что книга книге рознь?

Когда мужик не Блюхера

И не милорда глупого —

Белинского и Гоголя

С базара понесет?

Сытинская библиотека русских классиков из 100 книжек продавалась за три рубля, по три копейки за книжку. Проезд на конке стоил дороже. Книги выходили невиданными прежде тиражами, в сотни тысяч экземпляров. Сытин издавал четверть всех книг Российской империи, лучшую московскую газету «Русское слово», журналы, календари, конторские книги, тетради.

Пятиэтажные корпуса на Пятницкой издатель оснастил новейшими импортными печатными машинами, ротацией для цветной печати, оборудовал великолепный литографический цех. На четыре этажа поднялся склад бумаги. На три этажа – дом с квартирами служащих. Типография обзавелась не только конюшней, но и автомобильным гаражом, автономным электроснабжением. Проект этого комплекса выполнил архитектор Адольф Эрихсон, построивший в Москве десятки деловых центров, особняков, доходных домов. Сытин заказал ему же здание редакции газеты «Русское слово» на Тверской. Этот дом позднее захвачен был главными большевистскими газетами – «Правдой» и «Известиями».

«Умный человек» утратил управление своим делом, когда началась стрельба. Не спрашивая хозяина, печатники выпустили «Известия Московского Совета рабочих депутатов», призвавшие «объявить в Москве со среды 7 декабря с 12 часов дня всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее к вооруженному восстанию». Это стремление привело к тому, что Пятницкую перегородили баррикады, в здании типографии засели боевики, стрелявшие в солдат. В ответ войска ударили снарядами по стенам типографии.

…В том году проживал на Пятницкой, 12, на пятом этаже доходного дома литератор Максим Леонов, служивший кассиром Московской конторы акционерного общества Джемса Бека. Его пятилетнему сыну вечером 4 февраля 1905 года показалось, что в оконное стекло квартиры ударил ватный шар.

– В доме на Пятницкой мы жили, когда Иван Каляев бросил бомбу в великого князя Сергея. Окна нашего дома выходили на Кремль. Был синий зимний вечер. Там же застала меня весть о начале Русско-японской войны, – рассказал мне Леонид Максимович Леонов.

Ему я сообщил, спустя восемьдесят лет после описываемых событий, что его дом в Замоскворечье уцелел. Картину Москвы, виденную из окна, писатель запомнил навсегда и описал в «Барсуках», романе, прославившем его в 25 лет.

«…Чуть не весь город лежал распростертый внизу, как покоренный у ног победителя. Огромной лиловой дугой, прошитой золотом, все влево и влево закруглялась река. Широкое и красное, как листок разбухшей герани, опускалось солнце за те темные кремлевские башни, пики и колокола…» Мало кто мог так хорошо писать в ХХ веке романы, как Леонид Леонов, которого в молодости признали классиком.

После первой революции Иван Сытин наладил дело, оно процветало даже в годы мировой войны. Издатель прикупил землю у Тверского бульвара, задумав построить там Полиграфический институт. А на Пятницкой намеревался, вложив миллионы, соорудить Дом книги – центр российского просвещения. Всем планам положил конец 1917 год. Большевики закрыли первым делом газету «Русское слово», все сытинские журналы, конфисковали и сожгли все календари на 1918 год, национализировали предприятие великого издателя, даровав ему жизнь советcкого служащего. Он умер своей смертью в Москве в 1934 году. Где и когда умер почитаемый издателем архитектор Эрихсон Адольф Вильгельмович, неизвестно, очевидно, бежал от диктатуры пролетариата на историческую родину, бросив в Москве свои постройки.

Двухэтажный дом с мезонином на Пятницкой,46, считается «рядовой застройкой Замоскворечья первой трети ХIХ века». По этому адресу, согласно адресно-справочной книге «Вся Москва», значилась «Протозанова Фрида Вас., ж. п. п. гр.», то есть жена потомственного почетного гражданина. И здесь проживал некто «Як. Алдр. Протозанов». Без упоминания последнего не обходится ни одна энциклопедия, потому что жителем улицы до 1918 года был великий кинорежиссер Яков Александрович Протозанов. Он получил образование в Московском коммерческом училище. Но коммерции предпочел «великого немого» и успел снять до революции восемьдесят фильмов, экранизировав «Войну и мир», «Бесы», «Пиковую даму». В его картинах главные роли исполнял самый выдающийся русский киноактер того времени Иван Мозжухин. Оба эмигрировали. Мозжухин остался во Франции. Протозанов вернулся в Москву и создал такие шедевры немого кино, как «Закройщик из Торжка», «Праздник святого Йоргена». Он снимал фильмы с 1907 по 1943 год и за все это время не стал «советским» режиссером, не выполнял «социальных заказов». Его шедевры и сегодня можно смотреть с увлечением, без скидок на заблуждения эпохи. (Чего не скажу о созданном по заказу «правительственной комиссии» к 20-летию восстания матросов «Броненосце “Потемкине”»: интересном гениальными эпизодами – знатокам кино и скучном – зрителям.)

Первый раз революция победила в феврале 1917-го. Узнав за обедом, что Николай II отрекся от престола, один из жильцов Пятницкой вышел из-за накрытого стола в соседнюю комнату и застрелился. Им был Сергей Васильевич Зубатов. Он входил в жизнь революционером, но повернул оружие против недавних товарищей, стал тайным агентом охранного отделения. В недрах охранки сделал головокружительную карьеру. В 25 лет стал помощником (заместителем) начальника, в возрасте Христа – шефом московской охранки.

– Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный шаг – и вы ее опозорите, – поучал Зубатов молодых офицеров.

– Для меня сношения с агентурой – самое радостное и милое воспоминание, – признавался полковник на покое. Его агенты входили в ряды всех революционных партий, были в их первых рядах.

Время на воспоминания появилось у Зубатова после вынужденной отставки в 1910 году. Полковник вышел из кабинета министра МВД и так хлопнул дверью, что посыпались стекла в приемной. В историю он вошел гением провокации, творцом оппозиционных партий, управляемых госбезопасностью. До него никому это в голову не приходило. По примеру полковника генералы Лубянки и функционеры Старой площади сотворили в годы перестройки подобные структуры, история которых пока не написана. «Говорить об острой актуальности идейно-политического наследия Сергея Зубатова – значило бы попусту тратить время: она очевидна», – пишет один из современных аналитиков.

В адресной книге «Вся Москва» за 1917 года на Пятницкой, 49, значится: «Зубатов Серг. Вас.» – без упоминания звания, должности и телефона. Это адрес нашего героя, занимавшего тогда квартиру доходного дома. Полковник-монархист мгновенно, как гроссмейстер, проанализировал ситуацию, возникшую в феврале 1917 года, на много ходов вперед. И точно просчитал, жить ему не дадут. Вынес приговор себе сам и сам привел его в исполнение.

Без опасения встретил большие перемены попечитель Третьяковской галереи Игорь Грабарь, живший на Пятницкой, 2, застроенной двухэтажными домами. В 1917 году он издал каталог реформированной им Третьяковской галереи. Вопреки завещанию основателя попечитель перевесил картины по хронологическому принципу, пополнял собрание, чего не желал Павел Третьяков. Грабарь начинал как пейзажист, русский импрессионист. Увлекся архитектурой классицизма, по его рисунку построено «Захарьино», санаторий под Москвой. Разосланные Грабарем по империи фотографы снимали картины в частных собраниях и музеях для издаваемой им капитальной «Истории русского искусства». Такие снимки с картин сделали во дворце князей Мещерских, где хранилась, как полагали владельцы, «Мадонна с младенцем» кисти Боттичелли. Все это известно.

Пятницкую могли при советской власти переименовать в Ленинскую, веские основания для этого были. Ленин не только ездил по ней из Кремля в Горки и на завод Михельсона, где выступал на митингах. (После такого митинга 30 августа 1918 года в него стреляла Каплан.) «Роллс-ройс» Ильича дважды тормозил перед бывшим особняком под номером 64, занятым Замоскворецким РК ВКП(б). Здесь он бывал на собраниях актива, где, по его словам, «давно так хорошо себя не чувствовал». В этом райкоме вождь состоял на партийном учете. Руководила райкомом партийная дама в пенсне Розалия Землячка, она же Самойлова, урожденная Залкинд, партийные псевдонимы – Демон, Осипов. Мужские клички товарищи дали ей не случайно, характером женщина обладала «нордическим». Землячка по приказу Ленина без колебаний устроила кровавую баню в Крыму тысячам белых офицеров, попавших в плен к красным. Из Крыма, наградив орденом Боевого Красного знамени, Демона перевели в Замоскворечье. Чистки и обмены партбилетов проходили тогда ежегодно, поэтому ежегодно в Кремлевском подрайкоме Замоскворецкого РК выписывали В. И. Ульянову (Ленину) новый партбилет. В 1920 году он был № 527. В 1921 году – № 224332/1977. Партбилет образца 1922 года имел № 114482. В этом райкоме в 1927 году «вечно живому» выписали партбилет № 1. Вот только партия не смогла остаться вечно живой и скоропостижно скончалась, потащив за собой в могилу сверхдержаву, расколовшуюся на пятнадцать осколков.

В пышный особняк на Пятницкой, 33, в 1935 году по принуждению правительства въехал с чадами и домочадцами 88-летний Александр Петрович Карпинский, первый избранный президент Академии наук. Волевым решением большевики переместили ее учреждения из Петербурга-Ленинграда в Москву и тем самым сняли с насиженных мест сотни российских ученых, коренных питерцев. Свыше года президент под разными предлогами не подчинялся решению Сталина и только в августе 1935 перебрался в отведенную ему резиденцию. В Москве тогда осталось несколько человек, которым диктатура пролетариата оставила право обитать в отдельном доме. Прожил в этом особняке известный русский геолог недолго. После его смерти сюда въехал избранный президентом 77-летний ботаник Владимир Леонтьевич Комаров, проживший здесь десять лет.

…Советская власть построила на Пятницкой за все отведенные историей годы станцию метро «Новокузнецкая» и несколько больших домов, среди них кирпичную башню. На ее первом этаже помещалась пресловутая «Березка», где торговали на доллары, обмененные на чеки Внешторгбанка СССР. Этим правом обладали люди, годами работавшие за границей и получавшие там зарплату в валюте. Вернувшись на родину, они могли наконец отовариться. Каждый в «Березке» мог воочию убедиться в преимуществах «загнивающего капитализма» и неизбежном крахе «развитого социализма».

Глава двадцатая

Новокузнецкая

«Версаль на Зацепе». – Татарская слобода

«Версаль на Зацепе». Эта улица не попала в книги краеведов. О соседней Пятницкой – пишут. О Новокузнецкой – нет, хотя ни длиной, ни шириной она не обойдена в Замоскворечье. Памятников зодчества на ней достаточно: четырнадцать попало в архитектурный путеводитель «Москва». А пятнадцатый удостоен внимания «Памятников архитектуры Москвы». С него начинается Новокузнецкая – с каменных палат, утративших первоначальный облик. На вид это маленький, покрашенный желтой краской, одноэтажный домик, его старость выдают толщь каменной кладки, своды и утонувший в земле подклет-полуподвал, несший на себе жилой этаж. В нем обитали чиновники и купцы в долгое царствование Екатерины II.

Новокузнецкая – улица никакая не «новая», ее переименовали в 1922 году, когда с топонимики Москвы сдирали кожу. До того называлась Кузнецкой по Кузнецкой слободе, где с конца ХV века жили и работали кузнецы. Тогда появился деревянный храм, где ныне посреди улицы за оградой стоит церковь Николы Чудотворца в Кузнецах. В документах она впервые упоминается в 1625 году. Несколько раз храм менял облик, размеры и высоту. И все время украшался. До нашествия Наполеона «тщанием прихожан» появился тот, что сохранился до наших дней с 1805 года. Войдя в него, видишь, какая масса художественных ценностей сосредоточилась под сводами одного храма.

Неизвестно имя его архитектора, полагают, им мог быть ученик Матвея Казакова, работавший в «духе строгой классики». В стиле итальянского Ренессанса лепнина, в том же стиле резьба позолоченных иконостасов. Неизвестны имена иконописцев, скульпторов, резчиков, литейщиков, придавших трапезной и церкви образ музея. Две большие потемневшие за сотни лет картины написаны на сюжеты «Снятие с креста» и «Трубный глас». Никола в Кузнецах дает представление о том, какое богатство было в разграбленных церквах, ныне восстановленных, но утративших дух прошлого, обаяние минувшего, бесценное наследство предков.

Служба здесь не прекращалась, когда рядом рушились церкви. Оттуда верующим правдами и неправдами удавалось спасать особо чтимые иконы. Они попадали под своды Николы в Кузнецах стараниями настоятеля Александра Смирнова, служившего здесь тридцать три года. Ему удалось не только отстоять храм от сноса, но и пополнить образами, особо почитавшимися в Москве. Тогда родилась в головах верующих наивная легенда, что якобы настоятель в родстве с самим Лениным.

Сюда перенесли икону «Утоли моя печали» из разрушенного Николы в Пупышах на Комиссариатской набережной. Образ Богоматери доставили в Москву в 1640 году казаки. Позднее с чудотворной сделали список, точную копию. Икона установлена на самом видном месте. Рядом, у окна, крошечный лик Параскевы Пятницы в роскошном окладе: расшито жемчугом облачение, унизана драгоценными камнями позолоченная корона. Эта икона спасена из разрушенной Пятницкой церкви. Можно только воображать, какие сокровища погибли вместе с ней. Самый древний в этом сонме святых образ Николая Мирликийского, окруженного 18 клеймами его жития, маленькими картинками его жизни, созданными пятьсот лет тому назад.

Участь Параскевы Пятницы разделил Никита Мученик, стоявший на Новокузнецкой, 4, где теперь жилой дом. Эта церковь на месте древней строилась архитектором Михаилом Быковским в 1857 году, она напоминала своим пятиглавием храм Христа Спасителя. Этот известный архитектор много лет не покладая рук работал в Москве, строил церкви, колокольни, богадельни, биржу на Ильинке, первый российский пассаж на Петровке. Многие его здания переделаны или снесены, но многие сохранились: Ивановский монастырь на Солянке, Троица в Грязях на Покровке, усадьба Марфино – все это его проекты.

Еще один храм – Живоначальной Троицы в Больших Лужниках, впервые помянут в 1625 году. Сломан в 1933. Он стоял на улице Бахрушина, 26, называвшейся Большие Лужники, Лужнецкой, Лужниковской, переименованной в советской Москве в честь одного ее замечательного жильца, о котором сейчас пойдет речь. На этом месте простирались луга, стоял колодец с вертящимся колесом, конюхи выгуливали коней. По этим ориентирам первоначально именовалась церковь – «Николая Чудотворца в Конюхах, на верченом». Другое название храма возникло по хранившейся в нем иконе – «Иоанна Предтечи в Лужниках». Церковь в ХVII веке переосвятили во имя Троицы. Все эти подробности в ХХ веке не имели никакого значения для власти, поставившей цель – дать людям живого бога – Сталина. При Ленине отсюда вывезли 10 пудов 25 фунтов 94 золотника золотых и серебряных изделий. При Сталине по просьбе трудящихся завода «Мосэлектрик» Троицу снесли. Что взять с одурманенных «трудящихся», от имени которых сочинял письма в Московский Совет партком? Но кто заставлял поэта-лирика Николая Асеева, бывшего студента Московского и Харьковского университетов писать в 1932 году такие стихи:

И лысого купола желтое пламя,

И мертвенный зов сорока сороков

Ломаются, падая в прахе и хламе,

И окна просветов глядят широко.

И там, где тянулись зловещие тени

Скуфейных угодников сумрачный ряд, —

Невиданной новостью насажденья

Зеленою молодостью кипят.

На улице осталось несколько особняков старой Москвы. На Новокузнецкой, 12, известный архитектор Иван Рерберг построил дом с мезонином. Классические колонны здесь утратили масштаб, стали игрушкой, декорацией. Этот прием возлюбили сталинские архитекторы, нагружавшие фасады многоэтажных зданий колоннами, взлетавшими под крыши. Военный инженер по образованию имел право строить дома и им воспользовался сполна. До революции он успел возвести доходные дома, гимназию, пассаж и всем известный Киевский вокзал. Революция не вышибла Рерберга из седла, по его проекту при советской власти построен Центральный телеграф. И он же в Кремле на месте сломанных Чудова и Вознесенского монастырей примкнул к Сенату казенные корпуса, служащие для нужд правительства и комендатуры.

Другой особняк на Новокузнецкой, 27 в конце ХIХ века архитектор Карл Гиппиус построил для купца Константина Петровича Бахрушина. Его сын Алексей был страстным коллекционером, собирал старинные книги, портреты, иконы, древнерусское шитье, медали, фарфор. Два зала его имени открылись в Историческом музее, которому он завещал свое сокровище. Бахрушинскую библиотеку, тридцать пять тысяч редких изданий, передали при советской власти Исторической библиотеке. Именные залы закрыли.

Здесь мы встретились с еще одной московской купеческой фамилией, оставившей о себе память не столько своими делами в кожевенном производстве, сколько добрыми делами и вкладом в русскую культуру. Бахрушины перебрались из Зарайска в Москву на телеге, самого маленького сына везли в корзине. Трудами праведными разбогатели. На миллионы Бахрушиных на Софийской набережной вырос дом с зеленым куполом церкви Николая Чудотворца. В нем насчитывалось 456 однокомнатных «бесплатных квартир» имени Бахрушиных для бедных вдов с детьми и девушек-сирот. Под этой крышей бесплатно проживало две тысячи человек, помещалось два детских сада, училище и ремесленные мастерские. (После революции все здание заняли учреждения.) Вдоль Стромынки тянутся корпуса клинической больницы, построенной тремя братьями – Петром, Алексеем и Владимиром Бахрушиными. Эта больница раньше называлась их фамилией, мы ее знаем – Остроумовской. До революции братья успели построить дом для престарелых артистов, ремесленное училище, богадельню, приют и колонию для беспризорных…

Идеи семьи воплощал в камне один мастер – Карл Карлович Гиппиус, получивший звание художника-архитектора в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Для Бахрушиных он возвел на Тверской, 10, большой доходный дом, сохранившийся до наших дней. Революция поставила крест на его частной практике, строить государство ему не дало, точная дата смерти – неизвестна.

Алексей Бахрушин, сын того купца, которого привезли в Москву в корзине, поручил Гиппиусу переделать на Лужнецкой, 31, особняк, ставший «Версалем на Зацепе», Театральным музеем. Сначала молодой коллекционер «переболел» японским, Наполеоном. Однажды поспорил со знакомым коллекционером, кто больше соберет за год театральной старины. Победил, – и с того дня стал не только коллекционером, но и крупнейшим знатоком театра. Собранные Бахрушиным театральные афиши, программы спектаклей, костюмы, эскизы декораций заполнили сначала полуподвальные комнаты, потом заняли жилой верх – детские комнаты, буфетную, коридор, позднее заполонили конюшню, каретный сарай. Так особняк и усадьба стали первым в мире частным Литературно-театральным музеем. Юмористы всласть поиздевались над купеческой причудой, называя музей «чулочно-башмачно-табакерочным», предлагали Бахрушину купить «пуговицу от брюк Мочалова»…

Московская дума не приняла коллекцию в дар. Решил ее судьбу президент Российской академии наук великий князь Константин Романов, поэт и драматург. Он подписывал стихи инициалами – К. Р. Бахрушину дал аудиенцию Николай II. Разговор с императором длился неожиданно для всех в приемной сорок пять минут и вылился в дискуссию о пьесе великого князя, которую царь хотел запретить. В 1913 году музей получил государственный статус и имя основателя, а купец Бахрушин – орден Святого Владимира, дававший права потомственного дворянина и чин штатского генерала. Спустя четыре года Бахрушины лишились миллионов. Бахрушин служил директором музея с окладом 43 рубля в месяц. После его смерти в 1929 городская власть раздала помещения усадьбы «нуждающимся организациям». Исчезла обстановка «Версаля на Зацепе», сломали чудные интерьеры комнат, где встречались великие русские актеры и писатели. В зловещем 1937 году чуть было не закрыли музей, задумав отправить его фонды в подвалы Политехнического музея.

Сейчас Бахрушинский музей оброс филиалами, музеями-квартирами великих артистов. Но былого великолепия не осталось.

Татарская слобода. Старообрядцы перед революцией успели построить на Новокузнецкой, 38, церковь Покрова Богородицы. Сурового вида одноглавый храм из красного кирпича с единственным куполом напоминает воинский шлем. Приверженцы старой веры, не принявшие реформ патриарха Никона, называют свой храм «древлеправославным». В отличие от всех православных храмов Замоскворечья его двери почти всегда на замке, старообрядцы приходят сюда по большим праздникам.

В этой глухой части Замоскворечья мусульмане до революции обрели на Большой Татарской, 28, мечеть с минаретом. С улицы советская власть наглухо прикрыла мечеть пятиэтажной коробкой, чтобы она не бросалась в глаза прохожим. А в Малом Татарском в 1914 году построили медресе, трехэтажное здание, зажатое жилыми домами. Деньги на медресе дал нефтяной король Асадулаев, житель Воздвиженки. Татарские названия улиц уводят в ХVII век, когда в Москве появилась Татарская слобода, заселенная выходцами из Золотой Орды. Ее жители занимались торговлей лошадьми. Многие потомки татар прославили Россию, стали русскими татарского происхождения. Хозяйка особняка на Новокузнецкой, 12, Наталья Урусова носила фамилию, которая произошла от имени Урус-хана. Предок автора «Бедной Лизы» и «Истории государства Российского», великого Карамзина – Кара-мурза. Предок князей Юсуповых – ногайский хан Юсуф. Его потомку, Николаю Юсупову, посвятил послание Пушкин:

От северных оков освобождая мир,

Лишь только на поля, струясь, дохнет зефир,

Лишь только первая позеленеет липа,

К тебе, приветливый потомок Аристиппа,

К тебе явлюся я; увижу сей дворец,

Где циркуль зодчего, палитра и резец

Ученой прихоти твоей повиновались

И вдохновенные в волшебстве состязались.

Утонченному вкусу и размаху Юсупова мы обязаны «Архангельским», изумительной усадьбой с дворцом-музеем и парком. Одну из комнат дворца заполняли портреты красавиц, «даривавших Юсупова своей любовью». Если бы среди татар объявился такой автор, как у евреев, написавший книгу «Знаменитые евреи», то, я думаю, «Знаменитые татары» стали бы бестселлером.

Юго-восточная часть Замоскворечья плохо изучена, кажется, что здесь ничего знаменательного не происходило, никто из великих не жил и не бывал. Исключение составил Максим Горький, появившийся однажды в кепке с окладистой бородой в Вишняковском (бывшем Лужнецком) переулке, 27. Сюда в многоэтажный дом писатель наведался к старому другу, Ивану Ладыжникову. В годы между двумя революциями он содержал за границей типографию, доходы которой пополняли партийную кассу Ленина. Когда «буревестник революции» вернулся на родину, то решил инкогнито посмотреть на столицу мирового пролетариата. Горький, как конспиратор, загримировался и пошел по улицам хорошо знакомой ему Москвы. В гриме и простонародной одежде Алексей Максимович наведывался в столовые, магазины, заводил душевные разговоры. После чего написал очерки во славу Сталина, заняв бывший особняк Рябушинского у Никитских ворот…

У Новокузнецкой, в Руновском переулке, 4, в трехэтажном доме жил детский писатель Александр Ивич, он же Саня, он же Игнатий Игнатьевич Ивич-Бернштейн. В его квартире ночевал тайком от московской милиции изгнанный из социалистической столицы Осип Мандельштам с женой Надеждой Яковлевной. После воронежской ссылки у него отняли кооперативную квартиру и сослали за 101 километр.

«Худой, хрупкий, балованный Саня, – писала Надежда Яковлевна, – с виду никак не казался храбрым человеком, но он шел по улице, посвистывая как ни в чем не бывало, нес всякую чепуху о литературе, словно ничего не случилось и он не собирался прятать у себя в квартире страшных государственных преступников, меня и О. М.», то есть Осипа Мандельштама. В квартире номер 1, на первом этаже при входе налево, в послевоенные годы хранился архив поэта. Он благодарил судьбу, что «лишь случайный гость Замоскворечья», где ему пришлось жить в окружении «суровых семей трудящихся» коммунальных квартир, уставленных белыми слонами большой и малой величины. Эта жизнь ушла. А ту, что пришла взамен, опишут другие поэты, когда настанет их черед предаваться воспоминаниям.

Имя «Новокузнецкая» носит станция метро, построенная в 1943 году, в разгар войны. Ее перроны украшают барельефы Александра Невского, Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова. Их помянул в приказе Сталин, вдохновляя солдат «образами великих предков».

(Голос Сталина я услышал по радио 3 июля 1941 года. До того дня вождь никогда не выступал перед народом. О нем по радио пели песни, читали стихи, его называли великим и гениальным. Сталин казался всем и мне, первокласснику, исполином и мудрецом. Поэтому я изумился, как тихо, медленно, с трудом говорил он по-русски, начав выступление со всем, даже детям, понятных слов: «Братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои!»)

С потолка «Новокузнецкой» свисают мозаичные панно на тему мирной довоенной жизни: девушки с цветами, рабочие, строители, летчики у машин. Эти картины из цветных камешков собрал в осажденном Ленинграде художник, погибший в блокаду. По «дороге жизни» мозаики отправили в Москву. А сегодня на метро нет денег.

Они есть у нового хозяина особняка с занавешенными окнами на Новокузнецкой, 40, у всем печально известного Бориса Березовского, убывшего в далекие края.

Глава двадцать первая

В подземельях

Каменный цветок Боровицкого холма. – В подземном цехе. – Станция первого класса. Взрывники работают молча. – Второе русло Неглинки. – В лабиринте. – В кладовой рубля. – Галактика Алмазного фонда. – Раскуренные трубки. – Когда звонит земля. – Невидимый эталон. – Прощальный тост. – Как я хоронил Ивана Грозного

Каменный цветок Боровицкого холма. После моего восхождения на колокольню Ивана Великого сотрудники музеев Кремля предложили мне спуститься в подвал Архангельского собора. И там, пораженный, я увидел каменные гробницы княгинь и цариц, попавшие туда после разрушения женского Вознесенского монастыря в Кремле. Оттуда дорога репортера привела меня в подвал Благовещенского собора и далее в подземные тоннели, станции, цеха, хранилища города. О них последняя глава книги.

Девять золотых куполов, девять языков пламени сливаются в огненный костер над куполом древнего Благовещенского собора. Этот огонь вспыхнул на московском небе в век расцвета Кремля. Еще раньше на этом месте москвичи и заезжие гости любовались трехглавым собором. С восточной стороны Соборной площади видны следы давней перестройки. Три золоченных купола выдвинуты на восток. Их роднят проделанные вверху проемы – узкие окна, а восточная стена украшена тремя – по числу куполов – каменными ожерельями.

Собор возвели после Куликовской битвы. Спустя сто лет стены обветшавшего храма разобрали, на его месте возвели новый собор, расписав стены дивными красками. Иконостас сотворил Андрей Рублев.

А подземный этаж, подклет – сохранили. Поэтому, если опуститься в глубь собора, можно увидеть своды, подпиравшие неизвестно сколько куполов. Перед глазами стены XIV века.

Стоит открыть дверь, переступить порог подклета – и вдохнешь запах столетий. Солнечные лучи пятьсот лет не проникают под своды темницы. Лучу трудно пробиться через единственное окно. Щель между камнями, через которую можно просунуть руку, выполняла функции кондиционера: через проем поступал свежий воздух. Окно выходило на юг, где находился Монетный двор, казначейство.

Дальше – обрыв Боровицкого холма. Почему нет окон с других сторон? Больше проемов не требовалось. Под каменными сводами, подальше от глаз людских, находилась великокняжеская, затем царская казна. Поэтому церковь называли Благовещения у царской казны.

Так я попал в первую русскую государственную сокровищницу. Мало кто из жителей древнего Кремля имел доступ к несметным богатствам, собранным под белокаменными сводами. Царь да несколько приближенных могли взирать на игру самоцветов, драгоценных камней, видеть отражение свечей в золотых слитках.

Что хранилось под каменными сводами? Золотые пояса, ожерелья, ковши, соболиный бугай великого князя. Сюда перешла по наследству знаменитая калита – сумка Ивана Калиты, о коей древний бухгалтер в описи Большой государевой казны писал так:

«Сафьян черлен. По ней шиты серебром волоченым птицы и звери. У Калиты же на закрышке личинка золота, прорезная, а с исподи плащь резной золот же, с чернью; на верхней личинке в кругах по человеку на конех, по середки колечко.

Да на калите ж плащик золот, резной, с чернью; на нем шурупещ…»

Горит электронным огнем вольфрамовая нитка лампочки на потолке подвала. Эта нитка – все, что осталось здесь от драгоценных металлов. Электрический свет заменил собой сияние золота и бриллиантов. Драгоценности, хранившиеся в первой русской казне, разграбили завоеватели. Они унесли с собой золото и серебро, алмазы, оставив на месте те камни, что дали Москве название «Белокаменная».

Ученых волнует не судьба золота и драгоценных камней. В несгораемом каменном подвале могло храниться другое бесценное сокровище – книги, привезенные из Византии Софьей Палеолог, женой московского царя Ивана III, деда Ивана Грозного.

Библиотеку Ивана Грозного в Кремле ищут поколения. Ее пытались увидеть многие заморские гости, но царь почти никому не показывал свое сокровище, замурованное в каменных подземельях Боровицкого холма.

Максим Грек, ученый-философ, видавший лучшие библиотеки мира, был удивлен богатством собрания, «яко ни в Грецях толикое множество книг сподобихся видети».

Рассказ другого очевидца – пастора Веттермана (и ему были показаны книжные сокровища) хранит рижская хроника. Великий князь показал ученому мужу, пастору, библиотеку латинских и греческих книг. Хранились они подле княжеских покоев в двух каменных сводах…

И наконец, третий безымянный автор – дерптский пастор – оставил список «Сколько у царя рукописей с Востока». В списке насчитывалось восемьсот книг, и среди них Аристофановы комедии, Ливиевы истории, Цицерон…

Историки и археологи настойчиво искали в ХIХ веке под землей библиотеку Ивана Грозного. Но нашли не книги, а забытый подклет, замечательный памятник архитектуры, шедевр. О том, что это так, говорят немые камни.

Белокаменная палата отлично сохранилась. По сторонам высятся четыре массивные колонны. Кроме них посередине стены стоит еще один столб. Он точно указывает, где наверху, в соборе, установлен алтарь. Место под ним считалось священным, никто из людей, даже царь, не мог находиться под алтарем. Поэтому и возвели в подземелье пятый каменный столб.

Белые камни точно обозначают дату постройки – XIV век. В тот век строители пользовались такими камнями, привозимыми из карьеров Подмосковья. Подземная палата – одно из самых ранних сохранившихся сооружений Москвы.

Рядом с белокаменными квадратами совсем маленькими кажутся красные кирпичи ХIХ века. Ими во время более поздней перестройки обложена стена, ведущая на север. За красными кирпичами – еще одно открытие.

Прильнув к бреши в стене, замечаю белые квадраты, из каких сложен весь подвал.

Все стены – толстые, но глухая стена, идущая под землю на север, фантастической, загадочной толщины. Такая чудовищно толстая стена не нужна была для опоры стен, их роль играли столпы и другие перекрытия. В стене пробито несколько брешей, прозондирована кладка. Далее, очевидно, засыпан подземный ход, ведущий к палате, найденной при строительстве Дворца съездов.

Меня провели в нее через Большой Кремлевский дворец. Но в далеком прошлом, когда на месте его стоял великокняжеский дворец, существовал тайный подземный ход. Ныне он затерян, как была затеряна найденная превосходная белокаменная палата.

Дверь в палату под дворцом проделана в стене толщиной метра в три. В стенах древние строители оставили ниши. Эти старинные «встроенные» шкафы расположены под полом. Свет падал в верхнее окно. Его края расходятся под углом, так что свет рассеивается, словно отраженный рефлектором. На юг из палаты вел широкий арочный коридор. Я вижу проем. Его заложили камнями. Если открыть эти камни, какая еще тайна будет разгадана?

Даже если подземная дорога никуда не приведет, достаточно того, что найдены два старинных памятника – белокаменная подземная палата дворца и подклет Благовещенского собора.

В подземном цехе. Они как бы известные величины в уравнении со многими неизвестными, что решают историки, археологи, реставраторы. Дон Жуану достаточно было взглянуть на пятку, чтобы представить образ женщины. Ученым приходится по основанию представлять весь памятник, каким он был 500 лет назад.

Искусная кладка стен, ажурные арки говорят, что он был прекрасен. Мастерство зодчих – изумительно. В этом может убедиться каждый, побывав в подклете Благовещенского собора.

Самые лучшие машины и станки через тридцать лет безнадежно стареют и в лучшем случае попадают в музеи науки и техники, а чаще всего – на переплавку и на свалку. И подземного цеха, куда я попал тридцать лет назад, больше нет. Там склад.

Москва слыла в годы СССР мировым центром машиностроения, продавала станки во многие страны. Сегодня цеха и земли некогда известных заводов скупают, чтобы на их месте торговать, складировать товары. Но я верю, лихо пройдет, и славные марки не уйдут в область преданий. Потому решил включить в книгу этот очерк о том, чего больше нет.

Зачем? Чтобы те, кто выкарабкается из пропасти, куда их сбросили радикальные реформаторы, и будет делать новые станки, а это случится непременно, узнали бы, как хорошо работали их отцы и деды, в чем я убедился, однажды спустившись под землю.

Если человек забирается глубоко под землю, значит, все возможности на поверхности исчерпаны. Так бывает на дорогах, когда улицы не справляются с потоками машин, в науке, когда требуются особые условия для исследований. Так произошло и в центре станкостроения Москвы, Экспериментальном научно-исследовательском институте металлорежущих станков и на его заводе «Станкоконструкция», где создают уникальные механизмы, прецизионные станки.

Еще в начале 60-х годов здесь почувствовали: чтобы выпускать сверхточные станки, такие, например, как машина для изготовления образцовых мер, надо иметь прецизионный цех, где бы всегда поддерживались постоянные температура и влажность, соблюдалась идеальная чистота. Требовался цех, где бы на резцы во время работы не оказывала влияния вибрация; чтобы им не передавались колебания фундамента ни от заводских машин, ни от движения автомобилей и трамвая, проходящего вблизи института и завода.

Спрятаться надежно от солнца, капризной московской погоды, не зависеть от вибрации в столь тесном соседстве разных заводов можно в недрах, подземном цехе.

…На три этажа вглубь можно проехать на лифте и пройти по ступенькам лестницы. Потом я спускаюсь еще на этаж и только тогда достигаю дна. Глубина – 12 метров. Ниже проносятся поезда метро.

Свет ламп освещает массивные, как стволы вековых дубов, бетонные опоры, врытые в грунт. Над ними зависает бетонная подушка фундамента, который может опускаться либо на стальные винты, либо на резиновые прокладки. Четыре винта, как четыре ножки стола, укреплены по углам опоры. Под бетонной подушкой виднеются черные резиновые прокладки.

Когда станок собирают и налаживают, то он фиксируется на винтах, садится на грунт, а когда работает, его опускают на резиновую перину, и та гасит вибрацию.

Подвал, где стоят опоры, служит и воздушной изоляцией. Воздушные простенки есть со всех сторон цеха и над его потолком, где горят яркие лампы, поднятые высоко над стеклянной крышей. Их тепло не должно оказывать воздействие на атмосферу помещения.

Лампы – один из источников ненужного здесь тепла. Другой источник нагрева (его не предвидели, когда разрабатывалось задание на проектирование) – тепло от электронных устройств. Прежде ими редко пользовались в станкостроении, а теперь их огни перемигиваются в разных уголках цеха. Электронные блоки стоят у каждой машины.

Есть вездесущие лазеры. И они стали орудием труда – помогают вести сверхточные измерения.

Так что подземный цех, называемый в просторечии большим подвалом, а официально – «Термоконстантной лабораторией», использует все достижения научно-технической революции. В нем заняты и рабочие, и инженеры, и ученые.

Залитый светом прямоугольный зал со стеклянными стенами площадью 600 квадратных метров совсем не напоминает подвал. Во-первых, потому, что он высокий, просторный, светлый. 20 градусов тепла в нем в любое время года, любой час суток. Во-вторых, потому, что в нем дышится легко: кондиционированный, очищенный и увлажненный воздух полностью обновляется шесть раз в час.

Если в концертном зале температура изменится на градус, никого это не взволнует. В цехе такое отклонение недопустимо, невозможно, и если оно случится, то это равносильно аварии. Почему? Здесь имеют дело с металлом. Он, как известно, от тепла расширяется, от холода сжимается. Поэтому между рельсами на железных дорогах оставляют зазоры, чтобы стальные плечи могли при жаре вытянуться.

В подземном цехе имеют дело с похожими на рельсы металлическими заготовками. Они из сплава стали и никеля, изготовлены при температуре 20 градусов тепла.

Беру в руки легкий миниатюрный рельс после того, как он прошел все виды металлической обработки – строгание, шлифовку, расточку, когда его многократно бросали то в жар, то в холод.

Одна поверхность рельса обрабатывается особо. Неделю, семь рабочих смен, длится эта операция, и, когда она заканчивается, поверхность металла доводится до такого блеска, что похожа на зеркало необыкновенной полировки, оцениваемой четырнадцатым классом чистоты. Это предел человеческих возможностей. Смотреть на заготовку можно, а дышать на нее нельзя, так как на поверхность попадают при дыхании мельчайшие капельки солей и кислот. Смыть их с такой идеально чистой поверхности – дело очень трудное.

К такому «зеркалу» прикасаются алмазным резцом. Им наносятся деления – штрихи. Они отстоят друг от друга на миллиметр, как на любой линейке. Но если там обычно допускаются небольшие отклонения, то на изделиях подземного цеха разрешается отклоняться на микрон. Что это значит? На каждый метр наносится тысяча штрихов, тысяча делений. И между двумя любыми из них ошибка не должна превышать 1 (одного!) микрона.

Вот такие «линейки» разной длины делают в подземном цехе. Выпускают их немного, всего 10—15 в год. Еще меньше – по четыре в год – изготовляют машин, которые наносят штрихи на такие измерительные устройства и проверяют деления на точность.

Что можно сказать о станке, работающем в тандеме с микроскопом и алмазным резцом? Называется станок делительной машиной, имеет марку МС-18-М. Машина демонстрировалась на выставке в Париже. Оттуда проследовала в Швейцарию, чтобы сдать там самый нелегкий экзамен. Эта страна славится не только часами, но и точными станками. Известная в мире фирма «Дикси» решила купить машину, но после испытания, проведенного у себя. Увозить из Швейцарии машину не пришлось.

Как действует эта поразительная машина, мне показал старший инженер Сергей Васильевич Кошелев, работающий на одном заводе всю жизнь. Да, надо быть инженером, чтобы уметь нанести на такую «линейку» штрихов.

В подземном цехе делаются эталоны для станкостроительных заводов всей страны. По ним проверяют точность линеек координатно-расточных станков. Ну а от них зависит качество всех выпускаемых в стране машин и станков.

Наблюдать за работой такого «станочника», как Кошелев, трудно. Не спеша склоняется он над микроскопом и нацеливает его на эталон метра. Снимает копию, устанавливает алмазный резец. Все делает размеренно.

– Сбиваться с ритма нельзя, потеряешь точность.

Часа три после этой операции Кошелев гоняет станок вхолостую, чтобы выровнять температуру, изменившуюся от его присутствия. А когда наконец станок начинает действовать, инженер давно находится… за дверью.

Поворачиваемый как бы невидимой рукой, кружится автоматически ходовой винт. Один оборот, и стол машины перемещается на миллиметр… Медленно опускается алмазный резец, нанося тончайший (в пять микрон!) штрих.

Так проходит четыре часа, и только тогда операция заканчивается.

Но это не все. Поблескивающий на свету новорожденный метр переносится на другую машину, где установлен не один, а два микроскопа и лазер. Деления выверят лучом. Эта кропотливая работа выполняется машинами в самом сокровенном месте подземного цеха – стальной комнате-боксе.

Если в большом зале, где собирают и налаживают машины, допускается отклонение температуры на две десятые градуса, то в боксах допустимо отклонение температуры всего на пять сотых градуса!

Вот почему боксы ограждены стальными стенами, воздушной подушкой. В них почти никогда не видно людей. Над дверью каждого бокса надпись: «Не входить! Идут измерения!»

Проводят их медленно, не спеша. Долго. На каждую меру дается паспорт с множеством цифр, где обозначены мельчайшие отклонения от эталона. Аттестацию линейки проводит все тот же Сергей Васильевич.

Когда вся операция закончилась, он при прощании осторожно протягивает мне готовую меру. Я подержал ее и вернул изделие в надежные руки Кошелева.

Стоит одна такая «линейка» моей полугодовой зарплаты.

Станция первого класса. Взрывники работают молча. Станция «ВДНХ» – самая глубокая, как мне сказали официально, из всех станций Московского метрополитена, построенных в Советском Союзе.

В свое время глубина всех станций считалась военной тайной. И называть ее в открытой печати не разрешалось абсолютно. Как сказал мне бывший заместитель начальника Метростроя Эзар Владимирович Сандуковский, подземный зал «ВДНХ» опущен над уровнем земли на 85 метров.

Эту подземную станцию я выбрал, чтобы рассказать о сложном хозяйстве, безотказно действующем в недрах Москвы. Подняться из пассажирского зала «ВДНХ» наверх по эскалатору все равно что проехать в лифте на двадцать восьмой этаж жилого дома.

В остальном станцию уподобить многоэтажному дому нельзя. У нее всего два этажа: верхний, где наземный вестибюль, и нижний – пассажирский зал с техническим подвалом, где расположены комнаты отдыха, служебные помещения.

Связывает верх и низ лента эскалатора, движущаяся на этой станции беспрерывно с 5 часов 47 минут утра и до 1 часа 20 минут ночи. Скорость неизменна днем и ночью – за секунду ступени совершают путь в 0,93 метра, почти метр в секунду – самая большая скорость у таких лестниц. Можно увеличить ее, но тогда пассажиры не успели бы занимать места наиболее рационально, по двое на каждой ступеньке.

Эскалатор, пожалуй, самое необычайное сооружение, что есть в метрополитене. Он больше всех удивляет тех, кто спускается под землю впервые. Поезд метро похож на состав железной дороги, а беспрерывно бегущая лестница ничего не напоминает – ни лифт, ни фуникулер…

Когда я оказался вместе с электромехаником внутри наклонного хода и увидел внутреннее строение эскалатора, то долго не мог найти для него подходящее сравнение.

Все пространство занимала двигавшаяся на маленьких роликах лестница: вверху – согнутая в ступеньки, внизу – ровной лентой. Гигантский механизм, составленный из 600 ступеней, работал слаженно. Чутко прислушивающийся к нему электромеханик вполне удовлетворен его ходом. Вся эта движущаяся железная цепь наматывалась внизу на большое зубчатое колесо, именуемое «звездочкой».

– Как велосипедная цепь,– помог мне найти сравнение электромеханик.

Мы постояли немного у нижней «звездочки», где лестничное полотно оттягивали подвешенные на рычагах тяжелые железные плиты – груз, не дающий лестнице ослабнуть. Время от времени, когда она от долгой работы растягивается, из нее вынимают одну или две ступеньки. Вся цепь до капитального ремонта совершает путь длиной 140 тысяч километров. Иными словами, эскалатор совершает пробег, как поезд, совершивший свыше 215 рейсов между Москвой и Ленинградом.

Обратно мы не стали подниматься по бетонным ступеням наклонного хода, а воспользовались маленькой лестницей, упиравшейся в люк над головой. Я не успел подумать, куда он нас выведет, как оказался под ногами пассажиров, у нижней гребенки эскалатора в подземном зале…

Если постоять на платформе недолго, пока не подойдет поезд, ничего особенного увидеть не удастся. Если не торопиться, то можно увидеть картину жизни сложного транспортного организма, который по аналогии с железной дорогой называется станцией. Причем «ВДНХ» может соперничать с иной железнодорожной станцией и по напряженности движения, и по количеству происшествий, происходящих с пассажирами.

Выйдя вместе с дежурной на перрон, я не успел осмотреться, как к нам устремился взволнованный мужчина с ребенком, которого он крепко держал за руку. Решив, что начальник станции – мужчина, он обратился ко мне, а точнее – взмолился:

– Мальчик потерялся, помогите!

Дежурная довольно хладнокровно отнеслась к его горю, как вскоре выяснилось, легко поправимому. Гражданин потерял старшего сына… Быстро связались со станцией «Проспект Мира» и нашли его.

Почему-то в метро люди становятся рассеянными. В метро пассажиры теряют все: сумки, зонты, баяны, чемоданы… В найденной незадолго до моего прихода записной книжке оказались деньги и билет пилота гражданской авиации из Воркуты. Их отправили по назначению.

Одного рассеянного пассажира, потерявшего рабочую папку, я застал в комнате дежурного по станции над книгой отзывов. Вскоре еще одна ее страница заполнилась благодарностью. Фамилия пассажира – Николай Экк – показалась мне знакомой. Не создатель ли это знаменитого фильма о беспризорниках «Путевка в жизнь»? Подпись – «Кинорежиссер студии имени М. Горького» – не оставляла сомнения, что работники станции познакомились с замечательным художником.

На станции не удерживаются нечестные, равнодушные люди. Они быстро уходят, а те, кто остается, служат в метро всю жизнь. Знакомя меня с дежурными, слесарями, стрелочниками, начальник станции непременно добавляла: работает двадцать, пятнадцать или двадцать пять лет.

Одни москвичи являются пассажирами метрополитена, другие – его работники. Некоторые мечтают о службе здесь с детства, увидев впервые сверкающий мрамор подземных дворцов, яркий свет бронзовых люстр. Анастасия Филатова школьницей захотела пойти в метро и, едва закончив семь классов, явилась в отдел кадров метрополитена. Она была столь мала, что ей предложили прийти через год за окончательным ответом. Через год она пришла снова и с тех пор четверть века спускается на работу под землю.

– Где еще так красиво, как в метро? – задает мне вопрос начальник станции, по всему видно, для нее давно решенный.

Станция «ВДНХ» не относится к самым нарядным станциям Московского метрополитена, на ее отделку пошло сравнительно мало мрамора. Но и эта станция, как все другие, столь же светла и радостна, ухожена.

К мраморным стенам метро пыль не пристает; пол в залах, лестницы тщательно подметают два раза в смену.

Я спросил у уборщицы:

– Где еще так чисто, как в метро?

– Нигде,– ответила уборщица.

Никаких объявлений, никаких запретов на стенах станции нет, но никто не войдет в метро с папиросой, редко кто бросит на пол окурок, под ноги бумажку…

К красоте привыкаешь, как к хорошей погоде, и часто, торопясь, не замечаешь, какой редчайшей расцветки мрамор облицовывает колонны, как прекрасен дворцовый зал, полный света, не замечаешь картин и скульптур, расположенных между платформами…

На рукаве начальника станции – две звездочки дежурного первого класса. От нее узнал, что станция метро «ВДНХ» является станцией первого класса, одной из самых загруженных. Летом в день через нее проходят до ста тысяч пассажиров.

Есть у станции несколько особенностей. Кроме часов пик утром и вечером здесь каждую неделю бывает день пик: в воскресенье множество людей едет на выставку и на ярмарку.

Еще одна особенность: «ВДНХ» – станция, как тут говорят, с «путевым развитием». Кроме обычных тоннелей есть запасные пути. Поезда могут совершить маневр, изменить направление, пройти технический осмотр. Называется эта операция словом, что светится на табло у въезда в тоннель: «Отстой».

Лунно-белым огнем горит глаз маневрового светофора, разрешающий поезду въехать в тоннель. Маневр непростой. Происходит точно по минутам, обозначенным в графике. Его обеспечивают два дежурных, сидящих в кабине блокпоста на краю платформы. Мимо проносятся поезда. Их движение определяют не только по могучему звуку стремительно набирающих скорость экспрессов, но и по сигналам на пульте, где горят зеленые, красные и белые огни. Одному дежурному даже при таком количестве автоматики не уследить за всем.

С правой руки у него – помощник, отмечающий в журнале движение всех составов. За смену номер поезда меняется многократно: каждый рейс имеет свой номер. В пустом вагоне въезжаю в тоннель под землей на огонь светофора. Выходим на узкий мостик с края тоннеля. Не успел состав остановиться, а к нему спешат откуда-то два слесаря-осмотрщика с молотками. Они простукивают весь состав, болты, колеса… В эти минуты они, хотя в тоннеле светло, полагаются не столько на зрение, сколько на слух, отыскивая слабину по звуку.

– Слабый болт звучит, как пустой горшок,– рассказал мне после осмотра механик, пригласив за стол ярко освещенной комнаты. Стены ее образованы тюбингами тоннеля. На двери надпись: «Линейный пост “ВДНХ”». Тут работают самые знающие мастера, со стажем не менее десяти лет. Если обнаружена поломка, то исправить ее надо во время короткого отстоя, за минуты. Каждый слесарь – специалист и в электрике, и в пневматике, и в механике.

Всю стену занимают стеллажи с инструментом, разнокалиберными гаечными ключами, запчастями. Кроме железных инструментов есть и более хрупкие, они в кармане слесарей: лупа и зеркало. Лупа помогает увидеть мельчайшие трещины…

Кроме слесарей коротают под землей время золотые рыбки в большом аквариуме. Рыбки на глубине чувствуют себя прекрасно, ухаживают за ними рабочие люди. О времени на поверхности напоминает радиоприемник. В глубоком тоннеле также болеют во время футбольных матчей, также слушают музыку.

За порогом линейного поста подземелье напоминает о себе журчанием потоков грунтовых вод, сыростью, выступающей на дне смотровой канавы, где работают слесари.

Станция сохнет пятнадцать лет. На старых станциях воздух сухой. На новых —более сырой.

Подземные станции и тоннели не нуждаются в отоплении, летом работает одна вентиляция. Зимой в метро тепло, а летом прохладно.

Поезд снова въехал на сверкающую огнями платформу. С момента открытия линии на ней совершили посадку миллионы, а один человек родился на станции. Его рождение никого не застало врасплох. Навстречу поезду вынесли носилки, выбежал фельдшер, дежурящий постоянно на «ВДНХ».

В подземном здравпункте, куда нередко наведываются пассажиры, стоит стеклянный шкаф. На нижней полке блестит круглая железная коробка. В ней одеяло, пеленки – все, что может потребоваться новорожденному, задумавшему вдруг появиться на свет в пути, в метрополитене. Все для него готово.

Все готово для тех, кто по утрам отправляется в путь под землей.

Сапер, говорят, ошибается один раз. Взрывнику тоже лучше не ошибаться, особенно когда он берет в забой двадцать килограммов аммонита и пятьдесят дистанционных взрывателей. Это обычная норма для одного взрыва, гремят взрывы в недрах Москвы с того времени, как началось сооружение Московского метрополитена.

Взрывы эти не регистрируются сейсмическими приборами, и никто из москвичей их не слышит, но проходчики отмечают ими каждый свой шаг вперед. Один взрыв – метр движения.

Можно сказать, Метрострой продвигается в толще недр на гребне взрывной волны. Ее раскаты можно услышать в любой шахте, где прокладываются тоннели глубокого заложения. На каждом рудном дворе, не ближе чем в 20 метрах от шахтной клети, можно, если внимательно посмотреть, увидеть дверь, куда имеют право входить лишь немногие из работающих под землей.

Спустившись в ствол шахты на Патриарших прудах, где прокладывалась линия метро между Пушкинской площадью и Красной Пресней, я оказался перед железной дверью склада взрывчатых веществ. Его называют «взрывсклад». Это самое сухое, самое светлое и самое чистое помещение, построенное с учетом всех мер безопасности и всех правил хранения опасного. Его, кстати, тоже построили с помощью аммонита, проложив под землей длинный тоннель, своей конфигурацией напоминающий букву «Г».

Склад сделан длинным, как коридор, чтобы ослабить шальную взрывную волну: из отсека, где хранятся ящики с аммонитом, она попадет в отбойную камеру, бетонную западню. На стены пошел крепчайший бетон марки 400. Все тут сделано на совесть, так, чтобы склад пригодился будущим поколениям метростроевцев. Им тоже не обойтись без силы управляемого взрыва, ставшей незаменимой под землей.

А сила эта столь велика, что позволяет разрушать миллионы тонн известняка любой категории прочности, заменяет труд тысяч рабочих и облегчает нелегкое дело – прохождение в земной тверди.

– Московский Метрострой ежегодно расходует 120—130 тонн аммонита, — сообщил мне начальник буровзрывных работ.

В самом дальнем углу склада взрывчатки хранятся деревянные ящики с надписью: «Аммонит патронированный для подземных и открытых работ». Я пришел как раз к тому часу, когда кладовщик, бывший старший взрывник Владимир Иванович Леонов, выдавал порцию взрывчатки давнему товарищу Алексею Тихоновичу Федосову, готовящемуся к выходу в забой. Его брезентовую сумку заполнили патроны, завернутые в красную бумагу. Желтоватая масса крупинок в них не теряет своей силы даже в воде, которая под землей всюду, кроме склада.

В другом отсеке склада хранятся взрыватели. С ними надо быть особенно осторожным. Поэтому, получив для работы тонкие, как карандаш, латунные стержни-детонаторы, взрывники уходят с ними в другой отсек – зарядную камеру. Здесь два стола. На одном в минуты отдыха стучат костями домино. Другой стол покрыт резиной: никто по ней не стучит, а наоборот, тут плавно и легко проверяют калибр электрических детонаторов. В крышке стола есть отверстие, а под ним – ящик с песком. Вот в него и опускают взрыватели, чтобы проверить их сопротивление. На одну серию взрывов идет пятьдесят взрывателей. Работа эта несложная, но делать ее можно только на совесть. Если взрыватель с дефектом, в забое может случиться такой сюрприз, за который не говорят «спасибо».

– Каждый стерженек – это мина, она срабатывает или мгновенно, или с нужным интервалом что на воде, что на воздухе. Хорошо рвется! – говорит взрывник, начинавший службу в те годы, когда еще применяли бикфордовы шнуры, доставлявшие много хлопот. Остерегаться их нужно было как огня и ретироваться подальше, когда поджигали. Да и вода нередко тушила огонь.

Сейчас ничего поджигать не надо. Все осуществляется с помощью электрического заряда, дистанционно. Федосов – взрывник шестого разряда, десятки лет под землей, а начинал еще на «Киевской»-кольцевой.

Последний детонатор проверен, все сосчитано, все концы соединены, чтобы уберечь их от блуждающих токов, все уложено в брезентовую сумку. В руки берется рогатка с проводом и электрическая машинка, генератор импульса. С такой нелегкой ношей взрывник выходит в забой, получив от начальника смены задание на взрыв в левом перегоне шахты № 835.

Иду с взрывниками почти километр по круглому тоннелю, облицованному бетонными плитами, в сторону Пушкинской площади. Под ногами хлюпает вода. Когда-то тут хозяйничало древнее море, оно оставило после себя известняки четвертой категории прочности. Куски белых глыб, груженные в вагонетки, вывозят нам навстречу.

Все, кто есть в забое, покидают его, уступая дорогу взрывникам, для которых тут уже все готово. Два часа проходчики бурили 50 глубоких отверстий. В них свободно проходит метровая деревянная палка. Она-то и помогает просунуть патрон в толщу известняка, отливающего на свету голубоватым цветом. Почти вплотную упирается в известняк укладчик блоков с поднятой железной рукой – эректором. Эта махина защищена железными листами от взрывной волны.

Тихо в забое. Взрывники работают молча. Один изготовляет боевик, заталкивая в патрон детонатор, другой набивает патронами шпуры, пробуренные по всей площади круга. Силы особой для этого не надо, но, взяв в руки боевик, нельзя уронить его, оставить под ногами.

Когда все 50 отверстий заполнены, концы детонаторов, как у лампочек на елке, последовательно соединяют в одну цепь, оставляя свободными всего два конца. Вот тогда слышу команду:

– Пошли!

Из забоя уходят все. Федосов разматывает и тащит за собой длинный провод. В последний раз он дает оглушительный свисток, оповещая о предстоящем взрыве. Все укрываются в безопасной зоне: камни при взрыве летят на 200 метров…

Пора взять в руки взрывную машинку и крутануть ручку. Замигавшая лампочка – знак того, что можно жать на кнопку. В то же мгновение по тоннелю прокатывается ударная волна, и уши закладывает от канонады. Слышу треск мельчайших камешков, пулями пролетающих в вентиляционной трубе. Запахло взрывчаткой, загудела вентиляция, отсасывая пыль и газы. Заряды подрывались не сразу, а один за другим, словно во время артиллерийского салюта...

Когда мы снова подходим к забою, путь к стене преграждает гора больших и малых камней – шестьдесят тонн породы ожидают погрузки. Сюда спешат поезда с порожними вагонетками. Облегчивший сумку взрывник возвращается на склад, он выполнил свою работу. Навстречу ему идут в забой проходчики.

Второе русло Неглинки. — Гуляли мы на плоту от Александровского сада до устья Неглинки, – сказал мне Алексей Прокофьевич Ивлев, старый капитан московских подземных рек. Сказал так и пожалел, потому что слова эти доставили ему много хлопот. Не раз и не два просил его я «погулять на плоту» на моих глазах. Начиная с плохой погоды, кончая техникой безопасности – все было против повторения поездки на плоту со мной. Пришлось убеждать мастера: «На дно Баренцева моря спускался».

Мастер ничего не ответил на это, а велел ждать погоды. Как всякое водное путешествие, поездка по Неглинке зависела от погоды. Мастер запрокидывал голову, смотрел в небо. Его страшил ливень, как летчиков гроза. В проливной дождь уровень подземной реки стремительно поднимается, и тому, кто не успеет быстро выбраться из подземного русла, – крышка.

Ее можно увидеть на мостовой – круглую железную заслонку на пути к подземной реке, текущей по огромным трубам от Марьиной рощи до Большого Каменного моста.

Если вы все же хотите посмотреть эту реку, приходите на Большой Каменный мост. С его высоты увидите, как клубится волной Неглинка, впадающая в Москва-реку через арку, прорубленную в гранитных камнях Кремлевской набережной.

Берега рек одели в каменные одежды, одну из них упрятали под землю. Но не мешают их слиянию. Глядя, как разливается мутными кругами по Москва-реке серая Неглинка, трудно представить, что в далеком прошлом, а точнее, 28 июля 1728 года, было, как гласят документы, «отпущено в Лефортовский императорский дом из Неглинских прудов к столовому кушанию живой рыбы, а именно: стерлядей ушных 6 по 8 вершков, окуней 20, плотиц 20».

В Москве давно забыли о стерляди из Неглинки, ее прудах, нанизанных по руслу там, где сейчас разбит Александровский сад, плотинах и мельницах, долго махавших крыльями над болотистыми берегами. Забыли и о самой реке, давшей название улице Неглинной. Только в дни больших ливней давала о себе знать покоренная река, переполняя трубу, вырываясь бушующими потоками из колодцев, заливая Трубную площадь. Но в любую погоду каждый день о Неглинке думали несколько работников во главе с Ивлевым, которым Москва отдала на попечение реку.

Наступил срок спускаться в реку. Машина, груженная шпалами, ломами, топорами, водолазными костюмами, отправилась к Кремлю и остановилась у входа в Александровский сад, напротив железной решетки. Рядом на асфальте чернела старинная тяжелая плита.

Если круглые колодцы – дверь в подземную реку, то широкая плита – ворота в подземное хозяйство, царство Неглинки. У него свои законы, границы, управители. Один из них поднимает рычагом плиту. И раньше, чем глаза освоились с темнотой подземелья, я услышал шум воды.

Река бурлила и клокотала. Падающий с неба свет плохо освещал быстрые мелкие волны, проваливавшиеся в подземелье – в сторону Александровского сада. Здесь, у решетки, самое неспокойное место Неглинки.

– Уклон 6 сантиметров на 1 метр, – пояснил причину шума воды мастер.

Скорость движения воды никто не мерил. Но брошенная в поток спичка мгновенно скрывается из виду. Вслед за ней должны отправиться две шпалы, доставленные сюда на машине. Шпалы быстро оказываются на асфальте, столь же быстро гвоздями прибивают на них сверху доски. Так у Кремлевской стены сколотили плот, предназначенный для плавания по Неглинке – единственно возможное средство передвижения на бурном участке реки от Александровского сада до впадения в Москва-реку.

Плот из шпал не раз выручал. Идея его пришла в голову Алексею Прокофьевичу, в жизни видевшему плоты только в кино. Но плот – необходимость. Раньше, чтобы обследовать дно реки на крутом участке, обвязывались веревками и так на вожжах преодолевали метр за метром – от колодца до колодца. Но вожжи не спасали, вода валила с ног и не давала подняться, подчас выбрасывая смельчаков в Москва-реку.

Ивлев стал первым, кто «гулял» по Неглинке на плоту. За ним отправились его помощники. Время от времени им приходилось снаряжать подземную экспедицию для проверки старого ложа реки, выложенного плиткой, для ремонта дна…

Сегодня с моим участием состоится прощальный рейс. Наверное, поэтому мастер и пригласил меня стать его свидетелем. Вот-вот построят второе широкое русло Неглинки, чтобы никогда больше не выходила она из берегов. Русло примет воды реки, и ее хозяевам не придется сооружать плот, спускаться для обследований на дно, обвязавшись спасательными веревками.

А пока солнечным светлым днем, когда небо не предвещало ливня, готовился к последнему рейсу плот. Его обвязали веревками и опустили под землю, где бурлила вода. Не успели шпалы коснуться дна, как поток перевернул плот вверх дном. Вчетвером подтягиваем его веревками много раз – вверх и вниз, пока не опускаем правильно. Вот тут-то я понял, что «гулять» по Неглинке опасно.

Но отказаться от затеи постеснялся. Первым ступал по нависшей над потоком стремянке рабочий-плотогон. Ему подали лом, фонарь. Теперь моя очередь. Канаты натянулись струнами, удерживая пляшущий на волнах плот. И хотя дно не глубокое, ногой на него не станешь – вода не даст. Упершись подошвами в округлую стенку трубы, пытаюсь оседлать плот, хватаясь за вбитую в него скобу. Шпалы под тяжестью моего тела погрузились в воду, а ноги повисли по сторонам так, как если бы сел на гимнастического коня. Вперед пробирается и усаживается спиной ко мне плотогон. Все произошло так быстро, что я даже не успел познакомиться с ним, узнать имя.

– Как зовут? – спрашиваю не столько из приличия, сколько из предосторожности. – Кого звать, если плот опрокинется?

– Анатолий, – покрывая шум воды, ответил молодой плотогон и еще громче закричал тем, кто был наверху: – Давай!

Нас обоих держат на веревках. Дорогу вперед освещает лампа фонаря, висящая на груди Анатолия. Луч выхватывает из темноты серую стену трубы и такой же серый поток, состоящий из исконных вод Неглинки, дождя и «условно чистых вод», спускаемых в реку по трубам московскими предприятиями.

– Давай, давай! – еще раз крикнул Анатолий.

Веревки наконец ослабли, и плот понесло. Тотчас пришлось работать ногами, чтобы сохранить равновесие, отталкиваясь то от стенки, то от дна.

Плывем. Дна под ногами нет. И мы свободно несемся, погрузившись по пояс в холодную воду. Поток бьет в спину, как ветер в парус.

Но я недолго радовался и мнил себя плотогоном. Снова обмелела Неглинка. Но поток старался протащить вперед наши буксовавшие шпалы. Они уперлись концом в неровное дно. Плот стал терпеть бедствие. Пришлось бороться с потоком реки ломом и ногами. Точно вздыбленный конь, плот пытался сбросить нас: сначала назад, потом через голову. Вот где пригодилась мне скоба, а Анатолию лом. Выправили наконец плот и снова поплыли.

Впереди показался свет. Он падал сверху из колодца в Александровском саду, открытого на нашем пути. Фонарь выхватил тормозную веревку, выброшенную для нас с земли.

– Можем кончать, – предложил мне Анатолий.

Я принял его предложение, хотя мы прошли всего метров 200. Теперь нужно было схватиться за веревку и удержать плот. Лом и фонарь мешали Анатолию сделать это на быстром ходу. Я успел ухватиться за конец веревки левой рукой, но плот тащило неудержимо вперед.

Пришлось бросить спасительный конец. Плот только того и ждал. Он стал швырять нас по сторонам, сбрасывать через пороги. Река точно мстила людям, заточившим ее в подземелье.

«Условно чистая вода» была, безусловно, грязной. Но не это оказалось самым тяжелым испытанием. Дно цеплялось за шпалы, силясь перевернуть их. Нужно было поднимать нос плота, а вода била сзади в спину, задирала хвост.

– Держись! – кричит Анатолий.

Сам он на мгновение оказался ногами в воде. Но руки его не выпустили плот. Так мы силились уравновесить его минут, наверное, пять. Часов с собой не было, да и взглянуть на них не удалось бы. В схватке лишились лома, подхваченного потоком. Но это было все, что Неглинке удалось сорвать с нашего плота. Мы выровняли свое нехитрое судно, и оно поплыло быстро вперед.

– Прошли Троицкую башню, – определил по колодцу над головой плотогон, когда мы снова погрузились в воду и поплыли в трубе под спинами-парусами. Трудно было представить, что над нами прохаживались люди, светило солнце.

Вдруг в трубу проник его слабый луч. Свет падал из люка. Это – финиш подземного пути. До Москва-реки осталось несколько десятков метров, но дорогу к устью реки плоту преградила поперечная труба. Дальше плыть нельзя. Поравнявшись с люком, Анатолий соскочил на дно и схватил плот за веревку. Я последовал за ним. Плот танцует на воде и тянет нас за собой. Выпускаем веревку из рук, и шпалы тотчас скрываются в темноте, унося за собой конец веревки.

Но мы твердо держимся на ногах. Поток ослаб. Стою по совету Анатолия на одной ноге, как аист, – так легче выдерживать напор Неглинки. Над головой – бетон трубы, чугунный колодец, выше – зеленые листья Александровского сада, а еще выше – голубое небо, зеленая земля. Над открытым люком склонилось лицо Алексея Прокофьевича. Ждем, пока привезут лестницу.

Наконец лестница спущена, и через минуту оба стоим на земле. На траве Александровского сада, у Боровицких ворот.

– Ну, как Баренцево море? – спросил меня мастер.

На этот раз ничего ему я не ответил. Хотелось лечь на траву сразу, в водолазном костюме. Снимаю резиновые доспехи и слышу:

– Ремонтировать не придется. Все нормально. – Это докладывает мастеру Анатолий. Он успел не только бороться с рекой, но и обследовать дно…

Мы проплыли на плоту полкилометра. Времени прошло минут тридцать. Полчаса схватки с Неглинкой.

– Пойдемте смотреть вашу «ракету», – предлагает мастер.

Подъезжаем к Большому Каменному мосту. Плот выбросило на середину Москва-реки, и он медленно поплыл мимо гостиницы «Россия», мимо пока не заполненного водой просторного нового русла. Последний плот Неглинки, подземной московской реки.

Бурные разливы Неглинки, описанные Владимиром Гиляровским, когда река неслась по Неглинной улице неукротимым потоком, происходили в ХХ веке до революции и при советской власти. Подземная река, заключенная в ХIХ веке в трубу, не раз после ливней вырывалась из заточения. Присмирела она окончательно, когда ей построили новое просторное русло. В нем она не огибает Боровицкий холм, течет напрямую, кратчайшим путем, под Зарядьем.

Чтобы увидеть новое русло, встретился с давним знакомым, Алексеем Прокофьевичем Ивлевым. Он посоветовал начать путь от люка напротив гостиницы «Метрополь»:

– Здесь весь интерес. Увидите, как реки меняют русло.

Прежде чем это увидеть, пришлось надеть каску и резиновые сапоги, похожие на ботфорты Петра I. В его времена река текла поверху Москвы, водилась в ней рыба, плавали по ней лодки.

– Идем на глубину восемь метров, – замечает перед началом спуска мастер.

Первыми идут на дно помощники мастера. Страхуемый веревкой, спускаюсь и я по скобам вниз, где плещет вода.

Став на дно, вижу своих проводников с зажженными фонарями. В русле-тоннеле кругом вода: и под ногами, и над головой. Это из люка падает вода, откачиваемая насосами метрополитена.

Не знаю, как в трех соснах, а в трех трубах заблудиться легко. Луч скользит по стенам тоннелей. Их три в этом месте: два ведут в низовье, один – в верховье Неглинки.

Река вытекает со стороны Трубной площади, омывая дно огромного тоннеля из красного кирпича.

– Щекотовская труба, – с уважением говорит мастер, называя именем инженера Щекотова построенный по его проекту отрезок русла под гостиницей «Метрополь». Когда сооружали гостиницу, этой трубой ее защищали от разливов реки.

Щекотовская труба – замечательное гидротехническое сооружение старой Москвы. Кирпич в ней отлично сохранился, выглядит так, словно вчера уложен. Русло в этом месте застраховано от любой случайности. Диаметр трубы 5 метров. Сюда не то что машина, поезд метро пройдет, но недалеко – не дальше «Метрополя».

Когда-то участки русла прокладывали под землей разные хозяева, не у всех хватало денег и дальновидности, чтобы делать так, как инженер Щекотов по заказу инвесторов. Они вложили капиталы в здание, ставшее не Частной оперой, как замышлялось, а лучшей гостиницей города начала ХХ века.

Поэтому на других участках подземное русло Неглинки узкое, с неровным дном. Вот почему во время прилива вешних вод река выходила из тесных подземных берегов.

Водный поток из щекотовской трубы попадает теперь в бетонный коридор с прямоугольными стенами. Это и есть новое pyсло реки, длиной 800 метров. Идти по нему легко. Я вспомнил недавнее путешествие на плоту, который больше смотрителям подземной реки стал не нужен.

Идем по течению. Дно пологое и широкое. В это время года, зимой, напора воды нет. Луч фонаря выхватывает из темноты следы завершенной стройки: геодезические знаки на бетоне, проволоку.

Вода занесла сюда откуда-то издалека бетонные глыбы, куски железа… Ими она играла и, пошвыряв вволю, бросила на полдороге. По этим «игрушкам» можно судить о силе Неглинки, когда она весной стремится к Москва-реке. А сейчас поток журчит ручьем. Белым корабликом плывет гриб, подняв над шляпкой-палубой свою ножку-мачту.

Не слишком ли русло просторно для маленькой реки? Уровень ее летом обычно невысокий. Но случись ливень – и волны поднимутся как на дрожжах. В половодье мчится вода к устью бурным потоком. Никто тогда не отваживается стать на пути Неглинки. Поэтому весной и летом – в пору дождей, как правило, в руслах подземных рек не работают, откладывая дело на зиму. Тогда ничто не угрожает людям. Они очищают дно от завалов, бетонных глыб, камней.

Работы много. Кроме Неглинки текут в трубах Пресня, речка Бубна под Тишинским рынком, речка у Чистых прудов и много других. О них помнят те, кому доверено обслуживать разветвленное подземное водное хозяйство. Забывать о взятых в плен затворницах нельзя: хоть маленькая речка, а стихия. Не проявишь внимания – она напомнит о себе, затопив улицу.

Подземный дозор осматривает свои владения. Ни моряками, ни речниками себя рабочие не считают. Но службой дорожат: дело интересное, есть что вспомнить. Никогда не забудет Ивлев дом под номером 21 на Неглинной, где его чуть не настиг поток воды и снега. Едва успел спрятаться в люке. Каждый, кто много лет спускается под землю, имел случай испытать свой характер.

Минуем шахту проходчиков, через которую они опускали под землю бетон, когда прокладывали русло.

– Улица Разина, – определяет по этому ориентиру место, где мы идем, мастер. – Полпути пройдено.

Впереди тоннель вдруг раздваивается на рукава. Таким образом ослабляется напор вешних вод. Вскоре показывается дневной свет. Отсюда Неглинка течет по трем тоннелям. Подземный ход стал ниже, но намного шире. Согнувшись, идем последние метры: впереди видна большая вода. Плывет белый теплоход, ударяя волной Москва-реки по волнам Неглинки. Им обеим город обязан своим возникновением.

В лабиринте. Окажись я здесь без проводника, не знаю, смог бы выбраться отсюда. Куда ни глянь, расходятся подземные коридоры – коллекторы. В переводе с латинского коллектор означает – собирающий. Под землей в них собирают коммуникации – кабели связи и энергосистем, трубы водопровода и теплоцентрали.

Под улицей – лабиринт, который не обойдешь за день. У этого хитросплетения дорог в недрах города, как у всякого лабиринта, есть свой секрет, и, зная его, можно ориентироваться. Коллекторы, как бы они ни выглядели запутанными и бесконечными, повторяют направление улиц.

Над нами – въезд на Кутузовский проспект. Сворачиваем вправо. Значит, идем по Бережковской набережной. По названию улиц именуют и коллекторы. Впереди и сзади меня идут двое проводников, как того требует инструкция. Даже тем, кто здесь работает постоянно, не разрешается ходить в одиночку. Под землей всегда должны быть рядом двое. Недра, даже если они бетонированы и электрифицированы, остаются источником повышенной опасности. Вот почему, прежде чем отправиться в путь, диспетчер делает запись в журнале обо всех, кто спускается в коллектор, обозначает время начала работы под землей.

Иду, не рискуя заблудиться, вместе двумя работницами, совершающими свой регулярный обход.

Минуем участок за участком. За нами гаснет свет, а впереди зажигаются огни. Так же предупредительно устремляется по пути с нами поток свежего воздуха, разгоняя скопившуюся под землей духоту. Кто-то невидимый следит за нашим движением и стремится облегчить долгий маршрут. Летом в коллекторе жарко: температура свыше 30 градусов. Тепло исходит от огромных труб, окутанных толстой, как шуба, изоляцией. По трубам течет в квартиры горячая вода.

– Прошли Бережки, – определяет идущая последней в цепочке девушка.

В руках у нее фонарик, луч которого прощупывает закоулки коллектора. Без света, с закрытыми глазами могла бы она, наверное, определить, где мы находимся.

Близость реки выдают сырость и капли воды, стекающие со стены. Вода здесь – опасность № 1. И не столько грунтовая, сколько обычная – из водопровода. По трубам ее прогоняют под большим давлением. Причем горячую воду нагревают до 100 градусов. Кипяток, вырвавшийся из горлышка чайника, может наделать бед, а у «горлышка» трубы коллектора отверстие в полметра в окружности. Берегись такого чайника! Навстречу воде идти запрещается. Если она вдруг прорвется, путь один – в ближайший на пути аварийный люк.

Люк над головой. Через решетчатую крышку падает свет и мелькает зеленая листва, качаемая ветром. Он сюда не проникает, но может проникнуть газ, две его разновидности – болотный и метан. В коллекторе нет газовых магистралей, они лишь изредка пересекают коридор, встречаясь на нашем пути. Но, утекая из труб, газ в поисках выхода может попасть в просторные коридоры… Чтобы он не застал врасплох, выходит ежедневно дозор – газомерщики со «спутником шахтера». Маленький прибор предупреждает об опасности.

Женщины идут молча.

– Наговоримся потом, здесь смотреть и слушать надо. – Диспетчер всматривается, в порядке ли трубы. Казалось бы, зачем дозор? Кто может нарушить покой коммуникаций – кругом ни души?

– Она живая, наша труба, видно, как движется, – замечает диспетчер.

По трубам пульсирует кипяток, и мощная магистраль не лежит неподвижно, съезжает иногда с опор.

Если где случится поломка, то вызывается аварийная бригада. В коллекторе – все условия для работы; все перед глазами, рыть траншеи не нужно. Удобно и рабочим, которые постоянно следят за коллекторами.

В былые времена приходилось часто во время аварий подземных коммуникаций вспарывать землю. В наши дни роют землю один раз, когда прокладывают коллектор, его «проходят» щитом, как метро. Коллектор похож на уменьшенный в размерах тоннель. В одних местах – выглядит как труба, в других – прямоугольной формы. Почти везде идем не сгибаясь. Высота до 3,5 метра. Москва имеет подземные коридоры под многими дорогами. Строить их начали до войны со времен реконструкции Тверской, тогда улицы Горького.

Расписываюсь в журнале, где отмечено время начала нашего путешествия. Это не пустая формальность, а свидетельство, где каждый сам удостоверяет, что покинул коллектор. Время входа 9.33. Время выхода 11.30. Два часа в лабиринте, из которого не пришлось искать выход.

В кладовой рубля. В год столетия со дня рождения Ленина я побывал с группой туристов «По Ленинским местам Франции и Швейцарии». Так называлась та интересная поездка. В Швейцарии нам рассказывали о банках, хранилище золотого запаса. Вернувшись в Москву после такой экскурсии, мне захотелось побывать в нашем хранилище золота. С этой просьбой я обратился к заместителю управляющего Госбанком СССР Кудрявцеву. Он внимательно выслушал меня, понял мое желание и признался, что власти его мало, чтобы разрешить побывать там, где хранят золото СССР. Мы не Швейцария. Но в хранилище денежных знаков – пригласил. Куда я попал, очевидно, первым из пишущей братии.

В «Московской правде» опубликовать репортаж оттуда – не захотели. Отнес я его в более свободомыслящую «Комсомольскую правду», где его напечатали под хорошо придуманным в редакции заголовком «В кладовой рубля».

С тех пор прошло много лет. Нет больше страны и тех денег, что увидел я в Центральном хранилище денежных знаков СССР. Но, в сущности, на этом тщательно охраняемом объекте все происходит так, как прежде. Поэтому я решил без изменений, со всеми своими прежними заблуждениями в экономике включить тот материал в книгу. Тем более что после меня в секретном хранилище ни один журналист не побывал. Там гостей не принимают.

В самом большом нашем Центральном хранилище Госбанка СССР деньги принимают, пересчитывают и помещают на хранение в кладовые. Они похожи на залы ожидания, где ждет отправления груз, принадлежащий многомиллионному хозяину – народу.

Центральное хранилище напомнило мне большой вокзал, украшенный колоннами и картинами, белокаменными ступенями с резными балясинами. Железные тележки, на каких возят носильщики багаж, усиливают впечатление, что ты на станции. На широких лестницах оживленно, многолюдно. Все время сюда поступают и отсюда уходят в дальний путь во все концы страны грузы, сопровождаемые инкассаторами.

Банковские работники хорошо знают, что мало на земле вещей столь непоседливых и склонных к перемене мест, как деньги. Отсюда, из Центрального хранилища в Настасьинском переулке у Тверской, они начинают близкие и сверхдальние путешествия. Сюда в конце концов прибывают. После того как закончат службу, уступив место другим, пахнущим типографской краской билетам Государственного банка, попросту, деньгам.

От Центрального хранилища расходятся маршруты в расположенные по всей стране кладовые отделений Госбанка, чья структура отражает схему административно-территориального деления страны.

«Единый крупнейший из крупнейших государственный банк, с отделениями в каждой волости, при каждой фабрике – это уже десять десятых СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО аппарата».

Таким представлялся Государственный банк страны В. И. Ленину.

– Наш крупнейший в мире банк создан таким, как его мыслил основатель нашего государства, – сказал мне заместитель председателя Госбанка СССР А. А. Кудрявцев.

(Задним умом богатый, скажу, чего не знал, когда писал все это. Хотя действительно Госбанк СССР стал крупнейшим в мире, его отделения открылись повсюду в стране, но «развитого социализма», как нам внушали, построить за много лет мира не удалось. Прилавки продуктовых магазинов с каждым годом пустели, промышленные товары производились низкого качества, все гонялись за импортными вещами, машинами, привезенными из капиталистических стран, где никакого «социалистического аппарата», о котором говорил Ленин, не существовало.)

В республиках, областях, городах, в каждом районе имеются отделения банка, их тысячи. Всего в СССР их насчитывается свыше четырех тысяч. Если представить денежное обращение в виде движущегося потока, то эти отделения – как бы станции на его пути. Здесь поток регулируется, учитывается и направляется по разным каналам – на заводы, стройки, в колхозы, институты, райсобесы.

Там, в цехах заводов и фабрик, шахтах и рудниках, на стройплощадках и в лабораториях институтов, создаются активы Государственного банка, добывается золото, нефть, алмазы, выпускаются машины, станки, выращивается хлеб – то есть создаются богатства, какими обеспечиваются билеты Государственного банка, без которых деньги – всего-навсего бумага.

Смысл слов о таком обеспечении, прочесть которые можно на каждой денежной купюре, я особенно почувствовал, попав в кладовые Центрального хранилища. Введя меня в большой зал, заполненный штабелями холщовых мешков, чье содержимое мне уже известно, начальник управления эмиссионно-кассовых операций сказал, показывая в сторону мешков:

– Это еще не деньги…

Да, новые, прибывшие с фабрики Гознака пачки билетов разного достоинства – в 5, 10, 25, 50 и 100 рублей – не станут деньгами до тех пор, пока не будут пущены в обращение. Этот час приближают своим делом и трудом все, кто работает и служит, тем самым увеличивает богатство, мерой которого служат деньги.

Здесь, в кладовой бумажных денег, с утра до вечера идет работа. В светлом углу, огражденном высокой решеткой, за столами ведется счет, где ошибиться нельзя. На железной поверхности стола, похожей на решетку, разложены пачки с деньгами. Когда поступают деньги, побывавшие в употреблении, то включают вытяжную вентиляцию, и воздушные струи через отверстия в столе удаляют с пачек пыль.

Сейчас в тишине ведут счет новым деньгам, доставленным с фабрики Гознака. У стола находятся три инкассатора, сопровождающие их с фабрики. Счет ведут контролеры и кассиры хранилища. Считают они пачки, не вскрывая их. Я подождал, пока заполнился деньгами один мешок. Его перевязали и навесили на него матерчатый ярлык. На нем расписались фиолетовыми чернилами контролер и кассир. Оба они отвечают за счет и оба навешивают на мешок персональные пломбы. На ярлыке такая надпись:

«Госбанк СССР. Центральное хранилище.

Достоинство 5 рублей.

Образца 1961 года.

35 пачек.

175 000 рублей»

(Не надо быть пророком, чтобы сказать – вернутся к нам бумажные деньги достоинством и в 5 рублей, и в 1 рубль, когда Россия восстанет с колен, поставленная бездарными управителями СССР и радикальными реформаторами России. Будут и копейки, которые люди станут поднимать с пола, а не оставлять у касс, как сейчас, когда ни за одну копейку, ни за один рубль купить нечего.)

Я подошел к штабелю, где на ярлыках значилось: «Достоинство – 100 рублей». Здесь лежали пачки со сторублевыми билетами. 2 миллиона рублей – ни больше ни меньше – находилось в сером мешке, просчитанном кассиром и контролером, чьи росписи значились на ярлыке.

Все миллиарды кладовой находились на попечении заведующей, работающей в Центральном хранилище много лет, а значит, проверенной досконально во всех отношениях. Была кассиром, счетчиком, закончила техникум, вступила в партию – так ее мне охарактеризовал ее начальник, в прошлом человек военный. Свою нынешнюю службу он также считает военной. В банке требуются идеальная дисциплина, абсолютный порядок и безупречная честность. Каждый, начиная с директора, кончая рядовым сотрудником, имеет дело с миллиардами: от них у нестойкого может закружиться голова.

Едва входишь в кладовую бумажных денег, как тотчас ощущаешь сильный устойчивый запах типографской краски, напоминающий, что деньги печатаются, как любые полиграфические изделия, и о том, что деньги пахнут, пока они новые…

Металлический звон раздавался из другой подземной кладовой. Тут тоже считали деньги, но разменные. После денежной реформы 1961 года количество бронзовой монеты возросло в обращении в 29 раз, а остальной – в 15 раз.

(Сейчас наши кошельки обременяют монеты достоинством 1, 5, 10, 50 копеек, 1, 2 и 5 рублей. Расплачиваясь, теперь нужно постоянно следить, чтобы не дать кассиру вместо 10 копеек похожие на них 50 копеек. А вместо 2 рубля – почти такого же размера 5 рублей…)

Металлический рубль ходит в обращении в среднем четверть века. Некоторые монеты служат тридцать и сорок лет, и на железном столе с высокими бортами, называемом тут «разгонным», я увидел копейки 1931 года. Когда не было автоматов для счета, по такому столу разгоняли монеты, заполняя всю его поверхность. Это облегчало контроль, так как на площади стола умещалось точно определенное число монет. Ныне на таком столе считают только деформированные монеты. После пересчета их служба закончится и они пойдут на переплавку.

Металлические деньги тоже хранятся в мешках, маленьких, но довольно увесистых. Копейка весит один грамм, и вес монеты возрастает с ее достоинством. Пятак весит пять граммов. В каждом мешочке на 50 рублей медных монет. В мешочках с серебром – монет на 500 рублей, и весит такой мешочек почти полпуда.

Двери кладовых раздвигаются, как занавес в театре, медленно и торжественно. У дверей часовые отдают честь и докладывают начальнику караула:

– Все нормально, товарищ начальник…

А что, если вдруг заест замок в такой массивной двери или ключ потеряется? Как тогда ее открыть?

Мне в том давнем посещении не удалось познакомиться с Иваном Ивановичем Васильевым, слесарем, много лет проработавшим в Центральном хранилище и ушедшим на пенсию со своей сумочкой и инструментами. У него золотые руки и редкостный талант. Некоторые слесари, открывая дверцы сейфов без ключа, высверливают замки так, что они выпадают из гнезда. Васильев никогда не нарушал конструкцию столь грубо. Он открывал замок без сверла, и потом его можно было снова использовать. К Васильеву прикрепили перед уходом на пенсию ученика. Ему он обещал передать 15 секретов на 15 замков…

– Теперь пройдем туда, где особенно интересно коллекционерам, – предложили мне.

Вскоре мы оказались в кладовой с железными шкафами. Тут мне показали золотые круглые маленькие монетки, чеканенные в царской России и императорской Франции, в султанской Турции и княжестве Монако… Ими не расплачиваются за покупки в зарубежных странах, а продают на мировом рынке как нумизматические ценности.

Ввели меня в курс дела заведующая кладовой и старший контролер. Обе отвечают за хранение золотых сокровищ. Они так привыкли делать все вдвоем, что даже отвечали вместе на мои вопросы и почти одними и теми же словами. Знают они названия множества разных монет. В их кладовой хранятся деньги 29 стран, отчеканенные в XIX и XX веках. Среди самых старых – золотые русские монеты, выпущенные в царствование Николая I в 1848 году, достоинством 5 рублей. Мне показали французские франки, которыми расплачивались бальзаковские герои. Именами свергнутых императоров, королей, кайзеров, царей обозначают ныне типы монет.

Первый советский золотой червонец 1923 года называется «Сеятель». По вспаханному полю идет богатырь-крестьянин, отвоевавший землю в Гражданской войне; он рассыпает в землю зерна, трактора у него еще нет. Эта монета напоминает о том давнем времени, когда рабочие и крестьяне начали строить свое государство, способное ныне дать сеятелям миллионы тракторов и другую технику.

(Да, СССР производил в год самое большое число тракторов, расходуя на это дело миллионы тонн металла. Заводы выпускали комбайны, все мыслимые сельскохозяйственные орудия. Но парадокс в том, что сеятели в «своем государстве», получив в руки, как мечтали коммунисты, трактора, так и не смогли прокормить рабочих. Хлеб и мясо ежегодно тысячами тонн ввозилось в страну, некогда импортировавшую зерно в большом количестве в обмен на невосполнимые продукты – нефть и газ.)

В этой кладовой монеты не только пересчитывают, но и взвешивают. У входа под стеклянным колпаком стоят аналитические весы. Точность взвешивания здесь такая же, как в аптеке.

В соседней кладовой на бетонном полу хранится золото, которое финансисты называют базисом денежной системы. По международным правилам оно хранится в компактных деревянных ящиках по четыре золотых слитка в каждом. На вид невелика ноша, а оторвать ее от земли нелегко.

…Совсем нетрудно встать из-за стола и пронести пачку денег к прессу, удар которого означает, что деньги перестали существовать. Последние минуты жизни денег протекают в просторном, светлом зале с расписным, ярким потолком со знаками гербов. Его называют кассопересчетным залом. Из всех регионов поступают сюда посылки с пачками обветшавших бумажных денег.

Как всякие бумажные изделия, деньги обесцвечиваются, рвутся, пачкаются. Но их тщательно – в который раз! – считают контролеры, сидящие за рядами длинных столов. Работа на первый взгляд простая – садись и считай. Под рукой чашка с водой, клей, кисточка… Но попробуй пересчитать за смену 57 тысяч листов, как это делают здесь работницы, обладающие особым талантом. Тут не соревнуются, кто больше сосчитает: начнешь спешить – и ошибешься… Тем не менее все знают, кто лучше всех выполняет свое дело. Это значит, что работница не только умеет много пересчитать, но и не ошибается никогда: ее ведь тоже контролируют. Контролер хранилища не только считает, но и проводит мгновенную экспертизу денег: нет ли среди них поддельных билетов; правильно ли склеены деньги, если разорваны; не составлены ли они из двух разных половинок…

Итак, пачка тщательно проверена, как того требует поговорка, ставшая банковской заповедью: «Деньги счет любят». Встав из-за стола, контролер проходит из зала в вестибюль, где стоят прессы-дыроколы. Удар – и пачка пробита тремя отверстиями.

Даже после этого бывшие деньги не заканчивают свою службу. Их отличную бумагу не сжигают, превращая в пепел, как когда-то, а отправляют туда, где они появились на свет. Там бумажную массу перерабатывают и делают из нее вновь хорошую бумагу. Ее используют фабрики Гознака.

В кассопересчетном зале, где заканчивается путь денег, заканчивается и мое путешествие по Центральному хранилищу.

Под занавес меня подвели к высокому стальному шкафу, стоящему в центре хранилища в гордом одиночестве. Чтобы его открыть, директору пришлось пойти за своими ключами. Открыть стальной сейф старинной немецкой работы могут только директор и главный контролер. Она тоже присутствовала при его открытии.

Массивная бронированная дверь распахнулась удивительно легко, и я увидел… еще одну дверь. За ней находились стальные ящики с ключами от кладовых. Ключи от этих ящиков есть только у двух лиц, и хранятся они в сейфах, контролируемых персональными пломбами.

Чтобы открыть кладовую, нужно достать из ящика не один ключ; чтобы открыть дверь, нужно снять не одну пломбу согласно правилам о коллегиальной ответственности.

Одним словом, ключи от нашего «всеобщего достояния» находятся в надежном месте.

Галактика алмазного фонда. В одном из очерков Михаила Кольцова я прочитал, что все иностранные журналисты, приезжая в СССР, хотели побывать в подвалах Лубянки и Алмазном фонде. Когда он это писал, то не представлял, что ему придется самому побывать на Лубянке отнюдь не в качестве журналиста. И жизнь его оборвется после мучительных допросов.

Выраженное мной желание после «разоблачения культа личности» побывать в подвалах Лубянки мой редактор Юрий Иванович Баланенко не разделил. Обращаться с такой просьбой по правительственному телефону в КГБ не позволил.

Но против желания побывать в Алмазном фонде СССР ничего не имел. Поэтому, узнав телефон начальника Гохрана, я позвонил ему и попросил показать сокровища царской казны. И получил разрешение до того, как камни и золото выставили в Кремле в год 50-летия Октябрьской революции.

И здесь хочу сказать, что никто из журналистов в подземных залах Алмазного фонда СССР до меня не бывал. Да и после мало кого туда допускали.

...Их столько, сколько чудес на свете, – семь.

Семь легендарных камней составляют знаменитое созвездие Алмазного фонда, его «Большую Медведицу».

Под землей, куда не проникают лучи солнца, горят радуга и северное сияние, завораживающие переливами своих огней, горят алмазы – звезды земли.

В сокровищницах и в небесном хозяйстве все пронумеровано. У больших светил – названия, у малых светил – номера. Одни значатся в звездном каталоге, другие – в реестре. И малые, и большие камни образуют Алмазный фонд, галактику драгоценностей.

Это не слишком большое преувеличение. Только в одной большой царской короне – свыше пяти тысяч алмазов, а есть еще и малая корона, в ней сотни алмазов, есть диадема с бриллиантовыми панделоками. Голубыми колокольчиками повисли они на дужках. Ветер не шелохнет их, а все равно слышишь голубой перезвон, звездную музыку алмазов…

На пути к семи чудесам я замер, увидев бриллиантовую цепь царского ордена Андрея Первозванного. Электрическая лампочка высекала из нее поток огней, струившихся алмазными каплями.

Вот они какие, бриллианты! Магические кристаллы, внушавшие трепет древним, волнуют и современного человека, не верящего в магию, но ценящего прекрасные камни.

– У знатоков при виде таких камней перехватывает дыхание, – заметил хранитель.

Я не специалист и по-настоящему увидел бриллианты впервые. Но не нужно быть знатоком, чтобы услышать цветомузыку алмазного сокровища.

Оно находится в Москве с тех пор, как его после начала Первой мировой войны в 1914 году спешно перевезли из Зимнего дворца. Со времен Петра большой сундук с тремя замками, где хранились «государству подлежащие вещи» – корона, скипетр и держава, – пополнился сказочным богатством, усердно оберегаемым сотни лет в Бриллиантовой комнате Зимнего дворца. Время от времени на балах и маскарадах появлялись, украшая высочайших особ, короны, диадемы, броши и снова прятались, рождая легенды о тайнах Бриллиантовой комнаты.

Легенды были заменены научными описаниями после революции и Гражданской войны. Холодной московской весной 1922 года комиссия «рабоче-крестьянского правительства» вскрыла ящики, свезенные в беспорядке из Петрограда в Москву. Температура в неотапливаемом, как отмечено одним из членов комиссии, хранилище была 5 градусов ниже нуля.

Онемевшие от холода пальцы обожглись об огненные камни. Глазам членов комиссии, которую возглавлял знаток минералов академик Ферсман, предстали алмазы и изумруды, золото и платина, самые восхитительные самоцветы, которые способна рождать земля.

И все это оказалось вперемешку с «интимными вещами из драгоценного металла», с портсигаром Александра III, набитого порнографическими открытками, от которых пришли в негодование рабочие – члены комиссии. Здесь же нашли дневник последнего Романова. В нем он изо дня в день зарисовывал акварельными красками предмет своей страсти – запонки, часто презентуемые верноподданными.

Лучшие ювелиры осмотрели камни и оценили, лучшие минералоги изучили. Драгоценности сфотографировали в натуральную величину на самой хорошей бумаге.

Как перечень трофеев в боевой реляции, читаю строки отчета комиссии о четырехмесячной работе:

«Короны – 3.

Регалии (цепь, держава, скипетр) – 9.

Звезды и кресты – 23.

Общий вес алмазов – 25 300 каратов».

Так не стало тайны Бриллиантовой комнаты. Так началась история Алмазного фонда Советского Союза.

Самый большой наш алмаз весит 189,62 карата. Самый маленький: дунешь – улетит.

И я, оказавшись в стенах сокровищницы, вижу все, что так восхитило академика Ферсмана, не только ученого, но и поэта камня, воспевшего в отчетах-очерках сокровища Алмазного фонда. И среди них – семь исторических камней.

Они не поражают воображение размерами. Все семь чудес Алмазного фонда можно уместить на ладони…

«Орлов» – великий камень, рожденный в Индии. Его вес 189,62 карата. Взвесили алмаз в 1914 году случайно, когда он выпал из бриллиантовой оправы, венчающей скипетр. Через три года выпал из рук самодержца и сам скипетр.

«Орлов» найден в жаркой Голконде сотни лет назад. Касаюсь холодных прозрачных граней. Искусный мастер очертил камень в виде высокой розы шестигранными, как соты, краями.

Сначала алмаз звали так же, как и правителя, – «Великий Могол». И боялись его света: он исходил от трона.

Камень переименовали и стали называть «Море света» в отличие от другого, крупного алмаза – «Гора света». Оба они украсили трон персидского шаха Надира, завладевшего Дели и «Великим Моголом», но ненадолго. «Гору света» захватили англичане, перегранили ее так, что она потеряла первоначальную форму.

«Море света» торговцы заключили в стальные берега Амстердамского банка, откуда армянский купец Лазарев продал его за 400 тысяч рублей графу Орлову. Тот преподнес его вместо букета в день именин Екатерине II. Жест графа был оценен. Камень стал носить его имя. Это произошло в 1773 году…

Алмаз «Шах» уплачен за кровь. Блестящий продолговатый восьмигранник, вероятно, как «Орлов», найден в Голконде свыше 400 лет назад. Принадлежал вначале правителю индийской провинции Ахмеднагары. Это не легенда. «Шах» – единственный камень, имеющий достоверную хронологию. Без увеличительного стекла вижу на его прозрачных стенках три мельчайшие надписи. Это даты и имена. Первая дата – 1591 год и имя правителя Ахмеднагары. Вторая – 1641 год. Тогда алмаз был в руках Великого Могола.

Третья надпись датирована 1824 годом, когда камнем владела Персия. В 1829 году персидский шах прислал его в Петербург в искупление тяжкой вины – убийства русского посла. Его звали Александром Грибоедовым.

Уникум фонда – плоский алмаз. Можно увидеть свое отражение в этом плоском зеркальном камне. Его измеряют не каратами, а квадратными сантиметрами. Площадь – 7,5 квадратного сантиметра. Судьба этого камня неведома. Ясно, что он найден где-то в Индии. Оправой ему служит красивый золотой браслет. Но не в нем дело. Точно известно, что нет во всем мире другого такого большого и красивого плоского алмаза.

Из гор Бадахшана, может быть, из песков Цейлона извлечена шпинель – четвертое диво фонда. Это не алмаз, а красного цвета камень, который наши предки называли лалом. Основанием ему служит большая корона, сработанная знаменитым ювелиром Позье в XVIII веке. Пять тысяч алмазов образовали дубовые листья, кресты, лавровый венок, покрывая со всех сторон большую корону. А на ее вершине – камень. Он красного цвета.

Среди множества разных самоцветов Бриллиантовой комнаты почти нет красных. Но единственная шпинель стоит многих. Вес гигантский – 412,25 карата. Под тяжестью камня и алмазов прогнулся остов короны. Как ни старался Позье облегчить ее, а легче пяти фунтов она не стала.

Ювелирный мастер Виктор Калинин получил задание реставрировать корону. Он выправил изгиб, обновил крепления из серебра… Я увидел законченную работу реставраторов. Корону взвесили вновь. Она стала на 22,5 грамма тяжелее, хотя с нее смыта спиртом вековая пыль.

«Знатнейшей величины и превосходной доброты лал» – так писали о шпинеле в прошлые века. «Самый прекрасный шпинель в мире» – так сказано в XX веке.

Не всякий различит в скромном, на вид плоском, зеленого бутылочного цвета камне таинственный хризолит, драгоценный трофей, что привезли с собой из Палестины крестоносцы. Это – камень среди самых богатых даров хранился в Кельнском соборе. Никто в Европе не знал, где добывался хризолит. Только в начале ХХ века в Красном море на острове Зебергет нашли потерянные месторождения этого камня.

Самый большой и чистый хризолит планеты (7ґ4,7 см) – еще одно чудо Алмазного фонда, как и «ласкающий взор человека» изумруд. Так сказали о нем древние греки. А Плиний писал, что этот камень природы превыше всех благ земных, его красота прекраснее благоухания весеннего цветка, и не должно быть позволено резцу прикоснуться к его девственным чертам.

Видели ли древние такой обворожительный изумруд, какой мне показали в Алмазном фонде? Во всяком случае, в наши дни нет ни у одного государства ничего похожего на этот уникум. Зеленый талисман Великих Моголов почти в два раза меньше.

Изумруд сотворен природой в Западном полушарии, Колумбии, где он считался эмблемой божества. Оттуда, из разоренных капищ, завоеватели увозили зеленые камни. Из Европы они попадали на Восток, в Индию. Таков путь и нашего плоского квадратного изумруда, поражающего не столько величиной (136 каратов), сколько глубиной, игрой света. Ученые заметили на нем маленькие трещинки. Но они, как пятна на солнце, оттеняют его чистоту, вечно зеленое цветение, вечную молодость.

Сколько веков ни пройдет, всегда будет чистым, бездонно глубоким, как алмаз и изумруд, другой камень. Он вобрал в себя цвет неба и Индийского океана, омывающего остров Цейлон, давший миру этот самый большой сапфир. Камень куплен сто лет назад у какого-то раджи на лондонском аукционе.

Вот все, что точно известно. Никто не знает имени искусного мастера, нанесшего на него свыше ста граней. Камни молчат.

Перед революцией сокровищница не пополнялась. По воле последней царицы пошли с молотка прекрасные русские самоцветы. Их распродали – на миллион рублей. Исчезли из России ее знаменитые изумруды. Не стало лиловых аметистов, вишневого шерла – символа любви к родине.

(И после революции сокровищница лишилась много прекрасных камней и изделий. Ящик стола в квартире Якова Свердлова заполняли без всякой описи драгоценности, взятые из Гохрана на случай ухода партии в подполье.)

Вместе с семью историческими камнями мне показали сотни новых драгоценных кристаллов. Вижу поистине горы света. Их вес можно измерить не каратами, а килограммами – так они велики.

Светятся алмазы-звезды: «Пионерский», «Строитель», «Горняк». Как хорош камень чистой воды весом 44 карата! Совершили «посадку» в изложницы хранилища «Восход-2», «Валерий Быковский» и многие другие драгоценные камни. В 1967 году Алмазный фонд принял камень весом 106 каратов. Имя его – «Мария». Назван в честь Марии Михайловны Коненкиной, нашедшей этот сибирский самородок в Мирном – центре отечественных алмазов.

Я уверен, мир услышит о еще больших и прекрасных камнях. Будет у нас и свой сибирский «Орлов».

«Таковы алмазы Алмазного фонда. Описать их нельзя. Мое беглое и сухое перечисление есть лишь бледная тень этого богатейшего в мире собрания прекрасных камней…» – под этими словами академика Ферсмана и я бы мог подписаться.

Раскуренные трубки. Воспетая Индийским гостем пещера, где не счесть алмазов, очевидно, выглядела бы убого по сравнению с залом, на обыкновенных столах которого покоились дары сибирских трубок «Мир» и «Айхал». Эти два алмазных рога изобилия присылают камни в почтовых ящиках с сургучными печатями. Обратный адрес, выведенный химическим карандашом на матерчатой упаковке, раскрывает секрет посылок: «Рудник „Мирный“, Якуталмаз».

У человека, знавшего об алмазах понаслышке, маленькие прозрачные кристаллы вызывают разочарование. Алмаз не поражает с первого взгляда. Нужен труд ювелира, чтобы камень стал бриллиантом и расцвел огнями.

Но и без ювелира алмаз, даже если не отшлифован, остается драгоценностью. И когда он в темной рубашке, и когда похож на невзрачный камешек, кристалл остается самым твердым веществом в природе, благородным камнем, из которого, по преданиям, древние греки делали доспехи для своих богов, шлем Геркулеса и цепи Прометея. А в наше время создают турбобуры, шлифовальные круги, резцы и другие «доспехи» современной техники. Но для этого нужна огромная работа.

Если бы я, попав в алмазный центр, только смотрел на камни, мне не хватило бы дня. Журналисты писали много раз о том, как добывают алмазы и как их превращают в бриллианты. Но между этими двумя конечными пунктами – рудником и фабрикой – есть третий, и не рудник и не фабрика, где не добывают и не шлифуют алмазы.

…Как будто горка камешков высыпалась из ведерка шаловливой девочки, зачерпнувшей их в песочнице. Легко ли пересчитать песчинки?

– Трудно, но можно, – услышал я ответ.

Здесь давно установили, что на каждый карат приходится по 400—600 крупинок.

А в алмазной горке, начавшей метаморфозы, все крупинки взвешивают, даже если вес меньше сотой карата.

Все содержимое алмазных посылок классифицируется по 2 тысячам позиций, начиная с уникальных камней, наделенных гордыми именами, и кончая безымянными крупинками.

Дар природы – алмаз, красовавшийся многие века в коронах и скипетрах монархов, где оправой служило золото, – шагнул через порог дворцов и музеев, парадных залов. Из меры богатства алмаз стал мерой технической мощи.

Вот поэтому на пути между рудником и заводами решается задача «всем сестрам по серьгам». Для ювелиров отбирают одни алмазы, для нефтяников – другие, для металлургов – третьи.

Хитроумные машины сортируют алмазные крупинки быстро и точно. Пляшут алмазы на наклонном столе, скатываясь кто куда в зависимости от формы – круглые к круглым камням, ребристые к ребристым камням.

По разным каналам, в зависимости от веса, направляет алмазные зернышки другая машина – весовщик.

Как рассортировать механизмами алмазную горку на тысячи разных позиций? Пинцет и глаз ощупывают каждую крупинку и зернышко, различая в алмазной добыче 2 тысячи различных камней, зерен, крупинок, песчинок…

Вот почему я не нашел емкого слова, которым можно было бы определить кропотливый исследовательский труд, сосредоточенный на полустанке между алмазными рудниками и бриллиантовыми фабриками, полустанке, откуда во все концы отправляются посылки: одни – на заводы алмазного инструмента, другие – на гранильные фабрики, третьи – в Алмазный фонд.

Теперь – о больших алмазах.

Я ощутил рукой их холод, когда прикоснулся к кристаллу, покинувшему на мгновение постоянное место в изложнице – ячейке алмазного хранилища. Его не возьмешь пинцетом, этот камень весом 51,66 карата. Он настолько велик, что его можно измерять на граммы. Вес камня свыше 10 граммов! Космонавт Валентина Терешкова была во многих странах, видела много чудес, но и она удивилась бы, увидев прозрачный многогранник, по форме октаэдр, названный в ее честь – «Валентина Терешкова».

Алмаз «Валентина Терешкова» украшает коллекцию якутских алмазов. Он взвешен и описан, оценен в золотых рублях.

У сибирских алмазов история написана геологами и горняками. Любуюсь великолепной коллекцией, покоящейся в шкатулке-изложнице. Цена алмазов выражается умопомрачительными цифрами. Но кроме цены у камней есть названия. Они рассказывают о том, что алмаз «Восход» найден в дни полетов космических кораблей, удививших мир, что другой камень нашли комсомольцы и в память об этом камень назвали «Комсомольский».

«Покоренный Вилюй» – великолепный памятник якутской реке и тем, кто обуздал ее суровые берега. «Сулус» – по-якутски звезда. Якутский горняк увидел блеск звезды в кимберлитовой трубке, названной так за свое сходство с африканскими месторождениями в Кимберли. Эта трубка породнила Якутию с Африкой.

Рядом с изложницами алмазов – большая подарочная коробка, обитая бархатом. И в ней камни. Обычные на вид минералы, образцы знаменитых месторождений.

В одной коробке поместились все трубки: «Зарница», «Мир», «Удачная», «Айхал», «Москвичка» и другие, разбросанные на бескрайних просторах Сибири. Чтобы собрать образцы в одной коробке, сотни экспедиций много лет прокладывали в непроходимой тайге тропинки, которые вывели искателей на столбовую дорогу – алмазный проспект Сибири.

Первый русский алмаз найден в ХIХ веке 14-летним уральским мальчиком Павлом Поповым, а через тридцать с лишним лет его удачу разделил в Африке безымянный бурский мальчик, нашедший вместе с другими камешками алмаз весом 21 карат.

Якутские алмазы нашли не мальчики, мужи науки. Одни из них предсказали находку, другие определили путь поиска, третьи – нашли. Алмазную зарю увидела первой геолог Лариса Попугаева и назвала свою трубку «Зарница».

«Закурил трубку мира. Табак отличный», – дал шифрованную телеграмму 13 июня 1955 года удачливый геолог Юрий Хабардин, известив товарищей об открытии знаменитой трубки «Мир». Она дала название алмазному городу – Мирный.

В маленькой шкатулке уместились 135 якутских алмазов – 9 рядов, по 15 в ряд. С них началась новая история отечественных алмазов, с них начался алмазный век нашего государства. Трубки «Мир», «Айхал» удивили мир своими сокровищами весом в 50 и больше каратов. Они выглядят гигантами рядом с первыми 135 камешками.

Но не все измеряется каратами.

Рядом со светилами первой величины не меркнут звездочки, первыми взошедшие на якутском алмазном небосводе…

Быть может, когда вы читаете эту книгу, далеко от Москвы, в Сибири, гремит взрыв, и в небо летит огненный самородок, самый большой на земле – прозрачный, как воды Байкала, холодный, как Ледовитый океан, и родящий свет, как северное сияние.

Когда звонит земля. Прежде чем спуститься под землю, мне показали наземный этаж сейсмической станции «Москва». Он состоит из комнат, заполненных приборами и картами, как учебный кабинет. Здесь идет урок. Его преподает людям Земля, давно нанесенная на карты, давно голубеющая на глобусах. Попробуй только взять ее в руки, как шар голубой.

Каждый день Землю сотрясают мощные толчки. Сейсмические волны от Чили и Аляски, Южных Сандвичевых островов и Арафурского моря докатываются до Москва-реки и непременно регистрируются приборами сейсмической станции «Москва». Землетрясения происходят на нашей планете почти каждые полчаса.

На вопрос, когда их бывает больше – зимой или летом, молодой сейсмолог отвечает:

– Если бы я это знал, то был бы академиком…

Человечество не поскупится на почести тому, кто сумеет дать точный прогноз и предупредить людей: где, когда и какой силы произойдет землетрясение. Пока что наука способна лишь указать место, где может разыграться подземная стихия.

Не думая о почестях и славе, несут круглосуточную вахту у приборов сейсмологи, фиксируя толчки, которые сотрясают землю. Сейсмологи – статистики Земли. Они ведут учет землетрясениям. В этом подсчете – придет время – подобьют баланс и сделают вывод, для которого сегодня еще недостает данных.

Круглые сутки длится дежурство на сейсмологической станции. Корабельная лестница с надраенными до блеска медными поручнями уходит вниз под землю. Вместе с сейсмологом спускаюсь по ступеням и попадаю в залитую электричеством комнату. Только запах сырости выдает: находишься в подземелье. Развернутые веером под углом в 45 градусов несут вахту приборы, охватывающие сферою своего влияния весь земной шар.

Сделаны приборы в разное время. Автор одного из них, Дмитрий Петрович Кирнос, работает в том же здании, где находится станция. Создатель трех других приборов умер в 1916 году. Звали его князь Голицын. В деле своем он был король. Академик. Основатель русской сейсмологии. Ему принадлежат крылатые слова: «Можно уподобить землетрясение фонарю, который зажигается на короткое время и освещает нам внутренность Земли, позволяя тем самым рассмотреть то, что там происходит».

В подземелье тишина. А внутри Земли? Маятники приборов покоятся на нуле. Если бы в это мгновение произошло очень сильное землетрясение, я все равно не заметил бы, как они отклонились от нуля. Но и невидимые глазу колебания фиксируются. Световой луч беспрерывно оставляет на фотопленке кривую землетрясений планеты. Перо самописца выскочило за поля ленты в тот миг, когда случилось катастрофическое землетрясение на Алеутских островах. На 1500 микрон сместилась почва в Москве при землетрясении в Чили.

По корабельной лестнице выхожу наверх, к радости сотрудников станции. Дыхание людей, как и тепло электрических лампочек, влияет на чуткие приборы.

Гаснет свет в подвале. Захлопывается крышка на паркетном полу.

Острые пики графика мощного землетрясения на Аляске напоминают о самой большой катастрофе на земле, к счастью, не принесшей людям несчастий.

С точки зрения сейсмологии последнее землетрясение в Ташкенте – не очень сильное. В Москве смещение почвы достигло всего 1,5 микрона. Подобных землетрясений происходит на земном шаре несколько сот в год. Но если почва в Москве сместится на десять микрон, прозвенит звонок.

Простой электрический звонок висит на дверях московских квартир и на пульте сейсмической станции «Москва». Хозяин звонка, не считаясь со временем, нажимает на кнопку, когда хочет: днем и глубокой ночью, в будни и праздники. Этот хозяин – Земля.

Москве землетрясения не угрожают. Однажды, еще при Иване Грозном, от подземного толчка зазвонили колокола московских церквей. Когда Александру Пушкину было три года, в Москве произошло легкое землетрясение. Карамзин написал специальную статью, объясняя обывателям, что такое землетрясение. Наконец, в нашей памяти день 1940 года, когда остановились маятники больших часов. Кто жил на верхних этажах зданий, услышал звон посуды в буфете. Это были отзвуки мощных землетрясений в Карпатах.

Все это узнаю от руководителя станции, Евгения Федоровича Саваренского. Он исколесил всю страну, бывал всюду, где случаются землетрясения и их морские родственники – цунами, участвовал в создании службы оповещения цунами.

В день нашей встречи, 26 апреля 1966 года, Саваренский с утра до вечера находился у аппарата.

Судороги Земли слышны в звуках телетайпов. На другом конце провода – начальник сейсмической станции «Ташкент» Уломов, вырвавший наконец время, чтобы поговорить обо всем с коллегами, чей совет ему так необходим.

Становлюсь свидетелем диалога Москвы и Ташкента в тот момент, когда дрожит земля крупнейшего города Средней Азии. Нервное напряжение минут чувствуется в скачущих буквах телетайпной ленты. Одним пальцем выстукивает на ней сообщение человек, от которого весь Ташкент ожидает ответа на вопрос: будет ли еще землетрясение?

Только со своими коллегами может Уломов поделиться сомнениями: «Толчки продолжаются. Не знаем, что будет дальше. Эпицентр находится в центре города. Мне кажется, что об этом очаге раньше мало что знали».

И вдруг на ленте телетайпа неожиданные слова: «Я с утра ничего не ел. Весь день на ногах…»

Все чувствуют: хотя в Ташкенте дрожит земля – люди не дрогнули.

Выхожу из переулка. В небе красуются замоскворецкие сорок сороков. Москва не содрогнулась от ташкентского толчка. Но она первой пришла на помощь.

Невидимый эталон. День на день не приходится. Сутки – тоже. Эта житейская мудрость не разделялась долгое время астрономами, полагавшими, что сутки всегда неизменны. Эталон времени – секунда – много лет назад был определен как 1/86400 доля суток.

Этот эталон исправно нес службу, дав людям возможность сделать множество открытий. Корабли уходили в море, и хронометры помогали капитанам устанавливать их местонахождение. Шли точно по расписанию скорые поезда, отправлялись телеграфные депеши…

К астрономическим обсерваториям, где хранились эталоны времени, протянулись провода от радиостанций. И в эфир помимо боя курантов стали передавать сигналы точного времени.

Астрономы и сегодня, когда наступает безоблачная ночь, нацеливают в небо свои инструменты, чтобы снять показания со звездного циферблата. Как я рассказывал выше, его роль играют звезды, стрелками служат меридианы, а часовым маятником – Земля, безостановочно совершающая свои периодические движения в пространстве. День – ночь. День – ночь. Тик-так. Тик-так.

Но теперь в тиши ночей астрономам, должно быть, слышно, как поскрипывает старая земная ось. Установлено: ход Земли неточен. В июле, например, она вращается быстрее, чем в декабре… Переворот в науке о времени без боя и без звона совершили кварцевые часы. В список того, что дал XX век, войдет этот простой прибор, который доказал неравномерность вращения Земли.

Наверное, никто не запомнил того полдня, когда по радио Москвы перестали звучать сигналы точного времени, похожие на ход старинного маятника, а вместо них послышались остро отточенные шесть звуков-точек…

Так произошла смена караула. Вместо астрономов на вахту заступили физики. Служба точного времени переместилась из обсерваторий в физические лаборатории. В Москве престол времени перенесен из университетской обсерватории в Институт физико-технических и радиотехнических измерений.

Корпуса нового хранилища времени выстроены среди лесов Подмосковья. Московское время берегут в подземной лаборатории, где на дверях начертано: «Государственный эталон времени и частоты».

Спускаюсь по ступеням вниз. Ковры на полу, яркие лампы, высокие потолки. Но тем не менее это подвал – подземный этаж, где нет окон.

Увидеть эталон секунды так, как эталон метра или килограмма, нельзя. Увидеть можно одни приборы, беспрерывно воспроизводящие невидимый эталон, бесшумные кварцевые и атомные часы.

Отзвук часов можно услышать утром, днем и вечером, когда Московское радио передает традиционные шесть сигналов, как здесь говорят, «шесть точек» точного времени.

Сдерживаю дыхание, когда во мраке вспыхивает свет и освещает кварцевые часы, установленные на фундаментальном основании. Вхожу на секунду под колпак величиной с комнату, где покоятся бесшумные часы XX века, и снова плотно закрывается дверь хранилища. Стены комнаты выкрашены в черный цвет. В ней неизменны температура (всегда одна – 18 градусов тепла) и влажность.

Хранитель времени Иван Дмитриевич Иващенко бережно достает из футляра впаянный в стеклянную лампу кварцевый брусок. Это и есть кварцевый маятник; отшлифованный, как бриллиант, и прозрачный, как воздух.

Представить, что видишь перед собой маятник, трудно. Движения кварцевого маятника можно уловить приборами. Внешне все выглядит неподвижным.

Неважно, что движется: Земля, маятник ходиков или кварцевый брусок. Важно, чтобы период колебаний оставался неизменным. Ход кварцевых часов оказался точнее хода земного шара.

– За 300 лет наш эталон может ошибиться на одну секунду,– сообщает Иващенко.

Время является в образе стрелок и циферблата. Движутся стрелки – движется время. У кварцевых часов тоже есть циферблат и стрелки. По-моему, их установили, отдавая дань привычке: «Как же, часы – и без стрелок!»

В астрономической обсерватории непосвященного могут удивить самые невероятные показания стрелок – их не передвигают, даже если они спешат или отстают. Астрономы по звездам вносят поправки, записывая их в журнал, а стрелки часов не подводят, чтобы не тревожить механизм.

Физики, оставив стрелки в покое, вносят поправки в ход кварцевых часов, но в этом им помогают не звезды, а атомы.

Атомный маятник совершает бесчисленные колебания внутри неподвижных больших аппаратов из металла и стекла. Они занимают другой, светлый от солнечного света зал и работают в одной упряжке с кварцевыми часами подземелья, контролируя их ход. Внешне эти часы еще более простые, чем кварцевые. Атомный век стремится к простоте.

Чтобы хранить такой механизм, не обязательно помещать его в подвал. Ни температура, ни свет в павильоне не влияют на период колебаний атомов, а значит – на ход часов.

Вот здесь-то и вспоминаешь слова поэта: «Время – вещь необычайно длинная». За секунду атом водорода, например, успевает совершить ни мало ни много 1 420 405 751,80 колебания. Время, за которое происходит столько колебаний атома, и составляет секунду, хранимую Государственным эталоном времени и частоты. Сегодня атомы – самый точный маятник планеты. В аппаратном зале Государственного эталона я услышал ход атомных часов. На слух – это писк, высокий, непрерывный.

Сигналы, раздающиеся под сводами аппаратной, служат для сверки часов служб времени и, кстати, той, что передает в эфир шесть точек, корректируя их по эталону.

Никто не обращается в Государственный эталон для того, чтобы узнать, который час. Сюда обращаются за секундой.

В эфир за ней выходят, как здесь говорят, потребители – те, кому необходима эталонная секунда: службы времени заводов, производящих сверхточную аппаратуру, астрономические обсерватории, геологи, использующие часы для поиска полезных ископаемых.

Покидая аппаратный зал, я услышал сигнал точного времени Франции. Москва регистрирует время многих стран. Идет постоянная сверка государственных эталонов.

Москва передает миру сигнал своего точного времени. Ее главные часы идут с точностью до одной микросекунды, то есть могут отклоняться в сутки на одну миллионную долю секунды.

Я ушел из Государственного эталона, так и не сверив по нему время своих часов. Из пушек по воробьям не стреляют.

Прощальный тост. В рабочий день 31 декабря 1962 года, накануне встречи Нового года, профессор Герасимов, заведующий кафедрой виноделия технологического института пищевой промышленности, назначил мне встречу в винном погребе. Из его стен без окон торчали горлышки винных бутылок. Здесь студенты проходили под руководством наставника курс наук в обстановке, приближенной к производственной.

Я полагал, что в новогодние дни, когда за праздничными столами поднимают рюмки и бокалы, я смогу в «Московской правде» рассказать о москвиче, считавшемся корифеем виноделия. Но ошибся. В органе МГК партии места ему не нашлось. Считалось, что таким образом пропагандируется пьянство.

По той же причине удалили Герасимова из моей первой книги «Москва глазами репортера».

О Герасимове единственный раз кратко писали в «Неделе», еженедельнике, основанном зятем Хрущева, Алексеем Аджубеем. Он позволял своим журналистам многое, чего не разрешалось другим.

О Герасимове было что писать. Специалист с мировым именем, профессор, почетный доктор, член-корреспондент Итальянской академии винограда и вина. Но писали так: «Профессор поднимает бокал…», «Давайте пить…»

Герасимов морщится, цитируя высказывания, которые никогда не говорил. Наш разговор поначалу не клеится. Он цедит слова по капле, а хотелось, чтобы они текли, как вино.

Много ли в мире знатоков таких, как Михаил Герасимов, чье имя стоит на обложке капитальной монографии «Технология вина», кто председательствует на крупнейших международных и всесоюзных конкурсах вин?

Можно понять тех, кто писал о нем в таком духе. Легко прибегнуть к преувеличению, повествуя о человеке, который мог сказать спокойно в свои восемьдесят лет: «Я всю жизнь пью. Каждый день».

Вино – ни белое, ни красное – не оставило следов на его лице. Очевидно, это свойство бесцветной водки – окрашивать нос человека. О ней разговор короткий – примитивная штука. Строение элементарное. Сивушные масла, спирты…

– А вино?

Бутылка приподнимается над бокалом. Тихо льется алиготе. Рука не дрогнула, разливая вино. Профессор не слышит тост, который я мысленно произношу за то, чтобы у всех мужчин в 80 лет оставалась столь же крепкая рука, как у Герасимова.

Забыв на мгновение, что перед ним журналист, записывающий каждое слово, он вспомнил что-то свое и в сердцах говорит, отвечая на мой ранее заданный вопрос – почему стал виноделом?

– Просто жрать было нечего. Вот и пил красное вино. Хлеба выдавали по 125 граммов. Вина было больше, чем хлеба. Зарабатывал на баяне. Играл на свадьбах.

И, опомнившись, добавил, глядя в мой блокнот, чтобы убедиться, не записал ли я что-нибудь:

– Это к делу не относится.

Впервые анализ вина Герасимов сделал полвека назад при таких обстоятельствах. Московский университет, где он учился, после революционных событий 1905 года временно закрыли. И тогда он, студент естественного отделения, отправился продолжать образование в Женеву. У женевского профессора на даче имелся виноградник. Однажды тот поручил способному русскому студенту сделать количественный анализ своего виноградного вина.

– Но виноделом я тогда быть не собирался. Через год вернулся в Москву. Экзамены, сданные в Женеве, зачли.

Россия могла получить в лице Герасимова хорошего химика, если бы не судьба. Гражданская война застала его в Воронеже. Вместе с военными отступал он в Новороссийск. Попал случайно в знаменитое винодельческое хозяйство – Абрау-Дюрсо. Здесь стал учительствовать. Недалеко от школы находилась лаборатория, где молодой учитель вновь по нужде занялся анализом заводского вина.

О вине знал до этого, как и все, то есть почти ничего. Но, оказавшись в Абрау-Дюрсо, узнал не только, что вино алкоголь.

– Собственно, где его нет? Даже в кефире есть.

Молодой учитель чуть было не повторил судьбу многих русских интеллигентов, которых свела в могилу чахотка. В год, когда в аптеках не стало лекарств и продуктов, что могло спасти от туберкулеза?

Ему в Абрау-Дюрсо сказали слова, цитируемые ныне в одной простенькой песенке: «Пей вино и все пройдет!» Сорт вина – красный. Доза – пол-литра в день.

Сначала исчезла температура, потом – все прочие признаки болезни.

С тех пор стал Герасимов профессиональным виноделом, возможно, из чувства благодарности и удивления перед виноградным вином.

В раскопках древнейших поселений находят отпечатки винограда, и по этим дактилоскопическим данным устанавливают – вино начали производить 5—6 тысяч лет тому назад.

Одной жизни, даже такой долгой, как у Герасимова, не хватит, чтобы разрешить все загадки вина, вставшие перед людьми после того, как они научились получать его из грозди винограда. Сорок веществ открыто в вине, и еще неизвестно, сколько откроют. В красном вине найден рубидий – редкоземельный элемент. Виноградное вино – чудо природы. Герасимов нисколько не сомневается в этом. Если вы сомневаетесь, то могу прибавить к его авторитету авторитет Пастера: «Вино может быть рассматриваемо с полным правом как самый здоровый гигиенический напиток».

Герасимов стал отцом современной технологии крымского вина, одного из лучших в мире.

Отец Михаила Александровича упал на лестнице и прожил после рокового падения несколько месяцев. Памятуя об этом, профессор предупреждает меня, чтобы я был осторожнее, спускаясь по обледеневшим ступеням. Сам он, несмотря на преклонный возраст, уверенно идет по крутой лестнице первого этажа, а потом спускается в дегустационный подвал, посетить который считают за честь многие.

Здесь много света и тепла. Ниша в стене заполнена бутылками, лежащими донниками к стене. Посреди большой комнаты стоят широкий стол, стулья и две бочки с подлокотниками.

– Садитесь, – приглашает профессор, удобно располагаясь на бочке и указывая на место рядом.

Не сразу решаясь последовать любезному приглашению, сажусь в подобное кресло-бочку.

Это подарок, сделанный рабочими завода шампанских вин. К бочке они приделали подлокотники. На медной табличке надпись: «Профессору Михаилу Александровичу Герасимову».

На меня нацелились горлышки бутылок лучших марочных вин: «Шампань-Монополь», «Мартини», итальянского вермута, рейнских, испанских, армянских, крымских вин. Я же хочу из уст председателя Центральной дегустационной комиссии СССР услышать ответ на давно интересовавший меня вопрос: какие вина он считает лучшими. Что пить? Раскрываю блокнот, чтобы записать нечто необыкновенное, надеясь когда-нибудь воспользоваться советом профессора.

И слышу: «Алиготе, фетяска, пуркарское»…

Эти вина можно не искать – они есть в ближайшем магазине.

Герасимов достает из ниши бутылку алиготе, которое я считал покупать ниже своего достоинства.

– Да, молдавские виноделы выпускают отличные вина. После войны нам там пришлось возрождать виноделие. Я привык и люблю наш херес. Его производство создано в Крыму моей женой, Натальей Федотовной… Из крымских вин мне нравится каберне, оно излечило когда-то, и рислинг.

Герасимов достает из ниши бутылку и ставит перед собой два дегустационных бокала.

Что в бутылке?

Бокал заполняет алиготе.

Вопросов я больше не задавал.

В подвале воцарилась тишина. Профессор делает короткий глоток. Рядом с хрупкой ножкой бокала ложится его большая рука. Сам он в своем кресле сидит, точно на троне, как государь.

В бокале вино – золотистое, такое, о котором сказал Горький: «В вине больше всего солнца. Да здравствуют люди, которые делают вино и через него вносят солнечную силу в души людей!»

Последние слова можно с полным правом отнести к профессору.

Герасимов немногословен. Отпив глоток вина, он говорит о нем: «Гармоничное. Свежее. Выражен аромат». Эти характеристики многое говорят специалистам. Не всегда на дегустациях у профессора находятся подобные похвальные слова, которые от него ждут виноделы.

О вине он может сказать, взглянув в бокал. По пене безошибочно узнает, как приготовлено, например, «Советское шампанское», старым ли бутылочным способом, как при дедах, или новым непрерывным способом.

– Пена более крупная у шампанского, приготовленного непрерывным способом. И вкус особый, не могу только сказать какой.

Судя по этим словам, ему больше нравится старое шампанское, которое не спешили подать из подвалов к прилавку.

И вспоминает такую историю:

– Вот был у нас один русский дегустатор, князь Голицын… Как-то ему налили из бочки вина, а он говорит: кожей пахнет. Вскрыли бочку: в ней на дне ключ лежит на кожаном ремешке…

В подвал не доносятся звуки с верхних этажей института, шумного даже 31 декабря. Именно в этот день происходит наша встреча.

Вечером в честь Нового года профессор собирается открыть бутылку, подаренную ему в день восьмидесятилетия. Этому вину – 80 лет. К нему относится без особого восторга. Тогда я узнал, что молодое вино не всегда хуже старого.

– Вино как человек: у него есть пора молодости, зрелости, и оно, как люди, с годами умирает.

Герасимову приходилось пить столетнее вино, но он вспоминает об этом без особого восторга.

Мы пьем молодое алиготе 1962 года. За Новый год.

Я обещаю на прощание, что если встречу где-нибудь за границей испанский херес, то обязательно привезу его профессору.

Выполнить обещание не успел. Весной 1963 года Герасимов умер. Память о таких людях, как он, живет дольше вина, самого выдержанного. Мне рассказали, что, когда в день поминок на могиле профессора собрались его друзья, первый бокал вина они опрокинули на землю, где лежал Михаил Александрович Герасимов.

Сегодня не нужно ехать в Испанию, чтобы купить херес. Мне достаточно спуститься на первый этаж дома, где в супермаркете продают любые вина – из Испании, Италии, Франции. Вот только алиготе среди заморских вин я не нахожу. Молдавия оказалась заграницей.

И Крым, где князь Голицын основал русское виноделие, где Герасимов совершенствовал технологию крымского вина, где его жена создала наш херес, считается по дурости временщиков, разваливших великую страну, – за кордоном.

Как я хоронил Ивана Грозного. Это событие произошло на моих глазах в Кремле под сводами храма, где покоятся русские монархи. Утром поспешил к дверям Архангельского собора, где мне назначил встречу антрополог Герасимов. На следующий день в газете появился репортаж, как теперь сказали бы, эксклюзивный, под названием «Архангельский собор, ноября 22-го дня». Таким образом, говоря на профессиональном жаргоне, я «вставил перо» всем московским репортерам, узнавшим о похоронах Ивана Грозного на следующий день, после того, как все свершилось без лишних свидетелей.

Назвать публикацию так, как сейчас, в далеком советском прошлом я хотел, но не мог. По правилам игры в серьезной партийной газете в подобном стиле писать было нельзя. Но проинформировать подробно о погребении царя в органе МГК КПСС уже было в годы «оттепели» можно. Обвинений в монархизме, пристрастии к церкви и прочих идеологических прегрешениях я не услышал, хотя редактор отдела информации остерегался всего, что дало бы повод упрекнуть нас в пропаганде религии. Поэтому недрогнувшей рукой вычеркнул он абзац, где цитировалась церковная надпись на гробнице Ивана Грозного. Вот этот абзац:

«Последний раз прикасался вчера Герасимов, ученый и скульптор, к прототипу своего портрета. Он расставлял все на престоле, осененном надписью: “и аз в нем во мне пребывает”».

Антрополог раскладывал пропитанные пчелиным воском и канифолью останки Ивана Грозного, его сыновей, полководца Скопина-Шуйского. Сейчас их уложат в гробницы. А нам всем представится возможность увидеть бюст грозного царя, выполненный с документальной точностью.

Это же сотворил Герасимов с останками Рудаки, Тимуридами, Андреем Боголюбским и Ярославом Мудрым».

Еще одно сокращение касалось не прошлого, а настоящего, поскольку я сделал упрек всей бумажной промышленности СССР. Критиковать можно было отдельные недостатки, отдельные объекты. В отличие от металлургов, химиков министерство бумажников не дало современного долговечного материала, на котором можно было бы написать текст государственного акта – послания потомкам. Его также надлежало захоронить в специально приготовленных сосудах вместе с костями. Вот этот второй сокращенный абзац:

«Только бумажники ничего не смогли предложить достойного. Пришлось взять листы пергамента из телячьей кожи, выделанные для старинных книг много лет тому назад. На них можно смело положиться: время не причинило им вреда».

Все остальное, написанное тогда в спешке после возвращения из Кремля, появилось в газете. Для любителей истории и сегодня, мне кажется, этот отчет интересен.

То, что случилось 22 ноября 1965 года в Архангельском соборе, менее всего напоминало церемонию, которая состоялась в нем 400 лет назад. Никто не стал ждать, когда зайдет солнце, как того требовал старинный обряд. Наоборот, за дело принялись с утра. Обязанности «летописцев» исполняли кинохроника и автор этих строк.

Сотрудник музеев Кремля не сумел один донести тяжелые стальные цилиндры, и я с готовностью взялся ему помочь. На донышке одного цилиндра выгравировано: «Князь Скопин-Шуйский», на донышке другого – «Царь Иван IV Васильевич Грозный». Проношу ношу к алтарю и укладываю по соседству с двумя такими же полированными сосудами с надписями: «Царь Федор Иванович», «Царевич Иван Иванович». Так оказались рядом четыре снаряда, которые сейчас должны быть отправлены в будущее, для тех, кто когда-нибудь вновь решит вскрыть гробницы Архангельского собора, усыпальницы русских государей.

Прошло два с половиной года с того дня, как сдвинули с места 400-килограммовую плиту белого камня у южной стены собора. И вот плита вновь готова к тому, чтобы лечь на прежнее место, закрыть саркофаг. На ней искусной вязью выполнена надпись: «В лето 7092 (1584 год. — Ред.) марта в 18 ден преставись благоверный и христолюбивый царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси самодержець во иноцех Иона на память Кирила архиепискупа ерусалимского за полтора часа до вечера». Надпись эта установила с точностью до одного часа конец царствования Ивана Грозного.

Утром 22 ноября 1965 года останки царя Ивана IV продолжали оставаться последние часы на попечении взволнованного и не скрывающего радости Михаила Михайловича Герасимова – всемирно известного антрополога. Герасимов первый прикоснулся к Грозному и, едва взяв в руки череп, заметил на бровях и подбородке волоски. Он увидел их за мгновение до того, как свет и воздух превратили древний волос в ничто. Да, волоски не сохранились. Зато история получила документальный скульптурный портрет, великолепное дополнение к прижизненным портретам Грозного. Получила и результаты научных исследований, адресуемые потомкам.

Московские инженеры изготовили по просьбе историков четыре цилиндра. Они из нержавеющей стали марки Х18Н10Т, означающей наличие 18 процентов хрома, 10 процентов никеля и до 1 процента титана. Эти сведения сообщил мне создатель металлического хранилища. При изготовлении снаряда применялись все достижения металлургии и сварки XX века. Днище заваривалось аргонно-дуговой сваркой, швов не видно. Крышка легко снимается, достается мягкая прокладка из стекловолокна, а затем инженер извлекает из цилиндра стеклянную ампулу. За нее тоже не будет стыдно. По этой ампуле можно судить об уровне электровакуумной техники в 1965 году. Внутри ампулы запаян невидимый газ аргон, окутавший навечно кусок пергамента. Через стекло сосуда легко читаю текст, начертанный тушью чертежным пером:

«23 апреля 1963 года комиссия Министерства культуры Союза Советских Социалистических Республик впервые вскрыла гробницу Ивана IV в целях исторического исследования…»

На белом пергаменте изложены результаты работы двух с половиной лет, выполненной группой московских историков, антропологов, архитекторов, судебно-медицинских экспертов, работников музеев Кремля.

Текст на пергаменте сообщает, что проделаны химические анализы, рентгеноскопия, патологоанатомические и антропологические исследования. Сохранились остатки одежды, но по ним не сумели реставрировать одеяния царя Ивана IV. Перед смертью он принял схиму в надежде искупить тяжкие грехи. Но одеяние сынов царя и воеводы Шуйского кремлевские мастера реставрировали.

Ученым не удалось точно определить причину смерти Ивана IV и Скопина-Шуйского. Следов насилия не обнаружено. Быть может, будущее даст ответ на нерешенные вопросы. В этом ему помогут данные, добытые трудом наших современников. Но исследования и после захоронения продолжатся. А пока заканчивается первый этап работы.

…Вспыхивают огни софитов. Электричество освещает придел, куда не раз приходил со свечой Иван Грозный – на могилу убитого им своей рукой старшего сына. Сейчас и отца, и сынов его вновь предадут земле. Останется пустой соседняя гробница – Бориса Годунова. Ее давно потревожил царь Лжедмитрий, выбросивший прах врага через проем в южной стене, чтобы «не осквернять» дверей собора.

Зарокотали кинокамеры. Антрополог и его помощники укладывают на сухой желтоватый песок, взятый из Люберецкого карьера, все то, что пролежало в могиле 400 лет.

Правая рука Ивана IV принимает такое же положение, как и прежде: она поднята кверху, точно для крестного знамения. Взглянув последний раз в саркофаг, Герасимов говорит:

– Все в порядке.

Смотрю на часы. Стрелки показывают 11 часов 16 минут. Ученых сменяют молодые рабочие реставрационных мастерских. Они несут ведра с песком и тонким слоем засыпают его в белокаменный саркофаг.

– Одну минуту, – раздается голос помощницы Герасимова.

В песок укладывается последняя маленькая, чуть было не забытая косточка, как и все, пропитанная воском и канифолью…

Наконец на песок кладут стальной снаряд, где отныне хранится акт Государственной комиссии. В последний момент приходится поправить полированный цилиндр, теперь он сохранит и отпечатки пальцев научного сотрудника.

На катках с помощью толстых веревок рабочие вдвигают на прежнее место тяжелую каменную плиту. Но это четверть дела. Так же заполняются саркофаги сынов Грозного и воеводы Скопина-Шуйского, умершего внезапно молодым по неизвестной причине.

К двум часам заканчивают операцию антропологи. Каменщики устанавливают все, как было, – кирпич к кирпичу. Постепенно расходятся люди из южного придела Архангельского собора с четырьмя гробницами. В них запущены четыре стальных снаряда, которые донесут потомкам рассказ о том, что произошло с останками Ивана Грозного с 23 апреля 1963 года по 22 ноября 1965 года.

Content

Лев Колодный
Хождение в Москву

Глава первая На башнях

Глава вторая Утраты Кремля

Глава третья Красная площадь

Глава четвертая На семи холмах

Глава пятая Китай-город

Глава шестая Варварка

Глава седьмая Ильинка

Глава восьмая Никольская

Глава девятая Волхонка

Глава десятая Знаменка

Глава одиннадцатая Воздвиженка

Глава двенадцатая Остоженка

Глава тринадцатая Пречистенка

Глава четырнадцатая Арбат

Глава пятнадцатая Поварская

Глава шестнадцатая Большая Якиманка

Глава семнадцатая Большая Полянка

Глава восемнадцатая Большая Ордынка

Глава девятнадцатая Пятницкая

Глава двадцатая Новокузнецкая

Глава двадцать первая В подземельях